Глава 4. Пастырская деятельность Платона против раскола в сане архиепископа и митрополита Московского

1. Состояние раскола в Московской епархии в царствование Екатерины II; история центров Московского раскола, Преображенского и Рогожского кладбищ, Покровской молельни и Филипповской часовни, Гуслицких скитов.

2. Духовные меры м. Платона против раскола; пастырские наставления и их евангельский характер; настойчивость в применении пастырских наставлений при обращении раскольников; заботливость м. Платона о религиозном просвещении народа, церковном благоустройстве и нравственности пасомых; меры к возвышению духовенства.

3. Гражданские меры против раскола. Ограждение новообращённых от преследований раскольников. Действия против распространения в народе старообрядческих книг. Действия против беглых попов, против соблазнительных раскольничьих часовен. Вопрос об уничтожении Преображенского кладбища. Происки Ковылина об изъятии общества федосеевцев из сферы духовного надзора.

Когда мы обратимся к истории раскола второй половины 18 в. и начала 19, когда остановимся своим вниманием на состоянии его за это время в Московской епархии, то мы будем поражены быстрым, прогрессивным возрастанием числа раскольников в центре русской жизни в эту эпоху, тем возрастанием, которого Москва со своими окрестностями никогда еще не испытывала от дней патриарха Никона. Но если бы кто из одного только этого печального явления вывел заключение о нерадивом отношении пастырей церкви к своим обязанностям, тот рисковал бы впасть в ошибку. Успех далеко не всегда стоит в зависимости от качества деятельности. Причины взятого явления могут быть различны, и часто многие из них лежат вне сферы власти того или иного деятеля. Отсюда известные меры, сами по себе весьма хорошие, все-таки иногда оказываются бессильными уничтожить взятое явление и потому, очевидно, было бы несправедливо судить об историческом деятеле по одному успеху или неуспеху его деятельности. Последствия имеют значение для обсуждения известных мер только при условии, если между теми и другими есть действительно причинная связь, если в образовании рассматриваемого явления, в данном случае умножения раскола, как последствия известного мероприятия, не участвовало никакого другого фактора, кроме предполагаемого. Поэтому там, где не наблюдается между явлениями и их последствиями взаимоотношения, исключающего участие других производящих факторов, там оценка известных мероприятий должна совершаться не по последствиям, которые вызываются сложными причинами, а по целесообразности предпринимаемых мер. Целесообразность же мероприятия нельзя иначе определить, как только рассмотревши, что за явление, против которого они направлялись, какими причинами вызывалось такое явление. Все эти соображения необходимо иметь в виду, при обозрении противораскольничьей деятельности м. Платона, так как задача историка не в том лишь состоит, чтобы изложить исторические события, а чтобы вместе с тем и указать надлежащий смысл их, – по отношению к историческому деятелю – правильно оценить его действия. При изображении противораскольничьей деятельности архиепископа Платона в Тверской епархии, мы не имели возможности сказать об этом, за отсутствием фактических данных для выяснения состояния тверского раскола. Для истории же московского раскола за рассматриваемый период у нас есть документальные сведения.

Итак, прежде чем говорить о само пастырской деятельности м. Платона против московского раскола, мы должны выяснить, в каком состоянии находился раскол в Московской епархии за время управления ею митрополитом Платоном и какими причинами обусловливалось его процветание здесь.

1.

Москва – первоначальное родовое гнездо раскола, не могла однако же надолго служить главным средоточием ревнителей старины. Под давлением крутых мер, раскол по необходимости должен был бежать из древнерусской столицы в уезды разных губерний и скрываться преимущественно в местах глухих, малодоступных полицейскому надзору. К началу второй половины 18 в. раскол в Москве находился в таком жалком положении, что едва мог считать своих последователей несколькими десятками семейств, принадлежащих притом к беднейшему классу общества³²⁷. Но одной провинциальной жизнью раскол не удовлетворялся, хотя на окраинах империи он видимо благоденствовал; его тянуло к столице: Москва была слишком священна в глазах приверженцев старого церковного порядка, дорога своими воспоминаниями колыбели раскола. Действительно, как только императрица Екатерина II предоставила старообрядцам свободу в отправлении своих религиозных обязанностей³²⁸, раскольники быстро устремились в древнюю столицу, и Москва в течение каких-нибудь десяти лет сделалась местопребыванием всевозможных старообрядческих толков.

Самым благоприятным моментом, для укрепления раскола в Москве, оказался роковой 1771 г. В конце 1770 г. в Москве появилась чума, занесенная в Россию из Молдавии³²⁹. Болезнь быстро распространилась по всему городу³³⁰. Ужас охватил население столицы; кто только мог, спешил выехать из Москвы³³¹. Возникала серьезная опасность разнесения заразы по другим местностям. В предупреждение нового бедствия, императрица предписывала оцепление г. Москвы³³². Но людей, необходимых для содержания карантинов, не хватало. Московское правительство чувствовало бессилие удержать побег жителей из города собственными средствами. Ввиду этого, временно назначенный для заведывания всеми мерами против чумы генерал-поручик П. Д. Еропкин обратился с предложением в Сенат дозволить склонять московских обывателей “для занемогающих из них продолжающеюся здесь заразительной болезнью учредить, по их возможности, на свой кошт карантинные дома и лазареты”. Сенат согласился³³³, и Еропкин дал соответствующий приказ. А чтобы побудить богатых московских граждан к деятельному участию в борьбе с моровой язвой, Еропкин допустил для них послабление из существующих распоряжений: заболевших и умерших как из числа самих учредителей карантинов, так, и по их заявлению, и из числа их знакомых он разрешил не брать в общие бараки, а содержать в построенных ими больницах с желательными для них удобствами³³⁴.

Этим распоряжением Еропкина и воспользовались раскольники. Вожак федосеевцев Илья Алексеев Ковылин от имени московских купцов, записавшихся в двойной раскольничий оклад, подал прошение о том, чтобы им дозволено было устроить карантин на их содержании для ухода за больными и для караула³³⁵. Начальство Москвы приняло предложение раскольников и внесло его на обсуждение в Сенат. 14 сентября из Сената получен был указ: «больницу построить им дозволить можно³³⁶ с тем, дабы они определили, как для караула и смотрения за больными, так равно и вывозу в оную заболевших из домов людей надёжных довольное число и тех бы больных и помянутых определённых платьем, обувью и довольной пищей содержали из своего кошту»³³⁷.

Место было отведено за чертой города, между Преображенской и Семеновской заставами, по обе стороны Камер-Коллежского вала³³⁸. К нему Ковылин присоединил участок по Владимиро-Московской дороге, который он снял в аренду у крестьян подмосковного села Черкизова³³⁹. На приобретенной таким образом земле было устроено особое кладбище, богадельня и больница для призрения больных, престарелых и малолетних, а для приношения молитв Всемогущему Богу по правилам старопечатных книг сооружена часовня с разрешения начальства³⁴⁰.

Теперь Ковылин вместе с сотрудником своим, купцом Зеньковым, приступили к осуществлению своих заветных желаний. Первой задачей Ковылина было возбудить сочуствие к себе тех, которые попадали в его карантин. С этой целью он, при посредстве вызванных им из Москвы федосеевцев, старался предоставить больным ласковый, сердечный уход и хорошую пищу. Так как человек в минуты бедствий особенно расположен искать утешения в религии, то и Ковылин заботился о возможно легком удовлетворении этой потребности. В его карантине безвозмездно и во всякое время служили молебны, больных напутствовали исповедью, а умерших отпевали и с честью хоронили на кладбище³⁴¹.

Между тем в Москве творилось совсем иное. Высочайшим указом 1771 г. 14 сентября требовалось “немедленно” объявлять специально поставленным на время эпидемии “частным надзирателям” о заболевших в домах. Заподозренных в заражении чумой отправляли в общие больницы и выдерживали в карантине по 16 дней, если кто выздоравливал³⁴². Понятно, какой мог быть уход за больными в переполненных бараках. Правда, и федосеевцы не освобождались от врачебно-полицейского надзора, но он не был для них стеснителен: осмотр происходил только два раза в неделю и в их собственных больничных помещениях, без нарушения общего больничного порядка, а на дом федосеевцев совсем не простирался³⁴³. Неудобства общественных бараков многих заставляли утаивать заболевших в своих домах; больные умирали и их поневоле выбрасывали на улицу, во избежание наказания, положенного за необъявление о заболевших³⁴⁴; безнадежно же больных выбрасывали иногда, не дожидаясь смерти. А на улицах стоял караул, которому вменялось в обязанность “дозором ходить как в день, так и ночью около дворов”… и смотреть за теми, ”которые отваживаются больных и мертвых из своих домов выносить на улицы”, а если такие найдутся “брать и приводить на съезжие” дворы (в полицейские участки³⁴⁵). – Для подбирания мертвых тел устроены были особые смоляные “фуры”, представлявшие безобразные глубокие ящики, в сажень длиной, с крышкой сверху и с приспособлением для выемки мертвых тел сзади. И вот на таких-то отвратительных телегах в четверку лошадей разъезжали по всему городу погребатели, часто пьяные и буйные, одетые в смоляные рубахи, подобные же рукавицы, шапку и сапоги. Закрывая ноздри смоченной в уксусе губкой, они железными крюками подхватывали умерших и без всяких церковных “обрядов и проводов” отвозили их в общие ямы³⁴⁶. К довершению бедствия в Москве открылся голод, вследствие прекращения подвоза съестных припасов, который особенно приходилось испытывать низшему классу, живущему ежедневным заработком и теперь лишенному его³⁴⁷.

Сравнение карантина Ковылина с общественными бараками и ужасающей картиной жизни внутри Москвы выгодно возвышало вожака федосеевцев в глазах умирающего от голода и язвы народа; многие добровольно стали переходить в обитель Ильи Алексеева. Ковылин никому не отказывал в приюте, но в то же время старался внушить приходившим, что моровая язва есть наказание Божие за отступление церкви от православия отцов и что единственное спасение от временных и вечных мук – это принятие федосеевства. Страх смерти придавал его словам неопровержимую силу убедительности. Легковерный народ считал свою погибель неизбежной без покровительства Ковылина и целыми толпами уходил в федосеевское согласие³⁴⁸.

Чтобы удержать новых членов в федосеевстве навсегда, Ковылин сумел скрепить их связь с общиной материальными интересами, которые оказались наиболее действительными там, где не оставалось места для нравственных. Каждого, кто только хотел вступить в федосеевское общество, Ковылин старался убедить посвятить свое имущество Богу. В виду ужасов смерти и грабежей, которые то и дело повторялись в Москве, ему это легко удавалось. На пожертвованные богатства Ковылин уже не возвращал тем, которые хотели после язвы оставить его общество, на том основании, что оно посвящено Богу, а от Бога нельзя требовать обратно жертвы. Добытое таким способом имущество Ковылин переводил в деньги. В общине образовался огромный капитал³⁴⁹, увеличивавшийся, помимо того, от поминовений, обязательных по догме федосеевства для всех его членов³⁵⁰. Капиталу кладбища Ковылин старался давать коммерческий оборот. Богатые материальные средства кладбища стали привлекать потом весьма многих: одни хотели при помощи общинной кассы поправить свои собственные коммерческие дела³⁵¹, а беднейших влекло на Преображенское то внешнее довольство, которое им тут представляли безвозмездно³⁵².

Сильным средством как для укреплению тех лиц, которые уже приняли федосеевство, так и для завлечения новых членов служило внешнее и внутреннее благоустройство кладбища, особенно благолепие икон³⁵³, стройность пения³⁵⁴, продолжительность богослужения³⁵⁵, и заведенный Ковылиным монастырский порядок³⁵⁶. Наконец, снисходительное отношение к противозаконной связи мужчин с женщинами, при отрицании брака, представляли много соблазнительного для молодежи, которая иногда по одним только плотским побуждениям записывалась в федосеевство. От незаконного сожития рождались дети, которые, воспитываясь здесь же на кладбище в духе федосеевства, умножали собой число федосеевцев³⁵⁷. – В начале 19 в. федосеевцев в Москве насчитывалось более 11 000³⁵⁸.

Таким образом устройство и процветание Преображенского кладбища обусловливалось энергической деятельностью одно из представителей федосеевства, который, воспользовавшись благоприятными современными обстоятельствами, а именно: тяготением старообрядцев к Москве, гуманным законодательством Екатерины II, особенно общественным бедствием, сообщил кладбищу крепкую внутреннюю и внешнюю организацию и этим средством в свою очередь завлекал простой народ в свою общину.

Другим знаменитым раскольничьим центром в Москве, центром поповцев, было Рогожское кладбище, помещавшееся за Проломной заставой, между большими дорогами Владимирской и Коломенской, на земле, принадлежавшей Андроновской слободе³⁵⁹. Подобно Преображенскому кладбищу, оно было основано с разрешения Правительствующего Сената во время эпидемии 1771 г. для погребения умерших поповцев; тогда же рогожцы для отпевания покойников выстроили и деревянную часовню на кладбище с дозволения временно главнокомандующего Москвы князя Григория Григорьевича Орлова³⁶⁰. Во главе рогожцев стоял “именитый гражданин” Никита Павлов, который был для Рогожского кладбища тем же, чем Илья Ковылин для Преображенского. Подобно немногим другим прихожанам кладбища, Никита Павлов имел собственную “крестовую”³⁶¹. В его доме происходило несколько заседаний Перемазанского собора (1779 г.), как в доме одного из почтеннейших членов московской поповщины³⁶². Поведение же Никиты Павлова на упомянутом соборе показывает, до какой степени самопроизвольно привык Никита Павлов распоряжаться в делах кладбища, и с другой стороны, каким влиянием он пользовался среди московских поповцев: несогласным с своим мнением он сулил “жалованьем дубин”³⁶³, а когда ясно стало, что поколебать убеждения ветковцев – инока Никодима и его сообщников невозможно, Никита Павлов с последнего заседания, бывшего у него в доме, “внезапно вскочи, бежаше в крестовую, ругая Никодима, из крестовой же за ним со двора вси уидоша”, т. е. вместе с ним разошлись и остальные рогожцы, участвовавшие в заседании, увлеченные примером Никиты Павлова³⁶⁴. Влияние Никиты Павлова простиралось даже за пределы Москвы. Он имел обширный круг знакомых “по разным городам и деревням”. Иногородные сами приезжали к Никите Павлову, видимо потому, что уважали Никиту не меньше московских поповцев³⁶⁵. Властное поведение Никиты на кладбище, уважение к нему даже иногородних предполагают его особые отношения к кладбищу, такие, за которые он заслуживал оказываемого ему почета и подчинения; иначе говоря: самовластие Никиты Павлова на кладбище обусловливалось широкой его деятельностью для блага московской поповщины. Имеем и более ясные основания для заключения об этой деятельности Никиты Павлова. В делах Св. Синода есть показания московского переплетчика беспоповца Шахина на Никиту, что из его дома приносили к нему, Шахину, для переплета 40 учебных псалтырей, печатанных в Польше³⁶⁶. Несомненно, учебные псалтири нужны были Никите для обучения в духе поповщины подрастающего поколения³⁶⁷, о чем, очевидно, и заботился вожак поповцев, полагая таким образом самые прочные основы для будущности рогожской общины. И в построении обширной рогожской часовни, о чем ниже, Никита был главным участвующим лицом³⁶⁸.

Важнейшим средством для завлечения у московских поповцев, как и у федосеевцев, служило благоустройство их общины. Не по нужде только удовлетворения религиозным потребностям, но и с целью сравняться в торжественности с богослужением московских соборов и русских монастырей, или даже превзойти в этом отношении православную церковь и благолепным отправлением своих чинопоследований располагать простолюдинов к принятию старообрядчества , заправилы калдбища изыскивали все способы к упорядочению и усовершению своих молитвенных собраний. Здесь на первом месте стоял для поповцев, не имевших своего священства, вопрос о достаточном числе кладбищенского духовенства, и, нужно правду сказать, рогожцы умели сманивать к себе православных иереев и диаконов, даже не из одной московской епархии. Обыкновенно они привлекали к себе бедных православных священнослужителей обещанием жизненных удобств. Действительно, попы и диаконы имели на кладбище хорошие квартиры, пользовались гостеприимством своих прихожан, у которых по временам и жили; помимо того, за исправление треб получали богатые доходы³⁶⁹. Чтобы закрепить пребывание беглых духовных лиц на кладбище, рогожцы старались завлекать их вместе с семействами, у кого оно было. Проживая же среди раскольников, беглые священнослужители легко потом сами вступали с ними в родственные связи, выдавая своих дочерей за раскольников³⁷⁰. Во избежание всяких случайных побегов духовных лиц с кладбища, рогожцы отбирали у них ставленые грамоты, если таковые имелись. Когда же подозревали кого в намерении оставить их общество, у того забирали “пожитки” в особую кладбищенскую кладовую, так что, не жертвуя своим имуществом, недовольный священнослужитель не мог убежать с кладбища. В крайних случаях учиняли постоянный присмотр за ненадежным попом или диаконом. Если недовольному священнослужителю, несмотря на все преграды, удавалось все-таки бежать с кладбища, тогда рогожские раскольники “лаской и обнадеживанием лучшего содержания” побуждали его возвратиться на кладбище: На непреклонных же действовали насилием (“силою”)³⁷¹. Вследствие таких заманчивых и энергических способов привлечения и удерживания беглых священнослужителей, на кладбище за рассматриваемое время их всегда находилось по нескольку³⁷²; причем большая часть из них не имела даже и охоты возвращаться в православную церковь³⁷³.

За богослужебным порядком на кладбище наблюдало не духовенство, а староста и эконом. По их распоряжению, попы отправляли часы, утренню, вечерню³⁷⁴. В заведывании этих чиновных лиц находилось и причастие. Так как алтари рогожских часовен стояли неосвященными, то обедни на кладбище не служили, а причастие привозили с Ветки и хранили его в часовне серебряном ковчеге. Однажды в год, в Великий четверг, заправилы кладбища выдавали его попам для приобщения рогожских прихожан. Для напутствования же больных, попы получали причастие по мере надобности от упомянутых распорядителей. Также подчинялись попы распоряжениям кладбищенского раскольничьего начальства при отправлении других треб, совершая их согласно указаниям кладбищенских уставщиков³⁷⁵. То обстоятельство, что наблюдение за исполнением устава относилось к сфере ведения заправил кладбища – влиятельных раскольников, а не беглых попов, должно было сопровождаться полнотой в исполнении богослужебных чинопоследований, протяжностью песнопения и сохранением установившихся в поповщине особенностей.

В дополнение к заботливости рогожцев об усовершении своих молитвенных собраний, следует указать на их стремление придать наиболее благолепный вид самим своим молельням: по замечанию митрополита Гавриила, замыслы московских поповцев при главнокомандующем князе Прозоровском касательно построения часовни, обширнейшей Успенского собора, с алтарными выступами и 5-ю главами вытекали, между прочим и из тех соображений, чтобы “огромностью храма унижать первую в России церковь в мыслях простого народа; и особливо в преклонных к расколу усилить к ним (раскольникам) уважение³⁷⁶.

В результате всей этой заботливости рогожцев о благолепии своих молитвенных собраний выходило то, что «селянин непросвещенный не успеет двух раз побывать в их мольбище, поглядеть на их протяжную службу, увидеть их крестное хождение, каковое они часто отправляют, как вышедши и хвалит уже их обряды, называя оные святой стариной, а в наших церквях святых присмотренное обычное служение новой верой; по ней де не спасешься”³⁷⁷.

Широкого влияния на раскольников и православных руководителей Рогожского кладбища надеялись достигнуть и внутренним своим порядком, устроенным наподобие монастырского. Если мы примем во внимание, как простой русский народ любит монастырский порядок и чем он строже, тем скорее поддаётся влиянию его, то поймём, какими пагубными последствиями для православных могла сопровождаться организация Рогожского кладбища. Недаром современный описываемой эпохе историк называет Рогожское кладбище монастырем, который служил “камнем претыкания и соблазна всем простодушным святой церкви чадам”³⁷⁸. Устроенное по образцу монастыря, кладбище имело отделения для мужчин и женщин. Монахини появились на Рогожском позднее монахов. Впервые они были привезены сюда в 1777 г. из различных прежде основанных раскольничьих монастырей. Число их в начале ограничивалось 20-ю. Постоянно же живущих на кладбище в 1778 г. монахов и других лиц восходило до 100 человек³⁷⁹.Количество это быстро возрастало. В 1795 госу протоиерей Иоаннов определяет его уже в несколько сот душ³⁸⁰. Что же касается общего числа прихожан Рогожского кладбища, то, по известиям конца 18 в., оно простиралось до 20 000 человек³⁸¹.

Итак в возникновении и процветании Рогожского кладбища действовали в общем те же факторы, какие играли важную роль и в судьбе Преображенского кладбища. Такими факторами при тяготении старообрядцев к древней столице и снисходительном отношении к ним императрицы Екатерины оказывались: чума 1771 г., энергическая деятельность Никиты Павлова, наконец, привлекательное для простолюдинов устройство кладбища, которое, несомненно, являлось плодом трудов кладбищенских заправ.

Лет пять спустя после моровой язвы, следовательно, немного позднее Преображенского и Рогожского кладбища в Москве образовалось общество беспоповцев поморского согласия. До 1771 г. в Москве поморцев было всего только пять-шесть бедный семейств. Но вот среди них явился проповедник, мещанин Василий Емельянов. Вместе с купцом Гавриилом Скачковым Емельянов сумел составить общество поморцев в 50 человек, При помощи московских богачей, принадлежащих к их согласию, они устроили молельню (Покровскую) в нынешней Лефортовской части, а при ней богадельню. Впоследствии Скачков, когда сделался после Емельянова настоятелем общины (1795 г.), придал московскому старопоморскому согласию хорошее внутреннее устройство, а главное позаботился об основании прочного капитала³⁸², который всегда служил лучшей гарантией для успешного существования раскольничьих общин. О пропаганде Покровской молельни нужно заметить, что она не отличалась таким фанатизмом, каким ознаменовали себя московские последователи других толков, да и направлялась пропаганда московских поморцев преимущественно на самих раскольников, державшихся только иных воззрений. Случаи же совращения православных повторялись в Покровской молельне сравнительно редко. – Община эта была немногочисленна: при Екатерине II московских поморцев насчитывалось всего лишь до 80 человек, но при Павле I их было уже до 1000 человек, а при Александре I – до 4000³⁸³.

В восьмидесятых годах 18 столетия к перечисленным раскольничьим толкам в Москве прибавились еще филипповцы. Проникли они сюда из главного центра своей секты – села Кимр, Тверской губернии, и распространились сперва почти исключительно в низших беднейших слоях общества, – приезжих крестьян и мещан. Своим внешним и внутренним устройством “Филипповская часовня” обязана главным образом богатому тверскому купцу Долину и некоему Алексею Яковлеву, настоятелю общины, а равно вспомоществованию иногородних филипповцев, для которых, за исключением кимрских, интересно было процветание столичной общины, в виду лучшего объединения через это всех филипповцев. Долин, переселившись в Москву, пожертвовал на устройство общины огромную сумму денег и побудил к тому же других членов своего толка. Таким образом была выстроена в Рогожской части, Дурновом переулке молельня, которая с фасада закрывалась от всякого постороннего взгляда двумя каменными флигелями, предназначенными для богадельни. Алексей Яковлев, избранный настоятелем новой общины, украсил часовню иконами³⁸⁴ и, вообще, много заботился об ее благолепии. Во внутренней жизни филипповцев он требовал соблюдения строгого аскетического устава, – вина совсем не пить, есть, как можно, меньше и т. п. Своим аскетизмом филипповцы приобретали большое уважение в глазах православных и раскольников; у последних они долгое время известны были даже под именем “крепких христиан”. Как образовавшееся позднее прочих раскольничьих московских общин, как основанное лицами менее выдающимися, наконец, вследствие крайнего своего аскетизма и противогосударственного направления, филипповская московская община в 18 в. и начале 19 не была многочисленна, считая своих последователей всего только человек в 300³⁸⁵.

Из изложенной истории раскольничьих толков видно, что быстрое усиление раскола в Москве во второй половине 18 в. произошло вследствие совокупного действия нескольких благоприятных обстоятельств, именно тяготения всех, вообще, старообрядцев к древней столице, снисходительного законодательства Екатерины II, вследствие которого сделалось возможным для раскольников беспрепятственно селиться в Москве, общественного бедствия 1771 г., наконец, талантливости вожаков раскола, сумевших из удачно сложившихся условий извлечь возможные выгоды для прочной и привлекательной организации своих общин.

Кроме г. Москвы, старообрядцы в значительном количестве жили по уездам Московской губернии. Здесь издавна раскол свил себе прочное гнездо. Всего более приверженцами дониконовских обычаев была населена “округа” Бронницкая; затем соседние: Богородская, Никитская и Московская³⁸⁶; а в самых уездах по обилию раскольников заметнее прочих пунктов выдавались Гуслицы³⁸⁷. Процветанию раскола в означенных местностях в описываемое время весьма много способствовали построенные в гуслицких и запонорских лесах старообрядческие скиты. Скиты разделялись на мужские и женские. Наиболее многолюдны из мужских скитов ныли скиты инока Иосифа и игумена Леонтия, основанные ими в 1771 году. В 1776 году, по показанию захваченных полицией в гуслицких лесах разного звания беглых людей, в скиту инока Иосифа числилось до 50 человек, а в скиту “раскольничьего начальника” Леонтия жило около 20 монахов и 20 еще не имевших монашеского пострига. Более видными из женских скитов были скиты монахини Евгении и старицы Евдокии. Пользуясь уединенным положением в лесной глуши, а также покровительством помещичьих старост, скитники беспрепятственно и с желательным для себя торжеством могли совершать свои молитвословия по старопечатным книгам, с соблюдением старых обычаев. Для молитвы они имели часовни, в которые стекались и крестьяне соседних сел. Рассказами о гуслицких отшельниках, об образе их жизни, монастырском строе и богослужении, якобы по древлеправославному чину, посетители скитов, естественно, могли соблазнять своих односельчан. Не ограничиваясь этой, так сказать, пассивной ролью в пропаганде, скитники принимали и прямо деятельное, активное участие в распространении своего заблуждения. С целью завлечения в раскол крестьян, они специально разъезжали по городам и селам; чаще всего по ближайшим местностям, но иногда проникали даже за пределы Московской епархии, в губернии: Рязанскую, Тамбовскую, Астраханскую (по пути в Иргизские монастыри). Верным орудием пропаганды являлись у них старообрядческие книги, которые они распространяли среди посещаемого ими населения³⁸⁸ и на основе которых, нужно полагать, вели свои рассуждения. Чтение же оставленных ими раскольничьих книг само по себе потом влияло на убеждения сталкивавшихся с раскольниками слабых членов православной церкви, склоняя последних к принятию “старой веры”³⁸⁹. Совращением в раскол занимались не одни монахи; а монахини, ходя по миру для прошения милостыни, рассеивали семена лжеучения³⁹⁰. – Помимо гуслицких скитов, столичные старообрядческие общины, с которыми уездные раскольники поддерживали связи, оказывали немалое влияние на усиление раскола в провинции, снабжая уездных раскольников лжеучителями, отправителями богослужения и т. п³⁹¹. Вся эта пропаганда раскола легко могла совершаться, при существовании именных указов императрицы Екатерины II не чинить раскольникам никакого стеснения³⁹².

Итак издавна существовавший раскол в уездах Московской епархии в рассматриваемую эпоху поддерживался с одной стороны мнимым древлеправославным монастырским строем гуслицких скитов, с другой – путешествиями гуслицких лжеучителей по городам и селам; отчасти же влиянием на провинциальных жителей благоустроенных старообрядческих общин г. Москвы; другими словами: живучести раскола, его развитию в московских уездах в конце 18 в. и начале 19 в. содействовала организация раскольничьих центров Московской губернии и энергическая деятельность некоторых отдельных представителей раскола, адептов “старой веры”, умевших воспользоваться снисходительным современным законодательством по отношению к раскольникам. Следовательно, по характеру своему причины процветания раскола в московских уездах за описываемое время однородны с главнейшими из факторов умножения раскола в г. Москве.

Перечисленные причины были отличительными причинами процветания раскола в Московской епархии за время управления ею м. Платоном, но, само собой понятно, одновременно с ними действовали и те факторы, которыми вообще обусловливалось существование старообрядчества, из которых вытекали и на почве которых развивались все остальные причины возрастания раскола и которые кратко и верно охарактеризованы словами м. Платона: “раскол основан на невежестве и ревности к вере горячей, но не по разуму”³⁹³. В самом деле, без непонимания сущности религии, без горячей, неразумной ревности к старине, ни тем более усиленнонапряженной заботливости о выгодах раскола его главных представителей.

2.

Если же основной корень раскола “невежество”, то, следовательно, задача противораскольничьего деятеля – стремиться рассеять мрак заблуждений. А горячая ревность к вере, хотя бы и не разумная, служащая в соединении с невежеством источником приверженности к старым книгам и обрядам, сама по себе уже, тем более при существовании положительной заповеди об отеческиснисходительном, кротком отношении к уклонившимся от чистоты веры, побуждает и обязывает всякого деятеля против раскола растворять свои просветительные меры по отношению к заблудшим огнем любви, болезнующей о погибели отделившихся от церкви. Понятно, самое естественное средство для уяснения лживости раскольничьих умствований составляют увещания, согретые истиннопастырской любовью, для успешнейшего проникновения в упорные сердца неразумных ревнителей. На этих увещаниях прежде всего и останавливается м. Платон. Пастырские наставления заблудших и в Москве так же, как и в Твери, в противораскольничьей деятельности м. Платона являются сильнейшим орудием. Он полагает их во главу борьбы с старообрядчеством и потому проводит с настойчивостью, оттеняя вместе с тем их евангельский характер, которого не выдерживали его предшественники³⁹⁴. Когда Св. Синод по поводу совратившихся в Селинской волости предписал м. Платону в числе средств для борьбы с расколом сопровождаемое ласковым обхождением увещание, Платон отвечал, что средство это уже неоднократно и раньше указаний Св. Синода применялось им при искоренении раскола, “что священникам, где раскольники в приходах жительствуют, многие и при всяком случае наставления были подаваны, дабы они со всякой ревностью заблуждающих от церкви людей старались приводить к познанию истины и ко обращению³⁹⁵”.

Действительно, судя по благочиннической инструкции, митрополит Платон предписывал подчиненному духовенству “со всякой ревностию, по растворенной благоразумием и кротостию евангельской старание прилагать о обращении ко святей церкви пребывающих в расколе…, ожидая плода духовнаго со всяким благодушием и терпением”³⁹⁶. Каждому же вновь определяемому священнику в приход с частью раскольничьего населения Платон особо внушал “всеприлежно стараться о обращении находящихся в заблуждении раскольническом”³⁹⁷. Призыв пастырей к вразумлению уклонившихся от церкви чад ее этим не ограничивался. Представлялся повод, и Платон снова напоминал священникам, чтобы они не покоряющихся установлениям св. церкви “обращать и наставлять старались и ревновали”, и чтобы самое увещание производили “с духом кротости, любви и терпения”; а необходимую доверчивость к себе со стороны заблуждающихся снискивали “единственно ласковым и снисходительным с ними обхождением и приветливостью, не делая никаких привязок, ни угрожений, ни грубостей”³⁹⁸.

Указанное требование от священнослужителей ревностной заботливости об увещании раскольников дополнялось Платоном в смысле определения времени, в какое священники должны предлагать заблуждающимся слово увещания. В 1786 г. Св. Синод воспретил священнослужителям непосредственно входить в сыск раскольников, для отвращения от себя подозрений. Отсюда можно было, пожалуй, вывести заключение, что священникам, вообще, не следует иметь никакого отношения к раскольникам. Поэтому московская епархиальная власть, по открывшемуся вскоре поводу, разъяснила, руководясь взглядом своего архипастыря, что упомянутый указ “касается бродяг, рассеивающих пагубные учения к совращению поселян от святой церкви к своему заблуждению”, как о том и в самом указе написано. Раскольников же, постоянно живущих в приходах, епархиальное начальство находило возможным, даже вменяло в непременную обязанность приходским священникам «увещевать при всяком случае”, или как точнее выразился сам м. Платон в резолюции на консисторском определении по этому делу: «наставлять при благовременном случае”, т. е. пользоваться всяким удобным моментом для духовного воздействия на заблудших³⁹⁹. – Призывая священнослужителей к усердному увещанию старообрядцев, московский святитель пастырей, старательных в наставлении заблудших, поощрял к противораскольничьей деятельности знаками своего особого внимания, хотя бы это наставление производилось по его собственному поручению. «За приложенный во обращении труд, писал митрополит по поводу присоединения к православию беглого попа Василия Стефанова , отцу Архимандриту изъявляем наше удовольствие и благодарность»⁴⁰⁰. Наоборот, протопопам, замедлившим увещание захваченных в гуслицких лесах раскольников, Платон поставил на вид неправость их действий⁴⁰¹.

Самые наставления заблудших, соответственно идее м. Платона об евангельском характере их, должны были состоять «в изъяснении перед раскольниками вреда душевного, причиняемого отторжением от собора православных»⁴⁰². В этих видах, м. Платон, между прочим, советовал священникам «прочитывать заблуждающимся с толкованием на то сочинённые книги»...⁴⁰³ . Для более ясного представления хода противораскольничьих бесед, можно воспроизвести описание увещаний звенигородским благочинным протоиереем Емельяном совратившихся крестьян слободки Спасской. По приезде в село Коринское, к которому принадлежала в церковном отношении слободка Спасская, протоиерей Емельян стал уговаривать уклонившихся отстоять обедню вместе с православными. Цель, очевидно, была та, чтобы через богослужение, которого совратившиеся начали чуждаться недавно, размягчить сердца раскольников и таким образом подготовить их к принятию истины. Поэтому самую беседу благочинный откладывал на время после обедни. Расчет благочинного однако не удался: раскольники “без стыда отреклись” от участия в православном богослужении. Вследствие этого благочинный вынужден был приступить к увещанию без предварительной подготовки раскольников к восприятию его пастырских вразумлений. Он открыл собеседование в доме священника «при собрании правоверных», и здесь «все меры» употреблял к тому, чтобы поколебать заблуждение отпадших от церкви, разрешить их сомнения (“дать точное на их сомнение решение”) и “прямо при народе” уличит их “грубость и упорство”. Доказательства защищаемых положений протоиерей Емельян почерпал из св. Писания, из “Увещания”, сочиненного для раскольников (разумеется “Увещание” м. Платона) и из других “к тому способных сочинений”⁴⁰⁴.

Продолжаем описание приводимого факта, как имеющего для нас значение ещё с другой стороны. К миссионерской своей беседе протоиерей Емельян наперёд готовился. Он даже «нарочно» составил «от себя» «увещания» для вразумления заблудших, быть может, предварительно написал тетрадь с опровержением раскольничьих лжеумствований, и ею руководился в полемике с уклонившимися с истинного пути. “Состязание” продолжалось четыре дня; оставил его протоиерей только потому, что убедился в непреклонном упорстве старообрядцев, потому что раскольники резко ему заявили, что «хотя бы пять лет в тюрьме бы морили, хотя бы два года были увещаемы, никогда не обратятся, а желают в двойной оброк записаться”⁴⁰⁵. Видимо, ревность архипастыря, по увещанию заблудших, сообщалась и подчинённым пастырям и они относились с должным тщанием и энергией к возлагаемой на них обязанности. Следовательно, приведённая беседа протоиерея Емельяна с раскольниками, служа разъяснением того, в чём состояли, вообще, противораскольничьи беседы при м. Платоне, какой они носили характер, вместе с тем указывает на ревность пастырей в ведении этих бесед, по примеру своего архипастыря, по крайней мере, в некоторых случаях.

Если мы, далее, вникнем в порядок увещаний, то вынесем заключение об особенной настойчивости м. Платона в пользовании этим средством. Увещания редко оканчивались одним приходским пастырем. По требованию обстоятельств, Платон усиливал слово ближайшего руководителя известного общества верующих помощью других лиц, которых имел основания считать за более просвещённых и более искусных в ведении бесед о предметах веры, которых самый авторитет среди православных не мог не сообщаться и раскольникам, предрасполагая их таким образом к сознанию своего заблуждения и к возвращению в лоно св. церкви. Для увещания совратившихся в раскол жителей дворцовой Селинской волости (Московского уезда), ревностный архипастырь посылал особого миссионера из учёных столичных пастырей, даже на своём «коште”. Исключительно во внимание к себе требовал выдающийся случай – уклонение в раскол большого числа крестьян (1593-х человек)⁴⁰⁶. – Обыкновенно же, при неуспехе действия приходского священника, м. Платон поручал увещание совратившихся какому-либо благочинному, потому, нужно полагать, что на эту должность избирались лучшие священники; чаще тому, именно, благочинному, в ведомстве которого обнаруживался печальный факт уклонения в старообрядчество. Когда в 1779 г. митрополит Платон получил сведения о распространении раскольничьих лжеумствований в селе Дмитровском Звенигородского уезда, то он предписал «благочинному Павловскому, дабы в помощь священнику (приходскому) всевозможное употребил старание о приведении заблуждающих к познанию истины»⁴⁰⁷. Равным образом и по поводу уклонения в раскол одного семейства Спасской слободки, того же Звенигородского уезда, митрополит Платон дал приказание «благочинному Звенигородскому ехать в то село и оных от церкви отлучившихся всемерно увещевать и стараться обратить на путь истинный”⁴⁰⁸. В некоторых случаях увещание, при безуспешности наставлений приходских пастырей, производилось в подведомых духовных учреждениях:в духовных правлениях⁴⁰⁹ и консистории⁴¹⁰. Для увещания же захваченных полицией в гуслицких лесах значительного числа старообрядцев, м. Платон рассудил назначить двух из лучших московских протоиереев – “Басманнического и Троицкого” и дать им в помощь ещё монаха Чудова монастыря Бенедикта, минуя священников, в приходах которых жили взятые раскольники, частью по дальности расстояния Гуслиц от Москвы, а частью и по сознанию необходимости применять лучшие силы для воздействия на заблуждающихся, по отношению к которым ничем не обнаружили себя приходские пастыри⁴¹¹. Ревность архипастыря не исчерпывалась одними распоряжениями по духовенству касательно заблудших. Имеем основание утверждать, что доблестный иерарх принимал и непосредственное участие в деле вразумления уклонившихся от чистоты Христовой веры, а при неуспехе не стеснялся снова поручать увещание кому-либо из выдающихся лиц московского духовенства. “Ко увещанию привести его к нам”, читаем мы в резолюции м. Платона о проживавшем в Москве крестьянине слободки Спасской, раскольнике Семене Михайлове, виновном в совращении в раскол своего отца, брата и матери. Когда же архипастырское убеждение оказалось тщетным Платон послал упорного старообрядца ”для увещания и склонения от раскола к православной вере в Московский Знаменский монастырь к игумену того монастыря Макарию”⁴¹².Видно, что попечительный архипастырь ставил своей задачей собственно обращение заблудших, помимо всяких посторонних интересов, и преследовал свою цель неотступно, пока не оставались неиспытанными все возможные для него способы привести непокоряющихся св. церкви к сознанию неповрежденности православия. – Даже по отношению к изъявившим согласие принять грекороссийское исповедание митрополит Платон не прекращал своей пастырской заботливости, в видах укрепления их в истинах веры. Смотря потому, где происходило обращение и кто обращался, он предписывал продолжать наставление вразумившегося старообрядца тому или другому духовному лицу⁴¹³. Склонившихся к вступлению в церковь Христову некоторых из захваченных в гуслицких скитах раскольников митрополит Платон для наставления и присоединения отослал к Казанскому священнику – “из ученых”, Алексею Федорову⁴¹⁴. “По учинении чрез ученого священника от священного Писания увещания”, был присоединен к св. церкви добровольно на то согласившийся раскольничий поп Андрей Гаврилов, бывший московский викарный священник⁴¹⁵. Наставление же и присоединение беглого попа Василия, пожелавшего после поимки возвратиться в православие, митрополит Платон поручил пастырской опытности настоятеля Богоявленского монастыря – архимандриту Серапиону⁴¹⁶.

Наконец, в тех случаях, когда увещание касалось лиц, состоящих в православии, но явно обнаруживших склонность к старообрядчеству, Платон подкреплял слово наставления тем средством, в связи с которым увещяние сильнее действует на слабых верующих, вразумляя и воспитывая их в истинных чад св. церкви. Таково значение церковных епитимий. Но в применении их Платон наблюдал должную осторожность, чтобы вместо пользы не принести вреда миссионерскому делу. Основанием для нашего заключения, служит следующий факт. В 1779 г. архиепископ Платон получил известие, будто православный крестьянин села Жилина, Филат Яковлев, обвенчался с записной раскольницей, крестьянкой того же села, на Рогожском кладбище. Архиепископ сперва передал это дело на рассмотрение консистории. Консистория подвергла Филата Яковлева официальному допросу. На нем виновный крестьянин подтвердил все, что говорил священнику и о чем последний доносил вместе с благочинным своему епархиальному начальству, именно, что, согласившись обвенчаться на Рогожском кладбище с раскольнической вдовой Аксинией Антоновой, он просил у священника “письма”, вероятно, удостоверения в своем вдовстве. Священник отказал, и Филат Яковлев обвенчался в желательном для себя месте без всякого письма. К этому показанию крестьянина священник прибавлял лишь то, что он “много увещевал (Филата Яковлева), что правоверному крестьянину не надлежит с раскольницею сообщаться”, но Филат Яковлев не слушал его. Таким образом мы имеем дело с фактом несомненного увещания и с безуспешностью последнего. Консистория однако взглянула на венчание Филата Яковлева по раскольничьему обряду совершенно формально, без обсуждения внутреннего смысла поступка крестьянина. Она констатировала только незаконность брака и на этом основании составила определения о расторжении его и о наложении на крестьянина за содеянное беззаконие семилетней епитимии. Между тем случай требовал большего внимания к себе. Расторгнуть брак было не безопасно. Крестьянин видимо переживал роковой для себя момент. Он колебался, как будто задумывался, куда ему окончательно склониться. С одной стороны он еще не порвал связи с православной церковью, с другой – фактически приравнивал самочинные действия старообрядцев к истинному богослужению. В это время всякая резкость, даже просто неосторожность в мероприятиях могли дать наклон в сторону полного его отчуждения от церкви, тем легче, следовательно, к этим последствиям могло повести разлучение его с своей избранницей, по чувству к которой он, быть может, и совершил первый важный шаг на пути отступления от православия. Полагаем, предвидя подобный печальный исход в судьбе Филата Яковлева, Платон и изменил решение консистории относительно Филата Яковлева, изменил, именно, в видах необходимой поддержки слабого члена церкви. Соглашаясь с признанием консисторией незаконности брака, совершенного в раскольничьей часовне, Платон вместо расторжения нашел более целесообразным подтверждение его по православному чиноположению. “А за мнимое от раскольников венчание” он повелел крестьянину “чрез полгода каждое воскресение пред народом класть в церкви по двадцати земных поклонов, с истинным раскаянием, что дерзнул примешатися раскольникам”. Оказанное снисхождение могло удерживать Филата Яковлева от решительного отделения от церкви, а наложенная епитимия, не тяжкая сама по себе, способна была прояснять сознание заблуждавшемуся крестьянину, в особенности через свой публичный характер, что раскольническое венчание не есть истинное, что вступление в брак, помимо св. церкви, есть беззаконие, что тем более всецелое уклонение в старообрядчество есть тяжкий грех, – словом, поклоны предназначались для постепенного воспитания в крестьянине покорности и преданности св. церкви, большей чистоты и твердости религиозных убеждений. Дальнейшая история рассказываемого случая вполне оправдывает благоразумие в мероприятиях архиепископа Платона по отношению к Филату Яковлеву. Когда местный священник в силу распоряжения епархиальной власти, стал увещевать Филата Яковлева обвенчаться “правильным браковенчанием” с Аксиньей Антоновой, то Филат Яковлев резко отвечал: “не только венчаться в другой раз на одной жене, но и поклонов класть не хочу и в церковь вашу ходить не буду”. Усиль ему наказание архиепископ, утверди, наприм., постановление консистории о полном лишении его иметь общение с раскольницей, – возможно, колеблющийся в православии крестьянин был бы совершенно потерян для церкви. Теперь же, хотя наложение епитимии раздражило крестьянина, но в глубине души он мог успокаиваться предоставленным ему правом повенчаться по православному чину со своей избранницей. При этих условиях еще оставалась надежда на перемену решения Филата Яковлева после того, как исчезнет у него первый прилив гнева. Так на самом деле и случилось. При безуспешности увещаний приходского пастыря, архиепископ Платон предписал увещевать заблуждающегося консистории; убеждения присутствующих членов подействовали на крестьянина. Он согласился как обвенчаться в православной церкви, так и епитимию исполнить⁴¹⁷. Таким образом, благодаря пастырской внимательности архиепископа Платона, растворённой благоснисходительностью, колеблющийся верующий был сохранён для церкви при помощи увещания, усиленного благоразумной церковноюридической мерой.

Кроме увещаний, искоренению вышеуказанной коренной причины раскола «невежества» способствует распространению в народе просвещения, преимущественно религиознонравственного, как средства, предохраняющего православных от увлечения ложными идеями и отчасти рассеивающего их даже среди самих старообрядцев по совместности жизни раскольников с православными. В Твери Платон успел только кратко засвидетельствовать свои стремления к просвещению народа.

Сделавшись же московским архипастырем, он приступил к осуществлению своих просветительных планов в более широких размерах. Тотчас, по приезде в Москву, Платон принялся с энергией за дело научения народа важнейшим истинам веры и нравственности. Лучшим, конечно, средством для достижения указанной задачи являются школы. До второй половины 18 века школьное дело у нас стояло весьма невысоко. В царствование же Екатерины II стали заботиться об учреждении народных школ, «полагая, что с распространением в народе образования исчезнет между прочим и существующий раскол»⁴¹⁸. Императрица придавала большое значение влиянию архиепископа Платона на народное образование в Москве, и сама в письмах просила его оказывать содействие ей в задуманном благом деле⁴¹⁹. Платон, действительно, принял самое живое участие в заботах правительства о народном образовании. Он следил за направлением преподавания в московских пансионах, преследуя согласно воле императрицы, между прочим, ту цель, «чтобы народные училища служили к искоренению суеверия, развращения и соблазна»⁴²⁰. В этих видах, он осматривал находящиеся в Москве училища, назначал в них хороших законоучителей и следил за преподаванием закона Божия то сам непосредственно, то через особых лиц. Подобное же влияние м. Платон имел и на училища, вновь заводимые в Москве частными лицами. Обыкновенно самые просьбы об открытии таких училищ или пансионов рассматривались при деятельном участии депутатов с духовной стороны, назначавшихся митрополитом. Затем митрополиту принадлежало право утверждения законоучителей для этих училищ, избиравшихся из московских священников⁴²¹. Что же касается новооткрываемых народных училищ, то в них желательное для митрополита направление обучения могло поддерживаться ещё легче, потому что преподавание в них по большей части поручалось духовным лицам, напр., в Богородске, Подоле, Никитске закону Божию учили священники, а чтению, письму и арифметике диаконы и церковники. Платон, назначая через консисторию лиц способных для этой цели, поощрял их к деятельности наградами⁴²².

Конечно, школ было слишком мало, Чтобы удовлетворить запросам общества; они только что открывались⁴²³. В виду этого, м. Платон требовал, чтобы прихожане сами «обучали детей своих знать молитву Господню: Отче наш, Символ веры , десять Божиих заповедей»⁴²⁴. Так как и среди взрослых прихожан весьма многие могли оказаться несведущими даже «в начатках» закона Божия, то м. Платон побуждал приходских священников старательно уяснять своим пасомым при всяком случае наиболее существенные христианские истины и на исповеди следить за знанием их⁴²⁵.

Наилучшее средство для обучения взрослых прихожан составляет проповедь. В Москве, при славяно-греко-латинской академии издавна утвердился обычай толкования катехизиса. Подобные же толкования велись в Успенском соборе и в университетской церкви для студентов⁴²⁶. Указанных мест однако было недостаточно для обширной древнерусской столицы. Платон имел возможность убедиться в этом ещё во дни юности, когда проходил должность академического катехизатора. Слушателей его поучения скоплялось так много, что, по замечанию самого Платона, “теснота и духота была чрезмерная, хотя палата была не мала»⁴²⁷. Очевидно, следовало придать более широкие размеры катехизации. И вот Платон, «чтобы просвещение закона Божия сколько возможно более распространялось в народе», вскоре же по вступлении на московскую кафедру, учредил «толкование катехизиса в семи церквях», помимо тех мест, где оно существовало ранее⁴²⁸. Консистории вменялось в обязанность за месяц до начала каждого следующего года представлять митрополиту список будущих катехизаторов. В назначении наблюдалась очередь; говорившие один год освобождались в следующие годы⁴²⁹. Обыкновенно, священники вели катехизические беседы в своих церквях, хотя иногда преосвященный Платон находил нужным изменять установленный им самим порядок, вероятно, когда приходская церковь поместительностью и местоположением не соответствовала задачам катехизации⁴³⁰.Толкования катехизиса производились перед обедней. Частью для извещения прихожан о начале катехизических бесед, а частью и для привлечения большого количества слушателей некоторой внешней торжественностью, митрополит распорядился предварять беседы «особенным недолговременным, яко напр., ударением пятьдесят раз в большой колокол благовестом»⁴³¹. Толкования катехизиса велись каждое воскресенье «непременно»⁴³². Впоследствии, когда запрос на катехизические беседы увеличился, м. Платон, по просьбе прихожан присоединил к семи пунктам ещё несколько⁴³³.

Помимо катехизических поучений, м. Платон оставил по-прежнему очередные проповеди, к произнесению которых назначал немногих, лучших священников⁴³⁴. Вместе с этим, так сказать, официальным проповедничеством учёные священники и дьяконы призывались к сказыванию поучений в своих церквях. Сам ревностный к церковному учительству, Платон к тому же побуждал и сотрудников своих в деле пасения стада Христова. Общее правило его для священнослужителей было, чтобы они поучали народ, как можно чаще (“почасту”). При этом от учёных священников и дьяконов он требовал проповедей собственного сочинения⁴³⁵. Митрополит определил и число таких поучений в течение года для каждого священника и дьякона, сообразно с его летами и со степенью образования⁴³⁶. Неучёные же обязаны были читать перед народом печатные поучения из изданного Св. Синодом гомилетического сборника⁴³⁷. В особенности митрополит требовал поучать народ во дни св. четыредесятницы, надеясь, между прочим, прилежным наставлением побудить приступать к св. тайнам и тех которые у исповеди бывают, а от св. причастия уклоняются, “имея некоторую к раскольническому заблуждению наклонность”. С этой целью им были разосланы по всем церквям и монастырям поучения об исповеди и причастии собственного сочинения, священники подпиской обязаны были читать их «непременно» «в каждую неделю». Впрочем, учёным священникам Платон не возбранял и во дни Великого поста говорить, вместо печатных поучений, собственные проповеди соответствующего содержания, даже последнее похвалял предпочтительно перед чтением печатных поучений⁴³⁸.

Чтобы пастыри прилагали «всемерное старание» к научению народа истинам веры посредством проповеди, м. Платон вменял благочинным в обязанность следить за тем, насколько ревностно пастыри произносят поучения, воскресные, праздничные и вседневные⁴³⁹. Равно и о катехизаторов благочинные должны были ежегодно «представлять, кто из них с отменным прилежанием, со удовольствием и похвалой народа трудился и кто не с надлежащим успехом или с нерадением»⁴⁴⁰. “Тщатливых” Платон поощрял наградами⁴⁴¹. Так, катехизаторам митрополит наперед объявлял свое “особливое внимание и уважение”⁴⁴² и они, действительно, пользовались некоторыми привилегиями по сравнению с другими священниками: правом не участвовать в крестных ходах, почитаться наравне с благочинными и т. п⁴⁴³. По окончании же катехизаторства, он выражал им за понесенные труды свою “благодарность”⁴⁴⁴. А некоторые удостаивались особой похвалы митрополита за свою особую ревность в толковании истин веры⁴⁴⁵. Вообще, “чем кто больше трудился” в проповедовании слова Божия, тем большего заслуживал от митрополита выражения “удовольствия и благодарности”⁴⁴⁶. Неисправных же в церковном учительстве митрополит побуждал к большей рачительности наказаниями: он делал им выговоры, указывая на то, что “они бесчестят сан свой и учение”⁴⁴⁷, или же подвергал их денежному штрафу⁴⁴⁸, “чтобы их чрез то привести в стыд и чувствие, что они о своей, столь важной должности нерадят”⁴⁴⁹.

Лучшим же побуждением к проповедничеству для московских пастрыей служил пример их архипастыря. Митрополит Платон редкое богослужение оставлял народ без наставления. Это был проповедник по призванию, старавшийся не упускать ни одного случая, чтобы напитать своих пасомых духовной пищей: не было, можно сказать, празднества, замечают биографы Платона, его современники, не было “собрания народнаго ко храмам Господним нарочитаго, где бы глас его не был слышен”⁴⁵⁰. Многие из своих поучений московский святитель направлял непосредственно против раскола, раскрывая в них мысли, по существу те же, что и в “Увещании”, – мысли, в основе подрывавшие раскольничьи религиозные представления⁴⁵¹.

Описанный подъём проповедничества не мог не сопровождаться благими последствиями, между прочим, и для ослабления раскола. В особенности сильное влияние производили одушевлённые речи митрополита. У федосеевцев сохранились прямые предания о том, как Платон «силой своего слова колебал умы” их единомысленников, побуждая «оставить заблуждения»⁴⁵². Сам Ковылин видел опасную силу в церковном учительстве, особенно в поучениях м. Платона и употреблял средства, чтобы противодействовать их влиянию на московские раскольничьи общества⁴⁵³.

Но возвести народ в сравнительно краткий промежуток времени на ту ступень понимания начал веры, с которой для него невозможным сделалось бы уклонение в раскол, никто не в состоянии; для этого нужно слишком много благоприятных условий, которыми народная масса не может располагать по одной уже своей материальной необеспеченности. Вследствие этого, для пастыря церкви настоит необходимость предпринимать более непосредственные меры против всего того, что соблазнительно для невежественной толпы, что увлекает её в раскол. Простой народ, не будучи в силах возвыситься до понимания внутреннего содержания известного религиозного учения, весьма часто мерилом истины выставляет церковнобогослужебный порядок, а также нравственную жизнь последователей этого учения, и недостатки в той и другой области считает признаком несостоятельности самого учения. Отсюда становится понятным значение и для ослабления раскола общей пастырской попечительности о торжественности и благолепии христианского богослужения, равно о поднятии нравственности пасомых. Поэтому мы должны сказать, хотя кратко, и об этой стороне деятельности м. Платона в Московской епархии.

Вскоре по занятии святительской кафедры древнепрестольной столицы, Платон дал предписание благочинным представить в консисторию подробные сведения о состоянии вверенных их ведомству церквей⁴⁵⁴. По отзывам благочинных, одни из церковных зданий оказались вполне удовлетворительными и утварью достаточными; другие же церкви имели большие или меньшие неисправности. Митрополит потребовал от священнослужителей и прихожан «непременного» исправления замеченных ветхостей и назначил срок для выполнения своих резолюций. А чтобы предписания не остались только на бумаге, он подверг наказаниям тех священников, о нерадении которых к храму свидетельствовали замеченные неисправности. Смотря по важности церковных неисправностей, митрополит одним объявлял выговор⁴⁵⁵, с других назначал штраф⁴⁵⁶, и при этом предупреждал, что если церковь не будет к указанному в резолюции времени приведена в благоприличный вид, то священники могут быть лишены своих доходов, а священнослужение в храме воспрещено⁴⁵⁷. Последнее обстоятельство служило сильным побуждением к заботе о церковном благоустройстве не для одних только священнослужителей, столько же и для прихожан, тем более, что Платон не останавливался на этой мере: когда вызывала необходимость, он объявлял прихожанам о возможности совершенного закрытия церкви и о приписке их прихода к соседней церкви, если они не возымеют ревности по благоукрашению своего храма⁴⁵⁸, и действительно приводил в исполнение своё намерение⁴⁵⁹. Церкви же ветхие, негодные для поправок, митрополит даже и не дозволял поправлять, а или требовал построения новой⁴⁶⁰, или же приписывал тот приход к другому приходу, особенно, когда он по количеству дворов принадлежал к малочисленным. Впрочем поступал в этом отношении с осторожностью, после точных справок о ветхостях известной церкви, проявляя при этом должную заботливость о причте⁴⁶¹.

И впоследствии времени митрополит не раз наводил справки о состоянии церквей своей епархии с тем, чтобы побуждать прихожан и священнослужителей к благоукрашению их⁴⁶². При этом в крайних случаях, когда прихожане не соглашались произвести на свои средства починок, из-за которых не было необходимости церковь запечатывать, митрополит дозволял местным священнослужителям и церковным старостам под наблюдением благочинного расходовать на ремонт церковные суммы⁴⁶³.

Вместе с заботой о благоукрашении приходских церквей своей епархии, митрополит старался о том же в отношении московских соборов и монастырей, благолепие которых, как в некотором роде центральных религиозных пунктов, могло иметь преимущественное воспитывающее значение для народа, особенно в противовес стремлению московских раскольников превзойти московские церкви благолепием своих часовен. С этой целью м. Платон исходатайствовал довольно значительные суммы из государственного казначейства на обстройки московских соборов, «ружных церквей» и монастырей⁴⁶⁴. На помянутые средства были ремонтированы и украшены соборы: Большой Успенский, Василия Блаженного, Сергиева Лавра и монастыри: Богоявленский, Андрониевский. Митрополит сам следил за постройками, заботясь о том, чтобы материалы заготовлялись благовременно, чтобы цены на них назначались умеренные, чтобы самая работа совершалась в удобное время и чтобы в расходовании сумм наблюдалась строгая отчетность⁴⁶⁵.

Относительно совершения богослужения м. Платон требовал, чтобы священники не оставляли прихожан без службы Божией, в особенности в великие праздники. В Московской епархии укоренился издавна неблагочинный обычай. Некоторые священники ближних к Москве бедных, малоприходных сёл в первые дни Пасхи и Рождества Христова отправлялись в Москву и нанимались служить в домовых церквях, а затем ходили с молебнами по домам тех московских обывателей, которые любили, чтобы у них возможно большее число молебнов было отслужено различными священниками. Эти поездки, вытекавшие из желания священников увеличить свои скудные доходы, возбуждали понятное неудовольствие собственных их прихожан, так как последние во дни, наиболее священные для каждого христианина, лишались божественной службы. Нередко бывали и жалобы со стороны прихожан, оставляемых своими священниками⁴⁶⁶. Помимо неблагочиния, которое вводилось через неблаговременные отлучки священников из своих приходов, настроение крестьян таких сел становилось удобовосприимчивым для пропаганды расколоучителей. В виду этого, м. Платон строго воспретил помянутый «самовольный и неблагопристойный беспорядок», вкравшийся в церковнобогослужебную жизнь. Священником с подпиской был объявлено, чтобы они «своих церквей без служения не оставляли и в Москву славить отнюдь не въезжали под опасением неупустительного штрафования»⁴⁶⁷; чтобы божественная литургия во все дни св. Пасхи непременно была отправляема“⁴⁶⁸.

В самой Москве наблюдался другой беспорядок, по характеру своему близко подходящий к описанному. Приходские священники без всякого дозволения епархиальной власти нередко нанимали для отправления богослужения вместо себя поступивших в монастыри священников, но не успевших постричься, или прямо иеромонахов; при чем иеромонахи не стеснялись отправлять даже мирские требы, напр., браковенчание. Также ранние священники за плату правили часто службу не в тех церквях, к которым были определены. Беспорядок этот выставлял в крайне непривлекательном виде связь пастыря со своими прихожанами. Выходило, что священникам приходы нужны как будто только для корыстных целей; как будто священники о том лишь старались, чтобы получить доходы с меньшей затратой собственных сил. Для предотвращения указанного зла, м. Платон предписал “монастырским настоятелям, чтобы они из монастырей ни белых священников, ни иеромонахов никуда ни под каким видом для служения не увольняли, выключая только, когда им, настоятелям, от него то дозволено, или впредь дозволено будет, и то им служить только в одних тех местах, куда именно от него будет назначено, а не в других, где бы то ни было, под опасением оштрафования, как настоятелей за слабое смотрение, так и тех, кои дерзнули самовольно без его дозволения где служить”⁴⁶⁹. Равным образом и приходским священникам митрополит внушал, что “попечение об их прихожанах поручено самим им” и что потому исправлять богослужение для своих пасомых должны они “сами со всяким рачением безленостно”, а допускать до совершения треб ранних и домовых священников митрополит с подпиской воспретил приходским священникам⁴⁷⁰.Так как приходские священники приглашения посторонних священнослужителей, для исправления за себя треб, оправдывали обыкновенно болезнью или необходимыми отлучками из прихода, то м. Платон установил «единожды навсегда» такой порядок для случаев действительной нужды: во время отлучек в самом городе священники обязывались поручать требоисправление приходским ближним священникам; во время болезни или отъезда из города, не в близкое расстояние, право назначения для исправления должности отсутствующего священнослужителя предоставлялось благочинным, за исключением назначений самого митрополита; при чем выбор благочинного ограничен был кругом подведомого ему приходского духовенства⁴⁷¹.

Требуя от приходских пастырей неукоснительного собственноличного отправления богослужения в своих церквях, м. Платон в то же время настойчиво призывал духовенство к совершению богослужебных чинопоследований лишь там, где их должно отправлять, соблюдая при самых священных действиях соответствующие их важности и святости благочиние. Указом Петра I 1722 г. мая 5, не отменённым и в царствование императрицы Екатерины II, приходскому духовенству дозволялись некоторые денежные сборы с раскольников, проживавших среди их паствы⁴⁷². Вероятно, пользуясь этим законом, сельские причты ходили с молебнами и по записным раскольникам. Из дел консисторского архива мы видим, что в первые годы святительства Платона в Московской епархии отправления у раскольников христианских молитвословий православным духовенством составляло явление обычное. В 1777 г. дьячок села Гуслиц Петр Васильев приносил архиепископу Платону даже формальную жалобу на несправедливый раздел священником Алексеем Михайловым доходов от пасхальных молебнов, считая самое хождение по домам вполне законным: “в прошедшую Пасху, ходя по приходу и по записным раскольникам с св. образами, приказал (т. е. священник) им (дьячку с пономарем) давать по одной денежке, а сам брал по десяти копеек, большому хлебу и два малых; с правоверных брал сам по 6 коп., а им давал по одной копейке”⁴⁷³.Равным образом и священник не сомневался ни в законности хождений для молебнов к раскольникам, ни в справедливости делаемых с них сборов и потому опровергал лишь вoзводимое на него обвинение в обидах причётников при разделе раскольничьих доходов. “А в прошедшую неделю Пасхи, читаем мы в показаниях Алексея Михайлова, приходским той церкви людям и записным раскольникам в хождение с св. иконами за молебны по показанному просителю... и находящемуся при том священнике пономарю... чтоб давать по одной деньге, а правоверным по одной копейке, никому не приказывал; а за молебны приходских людей обыкновение: как записные раскольники ему, священнику, давали, так и правоверные по 10, 6 и 4 копейки, тако ж из хлебов по большoму одному, да и по два малых, тож неравным подаянием, от иных и по одному он получал, но издревле от них, прихожан, как ему священнику, так и всем той церкви священнослужителям давали поручно”⁴⁷⁴. Митрополит Платон строго воспретил как служить молебны у раскольников, так и производить с них какие бы то ни было сборы. Основания понятны. Раскольники не желали принимать к себе православных священников и их священнодействия не признавали действительными. Отсюда священники, являясь в старообрядческие дома из-за одной только корысти, унижали православие в глазах раскольников⁴⁷⁵.

Затем далее, в отношении отправления богослужения преосвященный Платон желал, “чтоб служба Божия совершаема была благоговейно”, а “спешно и в два голоса читано б не было, чтоб церковники в чтении и пении были исправны”, чтобы устав по возможности точно исполнялся⁴⁷⁶, чтобы поучения читались “внятно, с пристойным произношением”⁴⁷⁷.

За истовым совершением богослужения ревностный архипастырь наблюдал не через одних только благочинных⁴⁷⁸; Нередко он сам ходил по московским церквям и монастырям⁴⁷⁹ и, если где усматривал недостатки, предпринимал соответствующие меры к уничтожению их⁴⁸⁰.

Гораздо более, чем внешнее благолепие раскольничьего богослужения, раскольников, как и православных из простого народа, соблазняли некоторые нравственные недостатки членов Христовой церкви. Известен факт, как Ковылин, чтобы ослабить «силу Платонова православия” в Великий пост угощал московских властей обильным мясным обедом. Поражённые поступком православных вельмож, федосеевцы с ужасом выбежали из комнаты, в которой пришлось им видеть остатки скоромных кушаний, «обещая после этого положить живот свой за православие Ильи Алексеевича»⁴⁸¹.

На исправление нравственности общества Платон старался прежде всего влиять непосредственно, при помощи своего удивительного красноречия. Но для большей плодотворности заботы о нравственности пасомых, необходимо было призвать к той же деятельности всё духовенство, как ближайших руководителей общества. Благочинническая инструкция показывает, что таково действительно и было желание ревностного архипастыря.

Из всего сказанного видно, что заботы м. Платона об обращении заблуждающихся, также об ограждении православных от уклонения в раскол через распространение в народе истинных религиозных понятий, через возвышение нравственности пасомых и улучшение церковнобогослужебной стороны призывали к широкой деятельности священнослужителей, в особенности пастырей раскольничьих приходов. Ясно, духовенство, чтобы удовлетворять намерениям своего архипастыря, должно было само стоять на известной умственной и нравственной высоте. Между тем действительность представляла факты весьма печального свойства. Разразившаяся над Москвой в 1771 г. моровая язва произвела сильное опустошение в рядах служителей алтаря. Не имея в своей епархии достаточно достойных кандидатов на открывшиеся места, консистория сделала вызов духовенства из других епархий. И вот «бродяги, которые на своих местах не возмогли ужиться, бросились в Москву и были определяемы Синодальной конторой, – люди не только по большей части неспособные, но и не воздержанные, а некоторые бесчинные»⁴⁸². По произведённому Платоном через благочинных дознанию, оказывалось, что московские священнослужители были в большинстве случаев малоучёные и неудовлетворительного поведения⁴⁸³. Вывод отсюда очевиден. Следовало приложить энергию к исправлению самого духовенства, к подъёму его умственного и нравственного уровня; следовало поставить его на ту высоту, с которой бы оно могло противостоять сильным вожакам раскола, так успешно привлекавшим православных в сети заблуждения, часто благодаря только своим личным качествам.

Не изображая с подробностями широкой попечительности преосвященного Платона о духовенстве своей епархии, остановимся лишь на фактах, которые ближе стоят к истории раскола. Священников, нерадивых к делу обращения заблуждающихся, митрополит побуждал к исполнению своего долга теми мерами, к которым они не могли оставаться равнодушными. К борьбе с расколом он обязывал духовенство «строжайшими подписками»⁴⁸⁴, «под опасением строжайшего суждения» за нерадение⁴⁸⁵. Приходские священники должны были в исповедных ведомостях, по установленной Св. Синодом форме⁴⁸⁶, отмечать число раскольников, проживающих среди их паствы⁴⁸⁷. Прошения же священнослужителей освободить их от обязанности точно обозначать состоящих в старообрядчестве их прихожан вызывали вместе с отказом усиленные подтверждения митрополита; «в исповедных ведомостях ежегодно раскольников, в приходе живущих, показывать...», не требуя при этом от них «никаких сказок и известий»⁴⁸⁸. Но с другой стороны Платон строго воспрещал священнослужителям за «взятки» отмечать в исповедных ведомостях православными тех из старообрядцев, которые почему-либо не хотели открыто объявлять о своей принадлежности к расколу⁴⁸⁹. Помимо того, священники призывались тот час же доносить митрополиту обнаружившихся в их приходах фактах уклонения православных в раскол⁴⁹⁰. Эти извещения священнослужителей о количестве проживающих среди их паствы раскольников, равно и о новых случаях перехода православных в старообрядчество, давая митрополиту необходимые сведения вообще о заблуждающихся из его паствы, в то же время служили основанием для расследования относительно усердия приходских пастырей к искоренению раскола, и тогда в результате могла выясниться ревность или нерадение пастырей к противораскольничей деятельности. Потому-то м. Платон иногда не подвергал священнослужителей никаким взысканием за факты совращения в их приходах или, вообще, за умножение раскольников среди их прихожан, – очевидно в тех случаях, когда не признавал их виновными в совершившихся отпадениях от церкви⁴⁹¹. Напротив, священников, замеченных в неисполнении предписываемых отношений к заблуждающимся, митрополит посылал в монастыри, заставляя там «читать им ежедневное наставление, чтобы они об обращении заблуждающих старались и ревновали», и потом обвязывал их подпиской, что «если впредь заблуждающие окажутся, то они будут лишены своих мест»⁴⁹². И действительно приводил в исполнение своё намерение. Когда, напр., м. Платон получил известие о происшедшем отпадении от церкви нескольких крестьян Спасской слободки, Звенигородского уезда, он распорядился «попа, который своим нерадением и невежеством допустил их впасть в раскол, от церкви отрешить и по его вдовству и престарелости определить в Савин монастырь»⁴⁹³.

Также строго поступал м. Платон с невоздержанными и, вообще, каким бы то ни было образом возбуждавшими соблазн своим поведением в прихожанах. Приведём примеры. В селе Гжели существовал обычай: в престольный праздник Успения Божией Матери и накануне его торговцы ставили шалаши около церкви для продажи продуктов. Священники брали с них за то некоторую плату в свою личную пользу. В 1783 году священник Никита Семёнов предложил собирать доход с торговцев в братскую кружку и разделять между всеми членами причта. Другое священник Козьма Григорьев не согласился жертвовать частью своих доходов и изругал Никиту Семёнова за невыгодное предложение. Ссора произошла 14 августа и тем не окончилась. В самый праздник Успения Козьма Григорьев, напившись пьяным, продолжал свои дерзости в алтаре, по адресу Никиты Семёнова, а дьячку нанёс даже удары, равно и дьякону, который хотел его вывести из церкви. О бесчинных действиях Козьмы Григорьева Никита Семёнов донёс митрополиту, и Платон распорядился «попа Кузьму от того места отрешить, ибо в том приходе раскольники имеются, коим от такого попа один соблазн и определить его или в монастырь по вдовству, или искать другого места»⁴⁹⁴. Подобным же образом м. Платон отрешил от места и велел искать в уезде другого прихода священнику Михайловской слободки, который «за пьянством и частыми отлучками в Москву заставлял прихожан волочиться для исправления треб по соседним священникам», по отношению к раскольникам вёл себя соблазнительно для православных и вместе с тем «жизнь свою опорочил постыдным невоздержанием». Рассуждая по этому поводу, м. Платон, между прочим, замечал: «в том селе имеется половина раскольников, для исправления коих потребен лучший пастырь, а от такого опасно, чтобы и прочие в заблуждение раскольническое не совратились»⁴⁹⁵.

Исключительный случай мы наблюдаем в истории села Уполоз. Священник этого села Стефан Филиппов не читал изданных митрополитом поучений. Дьякон с пономарём донесли о том через благочинного митрополиту. Сам по себе факт нечтения положенных проповедей при богослужении относился к нерадению священника. Но доносчики подозревали за ним большее. Сопоставляя отношение священника к проповедям м. Платона с тем обстоятельством, что отец, мать и два родных брата Стефана Филиппова состояли в расколе, дьякон с пономарем высказывали сомнение относительно правоверия своего священника. Предполагаемой склонностью Стефана Филиппова к расколу, доносчики объясняли и тот факт, что священник поносил новоизданные проповеди, называя их “бабьими сказками”, и не только сам не читал их, но и дьякону воспрещал читать их народу. На основании полученного доноса, митрополит предписал консистории немедленно произвести дознание, почему священник “проповедей не читает, и подлинно ли те слова (разумеется название новоизданных проповедей “бабьими сказками”) говорил”, – предписал затем “справиться, кто его отец и братья, и подлинно ли они и жена его раскольники, и записные или нет”; самого же священника для испытания “в правоверии” отослал в монастырь. Как видно из последствий рассматриваемого дела, монастырское наблюдение за православием Стефана Филиппова не дало отрицательных заключений. Но консисторское следствие оказалось неблагоприятным для Уполозского священника. Вызванные Стефаном Филипповым крестьяне говорили только о чтении им поучений в св. четыредесятницу; относительно же воскресных дней остального времени года они отказались свидетельствовать на том основании, что за дальностью расстояния редко бывают у богослужения. Между тем допрошенные под присягой свидетели со стороны обвинителей, на которых (свидетелей) находил возможным ссылаться и священник, утверждали, что, “кроме прошедшего Великого поста в третье воскресенье чтоб читал (поучения Стефан Филиппов), не слыхали, но читаемы иногда были (поучения) диаконом Киприаном Гавриловым”, т. е. свидетели доносчиков разъясняли, когда собственно Стефан Филиппов Великим постом читал проповедь: однажды в год, в неделю крестопоклонную. Единственный случай проповедничества Стефана Филиппова, очевидно, служил свидетелям обвиняемого основанием для заверений, что Стефан Филиппов, вообще, читал новоизданные поучения; показывать иначе они и не могли, вследствие редкого посещения ими богослужения. Что же касается родственников Стефана Филиппова, то собранные о них сведения вполне подтвердили справедливость слов дьякона с пономарем. Отец священника Стефана, Филипп Агапов был пономарем в селе Гуслицах. Оттуда он вместе с своей женой бежал к раскольникам. В 1776 г. его поймала в Гуслицких лесах “светская команда” и вместе с другими беглыми раскольниками представила в консисторию. По обращении из раскола, митрополит отослал его в Спасо-Андрониев монастырь на покаяние; там Агапов вскоре и умер. О жене Филиппа Агапова узнано было также, что она состоит в расколе, хотя местопребывание ее осталось неизвестным. Братья священника Стефана, будучи исключены из духовного ведомства, перешли в крестьянское сословие, и раскольниками жили в селе Люберцах (Московского уезда). Наконец, жена священника Стефана, по справке, в церковь ходила и в последний год была и в последний год была дважды у исповеди и причастия, но раньше, в течение шести лет не приступала к евхаристии. Не подтвердилось на следствии лишь обвинение в порицании священником Стефаном изданных проповедей, так как единственными свидетелями приведенных в доносе слов были, кроме дьякона, дьячки – дети священника. Итак следствие выяснило, вместе с нерадением священника к долгу пастыря, и тот соблазн, который он мог легко подавать лежавшим на нем семейным пятном; отец, мать и родные братья – раскольники, а жена 6-ть лет не приобщалась св. тайн. В виду этого, м. Платон признал, что “попу в селе Уполозах, где есть не мало раскольников, остаться сомнительно, дабы вместо наставления не последовало каковoго развращения”. И действительно не оставил Стефана Филиппова в Уполозах⁴⁹⁶.

Удаляя недостойных священников из сел, зараженных расколом, м. Платон старался определять туда пастырей ученых и воздержанной жизни. Уже в 1776 г., по поводу открывшейся вакансии священника при церкви Рождества Пресвятой Богородицы, что у речки Рудни, митрополит рассуждал: “в том селе должно быть неотменно или из ученых или хотя из неученых, но трезвому, благоразумному и честному священнику, ибо в том приходе имеется записных раскольников тысяча семьсот человек; а дьякон и церковники того села не годятся. Почему консистория сама должна выбрать или из студентов академии или Троицких желающих хорошего, или из дьяконов помянутых качеств и представить в неумедлении”⁴⁹⁷. С резолюцией подобного же характера мы встречаемся в деле 1778 г., касательно выбора священника для села Уполоз. “А как в том селе… раскольников не мало, писал митрополит, то из академии и Троицкой семинарии требовал из студентов достойного и желающего к производству во священника”⁴⁹⁸.

Памятником попечительности м. Платона о пастырях для приходов, зараженных расколом, служат отношения его к причту села Гуслиц. Подтверждая с рельефностью высказанные ранее положения касательно пастырской заботливости м. Платона о священнослужителях для раскольничьих сел, история Гуслиц вместе с тем представляет эту заботливость митрополита с некоторыми новыми подробностями и, вообще, настолько характерна, что ее лучше изложить полностью. В начале 1804 г. прихoжане Гуслицкой волости подали прошение на имя московского викария Серафима разрешить им заменить железной “наполовину тесовую” крышу на их Ильинской церкви, а на главах, вместо железных крестов, поставить деревянные, обитые жестью и вызолоченные в виду того, что железные кресты легко расшатывались во время бури. Так как в это время преосвященный Серафим получил уже назначение на самостоятельную Вятскую епархию, то он отказался рассматривать просьбу гуслицких прихожан. Чтобы не терять времени, гуслицкие уполномоченные обратились со своим делом к митрополиту. Но митрополит, прежде чем ответить так или иначе на просьбу гуслицких поверенных, сделал через консисторию запрос гуслицкому причту и благочинному, “почему без дозволения церковь покрыта и глава” и добытые таким образом сведения предписал представить ему “вместе с благочинным и одним попом Гуслицким”. Из приведенного содержания резолюции м. Платона уже можно усматривать, что Платон следил за церковнорелигиозной жизнью Гуслиц; оттого-то неизвестные ему поправки в гуслицкой церкви возбудили в нем недоумение и желание разъяснения их. То же заключение вытекает и из других действий м. Платона, одновременных с указанными. По указанию в консистории гуслицких священников Филиппа Михайлова и Ильи Алексеева, по заявлению Новорождественского благочинного Петра Алексеева, равно по документальной справке консистории, оказалось, что исправление всех ветхостей, в том числе главы, купола и крыши на Ильинской церкви производилось с разрешения преосвященного Серапиона, бывшего викария Московского (в ту пору митрополита Киевского) и совершалось под присмотром благочинного. Таким образом митрополит получил вполне удовлетворительное объяснение относительно починок гуслицкой Ильинской церкви, почему и распорядился “о исправлении ветхостей по порсьбе прихожан исполнить”. Только священник Илья Алексеев, вероятно, избранные в общем совете гуслицкого причта для явки к митрополиту, не исполнил своевременно предписания Платона на том будто бы основании, что ждал выздоровления благочинного, вместе с которым ему надлежало явиться к митрополиту; за это он был послан м. Платоном “под начало в Чудов на неделю”. Изложенными действиями собственно следовало ограничиться м. Платону, судя по содержанию прошения гуслицких крестьян. Но митрополит, вместе с разъяснением касательно неизвестной ему церковной ремонтировки, с самого начала дела требует еще “справки о приходе и о причте”⁴⁹⁹. Затем приказывает явиться к нему двум остальным гуслицким попам, Алексею Михайлову и Филиппу Михайлову, очевидно, для личных расспросов их. Наконец, предписывает “Консистории выправиться, сколько в сем приходе (т. е. Гуслицах) было раскольников, отселе за двадцать лет и сколько ныне”. Все эти предписания м. Платон, видимо, направляет к тому, чтобы проверить свои сведения о гуслицких священнослужителях, чтобы точнее подробнее знать о том, что это за пастыри, насколько деятельны они в борьбе с расколом и, вообще, насколько пригодны для Гуслиц и не позволяет ли материальное обеспечение гуслицкого духовенства увеличить в Гуслицах штат священнослужителей и тем подкрепить пастырские там силы в борьбе с расколом. Вот доказательства пастырской бдительности м. Платона по отношению к гуслицкому причту. При этом вопрос о церковных починках мог стоять в таком соотношении с делом расследования м. Платона о гуслицком причте. Интересуясь церковнорелигиозной жизнью Гуслиц, как в некотором роде гнезда раскольников, м. Платон стал расспрашивать прихожан, подавших ему прошение о разрешении церковного ремонта. Они дали нелестный отзыв о своих священниках. Это и послужило началом и ближайшим поводом для более точный справок о гуслицком причте.

Произведенные консисторией выписки из исповедных ведомостей представляли основания к заключениям не в пользу пастырской ревности гуслицких священнослужитей. Число раскольников в Гуслицах, по ведомостям, колебались около 4-х тысяч, то увеличиваясь, то уменьшаясь. Но если просматривать количество раскольников с 1790 г. по 1804, то получалось впечатление о возрастании и во всяком случае о процветании раскола в Гуслицах. Раскольников показано:

Из представленной таблицы видно, что количество раскольников в 1795 г., по сравнению с 1790 г., возросло необычайно (на 2600 ч.); в 1796 же году цифра 1795 г. значительно уменьшена. Но тут возникало уже подозрение на счет правильности показаний за 1796 г. Куда девалось так много раскольников. Обращение в православную церковь 1818 душ составило бы целое событие для Гуслиц; его хорошо знало бы и епархиальное начальство. Очевидно, священники, после почтенной цифры раскольников за 1795 г., сами устрашились ее, почувствовали, что епархиальное начальство может взглянуть неблагосклонно, если обратить внимание на чрезмерное возрастание у них в приходе раскола и потому понизили это число. Но так как показывать далее раскольников православными было небезопасно, то с 1800 г. они совсем перестают отмечать в исповедных ведомостях, сколько у них в приходе раскольников. В 1804 г. они возводят систему писать в ведомостях только количество дворов, без обозначения числа раскольников, на том будто бы основании, что «они, священно-церковнослужители, неизвестны, сколько в оных (дворах) имеется мужского и женского пола душ, потому что кто у них (раскольников) родился, где и кем крещены, кто, когда и с кем венчан, и когда, кто и каких лет умер, о том они от них писанного сведения никогда никакого не получают». А за 1797–99 г г. совсем не подавали исповедных ведомостей. Словом, все сведения м. Платона о гуслицком причте говорили за то, что гуслицкие священники далеко не из тех пастырей, которые желательны для многораскольничьего населения. «Из выписки видно, писал митрополит в своей резолюции, колико умножился и умножается раскол в Гуслицах от нерадения попов, кои более живут в себя и о временных только своих выгодах думают, а не о пользе церкви и спасения душ. Притом, как мы известились, житья не сходственно воздержанного. Почему, дабы более раскол не умножился, польза церкви требует определить (туда) других лучших пастырей, а сих нерадивых оттуда вывести». Соответственно высказанному мнению, митрополит предписал своему викарию, преосвященному Августину, учинить следующее: « 1) двух из гуслицких попов вывести и определить в другие места, где нет раскольников; а как один вдов, то коли пожелает, определить в монастырь. 2) Оставить из трех одного, кто окажется состоянием честнее, воздержаннее и благоразумнее. 3) На их места определить из ученых, житья доброго, кроткого и трезвого”.

Вследствие приведенной резолюции м. Платона, священник Филипп Михайлов изъявил согласие принять монашество и был уволен от должности. Из двух остальных священников преосвященный Августин предпочел оставить в Гуслицах Алексея Михайлова. А Илью Алексеева, “как он и производством моложе священника Алексея, и состояния не очень воздержанного и в законе Божием весьма несведущ”, преосвященный Августин предназначил к переводу из Гуслиц в другое село (в погост Кремични)⁵⁰⁰.

На открывшиеся места в Гуслицах явились кандидаты. О переводе в Гуслицы подал прошение митрополиту Платону священник села Дмитровского, Звенигородской округи, Козьма Лазарев. Побуждением для перемены места священник Козьма выставлял желание устыдить своим переходом крестьян села Дмитровского в их нерадении к храму, в котором они не хотели, по своей бедности, исправить ветхостей, несмотря на его настойчивые требования. А так как в Гуслицах числилось много старообрядцев и желательно было видеть пастыря, способного к борьбе с расколом, то и с этой стороны Лазарев рекомендовал себя как человека, пригодного для Гуслиц: он уже успел четырех раскольников в селе Дмитровском обратить на путь истинный, а других, склонных к принятию заблуждения, удержать от раскола. Наконец, Лазарев наперед обещался “всемерно стараться о обращении раскольников” к святой церкви и в Гуслицах. Митрополит, не делая никаких заключений, передал прошение Лазарева на рассмотрение преосвященному Августину. Преосвященный Августин потребовал справки из Звенигородского духовного правления. Они оказались далеко не в пользу Лазарева. Прежде всего, Лазарев не имел желательного образовательного ценза. Он учился в Московской академии, но прошел курс только до четвертого класса. Затем, послужной список Лазарева не свидетельствовал о надлежащей его исправности и в исполнении пастырских обязанностей. В 1796 г. ему учинен был “строжайший выговор” “за марание исповедных ведомостей”. Резолюцией предписано было тогда послать его в монастырь на неделю под начало, с подтверждением, “чтобы он впредь сего не делал под опасением жестокого штрафа”, хотя по особому прошению он получил прощение. Наконец, и указание на противораскольничью деятельность оказалось не вполне точным: присоединено Лазаревым было к св. церкви из раскола не 4, а 2 человека. Очевидно, такой кандидат не подходил к потребностям Гуслиц. Впрочем, в нем не предвиделось и надобности. Преосвященный Августин имел возможность сделать лучший набор. На его имя подали прошения в гуслицкие священники три студента богословия: Лаврской семинарии Матфей Сокольский и Андрей Потакин; Московской академии Матфей Зверев. Преосвященный Августин подверг всех их испытанию в чтении и пении и результаты своего экзамена выразил в следующих словах. Отметка о Матфее Сокольском: ” слушан. Читает и поет исправно. Сообщить о нем в Троицкую семинарию, какого он учения и состояния, и может ли быть уволен, и с справкой о нем и о приходе представить”. О Матфее Звереве: “слушан. Читает и поет исправно. Сообщить о нем в академии, какого он учения… и с справкой о нем и о приходе представить”. Таким образом преосвященный Августин, кроме собственного, личного испытания просившихся в гуслицкие священники студентов, имел получить сведения о них от учреждений, в которых они воспитывались. Начальство Троицкой семинарии дало хорошие отзывы и о Сокольском и о Потакине. Сокольский, по отзыву, был из числа прошедших полный трехлетний курс образования; при этом значился “учения изрядного; состояния честного”. Касательно же увольнения их для поступления на место последовала резолюция митрополита лишь о Сокольском. Справка о Звереве была истребована несколько раньше, когда он подавал прошение во священника в село Знобишино, Московской округи. Тогда академия ответила, что Зверев “учения хорошего, состояния честного и к произведению его во священника уволен быть может”. На основании приведенных сведений, лучшим кандидатом из всех подавших прошения в Гуслицы оказывался Сокольский; потому Августин на нем и остановился. “Как студент Сокольский, писал он в своей резолюции, достойнее студента Зверева, а студент Потакин от семинарии не уволен, священник же Дмитриевский Козьма не из ученых; то Сокольскому учинить производство во священника в село Гуслицы на место уволенного священника Филиппа”. Дело о Сокольском не ограничилось одними свидетельствами о прежнем его хорошем поведении и достаточной теоретической подготовке к борьбе с расколом. Перед поставлением во священника с Сокольского в консистории взято было еще обещание, “под страхом лишения сана”, что “ежели он будет произведен во священника, то проповедовать Слово Божие обязуется неленостно…, житие препровожать трезвенное, а упиваться и соблазнов никаких паче же ссор и драк чинить ни с кем и в питейные дома для пития ходить не будет, и свою должность исправлять желает со всяким тщанием и ревностью, помня оное слово Божие: проклят всяк творяй дело Господне с небрежением”. Митрополит Платон утвердил выбор преосвященного Августина относительно Сокольского под условием, “ежели он (Сокольский) достоин и благонравен”. Последними словами митрополит как будто еще раз напоминал викарию, какого пастыря он желает видеть в Гуслицах, чтоб преосвященный Августин внимательнее отнесся к выбору туда священника⁵⁰¹.

Вслед за определением Сокольского в Гуслицы, митрополит сделал дополнение к своей прежней резолюции касательно Гуслицкого причта. Принимая во внимание содержание гуслицких священнослужителей, достаточное более, чем для наличного состава причта, м. Платон решил, для большего успеха борьбы с расколом, «определить в Гуслицы ещё учёных двоих, оставив из двух одного четвёртого, яко викария»⁵⁰².

Между тем гуслицкие прихожане явились с ходатайством перед митрополитом за своих священников. В короткий срок они подали на имя митрополита несколько прошений, с опровержением возведённого на их священников обвинения в невоздержании и в нерадении о приходе, как клеветы, учиненной на них «по досаде и злобе некоторых лиц». Заявляя о честности, трезвенном поведении своих священников и пастырской их ревности об обращении заблуждающихся, прихожане просили митрополита пожалеть вместе с тем их старость и “не лишать их приходов, домов и отечеств» при последних днях жизни⁵⁰³. Настойчивость, с какой защищали своих священников гуслицкие прихожане, побудила митрополита Платона навести новые справки о гуслицких священниках⁵⁰⁴. Ввиду того, что официальная аттестация Алексея Михайлова и Ильи Алексеева оказывалась удовлетворительной, дел и подозрений за ними никаких не числилось, поведения они отмечены были «хорошего», к тому же и в последних событиях получили сильный урок для пастырской ревности и нравственной благонадёжности, – митрополит Платон уступил просьбе гуслицких крестьян. Он согласился «до времени священников Алексея Михайлова и Илью Алексеева оставить в Гуслицах, обязав только их подпиской, чтоб жили честно и воздержанно и ревновали бы заблуждающих обращать». На открытую же четвёртую священническую вакансию он определил бывшего раскольника, полкового священника Никитина, как человека знакомого с расколом и способного к миссионерской деятельности, что признал и испытавший его преосвященный Августин⁵⁰⁵.

С целью побуждения гуслицких священников в более ревностной борьбе с расколом, а равно и к возвышению их нравственной жизни, м. Платон, одновременно с определением в Гуслицы лучших пастырей, позаботился об усилении надзора над гуслицким причтом. Существующий надзор над Гуслицами в лице Новорождественского благочинного, м. Платон признавал неудовлетворительным. Конечно, можно было винить в недостатке надлежащей бдительности благочинного, но отчасти слабость надзора обусловливалась удалённостью Гуслиц от Новорождественского села (40 верст). Принимая всё это во внимание, м. Платон поручил преосвященному Августину определить над гуслицкой церковью благочинного «другого из лучших, и который бы был не удалён от села Гуслиц, и особливо велеть ему над всем причтом надсматривать». По справке консистории, вблизи Гуслиц находилось два священника, более других пригодных для назначения в благочинные: священник села Павлова Димитрий Иванов и священник села Уполоз Василий Константинов. Первый имел преимущество перед Константиновым: он окончил полный богословский курс учения, между тем как Константинов ходил только до риторического класса. Затем Иванов имел лучшую аттестацию и от ближайшего своего начальства. Благочинным он был отмечен поведения «похвального, жизни трезвой и воздержанной». О Константинове же благочинный выражался сдержаннее, показывая его просто поведения «изрядного». Митрополит Платон остановился на Иванове; но прежде окончательного выбора благочинного над Гуслицами, он поручил своему викарию рассмотреть, можно ли «сего священника сделать благочинным“⁵⁰⁶. Преосвященный Августин, по надлежащем исследовании, признал Димитрия Иванова «способнейшим» к благочиннической должности, а потому он и был определён благочинным вместо Новорождественского священника Петра Алексеева⁵⁰⁷. Затем м. Платон обратил внимание на неравномерность распределения церквей по благочиниям, соседним с Новорождественским. В Новорождественском благочинии, к которому принадлежали Гуслицы, числилось 27 церквей, между тем как в Муравьищенском 12 церквей, а в Петропавловском только 10.

Во избежание проистекавших отсюда неудобств для надзора, Платон распорядился упомянутые благочиния так разделить, чтобы пределы ведомства каждого благочинного не простирались дальше 25 вёрст от места пребывания благочинного и чтобы в каждом благочинии состояло не более 20 церквей. После этого в конце был составлен подробный список сёл соседних благочиний – Новорождественского, Муравьищенского и Петропавловского, в каком расстоянии каждое из них находится от места пребывания всех трёх благочинных. В результате благочиния, в состав которого входили Гуслицы, было сокращено; некоторые церкви были отчислены от него к соседним благочиниям и само село Новорождественское приписано к Быковскому благочинию⁵⁰⁸.

Рассмотренные факты, касающиеся гуслицкого причта, дают основания к следующему общему заключению. М. Платон пользовался всеми доступными ему способами, официальными и неофициальными, для того, чтобы следить, насколько приходские пастыри заботятся об обращении раскольников и своим поведением оправдывают звание руководителей жизни вверенных их попечению душ. Пастырей, с небрежением творящих дело Божие, м. Платон удалял из раскольничьих селений; а если оставлял, то лишь под условием обещания ревностно стараться об обращении заблудших и провождать жизнь трезвенную. Вместо выводимых из раскольничьих селений недостойных пастырей, м. Платон определял кандидатов учёных и воздержанных, к выбору которых относился с разборчивостью. Для большего же побуждения последних к противораскольничеьй деятельности и к жизни соответствующей их высокому призванию, он усиливал надзор над священнослужителями раскольничьих селений.

Итак попечительность м. Платона о возвышении пастырей приходов, заражённых расколом, выражалась вы его наблюдении за поведением и противораскольничьей деятельностью пастырей и в изыскании способов для побуждения их к достойному выполнению своего звания; всего же больше в определении в раскольничьи приходы лучших священников по своей жизни и умственной подготовке для пастырского служения.

Если из всех указанных мероприятий к возвышению пастырей следует признать наиболее радикальной мерой выбор достойных кандидатов на открывающиеся священнические вакансии, то необходимо заметить что и осуществление этой меры встречало такие серьёзные затруднения, которых не имели в своём применении остальные формы проявления попечительности м. Платона о достойных посредниках между ним и народом. М. Платону далеко не всегда удавалось находить желательных кандидатов для приходов, зараженных расколом. Достойнейшие питомцы духовных школ, в которых чувствовалась наибольшая нужда в раскольничьих селениях, чаще других и избегали этих приходов. Причина понятна. Возлагая большие обязанности на священников, требуя особой корректности от них в поведении, раскольничьи приходы в то же время давали скудное содержание духовенству, и тем худшими являлись со стороны доходов, чем большее количество в них проживало отщепенцев православия и чем, следовательно, большая ответственность требовалась от пастыря такого селения. В первые годы своего служения м. Платон имел много случаев сетовать на невозможность поставлять в раскольничьи приходы лиц с надлежащей предварительной подготовкой к пастырству. В 1784 г. эту мысль он выразил и в рапорте Св. Синоду, по поводу синодального указа об определении в раскольничьи селения ученых священнослужителей. “Что же касается до доставления в таковые места ученых священников, писал м. Платон, то и о сем мной ни при каком случае не было опущено; но студенты идти туда никак не соглашаются”. Также, заявлял м. Платон, “никак согласиться не могут” и ученые московские священники пойти в раскольничьи села⁵⁰⁹. Поясним сказанное фактами.

В 1776 г., в силу предписания митрополита, консистория отнеслась в Славяно-греко-латинскую академию и Троицкую семинарию, не найдутся ли желающие из студентов занять открывшееся место священника при церкви Рождества Пресв. Богородицы, что у речки Рудни. Но ни в академии, ни в семинарии никто из студентов не согласился поступить в село, в котором многие из прихожан числились в расколе. Равным образом и из ученых дьяконов ни один не выразил желания принять помянутое предложение. Пришлось искать кандидата в с. Рудни из неученых. Московские благочинные, на запрос консистории, рекомендовали несколько дьяконов. Консистория составила им реестр; всех рекомендованных было 15-ть. Но и из них, при уменьшении общих требований от кандидатов в раскольничьи села, митрополит только немногих признал пригодными для священства. Большинство же, как видно из отметок, он не считал подходящими лицами для священнослужения в раскольничьем приходе. “Сомнителен”, “молод”, “не может”, замечал он, или же совсем оставлял без своей отметки, у кого поведение благочинными обозначено “средственным”, “бесподозрительным”, “нехудым”, т. е. признано уже низшей административной инстанцией не вполне удовлетворяющим предъявляемым требованиям⁵¹⁰. В 1778 г. м. Платон предписал консистории найти кандидата из студента в Троицкой семинарии или Славяно-греко-латинской академии для священнической вакансии в с. Уполозы, взамен отрешённого от должности Степана Филиппова. Движимый человеколюбием, Платон находил нужным поскорее определить на место бывшего уполозского священника, чтобы дать пропитание его малолетним детям, о чём Стефан Филиппов заявлял в своём прошении. Но главное – полагаем – он к тому времени успел убедиться, что студентов, желающих идти в Уползы, нет, как не оказалось их для занятия места при церкви Рождества Пресв. Богородицы, что у речки Рудни. Под влиянием указанных обстоятельств, составилось новое распоряжение м. Платона: “выбрать из уездных двухкомплектных или трехкомплетных священника доброго и трезвого из такого прихода, где раскольников нет, и определить его в село Уполозы, а на место его определить сего уполозского попа, освободив из монастыря”⁵¹¹. Дальнейшая история рассказанного дела также свидетельствует, как трудно было отыскивать достойных кандидатов для сёл, заражённых расколом. Стефан Филиппов, узнавший резолюцию Митрополита о переводе его на место какого-либо «трезвого и доброго» священника из двухштатного прихода, просил митрополита определить его в с. Павлово, где три священника и один из учёных; последний в с. Уполозы. М. Платон не обратил внимания на прошение Стефана Филиппова и оставил в силе свою прежнюю резолюцию, предоставлявшую консистории права избрания кандидата в Уполозы на священническое место. Консистория же, чтобы быть справедливой, не назначила павловского священника к переводу. Но с другой стороны она затруднялась подыскать хорошего священника для Уполоз. Пришлось употребить некоторое насилие. Сначала консистория постановила перевести в Уполозы священника с. Ивановского Михаила Афанасьева, а на его место послать Стефана Филиппова. Но Стефана Филиппова не принял владелец крестьян с. Ивановского, граф Владимир Григорьевич Орлов, к покровительству которого обратился Михаил Афанасьев, совсем не желавший такой перемены. Хотя м. Платон и предписал поступить по консисторскому определению, однако консистория не сочла нужным действовать против графа и определила перевести в с. Уполозы священника с. Озерецкого, Андрея Герасимова. Андрей Герасимов тоже был против перевода в Уполозы, находя его для себя разорительным. На этом основании он просил оставить его на прежнем месте; просили за него и прихожане. Тем не менее, Платон не изменил консисторского определения, очевдино, потому, что не надеялся иным способом найти более или менее подходящего кандидата во священника для раскольничьего селения⁵¹². Да и переведенный в с. Уполозы таким образом священник, как показали последствия, был весьма посредственный.⁵¹³ Недостатком хороших кандидатов объясняется и то обстоятельство, что м. Платон одобрял иногда избранных самими прихожанами кандидатов во священники для раскольничьих сел⁵¹⁴.

Трудность отыскивания достойных лиц для пастырского служения побудила м. Платона обратить серьезное внимание на те заведения, которые преследовали и должны были преследовать цель подготовления священно-церковнослужителей.

До м. Платона Московская епархия кандидатов на священные должности получала из Славяно-греко-латинской академии и Троицкой семинарии. Но количество воспитанников, обучавшихся в этих заведениях, далеко не шло в параллель с обширностью епархии⁵¹⁵. Тем более, что сравнительно значительный процент академистов и отчасти лаврских семинаристов выбывал в светские ведомства⁵¹⁶. Чтобы удовлетворить запросам епархии на образованных духовных юношей, м. Платон решился завести несколько новых школ и вместе с тем увеличить число воспитанников в существовавших уже рассадниках духовного просвещения. Таким образом были открыты семинарии: в подмосковном Перервинском монастыре, в Калуге – в Лаврентьеве монастыре, в Звенигороде – в Саввинском монастыре (1775 г.) и в Дмитрове (1777 г.⁵¹⁷). Впоследствии к ним присоединилась еще Вифанская семинария⁵¹⁸. Устроивши школы, м. Платон постарался наполнить их учащимися. Само духовенство 18 в. мало интересовалось учебными заведениями, потому что и без них достигало конечной цели воспитания – определения своих детей на священно-церковнослужительские места. Действительно, ведомости о детях священнослужителей поражают малым количеством учащихся подрастающего поколения духовенства, напр., за 1786 г детей священно-церковнослужителей 56 церквей Ивановского сорока в возрасте до 15-ти лет обозначенно “обученных” 5, “необученных” 103; по Пречистенскому сороку у духовенства 75 церквей детей до 15-ти лет отмечено “обученных” 13, “необученных” 89; в Сретенском и Никитском сороках обученных насчитывалось 11 против 203 необученных⁵¹⁹. В уездах процент необученных был, конечно, еще больший, чем в Москве. Чтобы побудить духовенство отдавать своих детей в духовные училища, м. Платон объявил, что он будет определять на священно-служительские места “предпочтительно” тех, “кои хотя некоторое в семинарии препровождали время, обучаясь полезным для них самих и для церкви наукам”⁵²⁰. За лучшими же и бедными воспитанниками семинарии Платон стал зачислять праздные священно-служительские места ранее окончания ими образования⁵²¹. Сильным средством для увеличения числа учеников в учебных заведениях м. Платона было, между прочим, значительное их улучшение. На содержание своих школ м. Платон исходатайствовал казенные суммы⁵²², пополняя их притом монастырскими⁵²³ и своими собственными средствами⁵²⁴, а также пожертвованиями частных благотворителей⁵²⁵, на которые он умел вызывать состоятельных людей⁵²⁶. Благодаря указанным источникам, преосвященному Платону удалось устроить при Московской академии общежитие (“бурсу”), с казенным содержанием для беднейших воспитанников, которые при прежних порядках, по недостатку средств, не могли учиться в школах, хотя бы и желали того⁵²⁷. Наконец, в некоторых случаях м. Платон сам назначал детей священнослужителей для отправления в то или другое из духовноучебных заведений, что и отмечал в представляемых ему ведомостях о священнослужителях⁵²⁸. Отдавать же в светские учебные заведения своих детей священнослужителям без особого разрешения Платон воспрещал⁵²⁹. Предпринятые преосвященным Платоном меры для распространения духовного просвещения сопровождались благими последствиями. Ряды готовящегося на служение церкви юношества быстро возрастали, и Московская академия, а равно и Троицкая семинария никогда, ни прежде ни после, не видели в своих стенах такой массы учащихся, как при ревнителе духовного образования, митрополите Платоне. Число учеников Московской академии теперь доходил до 1000–1600⁵³⁰, тогда как прежде их было не более 250–300⁵³¹; точно так же и в Троицкой семинарии оно достигало при м. Платоне 350 человек, между тем как до него оно колебалось между 90 и 200 чел⁵³².

Заботясь о распространении духовного образования, м. Платон напрягал все силы своего высокодаровитого и просвещенного ума к усовершенствованию школьного образования. Для приготовления лучших учителей в свои заведения, он отправлял некоторых из способнейших учеников в Академию Наук, Московский университет, Филологическую семинарию Дружеского Общества, иногда в заграничные университеты: Оксфордский и Геттингенский, дабы “собирать, как он сам выражался, плод познаний и с цветов светской учености”⁵³³. Самому преподаванию он сообщил больше естественности, освободивши его от оков бесплодной схоластики, – направления, которое заставляло ученика вращаться в общих, ни к чему непригодных понятиях. Латинский язык при м. Платоне потерял свое исключительное право в преподавании. Преподавание некоторых предметов, равно составление сочинений со времени Платона стало производиться не только на языке латинском, но и на русском. Последний введен был даже в круг изучаемых в школе предметов, ибо “нелепо, писал Платон, приучать к языку латинскому, а родную речь бросать”⁵³⁴. Обстоятельство это, несомненно, имело весьма важное значение. Питомцы школ приучались уже на ученической скамье рассуждать на том языке, на котором им следовало впоследствии учить свою паству. Круг изучаемых наук, помимо введения русского языка, был расширен предметами⁵³⁵. Из них наибольшую практическую услугу могло оказать ученикам изучение греческого языка и истории – церковной и гражданской. При знании греческого языка будущие пастыри церкви легко могли вращаться в богатом материале отеческих творений, авторитетом которых всегда так дорожили раскольники. Знакомство же с историей человечества, в особенности с церковно-историческими событиями, как бы самим опытом, научало обращению с пасомыми и, между прочим, с заблуждающимися.

Задачи школьного образования м. Платон не ограничивал одним сообщением ученикам полезных сведений. Он был убеждён, что плодотворность учения «не столько зависит от остроумия и красноречия, сколько от чистоты и непорочности сердца учителева»⁵³⁶. Поэтому, поставивши себе целью “снабдить церковь лучшими священнослужителями”⁵³⁷, он, наряду с развитием мыслительных способностей юношей, усердно наблюдал за нравственным воспитанием будущих пастырей. Его собственные отношения к учителям и к ученикам были проникнуты духом неподдельной любви; того же он требовал от преподавателей⁵³⁸. Наказания сделались теперь мерами к исправлению, а не юридическим возмездием за совершенный проступок, как было прежде. Учителям предписывалось знать характер своих питомцев и соответственно особенностям каждого, прилагать те или иные меры⁵³⁹. Помимо того, в наказания введено было больше гуманности. Сечение розгами позволялось в самых редких случаях и только ректору или, с его разрешения, префекту⁵⁴⁰. Вместо физических наказаний, Платон предписывал школьному начальству приводить учеников к своей должности моральными увещаниями⁵⁴¹. А с другой стороны и воспитанникам внушалось «повиноваться начальству не токмо за гнев, но и за совесть (Рим.13:5)”⁵⁴², а в отношениях между собой руководиться началами братской любви и вежливости⁵⁴³. Действенность всех подобных требований была рассчитана на лучшие естественные инстинкты детской природы, чувство чести и стыда. Задача начальства была только развивать эти прирождённые каждому человеку качества. Поэтому одна из инструкций прямо предписывала учителям «вперять в учеников благородное честолюбие, которым бы они, яко пружиной, были управляемы в поступках»⁵⁴⁴.

В силу всех указанных дисциплинарных усовершенствований, «школа становилась, действительно, школой, а не прежним подражанием обществу гражданскому, члены которого связывались между собой только известными правилами официальной субординации и дисциплины»⁵⁴⁵. Воспитывая в своих питомцах и внешнюю вежливость и внутренние благородство, она поднимала в них сознание собственного достоинства; а это было, несомненно, дорого для будущего пастыря, потому что возвышало его авторитет в глазах паствы и приучало к истинно-гуманному обхождению с людьми, открывая таким образом более широкий путь для влияния на общество.

Итак и в Московской епархии так же, как и в Тверской, м. Платон важнейший мерой для искоренения раскола считал увещения, проникнутые духом христианской любви к заблуждающимся; к ним присоединял заботы о распространении в народе просвещения, об улучшении церковно-богослужебной стороны и нравственности пасомых, равно и о возвышении самих пастырей. Все эти меры, которые можно охарактеризовать выражением «духовные меры», были вполне целесообразны, потому что направлялись против действительных причин раскола: увещания рассеивали мрак невежества в среде заблуждающихся, открывая своей любвеобильностью доступ в упорные сердца приверженцев старины; распространение истинных религиозных понятий в народе ограждало слабых членов церкви от уклонения в сети старообрядческого лжеучения; улучшение же церковно-богослужебной стороны и нравственности пасомых отнимало поводы к соблазну у невежественной толпы; а воспитание достойных священнослужителей, как посредников между архипастырем и народом, представлялось необходимым Платону для проведения в паству его идей и для составления противовеса талантливым вожакам раскола.

3.

Наряду с духовными мерами в борьбе с расколом нередко необходимы меры гражданского свойства. Неразумная горячая ревность к вере, служащая вместе с невежеством главным корнем раскола, может доходить в раскольниках иногда до крайности, до нападения на православную церковь. Тогда любовь к пасомым должна побуждать истинного пастыря к изысканию способов для ограждения своей паствы от вредных раскольничьих действий. Наше Русское государство, как государство православное, предоставляет православной церкви известные права во внешнем государственном строе и карает за нарушения их. Отсюда пастыри в своей борьбе с расколом могут опираться и на гражданские узаконения, предназначенные к охране интересов господствующего исповедания, а при возникновении новых церковных осложнений, они имеют возможность ходатайствовать перед гражданской властью о разъяснении и дополнении прежних законоположений. В противораскольничьей деятельности м. Платона мы встретим применение гражданских мероприятий того и другого характера, как существовавших ранее его святительства, так и изданных по его влиянию.

Прежде всего в ограждении от преследований раскольников нуждались многие из новообратившихся. Переход в православие старообрядцев нередко возбуждал чувство негодования в бывших его единоверцах и желание вернуть познавшего истину опять в раскольничье общество. В средствах, для достижения своей цели, раскольники не стеснялись. Тогда положение новообращённого становилось тягостным и небезопасным для его религиозного состояния. Уговоры, соединённые часто с прямым преследованием, – все подобные меры способны были поколебать, наконец, убеждения ещё неокрепшего члена церкви. Отсюда поддержка против козней раскольников переходящих в православие старообрядцев становилась совершенно необходимой. Потому-то и митрополит Платон, как пастырь добрый, с отеческой отзывчивостью относился к нуждам новообращенных. Представим факты.

В 1781 году приехавшие в Москву стародубские купцы-раскольники, братья Павел и Иван Марковы приняли православие. Боясь возвращаться на родину, в старообрядческие слободы, они подали просьбу в Московский магистрат о записи их в Московское купечество. Магистрат послал запрос в Новгород-Северское наместническое правление для получения сведений, нет ли каких препятствий к увольнению Марковых от слободского раскольничьего купечества. Обратившиеся уже в православие купцы наперед высказывали уверенность, что родичи их и односельчане, вследствие одного только принятия ими, братьями Марковыми, греко-российского исповедания, постараются выдумать несуществующий в действительности какой-либо предлог к удержанию их в слободе (в посаде “Клинцы”), чтобы потом опять “втащить их в пагубную сеть”. Пример у них был на глазах: судьба старшего брата, которого за обращение из раскола подвергали «изнурению и истязаниям», лишь бы заставить его отказаться от ненавистного слобожанам никонианства. Поэтому купцы Марковы обратились к Московскому архиепископу, прося его снестись с магистратом, чтобы магистрат записал их в московское купечество, без предварительного известия от них от слободской раскольничьей конторы; а потом, чтобы дал знать наместническому правлениию, в ведомстве которого находились раскольничьи слободы, для сообщения слободской раскольничьей конторе о выключке их из ведения конторы. Запрос Московского магистрата в наместническое правление о Марковых имел законные основания, но положение Марковых было совсем не то, которые предполагал закон, требуя предварительных справок относительно желающих переписаться из одного места в другое. И архиепископ Платон признал исключительность положения купцов Марковых, понял опасность, угрожающую их вере и принял новообратившихся под своё покровительство. Согласно просьбе купцов Марковых, московский святитель действительно ходатайствовал перед Новгород-Северским наместническим правлением, «дабы сих просителей в рассуждении их обращения к святой церкви и дабы сии по возвращении в прежнее место не могли чего от раскольников претерпеть или и паки ими совращены быть, благоволено было по требованию московского магистрата, в московской купечество уволить»⁵⁴⁶.

Ещё с большей рельефностью выступает перед нами необходимость известного покровительства новообращенным в деле Зарайской мещанки Акилины Зайцевской⁵⁴⁷, и тем ценнее посему является для нас обнаруженное здесь м. Платоном стремление оказать новообратившейся должную защиту. 15-ти лет Зайцевская, по её словам, принуждена была своим отцом сделаться мнимой женой московского купца Василия Монина, записного раскольника, беспоповца. Весь обряд венчания их состоял в том, что Монин, «пришедши с ней города Зарайска в соборную церковь, приложился к образу Чудотворца Николая“, так что своё сожитие с Мониным Зайцевская признавала беззаконным. Через 6 лет “всемогущий глас Божий », воззвал её ко святой церкви, и она, улучив удобный момент, удалилась из дома Монина, находящегося в селе Покровском, захватив с собой своё имущество. Заявляя митрополиту о своём желании присоединиться к св. церкви, Зайцевская просила его исхлопотать ей билет на свободное жительство в Москве, во избежание возможных преследований со стороны Монина. И митрополит, отослав Зайцевскую «для наставления и присоединения ко святой Церкви» к одному из московских священников и предписав консистории «по присоединении учинить по её прошению рассмотрение и определение», вместе с тем распорядился, согласно просьбе Зайцевской, «сообщить в Управу Благочиния, чтоб ей дать вид о свободном от мнимого мужа жительстве до решения в Консистории дела”. Вид этот действительно оказался необходимым Акилине Ивановне. Купец Монин тотчас же, по уходе из его дома Зайцевской, заявил в управу благочиния о побеге от него законной жены и похищении ею его имения на 1230 руб; Монин просил задержать Зайцевскую. Управа благочиния поступила бы, по заявлению Монина, если бы не имела сведений о Зайцевской из консистории. Теперь же она не удовлетворила его просьбы. Но Монин был человек богатый; отсюда легко понять, почему в дальнейших в своих действиях полиция явно становится на сторону Монина. Просимого Зайцевской билета она всё-таки не выдала, несмотря на ходатайство митрополита, не выдала, конечно, по проискам Монина. Затем, пользуясь благорасположением полиции, Монин стал настойчиво преследовать Зайцевскую. Дошло до того, что, встретив однажды Зайцевскую на Каменном мосту, Монин схватил ее за волосы, бил немилосердно, снял с ее шеи жемчуг, отнял от нее некоторые другие вещи и в заключение сумел ее же отправить на “съезжий двор” (в полицейский участок), где она, как бы виновная в каком преступлении, содержалась почти без пищи. При таких обстоятельствах Зайцевская снова обратилась к митрополиту. Участливый святитель, желая оказать ей поддержку, отнесся теперь в губернское правление. Однако и губернское правление не удовлетворило просьбы Зайцевской относительно вида на жительство.Так прошло полгода. Наконец, терпение Зайцевской истощилось. Она не выдержала и вместе с Мониным подала прошение на Высочайшее имя о прекращении их бракоразводного дела. Мы не имеем положительных сведений и касательно последующей судьбы Зайцевской. Тем не менее с уверенностью можем утверждать, что это вторичное сближение Зайцевской с Мониным не прошло бесследно для чистоты её верований. В этом нас убеждает то обстоятельство, что не Монин начал уступку; первая пошла на неё Зайцевская. Затем и то, что Зайцевская, как видно из её прошения на Высочайшее имя, опять признала законными свои связи с Мониным, которые признаны уже были ею беззаконными, по переходе в православие, и которые можно было оправдать разве только с раскольничьей, беспоповской точки зрения. Между тем такого печального исхода могло и не последовать, если бы неокрепшей в новых религиозных убеждениях была оказана необходимая помощь, если бы ходатайство митрополита Платона за Зайцевскую было удовлетворено помянутыми нами ранее учреждениями.

Главное вторжение в православную церковь совершаются через деятельность проповедников «лжеимённого знания». Религиозное же состояние этих лиц редко бывает доступно для духовного вразумления. Расколоучителями выступают обыкновенно люди, дошедшие в своём заблуждении уже до той степени упорства, с которой почти не остаётся надежды для поворота на истинный путь. К тому же житейские выгоды, с которыми весьма часто соединяется их положение в расколе, служит поддержкой их ожесточению. Известный, наприм., Ковылин, если верен факт, передаваемый Синицыным, не стыдился даже перед самим митрополитом оправдывать своё пребывание в расколе значением, которое он имел в обществе московских федосеевцев: там, у себя в Преображенском, он, по его словам, “не ниже патриарха”, а принятие православия “сравняет его со всяким ничтожным крестьянином”⁵⁴⁸. По этой-то крайней закоренелости расколоучителей, не поддающейся пастырскому вразумлению, по большей части прекращения их пропаганды не может быть достигнуто никаким другим средством, кроме внешнего принудительного воспрещения её.

В этом духе поступает и м. Платон по отношению к расколоучителям, начиная с первого года своего управления Московской епархией. Уже в 1775 году обнаруживаются характерные черты его деятельности против лжеучителей. В апреле этого года один из московских благочинных предоставил архиепископу задержанного в селе Покровском бродягу, раскольничьего монаха Герасима, который, проживая в различных местах Москвы, производил соблазн среди православных. Так как в то время в Москве был Св. Синод, то преосвященный Платон передал беглого монаха в Св. Синод, для поступления с ним по закону, “дабы он, как здесь, так и нигде не мог чинить правоверным какого соблазна”⁵⁴⁹. В предупреждение же появления подобного рода зловредных ханжей и на будущее время, Платон просил Св. Синод войти в соглашение с гражданской властью, чтобы были предприняты меры к уничтожению с одной стороны случаев бесписьменного пребывания в столице разного рода бродяг, а с другой – укрывательства их московскими раскольниками⁵⁵⁰. В ответ на это ходатайство преосвященного Платона последовал указ правительствующего Сената 29 сентября того же года. Сенат предписывал гражданскому начальству “иметь строжайшее наблюдение…, чтобы от раскольничьих ханжей развращения простому народу не происходило, а особливо в Москве, в селе Покровском и Преображенском, да в Рогожской слободе, где по большей части сии вредные люди укрываются”, и чтобы “принимать к себе в дома раскольничьих учителей никто не отваживался”⁵⁵¹.

Приведённым указом Сената архиепископ Платон приобрёл полную возможность обращаться к помощи светской власти для пресечения действий раскольничьих лжеучителей. В потребных обстоятельствах Платон, действительно, потом пользуется полученным правом. В 1778 г. прихожане присёлка Никольского, Московского уезда, составили приговор и вместе со своим священником донесли архиепископу, что крестьяне их села, раскольники Алексей Сергеев и Афанасий Тихонов совращают с истинного пути своих односельчан. Приводя каких-то неизвестных людей для совершения богослужения в своих домах, они, по заявлению священника с прихожанами, убеждали православных не ходить в церковь Божью. Опираясь на сенатское распоряжение 1775 г. относительно лжеучителей, архиепископ Платон с энергией взялся за дело приостановления открывшейся пропаганды. В своей резолюции относительно расколоучителей в с. Никольском, московский архипастырь повелевает подведомой ему консистории «сообщить немедленно во Дворцовую Контору, в Губернскую и в Комиссию о предосторожностях, требуя, дабы раскольникам православных соблазнять и превращать строго воспрещено было; а с развратителями поступлено было по законам непременно, и им в оное село въезд иметь воспретить». При этом Платон, для большего успеха, не упускает случая воспользоваться и другими, так сказать, неофициальными средствами, благодаря которым исполнение самих законных требований могло быть произведено подлежащими лицами скорее и с большим вниманием. Рассчитывая, вероятно, на дружественные или просто добрые свои отношения с «Главным Дворцовой Конторы», он посылает Андрониевского архимандрита «персонально попросить» его о том, чтобы предприняты были должные меры против совратителей. Результат указанных действий московского святителя, как видно из дела, последовал благоприятный. Дворцовая контора приказала сельскому управителю произвести расследование по содержанию доноса священника и прихожан. Раскольники сознались перед управителем в том, что в праздничные дни «по обыкновению своему они призывают к себе в дома живущих в подмосковном селе Преображенском трудников для отправления вечерни, заутрени и часов”. Но как своё, так и участие «трудников» в совращении православных в их согласие они упорно отрицали. Крестьяне же, напротив, стояли за справедливость представленного ими и священником доноса и, в подтверждение истинности своих слов, ссылались на известные им факты завлечение в старую веру раскольником Афанасьевым Антона Осипова, Сергеевым – Василия Никитина. Впрочем, свидетелей не могли выставить потому будто бы, что уговоры происходили тайно, в домах. Таким образом факт совращения юридически оставался не вполне доказанным. Тем не менее гражданская власть сделала всё, чего вправе был в данном случае ожидать от неё преосвященный Платон. Раскольникам строго, с подпиской, было подтверждено не отваживаться совращать в свое согласие православных, равно не приглашать сторонних в свои дома, под опасением жестокого за то наказания, а сельской полицейской власти заказано было смотреть за раскольниками и развратителей в с. Никольское не допускать⁵⁵².

Не всегда однако так легко удавалось митрополиту Платону прекращать вредные действия расколоучителей. В 1777 г. преосвященный Платон получил заявление от священно-церковнослужителей с. Ильинского, Звенигородского уезда, о том, что некоторые из их прихожан, крестьяне деревни Луцкой, несмотря на их пастырские вещания, уклонились в раскол. Виновником печального происшествия причт выставлял крестьянина села Дмитровского Василия Фадеева, который сам совершал и все требы для совращённых им лиц. Так как Фадеев принадлежал к экономическому ведомству, то архиепископ направил в коллегию экономии требования о присылке упомянутого раскольника в консисторию для допроса. Но прежде чем Фадеев взят был коллегией экономии, до Платона дошли новые известия о соблазнительных действиях расколоучителя. Благочинный, священник села Убор, рапортовал своему преосвященному об увлечении в раскол и перекрещивании Фадеевым состоявшей в православии одной женки деревни Веледниковой. Совершенно о таком же совращении и перекрещивании, тоже женщины, доносил епархиальному преосвященному священник села Дмитровского. По словам последнего, Фадеев, кроме того, уговаривал еще многих других (23 чел.) отступить от св. церкви, обещая им на свои деньги исхлопотать билеты о записи в раскол и, вообще, чинил большой соблазн правоверным. Следовало, очевидно, поспешить воспрепятствовать фактическому переходу в раскол тех из православных, убеждения которых заметно клонились в сторону старообрядчества; нужно было не допускать их до официальной записи в раскол, которую облегчал им Фадеев, вероятно в том расчёте, что после этой записи возвращения для них в православие не так будет легко. По этим соображениям попечительный иерарх обращается с нарочным ходатайством перед тем начальством, которое своевременнее могло разрушить затею появившегося лжеучителя. О намерении Фадеева Платон написал гражданскому губернатору, графу Остерману. Своё письмо к нему он заключал следующими словами: “ а как таковой показанного раскольника Фадеева поступок есть не только к соблазну святой Церкви, но и указами, по прошествии срока⁵⁵³, который уже минул, записывать кого-либо в раскол запрещено, почему Ваше сиятельство, прошу оного раскольника и подобных ему до таковой записки не допускать и через то пресечь случай к распространению сего вредного Церкви и обществу заблуждения”. Ходатайство имела силу. Граф ответил вскоре. В своём письме он успокаивал болезновавшего о заблуждающихся святителя тем, «что без указанного повеления записки в раскольнический оклад Губернской канцелярией производимо быть не может”. К этому граф прибавлял, что он всё-таки приказал к губернской канцелярии учинить выправку, положен ли крестьянин Василий Фадеев в раскольничьем окладе и, согласно с ней, в первом же заседании губернского присутствия составить определение. Между тем Фадеев, вызванный в консисторию для расследования, «подлинно ли он совращал и перекрещивал», отказался дать какие бы то ни было показания на том основании, что он, как записной раскольник не подсуден духовному начальству. Сознался лишь в покупке богослужебных книг: напрестольного евангелия, апостола и постной триоди. Как видно, Фадеев принадлежал к числу тех упорных раскольников, которые с презрением относились к духовной власти и относительно которых закон предписывал епархиальным архиереям, «ничего собой не предпринимая, отписываться в Святейший Правительствующий Синод», дабы последний мог входить в сношение с Сенатом и в случае надобности иметь обсуждение на общих конференциях⁵⁵⁴.

Поэтому архиепископ Платон сообщил о Фадееве Св. Синоду. Результатом его донесения был указ, присланный из Св. Синода в Коллегию экономии и к московскому губернатору “о учинении помянутому раскольнику Фадееву, чтоб он раскольнической прелести не рассеивал и других противных действий не чинил, строжайшего запрещения”. Но пока тянулось сношение с Синодом, Фадеев продолжал убеждать крестьян в церковь не ходить, к св. тайнам не приступать. И в селе Дмитровском, действительно, нашлось новых 18 душ, которые, под влиянием речей Фадеева, стали чуждаться св. церкви. Наконец, 10 июля 1779 г. Фадееву был объявлен в коллегии экономии вышепомянутый указ Св. Синода, с должным подтверждением силы его. Вместе с тем коллегия от себя уже предписывала вотчинному начальству иметь за Фадеевым “крепкое смотрение, чтоб он обращался в хлебопашестве и других крестьянских работах и жил добропорядочно, а противных законам поступков ни под каким видом не чинил”. Дальше мы не видим никаких жалоб священников на Фадеева. Вероятно, настойчивое воспрещение Фадееву пропаганды через гражданскую власть усмирило, наконец, фанатичного расколоучителя⁵⁵⁵.

Ещё более любопытным в рассматриваемом отношении должно быть признано дело о совращении в раскол жителей Селинской волости. К сожалению, оно не сохранилось в архиве Московской консистории; о нём мы знаем лишь из синодального источника⁵⁵⁶. Последний же передаёт далеко не все желательные подробности, каких мы вправе были бы ожидать от консисторского изложения дела. На основании известных нам данных, обстоятельства совращения жителей Селинской волости в раскол представляются в следующем виде.

В Селинской волости появились бродяги-расколоучителя, «совращавшие легкомысленных обывателей от прямого спасительного пути и заводившие в разных местах сборище». Для предотвращения их пагубной деятельности, архиепископ Платон испытал возможные для него способы духовного вразумления. Успеха не последовало. Главная причина безуспешности происходила от того, что расколоучителя заграждали православным пастырям доступ к уклонявшимся в раскол. Они доводили своих последователей «до такой степени заблуждения и упрямости», что совращаемые ими лица не только церковных поучений не слушали, «но оставя совсем вход в церковь, и священников, которые могли бы в разговорах им сколько-нибудь их заблуждение изъяснять и совесть их поправлять в дома свои не пускали, через что и прилагаемые к тому способы пресекались и оставались бесплодными». Число совратившихся в Селинской волости было поразительное. В рапорте Св. Синоду с экстрактом о родившихся, браком сочетавшихся и умерших за 1782 г. архиепископ Платон замечал, что прихожане Воздвиженской церкви, дворцовой Селинской волости, «как от приходского их священника Петра Анисимова доношением представлено, числом 1593 души, состоят все записавшимися в раскол». Св. Синод недоверчиво отнёсся к представленным сведениям относительно умножения раскольников в Селинской волости. Он признавал запись в раскол «толикого множество обоего пола людей» «делом немаловажным», но не находил возможным «на одном показании священническом утвердится и к рассмотрению приступить». Поэтому Св. Синод потребовал от преосвященного московского отобрать, от кого надлежит, обстоятельные сведения, когда, где и кто именно, каких лет и по каким законам в раскол записаны. Гражданские учреждения вполне точных справок селинских обывателей не представили. По ведомости Московского Губернского правления и Московского губернского департамента, записных раскольников в Селинской волости значилось 845 чел. ( на основании указа 1765 г. января 19). Но, по показаниям селинских священнослужителей, их насчитывалось 1368 человек. Из остальных жителей большинство, хотя и не объявляли себя записанными в раскол, однако от хождения в церковь и от принятия христианских треб совсем отреклись, почему и были показаны тоже состоящими в расколе⁵⁵⁷, так что из всего прихода в 1598 душ оставалось в православии только пять человек, да и те были «небессомнительные». так как не принимали св. причастия, хотя и исповедовались.

Невозможно допустить, чтобы архиепископ Платон не употребил всех доступных ему средств для подавления распространявшегося в Селинской волости заблуждения; чтобы он после духовного вразумления не применил к главным виновникам соблазна внешних мер пресечения их зловредной деятельности. Правда, прямых указаний для решения высказанного предположения мы не имеем, но это одно ещё не обязывает нас с необходимостью к составлению заключения отрицательного свойства касательных применения Платоном гражданских мер против селинских лжеучителей. Из дела видно, что архиепископ Платон в своём доношении без повода не сообщал Св. Синоду и о духовных средствах, предпринятых им против усиления раскола в Селинской волости, но последующие обстоятельства обнаружили, что эти средства были применяемы им даже в более усилённой степени, чем рассуждал о них Св. Синод. Не будь этих особых вызывающих обстоятельств⁵⁵⁸, синодальные архивные документы также умалчивали бы о духовных средствах подавления селинского раскола, как не говорят они теперь о гражданских. К положительному же утверждению по вопросу о применении Платоном гражданских воздействий в борьбе с селинскими расколоучителями нас приводят некоторые достаточно веские косвенные соображения.

Здесь мы должны прежде всего упомянуть об аналогичных случаях в практике епархиального управления м. Платона, на которых мы останавливались ранее и из которых мы вправе сделать то общее заключение, что м. Платон обыкновенно, при недействительности духовных мер в борьбе с действиями пропагандистов, старался прекратить их вредную деятельность путем воспрещения им распространения лжеучения через гражданские учреждения. Так действовал он против монаха Герасима, против расколоучителей в приселке Никольском, против Фадеева. Странно было бы думать, что только в селинском расколе Платон отступил от обычного своего приема. Затем самое обращение Платона в Св. Синод служит доказательством предшествовавшего применения московским архиепископом всех доступных ему мер борьбы с возникшим соблазном. Если обращается, то конечно, после того, как уже испытал имевшиеся в его собственном распоряжении средства и убедился в недействительности их. Для того, несомненно, и “изъясняет” Св. Синоду о необычном совращении, чтобы изыскать новые способы борьбы с открывшимся злом, недоступные непосредственно для него, как епархиального архиерея. В объясняемом нами смысле понимал донесение московского преосвященного и Св. Синод. Если в России, писал он Сенату, «совращения правоверных в другие иноверные религии законами строжайше запрещено и по оному согласно с законами исполняется, то не менее внимания заслуживает и сие, чтоб и означенным невеждам совращать легкомысленных людей в заблуждение попущаемо не было». Таким образом Св. Синод, оттеняя перед Сенатом в указываемом им случае «исполнения согласно с законами», тем даёт понять, что в приложении к селинским лжеучителям закон не исполнялся лицами, приставленными для соблюдения его; настаивая на том, чтобы «не были попущаемы» факты совращения в раскол, Св. Синод опять намекает на действительность противоположного характера, т. е. что в Селинской волости попущения расколоучителям происходили.

Далее, Св. Синод, предлагая вниманию Сената многочисленность совратившихся, просят Сенат “о удалении из селений лжеучителей, яко коварных и самых вредных обществу людей, равным образом и о пресечении заводимых ими сборищ и о допущении приходских и нарочно определенных учительных священников в дома тех прельщенных людей”. Сенат собственно ничего нового не постановляет, а только напоминает Московскому главнокомандующему, сенатору П. Д. Еропкину “о принятии потребных мер” для пресечения открывшегося совращения, в виду того, что благоустройство и благочиние в Московской губернии закон поручал главнокомандующему, предоставляя в его распоряжение полицию, сельскую и городскую. Главнокомандующий же Москвы, вследствие приведенного указа Сената, через губернское правление подтверждает “земским исправникам неусыпно стараться таковых бродяг и беглых ловить и поступать с ними по законам”. Итак донесение Платона о селинском расколе в конце концов вызывает сенатское подтверждение ранее изданных узаконений относительно бродяг-лжеучителей; невероятно, чтобы архиепископ Платон, минуя существовавшие постановления о пропагандистах, через Св. Синод стал бы побуждать прямо высшую правительственную инстанцию к обсуждению селинского соблазна и к приведенному определению о нем. Самый факт подтверждения прежних указов свидетельствует уже о возникавшей необходимости такого подтверждения, приводит к тому заключению, что чиновники игнорировали приложением этих указов к соблазнительному явлению; иначе, при существовании узаконений, воспрещающих пропаганду, и без поводов к нарушению их, немыслимо допустить повторение тех же указов.

Новый свет на наши предположения проливают подробности синодского указа по поводу уклонившихся в раскол жителей Селинской волости, полученного архиепископом московским 30 декабря 1786 года. Св. Синод предписывал московскому преосвященному следующие руководственные правила на будущее время: “если где окажуться бродяги (подобные селинским), рассеивающие пагубные учения к совращению поселян от св. церкви к своему заблуждению и о том дойдет до сведения приходских священников или духовных управителей, то велеть не входить самим для отвращения от себя подозрения в сыск, кольми паче во истязание таковых, а только разведав достоверно и не разглашая давать знать пристойным образом немедленно в городах городничим, а в прочих селениях земским исправникам, репортуя при том и его преосвященству, а ему, преосвященному, по тем репортам ко искоренению таковых развратников к помянутому главнокомандующему в Москве генерал-аншефу, сенатору и кавалеру П. Д. Еропкину доставлять сведения, не упуская времени”. Если указ запрещает священникам лично самим приступать к розыску лжеучителей и тем более к каким бы то ни было внешним принудительным мероприятиям, то, нужно полагать, были соответствующего характера поводы к изданию его; очевидно, он был вызван жалобой раскольников на мнимые притеснения их духовенством. Деятельное участие духовенства в применении к расколоучителям гражданских мер, хотя бы это участие не выходило за пределы законных требований, вероятно, расколоучителями объяснялось в смысле притеснений их со стороны духовенства, выставлялось, как нарушение Высочайшего указа о непритеснении раскольников⁵⁵⁹. На помянутом указе могли основываться и чиновники в своём потворстве действиям расколоучителей. Без внушительных побуждений чиновники, не могли стать на сторону лжеучителей; несомненно, бродяги-совратители, в избытке «насыщавшие своё корыстолюбие» от совращаемых, не скупились в материальных приношениях для приобретения выгодного для них благорасположения чиновников.

Таким образом приведённое дело свидетельствует о том, что гражданские чиновники, задобренные расколоучителями, потворствовали их вредным для православной церкви действиям, формально основываясь на законе императрицы Екатерины не чинить раскольником никакого притеснения, так что митрополиту приходилось через посредство Св. Синода обращаться в Сенат за разъяснением и подтверждением существующих узаконений бродяг-учителей.

Если факты потворства гражданских чиновников встречались по сёлам, то такие лица, как Ковылин и Никита Павлов, лично сами, можно сказать, были застрахованы от вмешательства митрополита. В делах Московского консисторского архива не сохранилась ни одного свидетельства о стремлении митрополита Платона пресечь их пропаганду. Полагаем, таких случаев и не было, потому что заправилы старообрядческих кладбищ старались рассеивать раскольничьи заблуждения тайно, выступая с внешней стороны, при покровительстве богато задаренной полиции, неуязвимыми перед духовной властью.

Одним из средств распространения в народе раскольничьих воззрений и хулы на православную церковь в руках расколоучителей служили старообрядческие книги. Действовавшее во царствование императрицы Екатерины II законодательство предусматривала могущие проистекать вредные последствия для чистоты веры от бесцензурных изданий религиозно-нравственного содержания. Поэтому оно повелевало «церковные книги, богословские письма печатать не инако, как с апробацией Св. Синода»; а «из иностранных государств таковых на российском диалекте книг в Россию как подданным оной, так и иноземцам ни под каким видом отнюдь не вывозить»⁵⁶⁰. Несмотря однако на прямые воспрещения пропуска в Россию заграничных изданий по предметам веры, раскольники всё-таки вывозили нужные для себя книги «множественным числом»; они печатались преимущественно в польских типографиях. Задача московского святителя при указанных условиях сводилась к тому, чтобы следить за появлявшимися в его епархии соблазнительными книгами и изыскивать средства к пресечению этого зла. Так как воспрепятствовать ввозу в Россию заграничных книг могла только пограничная стража, то архиепископ и старается воздействовать на неё единственным доступным ему способом. Он сообщает в Св. Синод о найденных раскольничьих книгах заграничного происхождения «на благоусмотрение». А к чему клонилось это «благоусмотрение», московскому преосвященному известно было. Св. Синод обыкновенно входил в сношение с Сенатом, вызывая Сенат к подтверждению «непопустительного во всех пограничных местах смотрения, чтоб через оные из других государств в Россию церковные и другие на российском языке печатанные вне России книги вывозить никому ни под каким видом попущаемо не было». Один раз, в ответе на доношение митрополита Платона, Св. Синод имел даже намерение пресечь распространение в России заграничных книг религиозного содержания через воздействие на польское правительство, при посредстве русского посла в Варшаве. В этом смысле Св. Синод отнесся в Коллегию иностранных дел. Коллегия представила ходатайство Синода на рассмотрение Императрицы Екатерины. Но Высочайшей властью было разъяснено, что «препятствия ввоза в Империю запрещённых товаров, не исключая и книг – есть дело Сената », и что вмешиваться «во внутренние распоряжения посторонних держав Коллегии иностранных дел не можно”. Что же касается найденных у кого-либо недозволенных заграничных книг, то их Платон обыкновенно повелевал отбирать на хранение в какую-нибудь ризницу, чаще всего в Чудовскую, или отсылать в Св. Синод, “дабы оные к соблазну правоверных не могли бы быть по происку раскольников употребляемы”⁵⁶¹.

Впоследствии времени, когда к православной церкви стали присоединяться старообрядцы на началах единоверия, Св. Синод ограничил воспрещение касательно заграничных религиозных книг. Так как единоверцы совершали богослужение по старопечатным книгам, то Св. Синод стал дозволять употребление старообрядцами книг, «какого бы они издания ни были», если только «никакой в них противности святой церкви усмотрено не будет». По-прежнему Св. Синод считал необходимым отбирать только книги, «наполненные ругательствами против православной церкви и её обрядов», «яко развратные и клонящиеся к нарушению тишины и покоя». Соответственно этому распоряжению Св. Синода должен был, конечно, поступать и м. Платон⁵⁶².

Наряду с пропагандой расколоучителей и распространением ими в народе раскольничьих книг, как мы видели из истории роста московского старообрядчества, пребывание в старообрядческих обществах беглых священнослужителей грекороссийской церкви также производило большой соблазн в православных, смущая и склоняя слабых верующих в сторону раскола. Так смотрел на беглых попов и м. Платон. Он называл их “бродягами, развратниками”⁵⁶³, через самочинные действия которых “раскольническое заблуждение возрастает”. Вместе с тем он вполне справедливо полагал, что “если надлежащие к прекращению того заблуждения средства не будут употреблены, то может из того воспоследовать нарушение покоя церковного и общественного⁵⁶⁴. К принятию же этих необходимых мер, для пресечения проистекавшего от беглого старообрядческого духовенства соблазна, м. Платона имел полное основание в действовавших прямых постановлениях относительно беглых попов, церковных и гражданских⁵⁶⁵. К тому же беглые попы и диаконы, как бродяги, подходили под указы, предоставлявшие епархиальному начальству право следить за раскольничьими бродягами вообще⁵⁶⁶. Но привлечь к своему суду беглых священнослужителей, по силе государственных узаконений, московский преосвященный мог не иначе, как через полицейские власти. И вот тут-то находилась крепкая стена препятствий мероприятиям Платона.

Раннейшие свидетельства о действиях м. Платона против беглых попов мы находим в архиве Св. Синода. В 1778 г. в Св. Синоде разбиралось два дела о беглых попах Московской епархии: одно по рапорту Московской синодальной конторы, другое по доношению самого архиепископа Платона. По первому делу Св. Синод, между прочим, предписал Московской полицеймейстерской канцелярии «наблюдать, чтобы беглые попы и монахи нигде принимаемы и укрываемы не были»⁵⁶⁷. Точно так же и по второму из упомянутых дел Св. Синод отправил указы в Москву, в губернскую и полицеймейстерскую канцелярию, чтобы “находящиеся на раскольническом кладбище беглые иеромонахи, попы и дьяконы, на основании преждепосланных о том из правительствующего Сената в 1775 году в главную полицейскую канцелярию и её контору указов сысканы и разосланы были по командам, кто куда следует, а с держателями поступлено было бы по законам»⁵⁶⁸. Журналы Св. Синода подписаны архиепископом Платоном; нужно поэтому полагать, что определения состоялись согласно желаниям самого Платона. Из рапортов не видно подробного хода дел, но самое обращение московского архиепископа в Св. Синод, вызывавшее напоминание губернской и полицеймейстерской канцеляриям об узаконениях относительно бродяг, показывает, что Платон имел уже возможность убедиться в безуспешности непосредственных сношений с помянутыми учреждениями и теперь надеялся достигнуть своей цели, пользуясь авторитетом высшей духовной инстанции.

Ожидания однако не оправдались. Светские лица, на обязанности которых лежало исполнение узаконений о беглых попах, также мало придавали значения побуждениям со стороны Св. Синода, как и личным требованиям московского святителя. Характерно особенно то, что отношение полиции к розыску беглых попов не изменяется даже вслед за упомянутыми синодскими указами. В архиве Московской консистории мы встречаем дело за 1779 г., касающееся беглых попов, и поведение в нем полиции по отношению к беглым попам выступает в прежнем виде; причем как в первоначальном, подробном изложении факта, оно рисуется с большей рельефностью, чем в синодальных документах.

Из следственного дознания относительно повенчания православного крестьянина Филата Яковлева с записной раскольницей на Рогожском кладбище, архиепископ Платон узнал о пребывании в обществе московских поповцев беглого попа Ильи. Энергичный архипастырь тотчас же предписал консистории “требовать от полиции, чтоб показанный раскольнический поп сыскан был и прислан в духовную команду в силу указов”. Так как полицеймейстерская канцелярия долгое время ничего не отвечала консистории на ее требование о поимке беглого попа Ильи, то Платон предписал “вторично сообщить” о том же в полицеймейстерскую канцелярию. И тогда только получился рапорт от полиции, в котором она извещала консисторию, что “раскольнический поп Илья неоднократно на помянутом Рогожском кладбище сыскиван был, но в сыску его не оказалось”. Архиепископ однако недоверчиво отнесся к сообщению полиции. Свое сетование на действия полиции он выразил в резолюции по этому случаю. “По многим делам в консистории, писал архиепископ, оказывается, что они (т. е. беглые попы) кроются в Покровском селе и в Рогожском: почему и удобно могут уловлены быть, если только приложено будет надлежащее и справедливо старание”. При этом одним выражением неудовольствия на потворство полиции раскольникам, как на важную причину укрывательства беглых священнослужителей, Платон не ограничился. Предполагая, что виновниками злоупотребления являются низшие полицейские чиновники, он снова, только с большей настойчивостью, потребовал от полиции, “чтоб всевозможные в силу указов употребляемы были средства к изловлению оного и других раскольничьих попов”, и направил свое требование к “самому оберполицеймейстеру”. Однако ответ из полиции и на этот раз получился тот же, что и раньше: искали, но не нашли⁵⁶⁹. Быть может, к этому времени, действительно, уже не было в Москве попа Ильи; раскольники, предупрежденные услужливыми чиновниками, скрыли на время отыскиваемого попа. И полиция формально могла считать себя правой перед духовным начальством.

Поведение полиции вынуждало преосвященного Платона искать справедливости в представителях высшей гражданской власти в Москве; тогда полиция относилась внимательнее к заявлениям епархиального архиерея. Случай с подобными чертами мы наблюдаем в 1787 году. Недовольный действиями управы благочиния касательно розыска беглых попов, митрополит написал главнокомандующему Москвы, сенатору П. Д. Еропкину. Главнокомандующий повелел управе благочиния произвести розыск беглых попов, проживающих среди раскольников. Внимание главнокомандующего к просьбе митрополита побудило и полицейских чиновников отнестись с большей рачительностью к поимке беглых попов. В результате оказался задержанным раскольничий поп Василий Стефанов, хотя при обстановке, умаляющей активность участия полиции в этом факте; он был схвачен вследствие крика трапезного священника Богоявленского монастыря. Этим полиция и ограничила свою розыскную деятельность, обнаруженную, видимо, лишь затем, чтобы иметь некоторое фактическое оправдание перед своим начальником. К розыску же других беглых попов, пребывавших у московских старообрядцев – Алексея Федорова Тамбовской епархии и Илью Васильева из г. Саратова, также диакона Харламия Козьмина из г. Пронска, тем не менее мы не видим, чтобы полиция приложила усердие к отысканию этих священнослужителей, как того требовала консистория⁵⁷⁰.

Побуждения со стороны главных представителей московской администрации к исполнению полицией требований епархиальной власти возможны были лишь при сочувствии начальников губернии интересам церкви. Главнокомандующий Еропкин относился со вниманием к заявлениям Платона. Другие же начальники губернии далеко не настолько были расположены поддерживать солидарность с духовной властью по делам раскола. Вследствие сего, при них игнорирование со стороны полицейских чиновников законными требованиями московского святителя принимало размеры гораздо большие, чем при Еропкине. До нас дошло весьма характерное в этом отношении консисторское дело 1792 года, когда московским главнокомандующим состоял князь Прозоровский.

Благочинный Ивановского сорока, протоиерей Троицкой церкви в Серебренниках и священник Сергиевской церкви в Рогожской донесли м. Платону, что за Рогожской заставой, на раскольничьем кладбище, находится четыре беглых попа. Два из них до уклонения в раскол, по их заявлению, состояли священниками в Московской же епархии: Максим в селе Озерецком, Прокопий Емельянов в селе Трубине Малоярославского уезда. Других двух протоиерей и священник называли лишь по имени. То были Алексей Федоров и Илья Алексеев; последний, вероятно, тот самый, которого отыскивали на кладбище в 1779 году. Комплект рогожских священнослужителей дополнял диакон Харлампий Козьмин, который уже однажды был пойман и послан в свою епархию (Коломенскую), но против кладбища, по Коломенской дороге, был отбит раскольниками. Консистория, в силу резолюции митрополита, сообщила о беглых священнослужителях в губернское правление «для рассмотрения и поступления по указам». Из полученного затем извещения Губернского правления видно, что на кладбище полиция производила обыск, но ни попов, ни дьякона там не отыскала. Староста же и некоторые другие члены кладбища утверждали, будто у них их и совсем не было. По уверению влиятельнейших лиц кладбища, из разыскиваемых священнослужителей к ним приезжал иногда только поп Алексей Фёдоров, который жил обыкновенно в разных раскольничьих обществах. Равным образом приезжал к ним будто бы временно и диакон Харлампий, но по дороге в Москву был взят в консисторию, и о дальнейшей его судьбе раскольники отозвались неизвестностью. Показания же Троицкого благочинного и Сергиевского священника они считали недостаточно точными: не указано, кто отбивал и против какого собственно кладбища, – по Коломенской дороге два кладбища, одно за Рогожской заставой, другое – за Коломенской. Хотя подобные рассуждения раскольников сами по себе уже возбуждали подозрение относительно своей правдивости, тем не менее полиция приняла их за истину; напротив, к свидетельству православных священников отнеслась недоверчиво. К ним являлся от пристава 17 части квартальный “поручик” за объяснением, на каком основании они предполагают пребывание на кладбище беглых священнослужителей, которых по обыску там не оказывается. Впрочем, священники дали должный отпор придирчивости полиции. Они сказали, что без позволения консистории не могут дать никаких объяснений относительно своего доноса.

После этого полиция сошла достаточным взять подписку с главнейших лиц Рогожского кладбища в том, что старообрядцы дадут знать в полицейский участок или в управу благочиния, если у них появятся разыскиваемые беглые священнослужители. Конечно, нелепо было надеяться на какое-либо практическое значение этого письменного обязательства, рассчитывать, чтобы рогожцы сами стали выдавать в силу одной подписки тех лиц, привлечение которых в своё общество часто стоило им материальных затрат, соединялось с другими немалыми пожертвованиями и – что всего важнее – без которых они не могли обойтись, не изменяя своей религиозной догмы. Всё это, несомненно, понимали сами полицейские чиновники. Поэтому истинный мотив для отобрания полицией от старообрядцев подписки о выдаче ей беглых попов должно искать не в тех соображениях, какие выставляла полиция официально. Полагаем, полицией руководило желание скрыть свои угождения старообрядцам от ответственности перед законом.

Неискренность действий полиции чем дальше, тем выступала яснее. После безуспешных первых поисков полиции на кладбище, митрополит снова подтвердил “благочинному и священнику рогожскому, чтобы они усмотря, ежели какие есть у раскольников попы бродяги, об оных бы представляли”. И что же? Поименованные в резолюции священники вскоре же дали знать митрополиту о проживании на Рогожском кладбище беглых священнослужителей. В их рапорте указывалось 4 попа: 1) Алексей Федоров, – о местопребывании его они сообщали подробно: большей частью укрывается в доме своего зятя, в 17 части, во 2 квартале, под № 164, в Сергиевском приходе; 2) бывший протопоп города Пронска, Емельян Васильев; 3) бывший Волоколамской округи в с. Елизарове, а потом переведенный в Гжатский уезд поп Евпсихий Петров; 4) Суздальской епархии села Вешки бывший поп Василий и диакон Харлампий Козьмин, тот самый, о котором живущие на кладбище показали, что у них его нет. Таким образом Троицкий благочинный и рогожский священник из прежде находившихся на кладбище попов назвали лишь одного Алексея Федорова. Относительно же других попов – Максима, Прокопия и Ильи они свидетельствовали, что их действительно нет на кладбище. Получив этот донос, митрополит распоряжается прописать указы Св. Синода и Правительствующего Сената и требовать через губернское правление от управы благочиния “поступления по оным”, но ответа приходится ждать более двух лет, и он был опять обычного содержания: разыскиваемых попов не нашлось на кладбище⁵⁷¹.

Из приведенного факта потворство полиции становилось очевидным. В самом деле, о пребывании на кладбище беглых священнослужителей знают живущие в Рогожской части православные священники, знают, следовательно, вообще обыватели той части, и только полиция, которой для обозрения доступны самые жилища раскольников, никак не может отыскать их. Такое потворство не могло быть допущено полицией, при сознании возможности подвергнуться за него ответственности, без уверенности в благоприятном ей настроении главного своего начальника в Москве. В ее поведении следует видеть до некоторой степени отражение взглядов самого главнокомандующего. Потому-то и м. Платон, судя по содержанию дела, не продолжал своей настойчивости в привлечении полицейских чиновников к охране интересов церкви через князя Прозоровского, признавая бесполезным искать содействия несочувствующего начальника. Действительно, по показанию раскольника Дмитрия Федорова⁵⁷², когда, вследствие доноса священника Сергиевской церкви, беглому рогожскому духовенству грозило подвергнуться законному преследованию, старообрядцы “просили покровительства и защищения г-на главнокомандующего князя Прозоровского… и получили удовольствие”. Главнокомандующим “было показано словесно тогда бывшему в Москве Обер-полицеймейстеру Глазову в оном учинить защищение”⁵⁷³.

При рассмотрении деятельности м. Платона в отношении беглых попов, большой интерес имеет история о беглом попе Никите. – Никита был сын священника Коломенской епархии, Григория Иванова; воспитание получил домашнее и на первых порах своей службы состоял пономарем в приходе своего отца. В 1764 г. Московским митрополитом Тимофеем Никита был определен священником в село Спасителево, где и находился около 20 лет⁵⁷⁴. Если верить собственному заявлению Никиты, он “вел себя добропорядочно и прихожанами был любим”. Читая “многие книги”, Никита, “предприял меры, чтобы себя спасти”. В Москве он имел близко знакомого беглого попа Алексея Федорова, пребывавшего на Рогожском кладбище. Никита заходил к нему в свои приезды в столицу. “Читая с ним всегда старообрядческие книги”, он приобрел “к ним навык, пленился” ими и в 1784 г. перешел в старообрядчество. К тому времени Никита был вдов. Для лучшего научения старообрядчеству, Никита, по переходе в раскол, удалился на Иргиз, в Успенский раскольничий монастырь, и находился под руководством тамошних священников Сильвестра и Иоасафа. После монастырского искуса Никиту причислили к Рогожским попам. Попечители кладбища посылали его обыкновенно в разные раскольничьи селения: в Гуслицкую волость, Вохонскую, Куньевскую⁵⁷⁵. В этом районе Никита и действовал около 15 лет. При известной своей добропорядочности и долговременности пребывания в одной местности, Никита немудрено, пользовался привязанностью к себе раскольников⁵⁷⁶, уважением знающих его и сильно увлекал православных в старообрядчество. По заявлению одного из приходских священников, Никита “такое в крестьянах произвел учение, что они, отложась от церкви Божией, свои отправляют службы и через него, Никиту, крестятся, погребаются, венчаются и приобщаются⁵⁷⁷ и в свое учение стараются других крестьян своих обращать, толкуя явно правость своего заблуждения”⁵⁷⁸.

Приходские священники неоднократно сообщали митрополиту о зловредной деятельности Никиты. В 1794 г. доносил на Никиту московскому архипастырю священник Преображенского погоста, Дмитрий Афанасьев. Преосвященный Платон предписал «консистории о поимке и присылке беглого попа поступить по указам и куда надлежит сообщить”. Консистория вывела на справку указ Св. Синода 1786 г. декабря 30 и, сообразно с резолюцией митрополита, снеслась с губернским правлением⁵⁷⁹. Видимо, губернское правление нерадиво отнеслось к заявлению епархиального начальства, и Никита по прежнему продолжал свою соблазнительную деятельность. В 1797 г. мы встречаем новый официальный донос на Никиту высокопреосвященному Платону от священника Воздвиженской церкви Якова Петрова (какого села, неизвестно). По сношению с главнокомандующим, князем Юрием Владимировичем Долгоруковым, из губернского правления последовал указ земскому суду, но опять не видно из дела, чтобы что-нибудь было “сделано по тому предписанию земским судом”⁵⁸⁰. Заявления м. Платона оставались бесплодными: Никита по прежнему действовал в избранном районе. Так продолжалось до 1800 г., пока не вступил в должность комиссара Коломенского округа Наумов⁵⁸¹.

Наумов усвоил понятия о полицейском праве, не мирившиеся с допущением деятельности Никиты в своем округе. В письме м. Платону он так излагал свои идеи. “Право полицейское есть основание порядочному течению всех дел, в плане государственном показанных. Посему на многих местах подтверждается полиции сельской и градской смотреть, чтоб закон во всех чертах своих действовал. Две власти составляют твердость государственную, – духовная и гражданская, подлежащие указам всепресветлейшей особы Государя Императора. Посему народ, отлагаясь от власти духовной, отлагается от власти гражданской, повиноваться духовной власти обязывающей, и следовательно обращается против обеих властей и указов Императорских, от повсеместного уважения к которым сильнее колесо правления действует. Итак нужно, чтоб власть полицейская преследовала всякое развращение повиновения духовной власти, располагающей своих преданных к выполнению обязанностей гражданской власти”⁵⁸².

Выехав для обозрение своего округа по вступлении в должность Коломенского земского комиссара, Наумов в селе Павлове, или Вохне, встретил приходского священника Димитрия Иванова с жалобой на совращение в раскол крестьянином Игнатом Семеновым девицы Варвары, с которой Семенов, неизвестно где, и обвенчался. При своих воззрениях на обязанности полиции, Наумов произвел расследование, предположив заранее, “что скрывается тут вредное уловление несмысленных в заблуждение каким-нибудь хитрецом”. Следствие привело его к признанию “злодеем, низлогающим власть церковную, попа Никиту”. Как бы в подтверждение добытых сведений, Наумов получил затем в с. Запонорье письменную жалобу на совращение в раскол православных тем же попом Никитой⁵⁸³. С другой стороны то же расследование возбудило у Наумова сильное подозрение относительно поведения заседателей Похвиснева и Канищева, в части которых проживал поп Никита: “они знали про его житье, но давали ему жить свободно”⁵⁸⁴. Словом, исследование обнаружило вредную деятельность Никиты и укрывательство его полицейскими чиновниками.

Наумов предпринял меры к поимке Никиты⁵⁸⁵. Когда же узнал, что на богослужении, совершаемом Никитой, старообрядцы не именуют государя “благочестивейшим”; когда представилось комиссару, что поп Никита является распространителем сего “вредного учения”, – Наумов усугубил свою деятельность, решив неприметным образом сыскать и переловить попа Никиту и других ему подобных⁵⁸⁶. Хотя в розыске Никиты, как беглого попа, Наумов выступал в сущности выполнителем законных требований духовной власти предшествующих лет, однако его действия не получили одобрения начальника губернии. Бывший в то время Московским губернатором граф Салтыков 2-ой выразил порицание Наумову за то, что он “коснулся деликатной материи до веры или лучше сказать суеверия относящейся”⁵⁸⁷. Ему казалось вполне достаточным требование от раскольников выполнения гражданских повинностей и соблюдения внешней общественной тишины; законы касательно церковной жизни граф игнорировал. Посему в донесении⁵⁸⁸ генерал-прокурору Салтыков умалчивал о соблазнительных действиях Никиты и оттенял неподлежащую осуждению общую мысль о терпимости к раскольникам, затушевывая ею моральную и юридическую законность прекращения соблазнительных действий Никиты и ему подобных лиц. “Извет о существовании раскольников, рассуждал граф, по суеверию своему церковным преданиям непокоряющихся, не есть материя новая, а вообще известная, как и то, что они отправляют молитвословия свои по их обрядам”⁵⁸⁹; “раскольники внутри самой столицы терпимы”⁵⁹⁰. Отсюда, по мнению графа, “таковых раскольников лучше оставить при том издавна укоренившемся суеверии и заблуждении их, чем заводить следствии и тем их расстроивать, выключая тех случаев, где от них нарушение тишины и неповиновение Высочайшей власти и законам оказываться будет, в чем и иметь за ними кому следует смотрение”. Исходя из своих взглядов, Салтыков распорядился произвести негласное расследование через особого чиновника, нет ли действительно в Коломенском округе “таких развратов, кои могут нарушать общее спокойствие и противиться Высочайшей власти”. При этом он просил генерал-прокурора “снабдить советом, какой дать сему делу ход, когда по предписанному… разведыванию откроется не больше как то, что помянутые крестьяне (т. е. Коломенского округа) суть обыкновенные раскольники”⁵⁹¹. Словом, в действиях военного губернатора просвечивала односторонность, незаконный наклон в пользу раскольников⁵⁹².

Между тем Наумов выступает из пределов в своей должности. Увлекаясь своим открытием, тем, что раскольники не титулуют в богослужении государя «благочестивейшим», руководясь предположением, что поп Никита является распространителем этого учения, Наумов пишет такое письмо м. Платону. “Открыв по вступлении моем в должность земского комиссара следствием моим… злое учение беглого попа Никиты, привязавшго к себе многих несмысленных по Коломенскому округу… , я по преданности моей к службе Государя Императора об оном подробно донес на сих днях гражданскому моему начальству… Осмеливаюсь теперь просить Ваше Высокопреосвященство, кому надлежит предписать по секрету, чтоб все священники Коломенского округа, каждый по своему приходу, дали мне знать, сколько со вступления Государя Императора на престол отложилось от церкви Божией прихожан, разделив погодно, или по крайней мере сколько сих отпало в нынешнем году. Мне сие нужно для убедительного представление моему начальству к сокращению сего зла”⁵⁹³.

Понятно, высокопреосвященный Платон скептически отнесся к письму комиссара. По его поручению, викарий, преосвященный Серапион, запросил начальника губернии о согласии на требование Коломенского комиссара. Граф Салтыков в отношении письма Наумова оказался солидарным с м. Платоном. Он “крайне удивился” письму, как потому, что оно было “наполнено выражениями, званию и должности земского комиссара несоответствующими”, так и потому, что “по заведенному порядку все нижним местам нужные сведения” не могут быть требуемы в делах такого рода “мимо своей команды”⁵⁹⁴. Согласия, соответствующего требованию комиссара от м. Платона, граф не дал. Но в ответе преосв. Серафиму граф позволял себе ничем не оправдываемое напоминание (“впредь покорнейше прося”) “о удержании духовенства церквей Коломенского уезда от распространения преследований раскольников, кроме разве важнейших и явнейших их поступков”⁵⁹⁵. Сопоставляем ответ графа с тем обстоятельством, что Наумов предпринял свою деятельность против Никиты вследствие извета сельских священников. Возникает заключение относительно основания для замечания графа: в заботливости духовенства об охране православной паствы от соблазнительных действий Никиты и ему подобных граф видел преследование раскольников; поэтому порицал действия священников и предупреждал от них, обнаруживая таким образом в своих действиях в прежнее направление⁵⁹⁶.

Если московские начальники не всегда наблюдали должную законность и беспристрастие в истории о беглом попе Никите, то центральная власть выступала с большей корректностью. Мнение Салтыкова о терпимости к раскольникам, как мнение общего характера, генерал-прокурор одобрял⁵⁹⁷. Точно так же и относительно Наумова, Обольянинов выражался в пределах закона: устранить комиссара от должности, если он к ней не способен, зависело от начальника губернии⁵⁹⁸. Но на земских заседателей, Похвиснева и Канищева, позволявших попу Никите пребывать в их участке, генерал-прокурор предлагал Салтыкову обратить “строгое внимание”, предать “за таковое должности их пренебрежение суду по законам, подтвердив наистрожайше, чтобы нигде таковые злоупотребления не были”⁵⁹⁹. Когда же история с беглым попом Никитой стала известна государю, то последовало “Высочайшее повеление беглого попа Никиту как бродягу и развратника судить и наказать по закону”⁶⁰⁰. Это повеление, после поимки попа Никиты⁶⁰¹, принимает еще более строгую форму: беглого попа Никиту “наистрожайше судить и по суду строжайше наказать, (а) по наказании отправить в Нерчинск в каторжную работу”⁶⁰².

Салтыков же и после розыска попа Никиты остается с прежними тенденциями. Когда Никита раскаялся и получил Высочайшее прощение,⁶⁰³ Салтыков обратился с ходатайством перед генерал-прокурором за Похвиснева и Канищева (не за Наумова) об освобождении их от уголовного суда за укрывательство попа Никиты, мотивируя при этом свое ходатайство, между прочим, тем, что “поп Никита сыскан в Москве, где и жил, а туда (т. е. в Коломенский округ) наезжал временно”. Окраска давалась несоответствующая действительности. Обольянинов же, “в рассуждении наезда только попа Никиты временно в Коломенский уезд”, о чем он судил на основании донесения Салтыкова, справедливо полагал поступить сообразно с этим и с земскими заседателями⁶⁰⁴;иначе говоря: предписывал судить заседателей соответственно степени участия их в укрывательстве и, если они совсем невиновны, то и отнестись к ним, как к невиновным.

Итак деятельность беглого попа Никиты была соблазнительна; для прекращения ее м. Платон не однажды обращался к посредству гражданской власти в Московской губернии, но безуспешно. Расследование комиссара Наумова, смотревшего на полицейскую власть, как на помощницу до некоторой степени духовной, подтвердило с одной стороны соблазнительный характер деятельности Никиты, с другой – обнаружило укрывательство беглого попа полицейскими чиновниками. Предпринятый Наумовым розыск Никиты не получил одобрения военного губернатора, хотя в розыске Никиты Наумов являлся выполнителем законных требований духовной власти предшествоваших лет. Считая достаточным выполнение раскольниками гражданских повинностей и соблюдение общественной тишины, граф Салтыков затушёвывал моральную необходимость и юридическую законность прекращения соблазнительной деятельности Никиты общими суждениями о терпимости к раскольникам и наблюдаемой тишиной среди них. При дальнейшем ходе событий, Наумов, сперва, по-видимому, желавший наблюдать интересы церкви, выступает из пределов полномочий комиссара, допуская поступки, прямо заслуживавшие порицания, и без нужды осложняя действия митрополита, а Салтыков, умеряя Наумова, находит новые поводы для обнаружения предосудительного наклона своей власти в пользу старообрядчества. Центральное начальство действует с большей корректностью. – Словом, история о беглом попе Никите с одной стороны свидетельствует о соблазнительной деятельности Никиты и о безуспешности действия м. Платона против зловредного попа, с другой – с подробностями раскрывает причины неуспехов в действиях московского архипастыря.

Пристрастие к раскольникам Московского военного губернатора, графа Салтыкова, обнаруживается яснее в событиях, следовавших за поимкой беглого попа Никиты. – При допросе Никиты обнаружилось, что на “старообрядческом кладбище находится ещё несколько ему подобных белых уже попов». Естественно было бы ожидать: гражданское начальство тотчас примет меры к поимке этих попов, так как они подходили под помянутое Высочайшее повеление по делу о попе Никите. В действительности перед нами раскрывается иная картина. Генерал-фельдмаршал разрешает старообрядцам торжественный вынос одной умершей девицы “при частных полицейских чиновниках под предводительством трех попов их”⁶⁰⁵.

Распоряжения гражданского начальника первопрестольной столицы возмутило Платона до глубины души. Он “скорбел всем сердцем”, когда узнал о совершении раскольниками обряда погребения в священных облачениях, при выносе “погребательном перед лицом царствующего града”⁶⁰⁶. «Объясняюсь Вашему Сиятельству по обязательству Епископа христианского, от Бога на меня возложенному, писал он по этому поводу графу, что как из многих о сём случае ко мне донесений, мне стало быть известна сие новое и никогда в Москве не бывшее явление, многих, особое истинной к благочестию ревностью правимых привело не только во удивление, но и в движении с христианской ревностью сходственное. Особливо, что сие учинено в самое то время, в кое, по повелению Благочестивейшего Государя Императора, поп Никита, яко беглец, бродяга и развратник пойман и велено его отдать под суд и наказать по закону, а оные попы, такие же беглые бродяги и развратники, о коих думаю и преосвященный Серафим Вашему Сиятельству сообщил и о коих, надеюсь, полиции всегда небезызвестно»⁶⁰⁷.

Официально граф основанием для своих действий выставлял намерение «выведать обстоятельнeе» о беглых попах на Рогожском кладбище. “Но как формальное отыскивание их на кладбище при взятой уже ими после попа Никиты осторожности могло быть тщетным, всякое же принуждение (могло) произвесть необыкновенное движение, то, писал граф митрополиту, решился я воспользоваться следующей простотой их”. Раскольники просили при открытом присутствии священников их, из коих “ в то время предстояла “им надобность в выносе тела одной умершей девицы через недальнее от кладбища расстояние; я, согласясь на сие, дал под рукой полиции знать, чтоб не препятствовала им в том”⁶⁰⁸.

Без сомнения, объяснение графом своего поступка не имело искренности: то был простой дипломатический приём против блюстителя церковных интересов в Москве. Странно, в самом деле, подумать, чтобы представитель гражданской власти в первопрестольной столице стал низким обманом действовать против раскольничьих попов, – это было бы несогласно с высотой его положения; странно тем более, что граф сам выражал опасения прибегать даже к законным способам розыска беглых попов, чтобы не возбудить какого движения среди раскольников. Неискренним считал объяснение графа и м. Платон. Потому-то, для охраны интересов церкви, он также пользуется дипломатическим приёмом, намеренно оттеняя мысль, формально выраженную графом в отношении к нему. «Как сие, писал митрополит графу, Вашем Сиятельством учинено с благоразумным намерением, дабы лучше узнать всех беглых попов, и через то конечно употребить надлежащие способы к пресечению таковых соблазнов, то сим себя и успокаивая и обязан молить Господа Бога, да всё устроит к покою и тишине церкви и общества»⁶⁰⁹.

Истинное намерение графа было другое, и оно просвечивало в его отношениях к м. Платону. «Удостоверясь о существовании у них и прочих попов”, граф, по его словам, отнесся “о том к кому следовало” “для испрошения и об них дальнейших повелений”⁶¹⁰. Какого характера было обращение Салтыкова к высшей власти относительно попов, он умалчивал перед Платоном. Но Платон сам мог понять, к чему оно направлялось. Если бы граф имел в виду поступить по закону с беглыми попами, пребывавшими на Рогожском кладбище, то сноситься с монаршей волей для него не открывалось потребности, особенно после Высочайшего распоряжения о попе Никите; значит, Салтыков с другим намерением писал в Петербург о трёх попах. Так и было в действительности. Сообщая генерал-прокурору о трех беглых рогожских попах, Салтыков просил разрешить, “нужно ли и сих попов, кои уповательно со стороны нашего духовенства никаких видов не имеют, и о именах кох собираю я сведения, от старообрядцев отобрать и также, как и попа Никиту, предать суду”⁶¹¹.

На этот осторожный запрос, по докладу генерал-прокурора, последовал Высочайший ответ, вполне согласный с предшествующим распоряжением о беглом попе Никите: ”высочайше повелено с беглыми попами поступить как с беглецами по закону”⁶¹². И если бы Салтыков получил извещение о состоявшемся Высочайшем повелении, то ему ничего другого не оставалось бы, как только выполнить его. Случилось однако так, что, вслед за ранее упомянутым своим обращением на имя генерал-прокурора от 5 ноября, московский военный губернатор от 11 ноября уже весьма положительно просил “о исходатайствовании Высочайшего повеления о попах их, кроме известного беглого Никиты. По мнению моему, писал Салтыков, лучше бы кажется их впредь до времени оставить… для успокоения сих суеверов”⁶¹³... Тогда получилось Высочайшее соизволение “трех, оказавшихся у старообрядцев, попов оставить в прежнем положении, не требуя к суду”⁶¹⁴. От 19 ноября 1800 г. Салтыков извещал о сем высокопреосвященного митрополита⁶¹⁵.

Стоившие стольких хлопот розыски беглых священнослужителей получали свой смысл в дальнейших к ним отношениях м. Платона. Если соблазн от беглых священнослужителей происходил вследствие совершения ими у старообрядцев богослужебных треб, то, следовательно, задача архипастыря, как искоренителя всего, посредством чего раскольники завлекали в свое заблуждение православных, должна была направляться к отнятию у беглых священнослужителей некогда данных им духовных полномочий. Само собой понятно, прежде всякого суждения об этих полномочиях беглых духовных лиц, необходимо было убедиться в достоверности их рукоположения и священнослужения в православной церкви. Отсюда распоряжения Платона, следовавшие и общепринятому порядку в подобного рода делах, подвергать допросу беглых попов и производить соответственные с показаниями допрашиваемых справки. Если допрашиваемый принадлежал к той же Московской епархии, то сведения о нем легко могли быть найдены консисторией в ее собственных документах⁶¹⁶. При иноепархиальном же происхождении беглого священнослужителя, Московская консистория вынуждалась проверять его через консисторию указываемой им епархии. Так, узнавши из слов Василия Стефанова о том, что до побега в раскол он состоял священником в г. Чебоксарах, Казанской губернии, Московская консистория сносилась с Казанской, чтобы убедиться в истинности показаний Василия Стефанова⁶¹⁷.

Убеждаемые отказаться от раскольничьих заблуждений, беглые священнослужители иногда оставались непреклонными. Тогда м. Платон применял к ним те статьи церковного и гражданского закона, которые лишали недостойного священнослужителя духовных преимуществ, полученных им в православной церкви. В 1787 году Московская синодальная контора, главным членом которой состоял м. Платон, доношением представляла Св. Синоду о лишении Семена Васильева Гостеева⁶¹⁸ “за его от церкви отторжение и паствы своей немаловременный побег и жительство у раскольников священства”, соглашаясь в то же время с мнением Коломенской консистории о Гостееве: “отослать по принадлежности в рассуждение прежнего его жительства в Тульскую казенную палату для определения, к чему, по рассмотрению оной палаты, годным окажется”⁶¹⁹. Из рапорта м. Платона в Св. Синод от 12 июня 1808 года видно, что подобным же образом митрополит передавал на благоусмотрение Св. Синода свое заключение о лишении священного сана перешедшего в беспоповщину бывшего волоколамского священника Алексея Федорова “и об отсылке его в Московское губернское правление на рассмотрение и определение, куда годным окажется”⁶²⁰.

В Св. Синоде определения м. Платона о беглых попах обыкновенно получали утверждение. Слушание доношения Московской синодальной конторы Св. Синод заключил следующим постановлением: “лишить священства вовсе и в знак совершенного его из священного причта исключения остричь ему на голове и бороде волосы, а потом его, светского уже человека, отослать для определения в другой род жизни в Тульское Наместническое правление”⁶²¹. Точно такую же санкцию, только без упоминания об исполнении в консистории внешних знаков расстрижения, Св. Синод придал определению Платона о попе Алексее Федорове: “оное синодального члена преосвященного митрополита Московского мнение о лишении священника Алексея Федорова священства во вся и об отсылке его в Губернское правление для определения, куда годным окажется, есть правильное, утвердить во всей его силе”⁶²².

Расстриженный поп, отосланный в гражданское ведомство, уже не мог проявить своей вредной деятельности; расстригу и раскольники не могли принимать к себе, тем более, что у лишенных священства отбиралась ставленая грамота⁶²³.

Отношения м. Платона к беглым священнослужителям, приносившим раскаяние в своем заблуждении, не могли быть одинаковыми с его отношениями к беглому раскольничьему духовенству, остававшемуся упорным в старообрядчестве. Собственно через одно уже раскаяние беглых священнослужителей прекращался проистекавший от них соблазн для православных. Скажем более, от обращения к православию тех, которые поставлены были по сану своему в числе руководителей народного религиозного самосознания, можно было ожидать благотворного влияния на православных и на старообрядцев. Такое значение возвращению в церковь Христову беглых священнослужителей придавал и м. Платон. В доказательство можем сослаться на одну из его резолюций. Получив от архимандрита Богоявленского монастыря извещение о совершении чиноприятия над попом Стефановым, м. Платон писал: “к священнику Сергиевскому в Рогожской послать указ, который велеть прочесть всенародно в Церкви, прописав, что он (т. е. поп Василий) обратился самопроизвольно, с отрицанием заблуждения раскольнического и с обещанием с клятвой быть всегда в соединении с Церковью”⁶²⁴.

Тем не менее отношения к возвращавшимся в православную церковь старообрядческим священнослужителям не могли останавливаться на одном присоединении их к церкви. Без испытания твердости убеждений снова вступившего в общение с церковью беглого священнослужителя нельзя было вполне доверчиво отнестись к его раскаянию. Если он был пойманный, то его заявление о перемене своих убеждений легко могло быть лживым. Не раз упоминаемый нами ранее поп Василий Стефанов, действительно, после присоединения к церкви, “яко пес возвратился на свои блевотины”, – перелезши через оградную стену Богоявленского монастыря, он бежал⁶²⁵. При добровольном обращении к церкви беглого священнослужителя, чистосердечность раскаяния могла и не возбуждать сомнения; но тут оставалось ещё сильной опасность собственного перерешения в пользу раскола, особенно под влиянием раскольничьих убеждений и обещаний жизненных выгод. Вследствие этого, возникала необходимость в предосторожности, предусмотреной и положительными церковно-гражданскими постановлениями относительно старообрядческого духовенства. Платону оставалось лишь применяться к этим постановлениям.

Суд над беглыми священнослужителями, добровольно возвращавшимися в церковь, был естественно снисходительнее, чем над продолжавшими упорно держаться старообрядчества. Хотя, читаем мы в утверждённом м. Платоном определении консистории о беглом попе Андрее Гаврилове⁶²⁶, хотя за чинимое им на кладбище «укрывательство и исправление у раскольников служения и треб и следовало по лишению священства отдать (его) в гражданский суд; но поскольку он, Гаврилов, без всякого принуждения и поимки, явясь сам собой приносить о своём заблуждении раскаяние, то для того, освободя его от гражданского суда…, священнослужение, которое он самовольно оставил в силу духовного регламента 9 пункта запретить, с обязательством, чтобы он того священнослужения и никаких треб не исправлял и рукой не благословлял, под опасением гражданского истязания»⁶²⁷. Это запрещение в священнослужении, составляя церковное наказание за побег, могло в то же время до некоторой степени связывать соблазнительную деятельность беглого священнослужителя, в случае его нового уклонения в раскол. – По запрещении в священнослужении, раскаявшегося священнослужителя отсылали в какой-либо монастырь «для принесения о содеянном грехе покаяния» и по удобству, с каким в монастыре можно было наблюдать за поведением возвратившегося из старообрядчества духовного лица. Настоятелю поэтому вменялось в обязанность «наистрожайшие надсматривать» за отправляемым к нему беглым попом, «не будет ли сомнительным в правоверии»⁶²⁸ и в особенности требовалось следить, «чтобы он с раскольниками отнюдь никакого обхождения иметь и через то паки в раскол возвратиться не мог»⁶²⁹.

И так, считая деятельность беглых священнослужителей соблазнительной для православных, м. Платон, на основании существующих узаконений, употреблял усилия к розыску и поимки таковых лиц, стараясь преодолевать возникавшие при этом немалые затруднения; относительно непреклонных в своих заблуждениях он представлял на усмотрение Св. Синода мнение об извержении их из сана и о передаче в гражданское ведомство, надеясь тем отнять у них возможность к соблазну; раскаявшихся в своём побеге подвергал за переход к старообрядцам запрещению в священнослужении, связывая таким образом им способы к соблазнительным действиям, в случае обратного уклонения в раскол, – отправлял затем их в монастыри для испытания в искренности обращения и для предохранения от новых увлечений старообрядчеством, а через то для ограждения и слабых членов своей паствы от могущего опять произойти соблазна, если бы последовал вторичный их побег.

Если соблазнительным для православных являлось пребывание в раскольничьих обществах беглых попов, то не меньший соблазн в простолюдинах производило стремление представителей раскола к выдающемуся украшению своих молелен и к постройке новых. Как высшее иерархическое лицо в епархии, м. Платон обязан был следить за предосудительными раскольничьими постройками и предпринимать меры для сокращения публичного через них «оказательства» старообрядцами раскола⁶³⁰. Гражданские узаконения приходили тут на помощь московскому святителю. Они не дозволяли отнюдь «нигде, никому» «строить на новых и на старых местах вместо старых вновь часовен», а существующие требовали «оставлять в прежнем состоянии»⁶³¹. Впрочем, приведение их в силу, при нарушениях раскольниками, могло быть достигнуто также только через посредство гражданских блюстителей закона. Отсюда и плодотворность мероприятий м. Платона поставлялась в зависимость от того, насколько гражданские чиновники оказывали своё содействие представителям духовной власти. Что же касается приёмов действий м. Платона по вопросу о раскольнических часовнях, то в существе в своём они сходны с обозначенными нами ранее способами его действий против расколоучителей, беглых попов и распространения раскольничьих книг. Проследим по самим делам, как поступал м. Платон, когда раскольники стремились привлекать православных в своё общество незаконным устройством и украшением своих часовен.

В 1777 году московскому архиепископу было донесено о постройке «немалой горницы» в саду записным раскольником, крестьянином Московского уезда Михайловской слободы Василием Матвеевым и о богослужебных собраниях в ней старообрядцев. М. Платон, согласившись с представленным ему консисторским определением освидетельствовать подозрительное здание и, если в нём что окажется из церковной утвари, отобрать⁶³², заметил: “только о сломке требовать, если через частного смотрителя и благочинного будет подлинно найдено, что то строение есть раскольническая часовня”. Необходимость осторожности оправдалась. При осмотре владелец называл свое здание простым летним помещением, а не молельней; совершение же в нем служб церковных решительно отрицал. Полным незнанием об отправлении “в горнице” богослужебных чинопоследований отозвался и сотский, на которого ссылался приходский священник в своем доносе. Внешность же здания сама по себе не давала основания признать его непременно раскольничьей часовней. Равным образом и внутри, кроме нескольких небольших образков и лампад, ничего не нашлось такого, за что горницу без колебаний следовало бы считать молельней. Несмотря на неблагоприятный исход следствия, цель была достигнута. Из дела не видно, чтобы соблазнительные моления в помянутой горнице продолжали совершаться после осмотра и чтобы горница отстраивалась опять раскольниками в виде настоящей раскольничьей часовни; иначе приходской священник не преминул бы известить о том митрополита. Вероятно, раскольник, напуганный произведенным дознанием, уже более не решался превращать свою “горницу в саду” в часовню⁶³³. Итак, судя по рассказанному делу, архиепископ Платон, при получении сведений о подозрительных раскольничьих постройках, распоряжался об отобрании из них церковной утвари, а требования уничтожения незаконной молельни предварял необходимыми справками, если характер доноса вызывал на проверку, достигая иногда одним расследованием прекращения соблазна.

От 1786 г. мы имеем дело о построении часовни в деревне Кузовлёве Вохонской десятины. Безошибочность сообщений о противозаконности это часовни не возбуждала сомнения, так как извещавшие о ней через благочинного священноцерковнослужители упоминали о таких подробностях, которые не допускали возможности принять за часовню здание с иным предназначением: снаружи раскольники ещё не успели поставить креста на вновь выстроенном здании, но внутри отделали его «по подобию св. церквей» и привлекали на свои собрания не только православных села Глинки, к которому принадлежала в церковном отношении деревня Кузовлева, но и крестьян других приходов. Поэтому преосвященный Платон, не считая необходимым произвести наперёд поверку полученных сведений, сразу приказал «консистории сообщить в Губернское правление с прописанием надлежащих до сего указов и требовать надлежащего по всему в силу законов рассмотрения и определения»⁶³⁴. Помянутое дело служит таким образом доказательством фактического применения Платоном узаконений о недозволенных раскольничьих строениях, без предварительных о них справок, когда не возникало сомнения в противозаконности здания. Но ни для суждения о последствиях распоряжений, подобных приведённому, ни вообще для составления заключения о предпринимавшихся затем дальнейших действиях м. Платона, на основании истории кузовлёвской часовни, у нас нет данных.

Этот пробел восполняют частью сохранившейся дела, касающиеся раскольничьей часовни в с. Хотеичах, частью дела, относящиеся к истории московских раскольничьих кладбищ. Из них мы убеждаемся в трудностях, какие приходилось преодолевать м. Платону в стремлении к сокращению соблазнительного вида старообрядческих часовен. По поводу старообрядческого здания с богослужебным предназначением в с. Хотеичах, консистория, согласно резолюции м. Платона, требовала объяснений от губернского правления⁶³⁵. Пока губернское правление медлило с ответом, раскольники поставили на выстроенной часовне три восьмиконечных креста, повесили колокола и при полном звоне стали открыто совершать крестные ходы. Соблазн усиливался. Приходское духовенство с благочинным искала защиты у митрополита. По требованию преосвященного Платона, губернское правление, хотя и не тотчас, всё же предписала Бронницкому земскому нижнему суду произвести осмотр часовни. Но последний выполнитель указа губернского правления, дворянский заседатель Шелепов, командированный Бронницким судом для расследования дела раскольничьей часовни в Хотеичах, обнаружил явно недобросовестное отношение к своему поручению: ни часовни с восьмиконечными крестами и колоколами он не нашёл в том селе, ни крестных хождений и, вообще, совершение раскольничьего богослужения он следствием будто бы не мог подтвердить. Подозрительное здание, по его осмотру, представляло обыкновенный амбар с несколькими образками, которые хранятся там крестьянами во избежание закопчения их в избах. Таким образом гражданское следствие совсем не оправдывало доноса приходского духовенства с благочинным. Поэтому митрополит распорядился «взять от благочинного и приходского священника объяснение», сообразно с дознанием дворянского заседателя. Тут-то открылись в истинном свете действия лица, командированного в Хотеичи Бронницким земским судом. Оказалось, дворянский заседатель, по приезде в Хотеичи, нашёл раскольничье кладбище и часовню, которая помещалась на кладбище, запертыми. Запечатав их своей печатью, он отложил освидетельствование часовни до следующего дня. Очевидно, это допущено была с намерением, так как подозрительность поведения заседателя в тот день по отношению к раскольникам бросалась в глаза православным. Раскольники поняли маневр заседателя. Ночью они взломали крышу часовни и вынули из нее церковную утварь, спилили кресты и попрятали колокола. Освидетельствование же происходило наутро, когда в часовне действительно ничего, напоминающего молельню, уже не оставалось. Потачка, оказанная раскольникам заседателем, послужила поощрением для старообрядцев ещё к большим противозаконным действиям. По отъезде заседателя, раскольники не удовлетворились одним возобновлением часовни; они прибавили к ней ещё ограду и 1-го августа устроили из неё торжественный крестный ход на реку с образами, при колокольном звоне, с попом в полном облачении. Тогда митрополит, не надеясь уже более на справедливость низших уездных и губернских властей, написал П. Д. Еропкину. И только по распоряжению главнокомандующего были прекращены “чинимые в селе Хотеичах раскольниками непозволенности”⁶³⁶.

Если нелегко было митрополиту Платону подавлять соблазнительные действия раскольников в сёлах, то применение репрессивных мер к недозволенным строительным замыслам на соблазн православных среди московских раскольников требовала от митрополита ещё больше усилий. Так, при главнокомандующем графе Чернышеве раскольники начали строить в Преображенском, “каменное здание, имеющее вид церкви”, т. е. с главой, алтарными выступами и отдельной колокольней. Построение церкви в центре московских беспоповцев могло служить “соблазном для православных и поводом к раскольническому заблуждению”. Митрополит Платон потребовал от губернского правления прекращения незаконной соблазнительной постройки. Но правление, ссылаясь на указ императрицы 1764 г. марта 3 не чинить раскольникам притеснения и на словесное разрешение главнокомандующего Чернышева, отказало митрополиту⁶³⁷.

Подобный и даже более рельефный факт потворства гражданской власти московским старообрядцам в ущерб интересам православия мы встречаем также в истории Рогожского кладбища. Представитель рогожцев, Никита Павлов, воспользовавшись своей дружбой с высшими московскими властями, добился позволения главнокомандующего князя Прозоровского построить на Рогожском кладбище новую каменную часовню вместо прежней, будто бы обветшавшей. Получивши же разрешение на устройство небольшой молельни, Никита Павлов приступил к созданию обширного пятиглавого собора. Обман однако был вскоре открыт. Начальству, естественно, было заставить прекратить постройки и наказать ослушников. Но, к удивлению, Прозоровский ограничился лишь требованием уничтожения алтарных выступов и сокращения пяти глав на одну, не нарушая огромного размера часовни. Конечно, подобные действия раскольников не могли быть неизвестными м. Платону. И он, нужно полагать, не остался равнодушным зрителем возведения обширного рогожского собора. Рассчитывая на свою прежнюю близость к императрице, м. Платон, вероятно, теперь обратился непосредственно к высшей государственной власти. Поэтому нельзя не согласиться с предположением проф. Субботина, что объяснение о построении собора на Рогожском кладбище были потребованы императрицей от князя Прозоровского, именно, вследствие жалобы м. Платона. Впрочем, раскольники успели ранее построить часовню, чем пришел указ императрицы к князю Прозоровскому, хотя построили ее в несколько измененном виде, согласно требованиям главнокомандующего⁶³⁸.

Обязанности московского святителя по сокращению соблазна от построения новых недозволенных часовен облегчались и упрощались; исполнения закона гражданским начальством даже предупреждало действие духовной власти, когда также, как и в отношении беглых попов, оказывались какие-либо особые обстоятельства, побуждавший московское гражданское начальство к строгому соблюдению требований закона. Мы имеем сведения об одном таком случае.

В 1794 году московский раскольник, купец первой гильдии, тот самый Дмитрий Фёдоров, о котором мы упоминали ранее⁶³⁹, устроил в своём каменном доме часовню⁶⁴⁰, поставил иконостас⁶⁴¹ с царскими, северными и южными дверями, внутри алтаря – престол и жертвенник, сделал клиросы⁶⁴² и стал уверять народ в получении им будто бы «особого дозволения» на устроение у себя старообрядческой молельни, разумея дозволения верховной власти. По городу распространялось молва об освящении часовни при многолюдном собрании. «Дерзновенный» поступок Дмитрия Фёдорова «приводил в смущение обратившихся с расколом», служил «к общему соблазну и спокойства нарушению»⁶⁴³. Отмеченная нами, при изложении истории о беглых попах, неприязнь князя Прозоровского к Дмитрию Федорову, хорошо известная подчиненным главнокомандующего, вызвала представителей гражданской власти в Москве на строгое применение закона в отношении недозволенной постройки самовольного раскольника. Губернатор, несмотря на просьбу Дмитрия Федорова о дозволении отправлять в устроенной им часовне богослужение⁶⁴⁴, распорядился “запечатать царские и южные двери” в часовне, прямо с той целью, чтобы в ней “не могло отправляемо быть служение”. Северные же двери он оставил открытыми “для смотрение за утварью”⁶⁴⁵. Дмитрий Федоров возражал против действий губернатора. При этом он рассказывал ему о волнениях старообрядцев в Новгород-Северской губернии по делу, однородному с возбужденным, давая понять, что подобные же волнения могут последовать и за репрессиями губернатора; угрожал также жалобой императрице. Губернатор представил о “буйностях” Дмитрия Федорова главнокомандующему, прося предписания, как ему поступить “в сем весьма деликатном деле, сколько относительно для уваженности правительства, столь наименьше во избежание нарекания, что якобы сие есть следствием через меня Вашего ему мщения”⁶⁴⁶. Между тем к губернатору поступило отношение преосвященного Серапиона по тому же предмету. Сообщая о замысле Дмитрия Федорова, преосвященный викарий, “по возложенной (на него) должности”, просил губернатора, “кому следует приказать изыскать, подлинно ли прописанным раскольником церковь устроена и освящена, кем именно и когда и с чьего дозволения… и поступить по указам”⁶⁴⁷. Вскоре затем преосвященному Серапиону случилось лично беседовать с губернатором о соблазнительной постройке. В результате к часовне был приставлен полицейский караул⁶⁴⁸: ”сие имело наилучшее действие, ибо не только смущение в обратившихся совершенно кончилось, но даже и самые раскольники упрекали Дмитрия Федорова в обмане, что он их лживо уверял в имеющемся дозволении на устроение оной церкви”⁶⁴⁹. О всем происходившем московское гражданское начальство извещало своевременно бывшего в то время генерал-прокурором Александра Николаевича Самойлова⁶⁵⁰, заявляя, что «сей случай требуют непременного от Правительства внимания, дабы из всего не вышло каковых неприятностей»; что необходимо «скорее преградить такое дерзновение, ибо сей Фёдоров есть совершенный бунтовщик и человек весьма вредный». При этом князь Прозоровский старался оградить себя от подозрения в пристрастии к ненавистному раскольнику ссылкой на обер-полицеймейстера Глазова, от которого он преимущественно получал сведения о Дмитрии Фёдорове⁶⁵¹. Генерал-прокурор по болезни не сразу приступил к соответствующим распоряжениям⁶⁵².

Тем временем Дмитрий Фёдоров сам отправил по почте прошение генерал-прокурору. Прошение было составлено искусно. В основу его Дмитрий Фёдоров поставлял высокие «достоинства» лица, с просьбой к которому обращался, и его «великодушие» и «благосклонность» (благорасположение) в себе. Заступничество генерал-прокурора, согласно прошению Дмитрия Фёдорова, все дела Дмитрия Фёдорова, тянувшиеся несколько лет (7), высочайше повелено было окончить в шестинедельный срок. В благодарность за такую высочайшую милость Дмитрий Фёдоров устроил у себя храм, чтобы молить о здравии государыни. «Но ныне и от того отклонён…, писал Дмитрий Фёдоров , как будто у меня только таковой в покое храм»; такие храмы публично открыты на кладбищах и даже с главами и крестами. Также в Стародубье и на Иргизе есть храмы с колокольнями. В виду всего, он просил воззреть на его «беднейшее и огорчительное состояние» и разрешить распечатать его молитвенный дом⁶⁵³.

По докладу генерал-прокурора, императрица приказала вытребовать⁶⁵⁴ Дмитрия Фёдорова в Петербург для объяснения⁶⁵⁵. На допросе Дмитрий Фёдоров оправдывал свой поступок⁶⁵⁶ указами 1762 и 64 гг. о нечинении раскольникам притеснений, после чего обращаться за разрешением к гражданской и духовной власти он считал “излишним отягощением оных». В угрозах же произвести волнения по подобию новгород-северских, он не признался, дав совсем другое объяснение своим словам московскому губернатору. Относительно того, как поступить с Дмитрием Федоровым, генерал-прокурор “изъяснялся” с высокопреосвященным Гавриилом. Петербургский митрополит признал постройку непозволительной. Но применение строгих мер взыскания за самовольство не находил удобным. Он считал достаточным иконостас разобрать, образа расставить по стенам, престол вынести, а самовольного раскольника подвергнуть денежной пене⁶⁵⁷. Самойлов согласился с мнением митрополита относительно иконостаса и престола. Достаточное же наказание для Дмитрия Федорова он видел в содержании его под стражей. Затем, “для удержания своевольства” раскольника, Самойлов полагал обязать Дмитрия Федорова “строгой подпиской”⁶⁵⁸. В соответствии с мнением генерал-прокурора, императрица повелела, “чтобы сей Федоров в присутствии чиновника из Управы благочиния сам, разобрав иконостас, разделяющий алтарь с церковью, расстановил его по стенам. Престол же вынести ему из комнаты сей вон и употребления из него никакого впредь не делать, а покрывала бывшии на престоле должен он сложить в одно место таким образом, чтобы можно же было печать Управы благочиния приложить; наконец взять с сего Федорова строгую подписку, что впредь ничего в роде сем содеянного делать он не будет под опасением строгого взыскания и наказания”⁶⁵⁹.

Таким образом, благодаря обостренности отношений московского гражданского начальства с Дмитрием Федоровым, незаконная соблазнительная постройка была видоизменена энергичными действиями гражданского начальства, при весьма слабом участии духовного.

Митрополиту Платону оставалось при этом лишь следить за событием, не принимая в нем активного участия. А что следил он, это видно из одного его письма к преосвященному Амвросию, где Платон, между прочим, замечает, что Дмитрий Федоров “построил было уже церковь, но покойная государыня императрица, по свойственному ей благоразумию, приказала оную упразднить – чем много мы, грешные, порадованы; да и весь царствующий град порадовался”⁶⁶⁰.

Противозаконные и соблазнительные действия московских раскольников привели, наконец, к тому, что при Павле I издан был закон об уничтожении Преображенского кладбища. Есть основание думать, что появление этого закона совершилось не без участия московского святителя, хотя трудно с достоверностью сказать, в чем собственно обнаружилось здесь влияние м. Платона. Быть может, Платон описывал императору вред для церкви от раскольничьих кладбищ, в особенности от Преображенского кладбища и просил сократить их соблазнительный характер. Павел же I, как человек религиозный и весьма строгий, счел за лучшее совсем уничтожить то из кладбищ, которое казалось ему главным гнездом раскола. Однако московская полиция и на этот раз не устояла на высоте своего призвания. Получивши солидные подарки⁶⁶¹ от преображенцев, она медлила выполнением указа, и он в конце концов остался лишь на бумаге, вследствие скорой смерти императора⁶⁶². При всем том раскольники не могли не видеть, какая опасная сила скрывается для их прочного существования в лице митрополита Платона,⁶⁶³ и потому изыскивали средства, чтобы освободиться от этого своего врага. Последнего достигнуть удалось до некоторой степени федосеевцам, впрочем одним только им. Ковылин, пользуясь расположением к себе министра внутренних дел, князя А. Б. Куракина, подал через него прошение на Высочайшее имя, с приложением подробного “плана”, на каком федосеевцы желали обеспечить существование и процветание своего общества. 3-м пунктом этого “плана” федосеевцы ходатайствовали перед императором Александром I “не подчинять во внутренности богаделенный дом во всех до него отношениях никакому надзору и отчету властям духовным, кроме единых внешних повинностей ведомству управы благочиния или полиции”. Смысл этого пункта своевременно хорошо был понят составленной для обсуждения просьбы преображенцев комиссией из министра внутренних дел и с.-петербургского обер-полицеймейстера Балашова, ранее проходившего ту же должность в Москве и потому хорошо знавшего условия действительной жизни обывателей Преображенского кладбища. Задачи благотворительности, из которых исходили федосеевцы в своей просьбе на Высочайшее имя, по заявлению комиссии (собственно Балашова), и прежде никогда не встречали стеснений для своего осуществления, а потому ссылка на них была истолкована комиссией, лишь как хитрый прием раскольников скрыть истинные свои намерения от законодательной власти. По объяснению комиссии, общество московских федосеевцев 3-м пунктом домогалось, “чтоб положительно сказано было, что оно не подлежит ни духовной ни гражданской власти и кроме полицейских повинностей остается совершенно независимым и отдельным”. Поэтому, заключала комиссия, дозволить существование Преображенского богаделенного дома можно только с ограничениями и, между прочим, непременно поставить его в надлежащую зависимость от гражданского начальства. О духовной власти в составленной по сему случаю записке министра внутренних дел и обер-полицеймейстера Балашова не упоминалась.

Первая неудача однако же не остановила Ковылина в его замыслах. Министр и обер-полицеймейстер считали полезным, для уяснения дела, передать измененные ими правила для существования Преображенского кладбища на “заключение” самим старообрядцам. Из этого теперь и старается извлечь выгоды для своего общества Ковылин. Видя, что освободиться от зависимости гражданской власти нет возможности, Ковылин просит, чтобы в 3-м пункте было обозначено, что Преображенский богаделенный дом “по общему порядку подвергается зависимости… “одного” гражданского начальства, что необходимо нужно, дабы оградить нас, заявлял Ковылин, от присвоения над нами себе начальства властью духовенства”. Но употреблять такую желательную федосеевцам категорическую форму выражения о совершенном подчинении только гражданскому начальству комиссия не нашла удобным: “сие могло бы, рассуждала она, соединено быть с некоторым оскорблением духовной власти”. По существу же комиссия соглашалась, “чтобы заведение состояло в независимости духовного начальства” и только предлагала не упоминать об этом “в акте, коим оно утверждено быть должно”⁶⁶⁴.

Не удовлетворяясь заключением комиссии, Ковылин подал записку князю Куракину, в которой жаловался на злоупотребления священников по отношению к раскольникам. Некоторые из старообрядцев, писал он, по разным причинам, дают православным священникам деньги, чтобы они записывали их в своих ведомостях бывшими у исповеди и причастия. А перед смертью делают завещания похоронить их на отведенных нам от правительства кладбищах. И тут православные священники, если не сойдутся в цене с родственниками умерших старообрядцев, заявляют в консисторию, “что якобы мы их детей духовных схоронили на своих кладбищах”. Консистория сообщает о том полиции; начинается расследование. Исправник, яко хранитель закона, приказывает “тело вырыть из земли и осмотреть…, не удавлены ли или не утоплены ли, не убиты ли, которые погребены при многочисленном собрании народа”. Потом следует допрос; отсылка в суд, “который чиня новые исследования, волоча по году и по два иногда, решает тут в пользу погребателей, а в противном случае отсылает в уголовную палату”. По уважению к таковым притеснениям, Ковылин просил снова “о неподчинении духовной власти учрежденного в Москве богаделенного дома”⁶⁶⁵.

Действительная картина далеко однако не соответствовала жалобе Ковылина. Факты погребения православных на раскольничьем кладбище, несомненно, существовали, как видно из дел того времени. Крестьянин, например, раскольник имел детей, крещенных по православному. Они умирали; раскольник предавал их погребению по-раскольнически на раскольничьем кладбище⁶⁶⁶. Бывали и другие обстоятельства, вследствие которых раскольнику становилось возможным погребение православного по-раскольнически. В 1782 году крестьянин деревни Нагатиной, записной раскольник, отвез на Преображенское кладбище состоявшего в православии и напутствованного по чиноположению православной церкви своего больного дядю, не имевшего ухода и средств для пропитания; отвез его на кладбище под предлогом доставить ему необходимый уход, пищу и лечение, отправил, следовательно, его как бы в благотворительную больницу. Больной вскоре скончался и был погребен по-раскольнически на кладбище. В ограждение православных от таких действий раскольников митрополит Платон только требовал от светской власти надлежащего подтверждения, коему следовало, “дабы таковых дерзновенных Православной Церкви предосудительных и соблазнительных поступков от раскольников происходить не могло”⁶⁶⁷. Подобные-то действия духовной власти и послужили для Ковылина основанием к помянутому нареканию на православное духовенство за притеснения будто бы им старообрядцев. Таким образом в защите собственно нуждалась православная церковь, а не старообрядцы.

Тем не менее князь Куракин принял сторону раскольников. По записке, поданной Ковылиным, он составил следущее мнение. “Я полагаю, что по терпимости, в рассуждении старообрядцев наблюдаемой, нужно кончено оградить их от такового притеснения. Действие, о котором Ковылин представляет, основание своем имеет в злоупотреблениях священников. С человеком, в раскол ступающим, они за деньги условливаются, если не скрывать сей его поступок, по крайней мере, можно показывать его в числе духовных детей и вносить в реестр говевших. По сему нужно, чтоб от духовного начальства взяты были в предупреждение сего особые меры, которые коль скоро пресекут сей подлог, отнимется у них право называть духовными детьми тех, кои быв в расколе никогда не говели, а сим отымут и способы иметь притязания к таковым похороненным. Старообрядцам же в непременную обязанность поставить не погребать тел умерших без ведома и дозволения полиции, которая давать оные будет по учинении надлежащих о умершем выправок”. Таким образом министр внутренних дел высказался за ограждение старообрядцев от предполагаемых притеснений их православным духовенством, за необходимость побудить духовное начальство, в предупреждение сих злоупотреблений, принять особые меры и за подчинение старообрядцев одной только полиции. Мнение министра высочайше повелено было внести в комитет министров. Здесь оно было одобрено, а 24 февраля 1809 года на комитетское журнальное определение последовала Высочайшая апробация.

Пристрастие, оказанное старообрядцам министром внутренних дел, возмутило обер-прокурора Св. Синода. Получив секретное сообщение о Высочайшей воле, чтобы приняты были меры со стороны духовного начальства “к пресечению подлогов священниками якобы старообрядцам чинимых”, он истребовал по Высочайшему повелению “комитетское о сем рассуждение” и затем вошел с особым докладом к государю императору. В нём князь Голицын выставлял следующие соображения. « 1) В записке поданной купцом Ковылиным Министру Внутренних дел относительно подлогов со стороны священников, якобы чинимых, не сказано, где и кем именно деланы сии злоупотребления. 2) Доверенность Ковылину дана от Московских только старообрядцев. 3) Мнение Министра Внутренних дел было таковое, дабы сделать повсеместное предписание о принятии со стороны Духовного начальства мер к предупреждению упомянутых подлогов, на что и Комитет согласился». 4) Жалобы раскольников епархиальным архиереям на приходских священниках, будто они для собственной своей корысти делают им разные притеснения, как-то: исправляют у них в домах против воли христианские требы; принуждают хоронить умерших на общих кладбищах и ходить каждогодно на исповедь”, вызвали уже предписание церковной власти. В 1800 году Св. Синод особым указом требовал от всех епархиальных архиереев: “секретно подтвердить священно-церковнослужителям, чтоб они к уклонившимся от православной веры против воли их не входили и чтобы бывших и не бывших у исповеди и святого причастия прихожан в духовных росписях по самой сущей справедливости, не делая притеснения и не требуя у них за требы, особливо же за исповедь ни под каким видом излишнего и бывших у исповеди и причастия небывшими, а небывших бывшими не писали под опасением за таковые злоупотребления не только лишения чинов их, но и отсылки в светскую команду для поступления по законам”⁶⁶⁸. – На основании сказанного обер-прокурор заключал, “что: 1) Святейшим Синодом сделаны уже достаточные предписания в 1800 году, и 2) что генеральное ныне предписание делать духовенству о воздержании его от злоупотреблений необследованных, где, когда и от кого оные происходили, – по одной просьбе Московской только губернии старообрядцев, было бы крайне обидно Православному Духовенству”. –- Не удовлетворяясь одним изложением приведенных соображений, обер-прокурор тут же перед Высочайшей властью разоблачал истинные намерения старообрядцев, полагая их ни в чем ином, как только в том, чтобы “посредством лжеучителей своих совратить более в раскол”. При этом он представлял недавний пример, подтверждавший справедливость его заключения. Протоиерей Владимирской церкви в С.-Петербурге, при посещении больного цехового мастера Петра Прокофьева для напутствования, узнал, что его склоняли в раскол. Но Петр “чистосердечно объявил (протоиерею), что он никогда в расколе не бывал и впредь в оную ересь от святой церкви уклоняться не намерен”. Несмотря на то, через несколько дней петербургская купчиха Чуркина, тетка больного, “взяла насильно его из дому, посадила в карету, увезла, перекрестила в чану, и он от того через три часа умер”. – Соображения князя Голицына произвели свое действие. Вследствие его доклада, Государь Император 21 августа 1809 года “указать соизволил не делать предписаний духовенству”.

Таким образом, благодаря представлению обер-прокурора, особых распоряжений со стороны Св. Синода об ограждении раскольников от притеснений духовенства на имя московского первосвятителя не воспоследствовало. Полного же освобождения от духовного надзора Ковылин все-таки достиг⁶⁶⁹. После этого м. Платон со скорбью в сердце предавал обращение федосеевцев к православию одной воле Божьей. Вот в каких словах сообщается об этом в раскольничьих преданиях. «Поражённый освобождением федосеевцев от надзора духовной власти, митрополит Платон замолк в своих противодействиях распространению Федосеевского учения: если этот народ исправен в исправлении гражданских обязанностей, то обращение его к православию надо предоставить воле Господа: будет время, когда он изберёт достойнейшего на это дело»⁶⁷⁰.

Итак, вместе с духовными мерами, М. Платон пользовался в Московской епархии и гражданским законодательством против усиления раскола, и предпринимавшиеся им для ослабления раскола гражданские меры также, как и духовные, следует признать вполне целесообразными, потому что они направлялись против действительных причин роста раскола, – имели в виду ограждение новообращенных от преследований раскольников, воспрещение расколоучителям пропаганды, увлекавшей православных в раскол, пресечение служившей поддержкой расколу соблазнительной деятельности беглых священнослужителей, сокращение распространения вредных книг, равно и соблазнительного оказательства раскола. Вытекая же не из желания преследования раскольников за их раскольничьи убеждения, даже не из намерения мерами внешнего принуждения расшатывать раскол и под тесноту гражданских прав приводить раскольников в церковь, а единственно из побуждений необходимой защиты самих православных от раскольничьих вторжений, – словом, нося только предохранительный характер, основывающийся на любви к немощным чадам св. церкви, нуждающимся в защите, гражданские меры м. Платона против раскола не стояли на противоречие и с евангельским отношением к заблуждающимся, даже, напротив, предполагались им.

***

Подводим итог всему доселе сказанному о пастырских мероприятиях м. Платона против московского раскола. Изобретателем каких-либо новых мер Платон не был: в Московской епархии он применяет те же меры, что и в Тверской, только с большей подробностью, – меры, в общем своем виде указанные еще Большим Московским собором. В характере же применения этих мер он является выдающимся среди русских иерархов по настойчивому проведению истинно-евангельского воззрения на борьбу с заблуждающимися, соответственно своему взгляду на раскол. Применяемые м. Платоном против раскола меры как духовные, так и гражданские были вполне целесообразны, направляясь и против общих основных причин раскола и против причин отличительных роста его в Московской епархии. Значит, противораскольничья деятельность Платона в качестве московского первосвятителя должна, по справедливости, считаться деятельностью весьма высокого достоинства. Благодаря своей умной, энергетической, целесообразной противораскольничьей деятельности, проникнутой духом любви, Платон несомненно весьма много сократил размеры роста раскола в Московской епархии. Без неё раскол достиг бы несравненно большего распространения, чем это произошло в действительности. Воспрепятствовать же совершенно росту раскола в Московской епархии за время своего правления ею, тем более окончательно обессилить его, Платон не мог. В числе причин процветания московского старообрядчества были такие, которые не могли быть захвачены никакой архипастырской деятельностью; таковы отмеченные нами ранее: тяготения старообрядцев к Москве, снисходительное законодательство Екатерины II, общественное бедствие 1771 года, имевшие первостепенное значение в усилении раскола в Москве, а отсюда и в её окрестностях. К этому следует присоединить талантливость основателей Преображенского и Рогожского кладбища, непренебрегавших притом в стремлении к достижению своих целей никакими средствами, часто прямо бесчестными; предосудительное потворство раскольникам гражданских чиновников; наконец, понятная невозможность быстрого проведения в жизнь всех предпринимаемых м. Платоном мер к устранению невежества и уничтожению питавших раскол церковных непорядков. Словом, благие последствия пастырские мероприятия м. Платона против московского раскола, несомненно, имели, но, по независимым от Платона причинам, далеко не те, каких они заслуживали по своему высокому достоинству.

Но если следует заключить похвалой архипастырские мероприятия м. Платона против московского раскола, то подобная же оценка должна быть высказана и по отношению к его деятельности против раскола в сане Тверского архиепископа как однородной с противоракольничьей деятельностью на Московской кафедре.