Азбука веры Православная библиотека Сергей Петрович Мельгунов Французы в России: 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Часть 3

Французы в России: 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Часть 3

Источник

Часть 1 и 2 →

Содержание

От редакции Смоленск От Смоленска до Красного Бои под Красным Отступление Нея От Красного до Орши Орша От Орши до Борисова В Борисове Действия 2, 6, и 9-го корпусов Перед переправой Переправа через Березину После Березины В Вильно до прихода армии Отъезд императора По дороге в Вильно Вильно В плену Наполеон о войне 1812 г. Беседа Наполеона с Моле  

 

От редакции

Предисловие к изданию 1912 г.

Для того чтобы легче ориентироваться среди сообщений о боях под Красным и операциях на Березине, редакция считает необходимым напомнить читателю следующие факты.

15 ноября гвардия, подходившая к Красному, подверглась обстрелу. Ночью Наполеон, прибыв в Красный, велит генералу Роге с дивизией Старой гвардии атаковать и отбросить русский корпус Ожаровского, стоявший близ Красного. Затем, угрожаемый обходом русской армии, он остается в Красном, ожидая корпуса Евгения, Даву и Нея. Евгений уже 15-го пробивается с большими потерями через корпус Милорадовича и достигает Красного.

16-го Кутузов, подоспевший к Милорадовичу с полными силами, готовится к общей атаке.

17-го русская армия выстраивается против Красного в боевом порядке. Тормасов должен обойти французов с левого фланга. Неожиданно гвардия под личным начальством Наполеона выходит из Красного и атакует центр Кутузова. Последний стягивает к себе войска с флангов, и благодаря этому Евгений успевает продолжить отступление к Лядам, а Даву – достигнуть Красного. Кутузов остается в Красном, надеясь захватить Нея.

18-го император узнает, что Виктор после неоднократных приказаний наконец совместно с Удино атаковал Витгенштейна, но бой остался нерешительным. После этого он узнает, что Чичагов, упущенный Шварценбергом, овладел Минском и грозит захватом моста через р. Березину в Борисове.

19-го Наполеон в Орше, 21-го к нему присоединяется Ней, ускользнувший от русской армии.

22-го Наполеон узнает, что Чичагов вследствие оплошности генерала Брониковского овладел Борисовом, несмотря на сопротивление слабого отряда генерала Домбровского. Армия Наполеона оказывается на пространстве 62 верст запертой между Кутузовым, Витгенштейном и Чичаговым. Но уже 23-го Чичагов, разбитый Удино, отступает на правый берег Березины, с потерей обоза, и сжигает мост в Борисове.

24-го армия подходит к Борисову.

25-го Наполеон узнает, что Виктор отступает к главной армии перед Витгенштейном, и немедленно приказывает ему атаковать Витгенштейна и отвлечь его внимание.

Чичагова вводят в заблуждение фальшивой демонстрацией подготовки перехода через Березину под Уколодой.

26-го в присутствии Наполеона наводятся мосты под Студянкой и переправляются кавалерия Корбино и корпус Удино, чтобы обеспечить дорогу для отступления на Вильно.

Гвардия под начальством Лефевра, Бессьера и Мортье и корпус Нея охраняют ночью Студянку и мосты.

Удино удается отразить атаковавшего его генерала Чаплица. На помощь Наполеон немедля направляет в подкрепление Удино корпус Нея, а затем Мортье.

24-го является Евгений, вскоре после него Виктор, оставивший в Борисове дивизию Партуно. Тогда Наполеон переходит Березину с гвардией под начальством Лефевра. После того переправляются корпуса Евгения, Нея, Понятовского и вестфальцы (4,3,5,8-й). Император тщетно пытается убедить нестроевых переправиться ночью. Вечером подходит Даву и переправляется утром 28-го. Но уже 27-го Витгенштейн окружил и взял в плен дивизию Партуно. 28-го идут бои Удино с Чичаговым на правом берегу Березины и Виктора с Витгенштейном на левом – до глубокой ночи... Виктор ночью переходит реку, и 29-го, в 9 часов утра, по приказанию генерала Эбле сжигаются мосты. Отступление Великой армии не удалось отрезать...

***

Третья часть нашего сборника посвящена наиболее трагическому моменту войны – отступлению Великой армии от Смоленска через Березину в Вильно. Сюда вошли отрывки из всех почти мемуаров, упомянутых в предисловии 1-й и 2-й частей. Кроме того, включены отрывки из следующих авторов: 1. Souvenirs du lieutenant général comte Mathieu Dumas de 1770 a 1835. 2. Mémoires pour servir à l’histoire de Napoléon, publiés par les soins du baron Méneval. 3. Vie du Planat de La Faye. Souvenirs, letters... 4. Lemoine. Souvenirs anecdotiques d’un officier de la grande armée. 5. Sauvage. Relation de la Campagne de Russie. 6. Mémoires du général Freytag. 7. Mémoires militaires du lieutenant général comte Roguet. 8. Drujon de Beaulieu. Souvenirs d’un militaire pendant quelques années du règne de Napoléon. 9. Roland Warchot. Notice biographique sur le général de Corbais. 10. Gen. Guillaume de Vandancourt. Quinze années. 11. Souvenirs d’Abraham Rosselet. 12. René Bourgeois. Tableau de la campagne de Moscou. 13. Souvenirs d’un vieux Soldat belge de la garde impériale. 14. Lieutenant-colonel de Baudus. Etudes sur Napoléon. 15. Merme. Histoire militaire. 16. Mémoires du général baron Roche Godart. 17. Lemonié-Montigny. Souvenirs anecdotiques d’un officier de la grande armée. 18.Geschichte eines Offiziers im Kriege gegen Russland 1812. Lebenserinnerungen von C. A. W. Grafen von Wedel. 19. Noel. Souvenirs militaires d’un officier du premier Empire. 20. Mémoires militaires du général baron Boulart. 21. Crossard. Mémoires politiques et diplomatiques. 22. Souvenirs d’histoire contemporaine etc. Par le baron Paul Bourgoing. 23. La campagne de 1812. Mémoires du Margrave de Bade (le comte de Hochberg). 24. Mémoires du général Dirk van Hogendorp. 25. Tagebuch Joseph Steinmullers über seine Teilnahme am russichen Feldzuge 1812. 26. Mémoires anecdotiques du général marquis de Booneval. 27. D’Jena à Moscou. Fragements de ma vie par le colonel von Suckow. 28. O'Meara. Napoléon dans l’exil. 29. Отрывок из Губера и разговор с Моле взяты из книги A. Chuquet "1812».

Таким образом, во всех трех частях составителями использовано более 84 мемуаров. В заключение казалось уместным привести отрывки из воспоминаний самого Наполеона о походе 1812 г. Эти воспоминания сохранились только в записанных беседах.

Заимствуя отрывки из воспоминаний участников Великой армии, редакция и в 3-й части сделала одно исключение, взяв описания боев при Красном из воспоминаний французского эмигранта барона Кроссара, бывшего на стороне русских.

В переводе 3-й части принимали участие те же лица, что и в первых двух частях.

Смоленск

Сейчас получили мы официальное известие, что Наполеон с армией оставил Москву и отступает к Днепру; однако неизвестно еще, какой пойдет он дорогой1.

Каждый день раненые генералы и офицеры возвращаются в Пруссию, не дожидаясь выздоровления; многие из них без всякого разрешения едут при первом случае из предосторожности в г. Вильно. Меня лишь честь и долг удерживают в г. Смоленске, и я решился ожидать здесь судьбы своей.

Я распорядился печь хлебы день и ночь, чтобы иметь их в запасе для несчастных наших соотечественников. Но вот беда, низшие служители почти все разбежались, а остальных принуждены удерживать штыками.

Собранные мной около города большие стада скота отбиты неприятельскими легкими отрядами, а оставшиеся отправлены мной в г. Красный. Даже отряды наших войск, расположенные в окрестностях города, принуждены спасаться от русских разъездов в самом городе. Подвоз продуктов из деревень прекратился, и два наших транспорта с 65 нагруженными фурами и 150 лошадьми у нас отбиты.

Мороз с каждым днем усиливается. Русские генералы одели своих солдат в тулупы, хотя они и привыкли к стуже, а наши войска почти голые. Они зажигают дома, чтобы согреться, и не проходит ни одной почти ночи без пожара. Я принужден был все запасы сложить в крепкие каменные дома, чтобы, по крайней мере, спасти их.

(Письмо Пюибюска от 27 октября)

Курьер привез нам повеление немедленно отправить хлеба, пшена, сухарей и вина навстречу армии, которая терпит во всем недостаток; мы уже отправили два больших транспорта. Боюсь, что трудно будет сберечь собранные здесь припасы и каждому выдать положенное, так как не проходит ночи, чтобы мародеры не сделали покушений вломиться в магазины. Эти одичалые солдаты, без всякой дисциплины, увеличивают только наши заботы, а защищаться не могут, так как давно уже бросили ружья.

(Пюибюск, 4 ноября)

***

Я был послан вперед с поручением сделать в этом городе запас лошадей и провизии и доставить то и другое в главную квартиру. У ворот Смоленска теснилась толпа: пришлось пустить в ход руки и ноги, чтобы пробить себе путь, и Бог знает, каких усилий мне это стоило. От чрезмерного усердия я толкнул какого-то толстого и маленького человека в шубе и в зеленой бархатной шапке. Человек обернулся – это был он, император, – и весьма невежливо выбранил меня.

Худо ли, хорошо ли, я извинился перед Его Величеством и просил его – пустить меня вперед, беря на себя обязанность расчистить для него путь. Наполеон несколько отодвинулся, и я пошел вперед: во имя императора всякий давал дорогу. Это имя имело всегда магическое влияние.

Среди обрушившихся на нас несчастий мы проклинали его, императора; мы его обвиняли в своих страданиях. Но стоило ему появиться – и престиж его, этот своего рода ореол, окружающий великих людей, нас ослеплял; каждый из нас вновь обретал к нему доверие и повиновался малейшему проявлению его воли.

Я вернулся к своим товарищам. Обилие пищевых продуктов в данный момент сделало меня сострадательным и щедрым. Я пытался поднять нескольких несчастных, упавших на дороге; я дал им сухарей и немного водки. Они попробовали встать, поели и выпили, а затем легли опять...

Приближаясь к Смоленску, обоз с казной и обоз с добычей растянулись до самых ворот. Мы получили приказ не пропускать между нашими повозками никаких экипажей. Но вот быстро приближается великолепная карета, запряженная четверкой лошадей. Я делаю кучеру знак остановиться – он отказывается и продолжает путь.

Мы с товарищами хватаем лошадей под уздцы, и карета очутилась уже на краю оврага, как вдруг в дверцах ее показалась молодая и красивая женщина. Богатство и свежесть ее одежды и окружающая ее роскошь показывают, что над ней витает какое-то таинственное покровительство, которое избавило ее от всеобщего бедствия. Она требует именем императора, именем главнокомандующего, чтобы мы ее пропустили. Отказ с нашей и настойчивость с ее стороны. Кончилось тем, что она принуждена была выйти из кареты и идти пешком.

Как звали эту даму и каково было ее общественное положение? Что сталось с ней? He знаю.

(Дюверже)

***

Вчера прибыл Наполеон с гвардией2. От ворот московских до самой квартиры своей, в верхней части города, шел он пешком.

Вход на гору покрыт льдом, а так как в городе нет ни железа, ни кузниц, то весьма трудно втаскивать повозки на гору; лошади так измучены, что если которая упадет, то уже не может встать. Сегодня мороз 16°3. Наши солдаты, прибывшие из Москвы, закутаны иные в шубы мужские и женские, иные в салопы или в шерстяные и шелковые материи, головы и ноги обернуты платками и тряпками. Лица черные, закоптелые; глаза красные, впалые, – словом, нет в них и подобия солдат, а более похожи на людей, убежавших из сумасшедшего дома. Изнуренные от голода и стужи, они падают на дороге и умирают, и никто из товарищей не протягивает им руку помощи.

Из предосторожности, чтобы голодные солдаты не бросились грабить магазины, решено армию оставить за валом вне города, поблизости конюшен. Сегодня два конюшенных смотрителя донесли мне, что солдаты прошлой ночью вывели 210 лошадей и убили их себе на пищу. У кого еще остался кусок хлеба или сколько-нибудь съестных продуктов, тот погиб: он должен их отдать, если не хочет быть убитым своими же товарищами.

Co дня прибытия Наполеона не имел я покоя ни на минуту; я должен разделить провиант всем корпусам, и хотя 7 человек караульных охраняют меня и день и ночь, однако я сомневаюсь, чтобы они могли защитить меня от толпы необузданных, изголодавшихся людей, которые беспрестанно ломятся ко мне в дом. Эти несчастные готовы вытерпеть 20 палок, лишь бы только им дали кусок хлеба. Штаб-офицеры4 выломали окошки в моей квартире и влезли ко мне, умоляя не дать им погибнуть от голода, хотя им хорошо известно, что Наполеон сам распределил, куда и как разделить провиант. Несмотря на то, что выдача провианта зависела не от меня, они так громко кричали и умоляли меня, что я не в силах был отказать и принужден был сделать распоряжение о выдаче им хлеба, и они вышли тем же путем, каким и вошли ко мне, благодаря меня за человеколюбие, за которое, быть может, меня через час расстреляют.

Все чиновники в Смоленске завалены делами, но многие из них ушли самовольно, другие не хотят повиноваться5. Наполеон сделал приказание распределить провиант так, чтобы гвардия была удовлетворена, а остальных предоставить воле Божьей, как будто остальные воины недостойны жить, несмотря на то, что они дрались так же храбро. Я сомневаюсь, чтобы гвардия в состоянии была унести с собой весь розданный ей провиант, а не получившие его принуждены будут голодать...

(Пюибюск, 8 ноября)

***

Наполеон прибыл в Смоленск 9-го; армия же стянулась туда к 13-му. Она была в полном расстройстве. Смоленск представлялся ей обетованной землей, концом всех ее бедствий. Какое разочарование! Город, который летом казался таким очаровательным и окрестности которого, особенно к югу, изобиловали хлебом, представлял из себя теперь кучу разоренных домов, необитаемых или же переполненных больными и умирающими. Двухмесячная стоянка корпуса Виктора в окрестностях города6, его гарнизон, 15 000 раненых и больных, проходившие через него войска – уничтожали ежедневно 60 000 рационов7 – огромный запас, которого хватило бы на всю итальянскую армию. Продовольствие истреблялось по мере подвоза его, сопряженного с затратой массы забот и энергии.

Итак, в Смоленске надежды не осуществились, и вместо ожидаемого изобилия увидели только сцены отчаяния. В тех отдельных бандах, которые входили в Смоленск, трудно было признать армию. Трехдневного мороза, даже не особенно сильного до сих пор, было достаточно, чтобы совершенно дезорганизовать часть армии. Уже было брошено 200 орудий за недостатком упряжных лошадей. Во время кампании голландской 1795 г. и прусской 1807 г.8 мороз был сильней, чем в период до Березины. Расстройство армии, до которого она теперь дошла, было вызвано отсутствием продовольствия и тем обстоятельством, что она была составлена из 20 разнородных национальностей. Вследствие невозможности производить хоть сколько-нибудь правильную раздачу, начальники были вынуждены допускать отлучки солдат от своих команд в поисках продовольствия. Каждый вышедший из рядов солдат, если он не попадал в руки казаков, был уже не в состоянии нагнать свою часть. Вестфальцы, саксонцы, голландцы, итальянцы, испанцы, португальцы, поляки, даже французы, перемешавшись между собой, шли толпой в 30–40 тыс. человек. Эта толпа никому не подчинялась и думала только о том, как бы добыть средства, чтобы не умереть от голода и холода. Всякий, кто вследствие холода или усталости отставал от своей части, попадал в эту дезорганизованную массу. Она увеличивалась с каждым переходом и, в конце концов, надо в этом сознаться, постепенно втянула в себя всю армию, особенно после сражений под Красным. Армия надеялась найти в Смоленске обетованную землю и манну в пустыне; сам Наполеон не терял надежды собрать и реорганизовать армию. Обманутый еще раз в своих иллюзиях, он сорвал гнев на администрации, бессильной создать то, чего не существовало. Он свирепствовал против комиссаров и смотрителей магазинов, как бы желая сделать их виновными в той непредусмотрительности, в которой он один был виноват... Ибо состояние запасных магазинов в Смоленске должно было быть прекрасно известным императору из отчетов, представляемых генерал-интендантом9.

(Жомини)

Мы стремились к Смоленску, где надеялись найти множество запасов. Каково же было наше разочарование, когда мы, придя в этот злополучный город, увидели, что он почти разрушен, покинут жителями, переполнен толпами голодных солдат, продовольственные магазины пусты и бывшие в них запасы уже расхищены. Войдя в город один, я долго бродил по разоренным улицам, в поисках хоть какого-нибудь убежища. Наконец, я заметил адъютантов генерала Себастиани де Ласкура и Лавестина. Они пристроились под чем-то вроде навеса и пригласили меня к себе. Я с благодарностью принял их приглашение и привязал свою лошадь вместе с их лошадьми. Так как у моих новых товарищей, так же, как и у меня, не нашлось ничего съедобного, то мне пришлось, как это уже вошло в мою привычку, тотчас же по устройстве на квартире отправиться на поиски.

В доме, где останавливался император и мимо которого мне случайно пришлось пройти, происходила распродажа остатков вина от его стола; я купил две бутылки. Возвращаясь назад, я встретил солдата, у которого за 12 франков купил порционный хлеб, добытый во время разграбления запасных магазинов. Радостно возвращался я к славным офицерам, приютившим меня, чтобы поделиться с ними моей добычей. На следующий день я разыскал остатки нашей дивизии, от которой накануне отстал. Мы расположились в разоренной деревне недалеко от города. С другими офицерами я устроился в обширной риге. Нельзя сказать, чтобы там нам было удобно, но это было все-таки лучше, чем под открытым небом.

(Дюпюи)

***

Совершив путь в 90 лье среди стольких опасностей и бедствий, мы пламенно желали добраться до Смоленска. Он представлялся нашему воображению как пристань матросу, гонимому бурей.

Беспрестанно раздавались вопросы о том, сколько еще осталось до города, на средствах которого основывались самые большие надежды вознаградить бедствия армии. Каждый поэтому считал себя спасенным (я помню это выражение всеобщей радости), завидя издали высокие, черные укрепления этого города. Но увы! Заблуждение было непродолжительно. Исключая несколько полков, которые были впущены в Смоленск, армия нашла в нем весьма мало средств: беспорядок, расстройство были уже слишком велики. Смоленск имел весьма мало запасов. Единственная правильная раздача пришлась на долю Императорской гвардии. Отсюда – ропот остального войска, отсюда отчаяние всех этих несчастных, умиравших с голода, которые, рассыпавшись вокруг города, резали артиллерийских лошадей и грабили редкие отряды русских партизан, доходившие до того места...

(Домерг)

***

9-е. Мы выступаем в 7 часов утра; входим в Смоленск в час; болыиинство ведет лошадей на поводу по снегу. Наше горячее желание достигнуть Смоленска, почти целиком сожженного, очень слабо обеспеченного провиантом, показывает всю степень наших бедствий. У меня пала седьмая лошадь.

Витебск занят большим отрядом русских10; они взяли там 1500 человек11; в этом городе у нас были очень значительные провиантские склады.

10-е. Прибыла моя повозка. Это счастливое событие: я был без рубашки. В моих сапогах оторвались подошвы – получилась обувь, малопригодная для того, чтобы ходить по снегу. У меня украли лошадь.

Взяли в плен полубригаду и генерала Ожеро12.

11-е. Дневной приказ от 10-го13 предписывает образование кавалерийского корпуса под командой генерала Латур-Мобура, предназначенного охранять зимние квартиры. Из каждого полка будут образованы эскадроны в 76 человек в зависимости от того, сколько осталось солдат верхами.

Будет две дивизии: одна тяжелой кавалерии, составленная из четырех полков – трех кирасирских и одного драгунского; другая – легкой кавалерии из семи полков. Люди, оставшиеся без лошадей, направлены в нестроевые части впредь до снабжения их лошадьми.

Мне повезло: удалось купить за 72 франка у конюха императора пару сапог с отворотами. Это очень большая удача. Я сильно страдал: мои ноги распухли, а дырявые сапоги от

снега сузились; я мог похвалиться, что обут не очень хорошо.

12-е. Холодно. У комиссара провиантской части мне удалось выманить мешок муки для наших людей. Я отлично сплю на моей медвежьей шкуре, которая пока еще у меня.

13-е. Четвертый день пребывания в Смоленске. Наши лошади без пищи, и служители отправились в фуражировку за одну милю отсюда; преследуемые казаками, они ничего не принесли.

Из Дорогобужа 4-й корпус свернул на Витебскую дорогу; он прибыл, бросив всю артиллерию. Все время после полудня слышна пушечная пальба. Вечером дерутся около Смоленска. Холодно, но сухо. У нас очень скверное пристанище; мы осуждены или замерзать, или задыхаться в дыму, если садиться около проклятой печи. Генерал Нарбонн рассказывает мне забавнейшие истории. Он принадлежит к тому небольшому числу отважных людей, мужество которых увеличивается пропорционально нашим бедствиям.

(Дневник Кастеллана)

***

9-го император прибыл в Смоленск, где узнал из Парижа про заговор Мале и Лагори14 в то самое время, как получал донесения о поражении корпусов, помещенных им на флангах...15 Чтобы не упал дух войска, император делал вид, что с невозмутимостью относится к дурным вестям; он хотел казаться нам стоящим выше превратностей судьбы и готовым ко всяким случайностям. Только это кажущееся безразличие было дурно истолковано.

У нас больше не было кузниц, чтобы подковать лошадей на лед; они все попадали и были так слабы, что не могли встать. Наша кавалерия совсем исчезла; пешие кавалеристы побросали даже оружие, которого не могли держать в закоченевших руках.

Офицерам, оставшимся без отрядов, пришла мысль образовать отборный корпус, который был бы в боевой готовности; но и у 300 офицеров, как и у солдат, недоставало ни сил, ни дисциплины, и вызванное несчастьями благородное предприятие распалось через несколько дней, не принеся пользы.

Вечером 10-го мы остановились на берегу Днепра около моста, на котором был убит генерал Гюден. Вокруг наших костров быстро зажглись костры отсталых, собравшихся здесь. Их вид растерзал бы нам сердце, если бы мы не дошли уже до состояния скотов, которым чуждо сострадание. Эти бедняки приходили без оружия, укутанные в шелковые шубы с мехами, в разноцветные женские одежды, захваченные ими на московском пожаре или вытащенные из брошенных повозок. Одежды эти, как более широкие, лучше могли защитить от холода. На многих было тоже надето платье товарищей, погибших по пути.

Окоченев от голода и холода, несчастные просили тех, у которых были еще силы развести огонь, пустить их погреться. Но этим вовсе не хотелось уступать хоть часть живительных лучей, и вновь пришедшие должны были стоять позади них. Они недолго могли побеждать усталость, опускались на колени, потом садились, наконец, невольно вытягивались. Последнее движение было предвестником смерти; бесцветные глаза смотрели в небо, счастливая улыбка кривила их губы: точно божественное утешение смягчало их агонию, о которой можно было судить по пене, выступавшей на губах. Другие отставшие, не ожидая последнего вздоха вытянувшегося на льду человека, садились к нему на грудь; как только один вытягивал члены с выражением небесного блаженства, другой, стоящий рядом, усаживался всей тяжестью на трудно дышащую грудь умирающего и так и сидел перед огнем, пока сам не умирал тут же, не имея сил подняться. Снег только отчасти скрывал ужас подобных картин, а их пришлось видеть еще в течение 30 дней!

11-го 1-й корпус пришел в Смоленск, где пробыл до 16-го. За это время войскам раздали небольшое количество провианта и обмундирования, какое было в складах, и были отправлены в Вильно все обозы, у которых еще были лошади...

От Смоленска до Немана осталось еще идти по пустыне 120 миль. Мороз доходил уже до 12° и 15°16 и все усиливался. Дороги с каждым днем ухудшались, а в Смоленске армия получила слишком мало припасов для того, чтобы 4-дневный отдых мог восстановить ее силы и некоторый порядок в ней. Князь Экмюльский, человек сильный, крепкого закала, по выражению императора, – оставался требовательным и хотел, чтобы бумаги штаба велись изо дня в день, как в мирное время. Мои писари исчезли все, за исключением одного.

Я опять попросил сменить меня17; император 14-го в момент отъезда дал согласие и назначил вместо меня дивизионного генерала Шарпантье, бывшего губернатора Смоленска. Но генералу совсем не хотелось занять должность, трудность которой была ему известна, и в течение 10 или 12 дней он избегал являться; у меня теперь не было титула и содержания, а работа осталась...

(Лежен)

***

По приезде в Смоленск я сильно захворал, стал кашлять кровью и, застудив желудок, страдал дизентерией. Я обязан спасением жизни графу Дарю, который ухаживал за мной, как за ребенком...

Я узнал от министра18, что мы остановимся в Смоленске. Сам министр много работал и выказывал громадную энергию и храбрость. Он рассказал мне, что для освещения, в первый вечер стоянки, у императора были только простые свечи, воткнутые в бутылки. Кроме всех этих неудобств, у императора было много причин, способствующих его дурному настроению. Наполеон узнал о заговоре Мале, и хотя он и не удался, но это вызвало массу беспокойств и неприятностей, и расположение духа Его Величества было не из розовых. Он придирался ко всем, а в особенности к князю Экмюльскому. Разговаривая с генералом Красинским, которого он считал своим человеком, очень к нему привязанным и горячо относящимся к его славе, он выразился об очень видных лицах так: «Если бы я смел, я бы велел их всех расстрелять!» Парижский заговор возмутил императора больше, чем переживаемые теперь неудачи. Генерал Бараге д’Илье, посланный с генералом Ожеро (младший брат маршала, герцога Кастильонского) задержать русских на пути в Ельню, должен был вернуться в Смоленск. Он потерял в бою 2000 солдат, составлявших бригаду генерала Ожеро, которая была послана авангардом.

(Дедем)

***

Император был вдвоем с королем Неаполитанским и, обратившись ко мне, заговорил довольно спокойно19...

«Но как же могло случиться, – говорил император, – что Гувион не остановил Витгенштейна?» – «У него было, – отвечал я, – самое большее – 30 000 человек». – «Неправда, – быстро возразил он, – у него было 50 000, а у Витгенштейна 20 000»20. «Я могу сказать Вашему Величеству лишь то, что я знаю; но мне это известно из верных источников, от шпионов, через постоянные донесения; наконец, благодаря тому, что во всем этом я не мог не быть заинтересован сам. У маршала Гувиона было только 30 000 человек, а у Витгенштейна 50 000». – «Меня опять обманули!» – воскликнул он в первую минуту; потом, возвращаясь к прежнему ходу мыслей, спросил: «А Виктор?» – Я молчал. «Что же Виктор?» – повторил он. «Ваше Величество! Уже около месяца Витебск был в самом опасном положении; каждый день мы обращались к герцогу Беллунскому с представлениями; каждый день маршал Гувион просил у него подкреплений; мы указывали ему короткий и верный путь, чтобы зайти в тыл неприятельской армии. Но герцог Беллунский не решился выступить, чтобы помочь нам: он ждал приказа от Вашего Величества. Когда же он, наконец, нашел возможным двинуться вперед, маршал Гувион начал битву и проиграл ее».

– Несчастные! – сказал император с негодованием. – Нет, Виктор неспособен командовать даже полком или дивизией. Как не идти на помощь! Позволить прорвать линию! Посмотрите, как они приносят себе в жертву благо моего войска! Какая глупость! Какое незнание самых начал военного искусства! – Говоря так, он приблизился к карте, разложенной на столе. – И таковы они все! Я слишком высоко их поставил; они служат только поневоле и губят все мои планы! Даву наполовину помешан и ни на что больше не годен. Виктор в Смоленске бесполезно истребляет заготовленные припасы. Ожеро не желает двигаться и воображает, что оказывает милость, повинуясь мне. Однако они должны мне повиноваться! Они знают, кто я, а мне известно, что такое они! Да, между ними нет ни одного, кому можно было бы поручить хоть что-нибудь. Вечно все надо делать самому. Ну и хорошо! Я буду все делать сам; но пусть они хоть исполняют, пусть повинуются! О, пусть они берегутся! Я ведь сумею обойтись и без них! Ну, посмотрите, – добавил он, – какой план не удался из-за них. Вице-король в Витебске, Гувион в Динабурге, Макдональд в Риге держали в своих руках всю Двину. В Могилеве и Смоленске Даву и Ней прикрывали Днепр. Виктор пошел бы в Оршу, Ренье в Минск, Понятовский в Полоцк, Шварценберг с немцами в Украину. А из Вильно в течение зимы я устроил бы всю эту страну, дал бы отдохнуть армии и принудил бы их повиноваться. Что за невежество, что за невежество! – повторил он еще два или три раза, стуча кулаком по столу.

(Пасторе)

***

На одной из улиц Смоленска Г. Л..., идя домой в 8 часов вечера, заметил какое-то движение рядом с трупом лошади, лежавшим около него. Он подошел и при слабом свете луны, отраженном на снегу, увидал женщину, одетую в розовую подбитую горностаем мантилью, влезшую в раскрытое брюхо лошади; он остановился, чтобы наблюдать за ней, и скоро увидал, что она намеревалась вытащить печень животного, но, не имея в своем распоряжении никакого острого инструмента, решила вырвать ее зубами, чем и была занята.

Г. Л... спросил, что она делает. Она вылезла тотчас, вся окровавленная, из трупа лошади и с принужденной улыбкой ускользнула, не говоря ни слова. Г. Л... признал в ней маркитантку.

(Рене Буржуа)21

***

Мы только и поддерживались надеждой найти в Смоленске, по прибытии туда, жизненные припасы и несколько часов отдыха. Офицеры и солдаты радовались каждому шагу, приближавшему их к нему, но вскоре и эта надежда оказалась тщетной, ибо, придя туда, мы с удивлением увидели, что продовольственные магазины были точно отданы на разграбление. Тотчас по уходе Императорской гвардии чиновники бежали; а солдаты, покинув свои корпуса, и маркитанты бросились на магазины и забрали с собой все, что только могли увезти на уцелевших повозках. Разбитые бочки, наполовину наполненные мукой или сухарями, лежали целыми кучами перед магазинами. О правильной выдаче рационов нечего было и думать: всякий брал, сколько мог...

(Фоссен)

К вечеру мы прибыли, полумертвые, изнемогающие от усталости, на берега рокового Днепра, переправились через него и очутились под стенами города.

У ворот и под валами давно уже скопились тысячи солдат всех корпусов и всех национальностей, входящих в состав нашей армии, ожидая, чтобы их впустили. Сперва им этого не разрешали, боясь, чтобы все эти люди, нахлынувшие в беспорядке и умирающие с голода, не набросились на магазины и не растащили то немногое, что в них еще оставалось; рассчитывали потом по возможности в порядке распределить между ними провиант. Много сотен людей уже умерли, стоя тут, или были при последнем издыхании.

Когда мы подошли к стенам вместе с другими частями гвардии, двигаясь в наилучшем, по возможности, порядке и приняв все предосторожности, чтобы забрать с собой всех наших больных и раненых, нам отворили ворота, и мы вступили в город. Большинство войск сейчас же рассыпалось во все стороны в беспорядке, чтобы искать место для ночлега в укрытии и съесть небольшое количество обещанного продовольствия; действительно, его потом раздали понемногу.

Чтобы восстановить маломальский порядок, было объявлено, что в одиночку солдаты ничего не получат. С этой минуты наиболее сильные соединялись по номерам полка и выбирали из своей среды начальника, который мог бы служить их представителем, потому что некоторых полков вовсе не существовало. А мы, Императорская гвардия, прошли по городу, но с трудом, так как были страшно изнурены и должны были взбираться по крутому подъему, тянувшемуся от Днепра до других ворот; вследствие обледенелости этого склона ежеминутно наиболее слабые падали; приходилось помогать им подыматься и нести тех, кто уже не мог ходить.

Таким-то образом прошли мы в предместье, сгоревшее еще при бомбардировке города 3(15) августа. Там мы заняли позиции и расположились, как могли, в развалинах домов, еще не совсем истребленных пожаром. Мы устроили по возможности удобнее своих больных и раненых, т.е. тех, у кого хватило мужества и сил добраться до места – многих мы оставили в деревянном бараке при входе в город. Эти последние были настолько больны, что не имели бы сил дотащиться туда, где остановились мы. В числе тяжелобольных был один мой приятель, почти умирающий, которого мы притащили в город, надеясь, что там найдется госпиталь, где бы можно полечить его; дело в том, что до сих пор наше мужество главным образом поддерживалось постоянной надеждой, что мы остановимся в этом городе надолго и дождемся весны, но вышло совсем иначе. Впрочем, это вряд ли было бы возможно, потому что часть деревень была сожжена и разорена, а город, где мы находились, существовал, так сказать, только по имени. Виднелись еще только стены домов, выстроенных из камня; все же деревянные постройки, из которых большей частью и состоял город, исчезли; словом, город представлял какой-то жалкий остов.

Если кто отваживался ходить по улицам в потемках, то попадал в капканы: на местах, где прежде стояли деревянные дома и где не видно было никаких следов построек, теперь встречались глубокие подвалы, прикрытые снегом. Солдат, имевший несчастье попасть туда, исчезал под снегом и уже не мог выбраться. Многие погибли таким образом; на следующий день другие их вытаскивали, но не для того, чтобы предать их земле, а чтобы стащить с них платье или вообще поживиться тем, что можно было найти на них...

Было часов 11; однако я не потерял надежду отыскать Гранжье22, хотя бы ночью. Я просил офицера на посту указать мне, где живет маршал Бессьер, но или он неверно мне указал, или я не понял его хорошенько, но только я сбился с дороги...

Дорога, по которой я шел, была из рук вон плоха; я так сильно утомился, пройдя по ней немного, что пожалел, зачем отважился идти туда один. Я уже собирался повернуть назад и отложить до завтра свои поиски Гранжье, как вдруг услышал шаги и обернувшись, увидал позади себя какого-то субъекта, как потом оказалось, баденского солдата: он нес на плечах бочонок, вероятно, с водкой, по моим догадкам. Я окликнул его – он не отвечал; я хотел пойти за ним следом – он ускорил шаг; я – за ним. Он стал спускаться по довольно крутому склону; я хотел сделать то же, но мои ноги оказались не такими устойчивыми; я упал и, скатившись сверху донизу, в одно время с ним угодил в дверь подвала, которая отворилась под напором моего тела, так что я очутился внутри раньше солдата.

He успел я очнуться и узнать, где нахожусь, как меня вывели из моего оторопелого состояния крики на разных

языках: кричала целая ватага каких-то людей, валявшихся на соломе вокруг огня; тут были французы, немцы, итальянцы, известные у нас за отъявленных грабителей и воров; в походе они постоянно шли кучкой, впереди армии, боясь встретить неприятеля и сражаться, всегда поспевали первые в жилища, попадающиеся на дороге, и устраивались биваками отдельно от других. Когда армия, страшно утомленная, приходила на место стоянки, они выходили из своих укромных тайников, бродили вокруг биваков, забирали себе лошадей и чемоданы офицеров и выступали в путь спозаранку, за несколько часов до всей колонны – и это повторялось изо дня в день. Словом, это была одна из тех шаек, которые образовались с первых же дней, когда начались сильные морозы, погубившие нас. Впоследствии эти шайки еще размножились.

Ошеломленный своим падением, я не успел подняться, как из глубины подвала вышел какой-то человек и зажег пучок соломы, чтобы разглядеть меня: в потемках, по моему костюму, а в особенности благодаря медвежьей шкуре, нельзя было разобрать, к какому полку я принадлежу. Но, заметив императорского «орла» на моем кивере, он воскликнул дерзко: «Ага! Императорская гвардия! Вон его!» Другие подхватили: «Вон, выгнать его, вон!» Оглушенный, но не испуганный их криками, я поднялся и попросил их, если уж благодаря случайности, или вернее счастью, я попал к ним, оставить меня по крайней мере хоть до утра – тогда я удалюсь. Но человек, закричавший первый, по-видимому, начальник, так как имел на боку полуэспадрон23, который он кичливо выставлял напоказ, повторил еще раз, что меня надо выгнать; остальные завопили хором: «Вон! Вон!» Один немец подошел ко мне и хотел было схватить меня, но я так толкнул его в грудь, что он отлетел на людей, лежавших вокруг костра; я взялся за рукоятку сабли – ружье мое осталось у входа, когда я покатился с горки. Человек с полуэспадроном зааплодировал моей расправе с немцем, собиравшимся вытолкать меня, и сказал ему, что не подобает немчуре, кочану капусты, налагать руки на француза24.

Увидав, что человек с полуэспадроном взял мою сторону, я объявил, что решил остаться здесь до утра и что скорее готов дать себя убить, чем замерзнуть на дороге. Какая-то женщина – их было там две – хотела вступиться за меня, но ей приказали молчать, и это приказание сопровождалось бранью и грязными ругательствами; тогда начальник опять приказал мне убраться, говоря, что я должен его избавить от неприятности выводить меня; конечно, если он вмешается, то это будет живо исполнено, и он пошлет меня ночевать к моему полку. Я спросил его, почему же он сам с товарищами не находится со своими полками? Он отвечал, что это не мое дело, он не обязан отдавать мне отчета, он у себя дома, а я не могу ночевать у них, потому что стесняю их, так как они должны отправиться в город по делам и воспользоваться беспорядком и отсутствием надзора за обозом, чтобы поживиться добычей. Я просил, как милости, позволения остаться еще немного, чтобы погреться и поправить обувь, потом я уйду. Человек с полуэспадроном изъявил согласие с условием, что я удалюсь через полчаса. Он поручил барабанщику, по-видимому, своему адъютанту, привести этот приказ в исполнение.

Желая воспользоваться немногим остававшимся у меня временем, я осведомился, не может ли кто продать мне немного продовольствия, а в особенности водки. «Кабы у нас что было, – отвечали мне, – мы оставили бы себе!»

Между тем бочонок, который тащил баденский солдат, вероятно, был с водкой; я слышал, как солдат говорил на своем наречии, что он отнял его у полковой маркитантки, спрятавшей бочонок, когда армия прибыла в город. Из его слов я понял, что этот солдат здесь внове; он был из гарнизона и только со вчерашнего дня пристал к этим людям, решившись, подобно им, вести партизанскую войну, гоняясь за добычей.

Барабанщик, на которого возложено было поручение вывести меня, о чем-то таинственно совещался с другими; наконец, он спросил, нет ли у меня золота, чтобы его обменять на 5-франковики, купить водки. «Нет, – отвечал я, – но у меня есть 5-франковые монеты». Женщина, стоявшая возле меня, та самая, что хотела принять меня под свою защиту, вдруг нагнулась, делая вид, будто что-то ищет на полу возле двери. Потом, приблизившись ко мне, она шепнула незаметно для других: «Уходите отсюда поскорее, поверьте, они вас убьют! Я с ними от самой Вязьмы и против своей воли. Приходите сюда завтра утром с товарищами и спасите меня!»

Из советов, данных мне этой женщиной, я убедился, что не ошибся в своих догадках: действительно, я попал в настоящий разбойничий притон. Поэтому я не стал ждать, чтобы мне велели удалиться; я встал и, делая вид, будто ищу местечка, где бы улечься, приблизился к двери, открыл ее и вышел.

(Бургонь)

***

Когда мы 11 ноября достигли Смоленска, погода сделалась несколько мягче. Хотя мы, начиная с Вереи, потеряли много обозных повозок, пушек и всяких телег, все-таки за нами тянулся по долине Днепра невероятно длинный поезд...

Когда я прибыл в город, мне показалось, что я в крепости, только что пережившей осаду и бомбардировку. Мы увидели прежде всего сожженные дома; открытые, частью опустошенные, частью обращенные в лазареты церкви; солдат в обгорелом и оборванном одеянии; отощавших лошадей и все ужасающие признаки опустошительной войны. Однако были и евреи-торговцы, и маркитанты, на которых мы давно уже возлагали свои надежды, а в боковых улицах оказалось достаточное число квартир, которые могли служить нам для крова и некоторого отдыха.

Были налицо и всякие запасы для армии. Гвардия получила большую часть, а наиболее нуждающимся, участникам сражений, досталось мало. Наше начальство закупило муки, риса, мяса и водки в достаточном количестве, и каждый явившийся получил достаточно. Но многие не знали об этом, и им Смоленск не доставил пищи и отдыха...

(Роос)

***

В Смоленске, куда мы прибыли 13-го, мы не находим никакой помощи. Солдаты там собрались кучами в сараях, откуда не имеют сил выйти для добывания съестных припасов.

Ни у одного француза нет надежды вновь увидеть родину...

Мы узнаем, что русские оттеснили к Двине 2-й и 6-й корпуса25 и что нам нужно будет попытаться вступить в битву при переправе через эту реку...

Но как можно сражаться, раз у трех четвертей наших войск нет оружия, а остальная четверть с трудом носит его?

Те немногие снаряды, которые мы еще везем с собой, разрушаются ежедневно; наша конница спешена; разведочного отряда нет. У неприятеля же, сопровождаемого громадными запасами, есть поддержка в сильной артиллерии, причем большая часть орудий передвигается на санях. Мороз так силен, что говорят, будто он достигает 28°26. Наше положение теперь более ужасно, чем когда бы то ни было; можно, наконец, сказать, что армии нашей более не существует. Солдатам, потерявшим веселость, единственное, что поддерживает француза в несчастье, грезятся одни лишь бедствия.

Однако бодрость эта не всех нас покинула целиком; я продолжаю все еще надеяться, не поддаваясь горю. Несмотря на все беды, хлынувшие на меня, мне кажется, что можно быть еще несчастнее; кроме того, я вижу своего рода славу в том, чтобы оставаться спокойным среди стольких тревог.

Никогда не поддаваясь отчаянию, я был сильнее, чем обстоятельства.

(Капитан Франсуа)

***

В этот день (12 ноября) был сильный ветер и неимоверный холод. Уверяли даже, что было более 27° ниже нуля, но, несмотря на это, все бегали по улицам в надежде купить провизии. Смоленск построен на склоне горы. Косогор был так крут, что, взбираясь на него, приходилось ползти по земле, хватаясь за выступы бугров и холмов, выступающих из-под снега. Мы достигли, наконец, вершины, где находилась площадь и стояли дома, менее пострадавшие от пожара. Несмотря на сильный холод, все искали провианта, а не помещения. Нескольких гарнизонных солдат, которым раздали небольшое количество хлеба, мы заставили силой нам его продать; тех же, кому удалось его купить, товарищи умоляли, в свою очередь, уступить им хоть часть его. Можно было видеть, как офицеры и солдаты смешались на улице в одну кучу и с жадностью ели его. В это время появились казаки. Ясно было видно, как они бродили по окружавшим город возвышенностям и стреляли в наши войска, находящиеся под городом.

Страшно трудно было найти помещение. Домов было мало, а народу чересчур много. Собравшись в тесные кучи в помещениях, сохранившихся от пожара, мы с нетерпением ждали раздачи пайка, но процедура длилась слишком долго, наступила ночь, а мы еще ничего не получили. Опять пришлось рыскать по улицам с золотом в руке, умоляя солдат Императорской гвардии продать что-нибудь съестное, так как эти баловни судьбы по большей части имели всегда в изобилии провиант в то время, как остальная армия нуждалась во всем.

Итак, этот город, который мы считали концом наших несчастий, жестоко обманул наши ожидания и, напротив, даже стал свидетелем наших горестей и самого глубокого уныния. Солдаты, не получив помещения, расположились на улицах, и несколько часов спустя их находили мертвыми около зажженных костров. Госпитали, церкви и другие здания не могли вместить больных, которых можно было считать тысячами. Эти несчастные, оставленные на морозе, лежали на телегах, фургонах или умирали, тщетно отыскивая себе убежища. Нам обещали, что мы все получим в Смоленске, а между тем ничего не предприняли, чтобы поддержать нас; ничего не было приготовлено, чтобы помочь армии, которая ожидала от этого города своего спасения. С этого времени отчаяние овладело всеми, и каждый стал заботиться лишь о себе. Все позабыли честь и долг, иначе говоря, никто не хотел подчиняться приказам начальника, не желавшего ничего предвидеть и не постаравшегося даже добыть хлеба тем, кто жертвовал для него своей жизнью27.

У людей, когда-то веселых и неустрашимых теперь характер совершенно изменился, и они говорили лишь о бедствиях и катастрофах. Единственно, о чем мы мечтали, – это была родина и единственно, что мы могли ждать, – это была смерть!

С мрачным предчувствием каждый, заботясь о своей судьбе, секретным образом справлялся о положении армии, от которой мы ждали спасения. «Где маршал Гувион Сен Сир?» – спрашивали мы по секрету. «Он хотел остаться на Двине, но был принужден покинуть Полоцк и отодвинуться к Лепелю»28, – отвечали нам шепотом. «А герцог Беллунский?» – «Он не смог дойти до Уллы». – «А где русская волынская армия?» – «Она отодвинула князя Шварценберга за Буг29, идет на Минск и двигается на нас». Если только эти известия верны, думал каждый про себя, то положение наше ужасно, и мы должны ожидать на берегу Днепра или Березины сражения, которое завершит нашу гибель...

(Лабом)

***

После чрезвычайно утомительного перехода, длившегося несколько дней, по местам совершенно пустынным и покрытым глубоким снегом, мы подошли 12 ноября к Смоленску...

И вот с этой поры начались все те страдания, которые нам пришлось испытать в течение злополучного отступления.

Солдаты, измученные голодом и всякими лишениями, разломали двери кладовых, захватили все оставшиеся сухари, за что были подвергнуты жестоким наказаниям.

Особенно плачевно было положение врачей.

Посвящая все свое время вместе со мной уходу за ранеными, переполнившими наши госпитали, они не могли заботиться еще о том, чтобы где-нибудь достать себе пищу, а в самом госпитале они ничего не могли получить, потому что едва хватало больным.

Мне посчастливилось, и я за большие деньги купил два мешка муки, которые и разделил между своими товарищами, у кого была самая настоятельная нужда.

(Ларрей)

***

В Смоленске было сосредоточено огромное количество всевозможного продовольствия, и если бы была возможность установить правильную раздачу, то солдаты были бы удовлетворены в течение 15–20 дней. Но дезорганизация армии достигла уже такой степени, что, несмотря на присутствие императора, магазины были разграблены, так что корпуса, которые следовали позади нас, не могли уже ничего найти.

(де ла Фэй)30

Наконец, подошли к Смоленску и вступили в предместье...

Полк вошел в город в боевом порядке, с распущенными знаменами и музыкой. На большой площади полк остановился: подъехал комендант и указал начальнику отдаленный квартал, где дома были целы. Отправились туда и разместились, как могли. Наши офицеры заняли флигель того дома, в котором поместился полковник со старшими офицерами. Вслед затем дали знать о раздаче продовольствия. Это случилось в первый раз по выезде из Москвы. Солдаты наши возвратились с навьюченными всякими припасами лошадьми, которым досталось тоже сена и овса. Эта раздача несколько ободрила войско...

(де ла Флиз)

***

9 ноября и следующие дни приходили различные армейские корпуса, и город переполнялся. Каждый день происходила раздача провизии; но так как в Смоленск не впускали разрозненных отрядов, то они оставались в предместьях, за Днепром, или же принуждены были обходить город по узкой гористой дороге, чтобы попасть в предместья на противоположном конце его. Эти несчастные почти ничего не получали при раздаче, да и раздача делалась неправильно. Магазины осаждали толпой, и только самые ловкие люди добыли себе нужное. И здесь, в Смоленске, повозки и кареты с трудом плелись по замерзшей дороге; многие стали на месте, между тем как сидевшие в них раненые зябли и не могли вылезти из экипажа. Военные, прибывшие из Москвы, рассказывали, что на обогнавшие нас корпуса часто с фланга нападали русские партии31. Но мы, к счастью, не встречали их. С тех пор как наступила зима, все бедствия обрушились на армию и росли с каждым часом. Прошли 400 верст без хлеба и фуража, и каждую ночь падали лошади на биваках. Отдельные колонны часто подвергались нападениям казаков, тревоживших их и днем, и ночью. Отсталых солдат они раздевали донага и закалывали, а одежду похищали...

– Опасности прежних походов, – рассказывал мне дядя32 (бывший также в Смоленске), – ничто в сравнении с теми, которым мы подвергаемся здесь. Конец славе наполеоновой!

Вся наша кавалерия уничтожена. Я сделал все, что мог, для сохранения моего полка, заменяя наших лошадей здешними конями (konias); наши лошади или убиты, или подохли от недостатка фуража, а тех, которые остались целыми, я велел полякам подковать. Полк мой отличился во всех делах. Надо было его видеть при переправе через Неман. Словом, с самого начала похода не было дела, в котором бы полк мой не участвовал. Я действовал, как только мог, но ведь от нас требуют сверхъестественного. Император не тот, что был в Италии и Австрии. He рассудив, привел нас в этот ужасный край. Он не понял, что неприятель, отказавшись под Витебском от сражения и отступая с зажженным факелом в руках, хотел нас утомить долгими переходами. Он не предвидел того, что многим было понятно, – что, направляясь на Москву, мы и там найдем все в огне, а не обещанные (им, Наполеоном) удобные квартиры и избыток. Но я не ожидал от Наполеона этой ужасной и неисправимой ошибки: держать нас в Москве на пылающих развалинах целых 6 недель; потом предпринять позднее уже отступление не на Калугу и Киев33, a по той же опустошенной дороге, мимо погорелых городов и сел. Меня огорчает это неуважение к армии, храбрее которой еще никогда не бывало, потому что никогда еще не вели войны с бо́льшей отвагой, бо́льшим мужеством и бо́льшим знанием дела. Кроме того, Наполеон даже не отблагодарил нас. Со дня вступления в Вильно он не дал ни одного сантима34 звонкой монетой, а раздал жалованье какими-то векселями, на которых должны были расписываться получатели; но из них нельзя было сделать никакого употребления, и касса моя с самого начала была пуста, так что, когда представлялись случаи закупить что-либо нужное для полка, я не мог ими воспользоваться, за неимением звонкой монеты.

Только с бою, да заставляя бежать жителей, успевали мы добывать себе прокормление. Скупость и жадность Наполеона – вот что было причиной этого недостатка в деньгах. Он хотел пополнить кассу полугодовым жалованьем людей, которые будут убиты.

Я лично оскорблен его несправедливостью; давно следовало мне быть полковником, так как я никогда нигде себя не жалел. Он забыл нас наградить за победы. Кровь наша текла понапрасну, никто не повышен чином, не пожалован орденом ни в каком полку. Впрочем, теперь не время говорить о наградах; подумаем, что станет с нашей армией. Будущее мрачно. Мы уже неспособны принять сражение; русские идут по пятам нашим, и все потеряно. Однако как ни значительны ошибки Наполеона, а он не мог избежать этой войны. Ему приходилось, как он говорил, выбирать между войной и бесчестием – понятно, что выбор пал на первую. К тому же эту войну, как и все предыдущие, возбудила Англия35. Пускай же пролитая кровь падет на эту нацию.

Я отвечал дяде: «Все, что Вы говорите, вполне справедливо. В прежние походы Наполеон был не тот, что нынче. Тогда он не забывал своих храбрецов. Но я согласен с Вами, что как ни велики его ошибки, а он не мог избежать теперешней войны».

– Правда, – продолжал дядя, – все войны Наполеона имели основанием справедливость, за исключением испанской. Как война в Испании, так и настоящая война возбуждена подкупами англичан, чего Наполеон в ослеплении своем не видел. Здесь он не соглашался выждать время, необходимое для организации Польши, и легкомысленно (из Польского края) удалился. Начал поход на Москву слишком поздно по времени года; пренебрег промедлением, которое требовалось для охраны тыла армии, особенно в случае отступления, из опасения отложить завоевание столицы до другого похода. Наполеон воображал, что покончит с этой войной так же скоро, как с прусской36, и не понимал, что русские, отступив за Москву, тем далеко не будут обессилены, а, напротив, когда Наполеон кончит поход, они начнут свой, и надежды Наполеона мирными переговорами загладить неосторожное движение в центр России не сбудутся. – Однако, что происходит во Франции? Я встретил вчера курьера, посланного к императору; он говорил мне, что в Париже вспыхнул мятеж, который едва не разрушил его трона37. He заставит ли это известие поспешить отступлением, так как Наполеон позаботится скорее о сохранении своих корон во Франции и Италии, нежели о спасении своей храброй армии. Что должны были сказать французы при получении в одно время известия о пожаре Москвы и декретов, относящихся до мелочей внутренней администрации Франции? Я не постигаю этого человека; не могу согласить все эти превратности с его первыми успехами и победами. Это противоречие смущает меня и вызывает самые грустные предчувствия. Я ожидал найти в Смоленске всевозможные запасы; думал, что из Франции прибыл свежий корпус, который поможет нам совершить отступление в безопасности. Вместо того я очутился среди величайшего опустошения и нищеты и поэтому собирался выйти вон отсюда с остатками моего полка, как получил приказ ожидать принца Евгения. Все-таки я вывел людей из города сюда в предместье, где, по крайней мере, ни они, ни лошади не умрут с голоду. Меня ужаснуло все то, что я видел в Смоленске. Страданий наших людей невозможно себе представить! В госпиталях недостаток во всем. Несчастные раненые сделались людоедами38, они отрубали члены у человеческих трупов, варили мясо и съедали его. Их ничем не снабжали из магазинов. Все запасы были заперты и сберегались для армии. Только третьего дня была раздача; зато уж и грабят магазины так, что в скором времени наступит общий голод...

Потом дядя снова повел речь о непредусмотрительности Наполеона. «Благоразумие требовало, – говорил он, – остановиться у Смоленска и далее не двигаться. Говорят, что многие генералы так и советовали ему, и более всех князь Понятовский, которому край знаком, что и видно на польских дивизиях: они и в отношении дисциплины, и в отношении содержания ничего не потерпели. Наполеон не послушался ничьих советов. Я знаю, впрочем, его стратегию – это вызывать на решительное сражение: собрав лучшие массы войска на самой крепкой позиции неприятеля, потом или окружить его, или охватить фланги, вторгнуться в центр, привести все в смятение, отыскивать самые удобные пункты для атаки и стремительно нападать, и при этом не заботиться ни о продовольствии, ни об обозах, как случалось во многих сражениях, и также под Можайском. Наполеон не понимает другой системы, кроме стратегической, – вот отчего он и не взял в соображение здешних местных условий. Он злоупотребляет жизнью людей, и если правда, что он говорил, что солдат не что иное, как пушечное мясо, то, судя по его адской тактике, надобно полагать, что такова мысль его на самом деле. Следовало бы дать такое сражение, которое заставило бы неприятеля прекратить преследование нас во время нашего отступления; но армия наша лишена всякой возможности сосредоточиться».

(де ла Флиз)

9 ноября мы пришли в Смоленск; нас разместили сначала в том же самом предместье, которое мы занимали по пути к Москве, но на другой же день нам приказали перейти в Витебскую слободу, расположенную по дороге в г. Ельню. Мы встретились с отрядом, пришедшим из Франции, который сообщил нам, что русская армия из Молдавии39 заняла Волынь. Часть офицеров предполагала, что, может быть, придется занять позицию в Смоленске и попытать счастья в сражении. Но, кроме неудобства от сильнейшего мороза, не было сделано также и запасов провианта и фуража; люди питались только мясом лошадей, которые гибли в огромном количестве, и, несмотря на такое отчаянное положение, о солдатах совершенно не заботились: от них требовали гораздо более утомительной службы, нежели в самое благополучное время. Каждую ночь посылался батальон от полка расположиться биваками на горе, на которой нельзя было найти ни одной соломинки и никакого убежища, с запрещением разводить огонь. Это запрещение было почти бесполезно, потому что более чем на милю в окружности совсем не было леса; оно доказывало только, как мало человечны были те, которые отдавали приказания.

Мороз усиливался с каждым днем, северо-западный ветер продолжал дуть; выдали понемногу скверных, заплесневелых сухарей и по нескольку капель водки, способной причинить скорее вред, чем пользу. Но, несмотря на эту легкую поддержку, огромное количество солдат стало захварывать.

Поднялся ропот на офицеров, как будто они были причиной всех тех несчастий, первой жертвой которых являлись солдаты.

(Маренгоне)

***

11 ноября 1812 г. пришли мы снова в Смоленск, куда все так страстно стремились, надеясь здесь найти не только магазины, но и следовавшую за нами армию, которая могла бы нас защитить. Однако нас ожидало совсем обратное; вюртембергский отряд40, дотащивший сюда с неописуемым трудом несколько орудий, принужден был их здесь бросить из-за недостатка в лошадях, и теперь 2 пушки составляли всю его артиллерию.

В Смоленске мы нашли два магазина; поделили спирт, немного хлеба и муки; но голод, очевидно, зашел так далеко, что никому и в голову не приходило приготовить из муки какое-нибудь кушанье, – все глотали ее сырой.

Страшно было видеть, как многие, с черными, грязными лицами, пожирали муку из горсти, обсыпая ею свои длинные бороды. Количество беглецов все увеличивалось; они в беспорядке продирались между изголодавшимися солдатами везде, где только надеялись найти съестные припасы; вырывали силой, били друг друга, чтоб только овладеть добычей. Офицеры совершенно не могли водворить какой бы то ни было порядок среди этих озверелых от голода людей, они рисковали сами быть побитыми, даже сам Наполеон получил бы от этих несчастных ответ: «Надо же и пожрать наконец...»

Город весь был наполнен больными и ранеными.

He только громадные здания, но и уцелевшие от пожара домишки были превращены в больницы.

Никаких повозок для раненых здесь нельзя было достать, и, таким образом, несчастные жертвы сражения должны были подвергнуться той же участи, как и их товарищи, оставленные в Вязьме, Москве и других городах. Но их судьба не была еще так ужасна, как тех, которых сбрасывали по дороге с повозок в снег, где они и умирали в страшных мучениях. Никто из них уж не увидал Смоленска. Первые могли еще иметь хоть какую-нибудь надежду на свое спасение, рассчитывая на сострадание неприятеля, о последних же никто не мог позаботиться, и они были предоставлены своей судьбе.

Все теперь сосредоточилось в Смоленске и его окрестностях, и так как немногие пощаженные огнем дома были заняты большей частью больными, то в развалинах, на улицах, около Днепра, в испепеленных пригородах раскладывались огни, около которых пестрыми толпами располагалась армия в глубоком снегу, который напа́дал во время последнего перехода и теперь еще падал в громадном количестве. Я тоже тут находился, потому что все, что осталось от Вюртембергского корпуса41, расположилось здесь. Холод и нужда все увеличивались, дороги были очень неровны, и по скользкой вследствие гололедицы земле, покрытой снегом, едва возможно было двигаться.

Здесь я получил немного муки, риса и две бутылки водки, что и отдал на сохранение прислуживавшему мне солдату. Бог знает по какой причине, а может быть и намеренно, мой слуга, отлучившись зачем-то, больше не вернулся, и я его никогда уже больше не видал, так что и тут остался я ни с чем, и впереди у меня было такое же печальное будущее, как и жалкое настоящее. Несмотря на все, мне это не казалось таким ужасным, как это было на самом деле; сделавшись равнодушным ко всему, я думал только о настоящем и не особенно тревожился о том, чем мы будем питаться, во что одеваться и т.д.

Единственная пара сапог, которую я носил с самого Штутгарта, начала рваться – не хватало уже одного каблука. Сапожников было достаточно среди солдат, но никто не хотел работать, да и не было нужного материала; я должен был успокоиться и носить их до тех пор, пока они не свалятся у меня с ног. Одет я был тоже очень убого: на мне был только мундир, а сверху скверный дырявый воротник от плаща.

Брюки, сожженные на бивачных огнях, висели лохмотьями по щиколотку. Лицо и руки были покрыты грязью и струпьями (что тоже грело); об умывании думали мы мало, да это было и слишком хлопотливо, потому что прежде надо было растопить снег, чтобы получить воду, а потом достать полотенце или какую-нибудь тряпку, чтобы вытереться. Одним словом, страшно было смотреть как на каждого отдельно, так и на всех вместе...

(Йелин)

***

«Когда мы дошли до Смоленска, у меня все лошади были еще целы, я принес массу жертв, чтобы спасти их. Они были у меня самые красивые и, наверное, самые лучшие в армии. В городе я не мог найти для них помещения. Была ночь, и я решил выйти из города и постараться отыскать хоть какую-нибудь хижину, покрытую соломой, чтобы не дать лошадям околеть от истощения. Случай мне благоприятствовал. Я уже был около последнего дома в предместье, как вдруг услыхал громкие крики нескольких военных, требовавших себе помещения (это были гусары 18-го полка)42. Я постучал. Ко мне вышел слуга. Я объяснил ему, что я капитан (надо тебе сказать, что это было помещение польского гусарского полковника, который был в отсутствии. Его слуги оставались одни в доме и должны были хранить его квартиру и припасы до его возвращения). Он пригласил меня именем своего господина войти в дом. Я спросил, есть ли у него конюшня и корм для моих лошадей. Получив от него утвердительный ответ, я сейчас же выставил спорящих гусаров и, разместив своих лошадей, сам поместился в прекрасной комнате. Я и мои лошади питались здесь на славу. Я пробыл здесь 2 дня. Это было для меня большим счастьем, так как в это время ноги у меня были отморожены. Кухарка полковника, очень красивая женщина, служила мне. Однако она не произвела на меня никакого впечатления – у меня вместо сердца был кусок льда. Только прибытие русских заставило меня удалиться отсюда. Французы взорвали город минами43. Там находилось много больных и раненых офицеров. Но что же делать, это было необходимо. Увы! я очень жалею эти многочисленные жертвы. Но, к несчастью, это результат войны...»

(Из писем кирасирского капитана)

***

Странное зрелище представлял тот род торговли, который возник посреди этих развалин, покрытых снегом, под стенами когда-то жилых домов. В одном месте города, где сходились 4 главные улицы, наши солдаты, особенно же гренадеры Старой гвардии, устроили настоящий базар. Там можно было найти невероятнейшие вещи – все, что желает роскошь, и все, что требует нужда.

Тут маркитантка предлагала часы, перстни, ожерелья, серебряные вазы, а иногда и драгоценные камни. В другом месте гренадер продавал водку или шубы. Подальше солдат из обозной прислуги заманивал купить Полное собрание сочинений Вольтера или «Письма к Эмилию» Демустье44. Стрелок выставил на продажу лошадей и кареты; кирасир держал лавочку, где продавались платья и обувь. Трудно вообразить более удивительное зрелище. В те дни, продолжая надеяться, мы еще настолько хладнокровно относились к событиям, что нередко ходили на базар погулять, послушать крики, споры и пререкания торгующих и покупателей.

Было великим злом, что эти беспорядки терпелись. Офицеры, нуждаясь не меньше других, отправлялись на эти рынки за всем, что им было потребно, и отдавали в обмен все, что уже не было необходимым. Они держали себя, как равный с равным со всеми, с кем имели дело, и через то солдаты потеряли всякую почтительность, всякое уважение к офицерам, видя в них таких людей, с которыми они спорили и делили барыши и убытки...

(Пасторе)

***

Присутствие великого человека, столь чудесного и в своем поражении, душа которого была скорее удивлена, чем удручена, оживило на некоторое время несчастный Смоленск, взятие которого несколько месяцев тому назад стоило столькой крови и русским, и французам.

Император жил несколько дней в трижды или четырежды опустошенном доме, который он занимал и при первом своем проезде; теперь же с трудом туда поставили его походную кровать. Я видел его там, спящего, почти одинокого, почти никем не охраняемого.

В комнату, в которой он отдыхал, в нескольких местах проникал холодный воздух. Лористон, дежуривший около него в этот день, отдыхал, растянувшись на качалке; и мне стоило лишь распахнуть полуоткрытую дверь, чтобы посмотреть на того, кто заставлял еще трепетать стольких государей.

Да, там нельзя было встретить на своем пути двойного забора из придворных...

(Лемуан)45

***

«За несколько дней перед выступлением из Москвы дан был по всей армии приказ – подобного тщетно искать в летописях человечества. Повелено каждому корпусному командиру представить ведомости с показаниями: 1) числа раненых, которые могут выздороветь за одну неделю; 2) числа раненых, которые могут выздороветь через две недели и через месяц; 3) о числе тех, которые должны умереть через две недели, и тех, которые умрут через неделю, а также о числе солдат, которые еще в силах нести ружье и сражаться. Вместе с тем последовало повеление, чтобы заботиться и прилагать попечение лишь о тех больных, которые могут выздороветь за неделю, а остальных предоставить их судьбе.

Я молчу, пускай собственное ваше чувство скажет вам, как судить о таком распоряжении.

Армия оставляет Смоленск; производятся работы, чтобы взорвать укрепления. За недостатком лошадей решено сжечь большую часть артиллерийских снарядов и бесчисленное множество других военных запасов; только провиант берут с собой. 5000 больных и раненых остаются здесь; им не положено провианта46; с большим трудом упросили оставить несчастным больным несколько кулей муки. Доктора и прочие госпитальные смотрители, оставленные смотреть за больными, скрылись, боясь попасть в плен или быть убитыми.

Опасность увеличивается; в последние пять дней был я четыре раза на волосок от смерти, меня покушались убить. Офицеры немецкие и итальянские, бывшие на карауле у винных магазинов, сами выломали двери и напились вместе с другими своими товарищами; в пьяном виде они поссорились, и дело дошло до драки. Солдаты воспользовались их ссорой и сами напились. Узнав о случившемся, я немедленно поспешил с солдатами к винным магазинам; опьяневшие офицеры и солдаты бросились на нас со штыками. И немалого стоило труда обезоружить их и выгнать из магазина. К несчастью, они сами себя наказали: в пьяном виде они заснули вблизи магазина и ночью замерзли; сегодня найдены их мертвые тела.

Подобные случаи и другие, более ужасные сцены наблюдаются каждый день. Солдаты обкрадывают друг друга без всякого стыда и, не боясь наказания; некоторые пожирают в один день все, что им дано на целую неделю, и умирают от объедения или подвергаются смертельным болезням; другие опиваются вином, которое было бы для них полезно при умеренном его употреблении. Словом, армия забыла всю дисциплину, порядок и расчетливость, каждый живет так, как будто сегодняшний день последний в его жизни. Эти до настоящего времени храбрые и послушные воины поражены таким ужасом и сумасшествием, что сами добровольно ускоряют свою смерть.

Наполеон идет со своей гвардейской пехотой; о кавалерии и думать нечего: ее нет. Я не знаю, где он возьмет конницу, необходимую для передовых разъездов. Артиллерии также почти нет; небольшое количество артиллерийских лошадей едва в состоянии сделать 6 дней пути, а до Вильно отсюда 12 дней пути. Собраны все сани, сколько их нашлось в городе, и, несмотря на то, что я чрезвычайно болен и едва могу держаться на ногах, я принужден ехать верхом. Сколько просьб стоило мне, не говоря уже о деньгах, чтобы только подковать мою лошадь! Весь мой багаж принужден я оставить в Смоленске...»

(Пюибюск, 11 ноября)

***

«Здесь остается еще часть 3-го корпуса, составляющего арьергард армии. Сегодня мороз 25°, неприятельские ядра летают над нашими головами. В городе в разных местах пожар; привлеченный шумом, пробегаю по разным улицам; какое ужасное зрелище представляют бедные наши солдаты! Черные впалые лица, изнуренные, изорванные лохмотья, которыми они укутаны, придают им вид чудовищ, особенно среди дыма и пламени пожара. Но ничто так не поражает сердце, как вид многих солдатских жен, которые, несмотря на запрещение, следовали за армией; несчастные, сами полуокостенелые от холода, лежат на соломе и стараются согреть дыханием своим и слезами маленьких детей своих, и тут же в объятиях их умирают от голода и стужи.

Вчерашний день Императорская гвардия выступила из города47 через Виленские ворота48 по направлению к г. Красному. Теснота была ужасная, самого Наполеона чуть не задавили. Многие раненые убежали из госпиталей и тащились, как могли, до самых городских ворот, умоляя всякого, кто только ехал на лошади или в санях, или в повозке, взять их с собой; но никто не внимал их воплям; всякий только о своем спасении думал. Через несколько часов я с Главным штабом оставлю город; неприятель ожидает нас впереди на дороге...»

(Пюибюск, 15 ноября)

***

Мысль о приближении к Смоленску заставляет нас ускорять шаги; быть может, там мы найдем изобилие припасов и отдых. Говорят, что маршал Виктор ожидает нас там с продовольствием, хорошими квартирами, приготовленными для нас, что там все необходимое для поправления нашего здоровья и восстановления сил.

13 ноября. Сегодня утром, пускаясь в путь, мы говорили друг другу: «Вот, наконец, предел наших бедствий; сегодня вечером кончатся наши страдания; благодаря нашей храбрости и нашей выносливости это роковое отступление будет закончено». Лица стали веселее, настроение – спокойнее. Увы! Боюсь, что наши несчастья станут такими необычайными, как были наши победы.

Дойдя до возвышенностей Стабны49, где дорога из Духовщины соединяется со Смоленской и Витебской, мы вдруг оказались у подножия ледяной горы. Люди и лошади тщетно пытаются перейти через нее, они скатываются друг на друга. Счастливы те, которые благодаря своей бодрости, благодаря своему упорству могут добрести доверху, опираясь и руками, и ногами. Особенно тяжело положение везущих фуры, орудия и повозки: каждую минуту разыгрываются самые плачевные сцены, когда несчастные возницы напрягают все старания, чтобы как можно скорее провезти свои повозки, запряженные выбившимися из сил лошадьми.

Авангард вскоре останавливается и занимает позицию на холме подле небольшой часовни, поджидая, пока остальные части покончат со всеми затруднениями и присоединятся к нему. А тем временем казаки, догадываясь, без сомнения, о наших новых невзгодах и рассчитывая, что теперь легко навести на нас панику, собираются атаковать наш арьергард, остановившийся у подножия холма. Мы возможно скорей удаляемся, и казаки могут захватить только половину нашей артиллерии, брошенный багаж, лошадиные трупы, да еще там и сям нескольких несчастных солдат, опрокинутых и полузадавленных колесами орудий и фур.

Выносливость, смелость, самолюбие войск, пример, который подают принц Евгений и его офицеры, – только это и способно побороть чувства безнадежности и отчаяния и поддерживает дисциплину.

Восемь верст только отделяют нас от столь желанного Смоленска; сердце в нас бьется от радости, мы тихо благодарим Провидение и с признательностью обращаем к небу наши взоры: наконец-то мы находим защиту от непогоды, обретаем пристань. Кровь сильнее движется в наших жилах, наш пыл удесятеряется, мы почти не чувствуем страшного холода.

Нам остается час пути до Смоленска. Но приходится стоять на месте, выстроившись в колонну на главной дороге, чтобы прикрывать движение 2-й дивизии. Платов, раздраженный тем, что от него ускользает добыча, удваивает быстроту своего преследования. Со всех сторон многочисленные отряды надвигаются на нас. Мы должны поэтому идти медленно, должны быть готовыми к внезапной атаке, и время от времени нам приходится останавливаться и поворачиваться лицом к неприятелю. Наконец, мы на вершине, господствующей над городом, оборачиваемся к неприятелю и оспариваем у него каждую пядь земли. Неприятель со всей яростью обрушивается тогда на отсталых, на повозки и на арьергард.

Вице-король вступает в Смоленск со всем своим штабом, чтобы дать императору отчет в своих действиях. Генерал Бруссье подвигается с арьергардом вправо, на небольшом расстоянии от главного пути. В это время неприятель пробует выбить нас с нашей позиции, старается разгромить нас своей артиллерией, которая, однако, в общем причиняет нам меньше зла, чем леденящий ветер. С минуты на минуту мы ждем прибытия войск Виктора, которые должны выйти из Смоленска, чтобы заменить нас; мы удивляемся, что они медлят, и по-прежнему остаемся в полном неведении относительно событий, совершившихся позади нас в то время, когда мы стояли в Москве.

Поэтому не столько заряды, разрывающиеся у наших ног, действовали на нас, сколько глубоко поразило нас неожиданное известие, что 9-й корпус, т.е. Виктор с 30-тысячным уцелевшим отрядом, на которого мы возлагали все наши заветные мечты, отправлен навстречу Витгенштейну. Мы узнали, что Витгенштейн, выгнав Сен-Сира из Полоцка50, угрожал уже остаткам нашей армии; мы узнали, что войска, вступившие в Смоленск 9-го числа, успели взять себе и истребить весь провиант, который там находился. Мы узнали далее, что генерал Бараге д’Илье потерял одну из своих бригад51, взятую в плен казаками, т.е. половину сил, которыми можно располагать в Смоленске. Мы подавлены такими новостями и в отчаянии не хотим верить. Несколько человек покидают тогда ряды, так как не в силах более выносить отчаянной обстановки, в какой мы очутились; они спускаются в Смоленск, рассчитывая найти там какое-нибудь пристанище и желая сами удостовериться в положении дел. Вскоре они возвращаются, чтобы подтвердить нам справедливость этих ужасных известий и сказать еще, что Смоленский гарнизон вынужден питаться мясом лошадей, павших после стольких путевых лишений.

Император, однако, приказывает раздать нам пищевые припасы – наделить нас порциями муки, риса и сухарей. Но в этот момент новая ужасающая сцена разыгрывается на наших глазах. Часть солдат, принадлежащих к арьергарду, значительное число прислужников52, отставшие, оставшиеся позади, решили присоединиться к нам, чтобы вместе с нами спуститься к Смоленску. Израненные, окровавленные, преследуемые казаками, они с воем подбегали к нам и умоляли о помощи. Весь путь покрывается этими несчастными; они представляют собой самую жалкую картину, особенно в тот момент, когда спускаются с горы, где не чувствуют себя в безопасности. Но спуск настолько крут, а покрывающий его лед делает его таким опасным, что все эти несчастные, которые и без того едва держатся на ногах, свергаются по покатости прямо вниз, и большинство их гибнет, образуя целое озеро крови, и испускает последний вздох под стенами, бывшими злосчастным предметом их пламенных стремлений. Несколько кавалерийских офицеров и драгуны гвардии, еще составляющие эскорт принца, не могут сдержать себя при виде этого зрелища и пускаются на своих плохеньких лошадях против казаков. К счастью для них, генерал Лекок выдвинул пехоту гвардии вдоль дороги, по которой двигались бежавшие от русских. Движение Лекока приводит неприятеля в бегство и спасает известное число этих жалких людей, совсем уже ставших добычей казаков, но эти последние при нашем приближении сейчас же их оставили.

В ту же минуту к генералу Бруссье является офицер и от имени принца обещает ему, что подкрепление придет скоро. Вместе с тем Бруссье передается приказ удерживаться на позициях до появления новых войск.

Нам пришлось до поздней ночи оставаться на назначенной нам позиции. И, несмотря на столько ударов, обрушившихся на нас, чувство чести и дисциплина по-прежнему сохраняют свою власть.

Принц Евгений Богарне получил приказ удержать до вечера высоты нового города; нам была обещана раздача провианта, и завтра мы должны следовать за гвардией, которая отправилась в путь сегодня утром; на день раньше нее вышли Жюно, Зайончек53, заменивший раненого при падении лошади Понятовского, и Клапаред, которому было поручено сопровождать гвардию, казну, трофеи и имущество Главной квартиры.

К несчастью, после отъезда императора порядок сразу нарушился. Нам было очень трудно найти себе пристанище, и весь штаб, Королевская гвардия и кавалерия 4-го корпуса на эту ночь должны были довольствоваться несколькими домами, уцелевшими в предместье, наполовину разрушенном огнем.

Прежде всего, мы ищем съестные припасы. Мы рассыпаемся по улицам, чтобы их купить. Иногда у тех, кто имел неосторожность их показать, хотя бы и не желая продавать, запасы вырываются из рук. Офицеры и солдаты идут вперемешку, одетые самым странным и необычайным образом, вступают друг с другом в драку и едят посреди дороги. Увы! наши физиономии, похудевшие и почерневшие от дыма, наши разорванные одежды, изношенные и грязные, плохо соответствовали тому воинственному и величественному виду, который мы являли собой три месяца назад, проходя через этот самый город.

Нам была обещана раздача провианта, но долгие формальности, которые надо было выполнить, утомляли изголодавшихся солдат. Волнения возобновляются, идет какая-то путаница, и от всего этого беспорядка страдают прежде всего сами солдаты. Больные и раненые, оставшиеся в покинутых среди улицы повозках, не находят пристанища ни в домах, ни в госпиталях, которые уже переполнены. Эти несчастные не в силах были выносить холода и умирают в ужасных мучениях. В конце концов, отдых, который мы должны были найти в этом зловещем Смоленске, не говоря уже о его мимолетности, оказался отдыхом только кажущимся. Многие из нас здесь утратили последние остатки этой надежды, которая поддерживала в них силы. Вечером слышим страшный шум и скорей бросаемся к дверям наших домов. Это оказываются отряды, оставленные на высотах; их заменил корпус Нея, и они теперь ищут убежища и стремятся хоть немного отдохнуть от невыразимых страданий. У многих из этих несчастных были отморожены ноги, руки, носы и уши; те, кто приближался к огню, скоро испытывали последствия своего неблагоразумия.

Наконец, днем 14-го, Королевская гвардия, к которой принадлежал и я, и спешенная кавалерия итальянской армии получают приказание спуститься к Смоленску.

Дивизии Бруссье и Пино остаются на позициях на возвышенностях вдоль Петербургской дороги.

В момент нашего вступления в Смоленск мы узнали, что император выехал отсюда сегодня утром, в 8:30 часов, в сопровождении Старой гвардии и предшествуемый на расстоянии 3 часов ходьбы Молодой гвардией.

С 9 ноября – день его прихода в Смоленск, император был занят реорганизацией своей армии, насколько это было возможно. Он соединил в один корпус под командой Латур-Мобура остатки кавалерии; раздал ружья тем солдатам, у которых их уже не было; поясной патронташ снабжен был 50 патронами; переносные мельницы были распределены между различными корпусами. Большая часть раненых и больных, которых всего было здесь 3678 человек, была эвакуирована из Смоленска в Оршу; в отделившиеся отряды были отправлены приказы и инструкции, велено было правильно распределить находящийся в магазинах города провиант по всем войскам, состоящим под оружием. Императорская гвардия при этом распределении должна была получить запасов на 15 дней; остальные части – на 6. Распределение началось с гвардии, в первый день ее прихода, но оно замедлилось и тем замедлило раздачу прочим войскам.

Отсталые, которых отчасти жадность, отчасти необходимость побудили снова вступить в ряды войск, получили тогда несколько горстей ржаной муки, овощей и немного водки. Недовольные такими порядками, они снова уходят и живут тем, что нападают на нестроевых людей, которые возвращаются с полученным провиантом к своим полкам.

Только благодаря бдительности офицеров и дисциплине Императорской гвардии удается улаживать ссоры и успокаивать беспорядки, то и дело возникающие у дверей магазинов. Многие солдаты отказываются разносить провиант по войскам, а если их заставляли, то они брали его, прятали и потом распределяли между собой.

Мы только что принялись за еду, добытую ценой стольких усилий, как многие из наших товарищей прибежали с криками: «Бежим скорее, грабят магазины!» Множество голодных людей, услышав, что другие части войск ушли или уходят, и боясь быть забытыми при раздаче, сломали, несмотря на стражу, двери и проникли в магазины, чтобы их разграбить. У всех тех, кто оттуда выходили, карманы одежды были полны мукой. Одни сгибались под тяжестью мешков с мукой, которых они не могли нести; другие, слишком слабые, должны были довольствоваться ящиком сухарей, порцией говядины, рисом, горошком или водкой.

Итак, это верно, что Смоленск был снабжен обильным провиантом всех родов; и здесь сказалась предусмотрительность императора. Неожиданное изобилие вызвало у нас улыбку удовлетворения. После нашего беспрестанного беспокойства об обеспечении себя пищей на завтрашний день мы можем, наконец, рассчитывать на провиант в течение нескольких дней.

Мы понемногу восстанавливаем силы и мужество и готовы идти навстречу новым приключениям. К несчастью, вид всего нас окружающего портит наше удовольствие и нагоняет на нас мрачные мысли. Всюду только и видишь, что несчастных, лежащих на мерзлой земле в жестокой лихорадке или с отмороженными членами. Все это умирающие, которые хотят поверить друзьям свои последние мысли.

Смоленск, 15 ноября. Мы, генералы и офицеры итальянской армии, ночью 14 и 15 ноября занимались тем, что собирали отсталых, вооружали их, возможно лучше одели, накормили, заставили их отдохнуть и подготовляли к походу сегодняшнего дня.

Мы соединили в одном помещении всех тех, кто не смог следовать за нами и должен был остаться в Смоленске. Мы достали им средств к существованию, и утром 15-го для большей осторожности вице-король, который собирал провиант повсюду, где только было возможно, приказал раздать его как отъезжающим, так и остающимся.

Как описать разлуку, которая лишила нас наших товарищей и друзей? Они безнадежно жали нам руки, обнимая колени, рыдали, кричали, они цеплялись за нас и умоляли не покидать их, найти средства к их передвижению. «Сжальтесь, – с плачем говорили они нам, – не оставляйте нас в руках казаков! Если у вас есть хоть капля человеколюбия, не оставляйте нас; неужели мы должны видеть, как шаг за шагом к нам приближается смерть. Мы уже перешли через сколько несчастий, через сколько ужасных опасностей! И все это для того, чтобы сгореть живыми, чтоб попасть на костер, как только вы оставите нас и они придут. Товарищи, друзья, сжальтесь, возьмите нас!»

А мы чем могли мы доставить им какое-нибудь облегчение? Разве только несколько слов утешения, поддержки. Мы удаляемся со стесненным сердцем. Тогда эти несчастные начинают кататься по земле, возбуждаясь, точно одержимые; их стоны, их крики звучат в наших ушах добрую часть пути, и мы забываем думать о них только перед новыми опасностями, которые со всех сторон нас окружали.

(Ложье)

***

Побыв некоторое время на нашем биваке, я отправился в город, чтобы найти принца Евгения, которого я не видал с утра и от которого, по обыкновению, должен был получить распоряжения на завтра. Но это было нелегко (сделать) в ночной темноте и при необычайной суматохе, царившей в Смоленске. Все же я добрался до дома, где он устроился со своей штаб-квартирой. Его я там не застал; мне сказали, что он у императора. Я отправился к императору; но принц был занят, он был в комнате Наполеона. Совещание было продолжительно; оно показалось мне еще продолжительнее, потому что в зале, где я ждал, разгуливал ветер и, несмотря на тщательно поддерживаемый офицерами огонь, в ней был ледяной холод. Наконец, дверь отворилась, и появился Евгений с Мюратом.

Мюрат казался очень веселым; слыша его громкий смех, никто бы не догадался о нашем бедственном положении. Евгений, оставив его, подошел ко мне. «Дорогой Гриуа, – сказал он, – до рассвета будьте на той дороге, по которой мы сегодня пришли. Я тоже буду там. Дивизия Бруссье, оставленная мной там, на позиции, окружена неприятелем; надо ее выручить. Итак, до завтра». Тут он отошел от меня, а я, окоченев от холода и сильно раздосадованный этим распоряжением, возвратился в наш сарай и разбудил полковника Бертье54, который, как начальник моего штаба, должен был меня сопровождать. Было около полуночи, а в 5 часов утра надо уже было быть на ногах. Согревшись немного у разведенного нами огня, я завернулся в пальто, бросился на солому и заснул. Но ненадолго. Во всю длину крыши нашего сарая тянулось отверстие в несколько футов, сделанное не знаю с какой целью. Оттуда шел такой сильный холод, что он быстро прохватил меня, и я встал наполовину замерзшим, когда надо было ехать навстречу принцу. Опять гололедица не позволяла ехать верхом. Итак, пешком в сопровождении полковника Бертье, одного капитана и одного вестового артиллериста, при 25–28-градусном морозе, в полной темноте, отправился я в город, спустился, упав несколько раз, по его крутым улицам и с еще большим трудом взобрался на крутую высоту, через которую мы накануне пришли. Уже рассвело, когда мы добрались до вершины, и мы очень удивились, увидав на этой дороге, по которой мы недавно шли, множество трупов, покрытых ранами и окоченевших от холода. Это были отставшие солдаты 4-го корпуса, на которых вчера вечером напали казаки. Миновав несколько взводов Итальянской королевской гвардии, я подошел к принцу, которого заметил у бивачного огня, направо от дороги, на опушке маленького леса с несколькими офицерами его штаба. Погода была чудесная; но бледные лучи солнца, казалось, только усиливали пронзительный холод. Принц отрядил несколько полков для прикрытия отступления дивизии Бруссье и ждал исхода предприятия остальной Итальянской гвардии. Через несколько времени мы увидели дивизию, которой после довольно сильного огня удалось пробиться, она шла к нам. Цель была достигнута, и я вернулся в Смоленск, чтобы постараться добыть в арсенале несколько лафетов на полозьях, какие употребляли русские против нас с тех пор, как из-за снега и льда дороги стали почти непроходимы для других экипажей. Я сообщил свою мысль принцу, и он с ней согласился. К несчастью, зима захватила нас врасплох, и я не нашел в арсенале ни лафетов на полозьях, ни рабочих, чтобы их сделать; все было в расстройстве; пример приходящих из Москвы войск был пагубен для гарнизона: он быстро последовал ему.

Утром император покинул Смоленск. Командовавший конной артиллерией гвардии друг мой, генерал Дево, сделал мне накануне ценный подарок. Это был кусок прекрасного белого хлеба около фунта весом. Я взял его и спрятал заботливо в карман на случай крайности. Много раз представлялся такой случай; но бывший всегда со мной хлеб так замерз, что, несмотря на все усилия, я никак не мог оторвать от него даже крошки, и он был еще нетронут вопреки моим желаниям, когда провианта стало больше, и я решился расстаться с ним.

Огромные запасы провианта, оружия и боевых припасов были заготовлены в Смоленске. Но внезапный приход голодных масс, не знающих больше ни порядка, ни дисциплины, не дал ими воспользоваться. Все бросились на провиантские магазины; они были взломаны и подверглись разграблению; там убивали и душили друг друга, и только голод мог заставить презреть опасность и пойти туда. Что же касается припасов, то не хватало лошадей, чтобы их везти. Можно бы было, по крайней мере, раздать оружие этой толпе солдат, растерявшей или побросавшей свое; но они остереглись прийти за ним. Оно было почти все покинуто или уничтожено, когда последние полки выходили из Смоленска. Небольшое количество было роздано некоторым усердным солдатам и артиллеристам, пушки которых остались во льду. Я велел раздать ружья всем тем солдатам 4-го корпуса, которые образовали род батальона...

(Гриуа)

***

Смоленск, как и Минск, был одним из крупных складочных мест для армии; для удовлетворения наиболее насущных нужд мы рассчитывали на собранные там запасы, которых вполне должно было бы хватить; но раз в столь многочисленную армию проникает дезорганизация, прекратить или хотя бы приостановить ее развитие становится невозможным. Чины администрации, всякого рода служащие, на обязанности которых лежит поддерживать правильность снабжения армии всем необходимым, сами превращаются в элементы беспорядка, и зло только разрастается от усилий прекратить его. Проход армии через Смоленск был печальным тому примером. После взятия этого города генерал Шарпантье, в качестве губернатора, и г-н Вильбланш55, в качестве окружного интенданта, сделали все возможное, чтобы внушить жителям некоторое доверие. Благодаря их заботам и хорошей дисциплине 9-го корпуса уже приступлено было к восстановлению домов и подвозу со всех сторон съестных припасов, которые помещались в склады; но наши солдаты, пришедшие беспорядочными массами, бросились в городские ворота, ожидая найти в Смоленске отдых и изобилие. Наполеон, опасавшийся суматохи, какую должны были вызвать все эти разрозненные солдаты, да и полки, дисциплинированные не лучше их, поспешил прибыть в город с Императорской гвардией. Он запретил впускать в город кого бы то ни было и приказал полкам расположиться в предместьях. Гвардия в изобилии получила всякого рода пайки, когда же вспомнили про другие войска, то уже ничего нельзя было сделать из-за беспорядка в административной части. Всяческие злоупотребления совершались безнаказанно, склады были взломаны и подверглись разграблению, и, как это всегда бывает, в какие-нибудь сутки уничтожены были запасы на целые месяцы; сначала все разграбили, а затем стали умирать с голоду.

3-й корпус, явившийся к стенам Смоленска последним56 и все еще занятый защитой доступа к нему, был забыт теми, кого он охранял. В то время как мы оказывали сопротивление неприятелю, другие корпуса армии доканчивали разграбление провиантских складов. Когда пришла моя очередь войти в город, я уже ничего не мог в нем найти ни лично для себя, ни для своего полка. Пришлось решиться продолжать отступление, не получив никакой поддержки. К 3-му корпусу были лишь присоединены 129-й полк и полк иллирийцев57, которые были распределены между двумя дивизиями. Это подкрепление было весьма необходимо; со времени ухода из Москвы от 11 000 человек 3-го корпуса осталось меньше 300058. Дивизии вюртембержцев и кавалерии больше не существовало, у артиллерии осталось едва несколько пушек – и с такими-то слабыми силами надо было оказывать сопротивление русскому авангарду. Армия уже направилась по дороге в Оршу, и маршал Ней, оставшись один, собирался защищать город возможно дольше, чтобы задержать преследование.

Я говорил о Смоленске в начале этого рассказа; я сказал, что сам город этот был расположен на левом берегу Днепра и что лишь одно предместье поднималось амфитеатром на правом берегу; дороги из Петербурга и Москвы шли через это предместье. В момент, о котором идет речь, оно было почти сожжено. Переброшенный через Днепр мост вел в город, и сильный tete de pont на правом берегу защищал проход через него.

14-го утром 3-й корпус покинул апроши59 у Смоленска и был размещен следующим образом: 2-я дивизия в предместье на правом берегу; 1-я, в качестве резерва, в мостовом укреплении; 4-й полк охранял Московскую дорогу, а Иллирийский полк – Петербургскую; заняты были также немногие дома, уцелевшие от пожара. Холод был настолько силен, что на следующую ночь солдаты, выдвинутые на удаленные аванпосты, стали грозить бросить их и вернуться в дома. Я послал хороших офицеров к солдатам с увещаниями остаться верными своему долгу, твердо решившись, в случае, если мое присутствие окажется необходимым, самому последовать за ними и устроиться на биваке вместе со всеми офицерами моего полка. Дело шло о нашей чести, так как защита входа в предместье была доверена моему полку, и в случае неожиданного нападения подверглась бы опасности вся наша дивизия. Порядок был скоро восстановлен. Солдаты не могли остаться нечувствительными к голосу чести; а те из них, у которых страдания вызвали ропот, недостойный их мужества, скоро искупили его славной смертью.

15-го произошло дело, в котором принимал участие лишь один мой полк60. 2-я дивизия утром получила приказ покинуть предместье правого берега, пройти через город и расположиться по дороге в Вильно, оставив, таким образом, 1-ю дивизию на передовой линии для защиты предмостного укрепления. 4-й полк, занимавший вход в предместье, оказывался наиболее удаленным от места сбора; возвращение передовых постов потребовало некоторого времени, и генерал Разу, спеша выполнить полученное приказание, двинулся в поход, не подождав меня. Я двинулся вслед за ним как можно скорее, чтобы догнать дивизию, как вдруг неприятель, найдя внешние посты брошенными, проник в предместье; отдельные солдаты, преследуемые им, искали спасения в наших рядах. Я ускорил марш, но когда мы достигли предмостного укрепления, мост оказался настолько загроможденным двинувшимися на него повозками, что через него невозможно было провести ни одного человека. Пришлось ждать, но затруднительность положения возрастала с каждой минутой. Русские поставили на высотах 2 орудия и начали обстреливать повозки и мой полк. Тогда беспорядок достиг своего апогея; возницы побросали повозки, вдребезги разбиваемые ядрами; русская пехота и казаки приближались. Положение становилось критическим: надо было во что бы то ни стало отбить атаку, благодаря которой неприятель мог бы овладеть мостовым укреплением; но, очутившись в предместье один, я не решался завязать бой, так как имел приказ отступать. По счастью, маршал Ней, привлеченный пушечными выстрелами, появился на парапете и приказал мне пойти на неприятеля, чтобы совсем прогнать его из предместья и дать нашим время освободить проход. Я двинул свой полк беглым шагом по снегу среди развалин домов. Солдаты, гордясь честью сражаться на глазах у маршала и полков 1-й дивизии, смотревших на них с высоты предмостного укрепления, с яростью бросились на неприятеля; русские стремительно отступили, захватив с собой артиллерию; их стрелки были прогнаны из домов; в несколько минут мы овладели всем предместьем. Тогда маршал Ней приказал мне не очень выдвигаться вперед – приказание с его стороны довольно редкое. Я построил свой полк позади Петербургской заставы61, и тут завязался горячий бой с русскими, занимавшими кладбище соседней церкви, из которого они уже не решались выходить. Бой продолжался долго, хотя у русских было перед нами преимущество в позиции, в численности и в наличности артиллерии. Отступать я начал, лишь получив формальный приказ вернуться. Отступление прошло в хорошем порядке, и я привел свой полк в мостовое укрепление. Все офицеры в этом бою соперничали друг с другом в рвении; ни один из них не был ранен, да и солдат я потерял мало.

В то время как 1-я дивизия, в свою очередь, защищала город, 2-я употребила день 16 ноября на чистку оружия и на отдых. Отряд в 200 человек, прибывший из Франции, ожидал нас в Смоленске; я произвел ему смотр и включил его в свой полк, который благодаря этому подкреплению достиг теперь численности более 500 человек. С большим огорчением я увидел, насколько уже успели пострадать от трудностей пути и сурового времени года молодые люди, входившие в состав этого отряда. Повозки, уже давно пущенные вперед, тоже ожидали нас в Смоленске; я приказал им следовать за нами; другие же полковники послали свои обозы вперед, и некоторые из повозок удалось спасти.

В тот же вечер маршал Ней в самых лестных выражениях выразил мне свое удовольствие по поводу нашего вчерашнего боя. Я сообщил об этом офицерам моего полка и убеждал их быть всегда достойными таких похвал. С удовольствием думал я, что их задача будет выполнена, потому что, конечно, император воспользуется первым случаем заменить нас в арьергарде свежими войсками. Ни один из моих офицеров не был опасно ранен; оставалось еще 500 солдат, a сколько уже успела испытать эта небольшая кучка людей! Как могли не внушать сочувствия и доверия эти храбрые солдаты, которые, несмотря на столь суровые испытания, остались верны своим знаменам и отвага которых, казалось, росла вместе с опасностями и лишениями. Я гордился приобретенной ими славой; я заранее предвкушал то удовольствие, с каким они отдохнут (как я надеялся) после трудов. Эта иллюзия быстро рассеялась; но я до сих пор люблю вспоминать о ней, и это было последним приятным чувством, испытанным мной во время этого похода.

Много раненых и больных офицеров находились в госпитале в Смоленске. Я узнал, что среди них есть офицер моего полка с оторванной ногой; я тотчас же послал за ним, чтобы захватить его с собой, а его товарищи по несчастью остались там с риском пострадать от пожара, от падения укреплений и от мести русских. Дело в том, что уже на следующий день 3-й корпус должен был оставить это ужасное место, взорвав укрепления и значительное число зарядных ящиков, которые армия не в состоянии была захватить с собой. Уже город представлял собой лишь груду развалин. Окна и двери уцелевших домов были выбиты, комнаты наполнены трупами; на улицах там и сям виднелись скелеты лошадей, мясо которых было съедено солдатами и немногими жителями, смешавшимися с ними в одной общей нужде. В особенности никогда не забуду я впечатления скорби и грусти, испытанных мной ночью, в пустынных улицах, при блеске пожара, отражавшемся на снегу и составлявшем странный контраст с ярким светом луны. Несколько лет перед тем я видел этот город в полном расцвете богатства, и это воспоминание делало для меня еще более тягостным зрелище его теперешнего разрушения. На следующее утро, в момент нашего ухода, несколько сильных взрывов дали нам знать, что Смоленск перестал существовать62.

(Фезензак)

***

Мы лежали на плохой соломе и размышляли о нашем безвыходном положении, как вдруг услыхали неожиданно крики: «Вставайте, вставайте, грабят магазины». Мы тотчас же инстинктивно вскочили и, схватив кто мешок, кто корзину, кто бутылку, кинулись бежать, крича на ходу: «Я пойду за мукой, вы ступайте за водкой, пускай денщики идут за говядиной, сухарями и овощами». В одну минуту комната опустела. Долгое время спустя вернулись наши товарищи и рассказали нам, что солдаты, умирающие от голода, не могли выдержать медленности раздачи и взломали, не обращая внимания на стражу, двери магазинов и разграбили их. Одежды у вернувшихся были все белые и во многих местах проткнуты штыками, так как они силой отняли мешок муки у солдат, которые делили муку между собой. Другие возвращались страшно усталые и ставили на стол корзины с сухарями и клали куски говядины. Час спустя вернулись денщики, таща с собой рис, горох и водку. При виде такого изобилия мы все ожили. Одни смеялись, меся хлеб, другие пели, поджаривая говядину, но многие начали с того, что напились, и переходили от чрезмерной веселости к меланхолии.

Погода была великолепная, но было так холодно, что можно было замерзнуть, перейдя только улицу. По улицам на каждом шагу попадались лежащие на снегу трупы солдат, которые, изнуренные усталостью, не выдерживали холода и замерзали, ища себе помещения.

(Лабом)

***

Был дан приказ о выступлении. Около 4 часов пополудни мы покинули Смоленск, после того как по приказу свыше подожгли дома, которые были заняты нами, дабы закончить разрушение города.

Час спустя послышался ужасный взрыв: крепость взлетела на воздух. Однако в городе оставалось еще значительное количество раненых французов, которых везти с собой было невозможно и которых мы принуждены были покинуть в силу ужасного закона необходимости. Они находились на попечении нескольких полковых лекарей; и те и другие чувствовали себя обреченными на смерть. Несколько казаков уже переправились через Днепр, омывающий стены этого города с московской стороны, а на высотах с той же стороны виднелись массы русской пехоты.

1-й армейский корпус шел всю ночь напролет; он следовал за 4-м и предшествовал 3-му, находившемуся под командованием знаменитого и несчастного герцога Эльхингенского, которому, как наиболее храброму, император доверил почетное, но опасное дело: образовать арьергард.

(Лемуан)

***

Большинство наших знакомых, отправившихся вместе с французами из Москвы, погибло от голода, холода или меча русских. Преимущественно женщины, несчастные матери, находили смерть среди самых ужасных страданий. И моя жена, мой сын были там!.. Мадам Вертейль63, хорошенькая актриса, отважилась отправиться в путь с двумя детьми, беременная третьим. Одного из них она лишилась в суматохе около Вязьмы, другой умер на дороге от истощения. Тронутый несчастным положением этой женщины, виконт де Тюрень взял ее под свое покровительство. Прибыв в окрестности Смоленска, он скорее донес ее, чем довел, до города, но вход в него женщинам был запрещен особым указом. Когда Тюрень и госпожа Вертейль хотели войти насильно, безжалостный часовой пронзил ее штыком. Смертельно раненная, бедняжка, сделав несколько шагов, упала в сани, где выкинула, и умерла...

Моя сестра, Аврора Бюрсе, выказала в эти ужасные минуты свой поэтический энтузиазм. Она шла некоторое время пешком, когда пушечное ядро разбило ее карету. Сестра принуждена была продолжать путешествие, поместившись на артиллерийском ящике. Первой мыслью ее, когда карета разбилась, было взять оттуда свои рукописи, которые она затем переложила в один из императорских фургонов. Но через некоторое время император, первый подавая пример пожертвования, отдал приказ сжечь этот фургон со всем находящимся в нем. Аврора Бюрсе бросается тогда со своего сидения и, удерживая за руку солдата, уже вооружившегося факелом, восклицает: «Сжальтесь, мои друзья, и отдайте мое сочинение «Le bonheur de la mediocrite»64 c эпиграфом из Горация65 «auream quisquis mediocritatem diligit...»66 Рукопись в желтой обертке... прекрасный почерк... мой брат, пленник Ростопчина, переписывал ее!..»

Знаменитый итальянский певец Тарквинио, которого можно было слышать на концертах в Москве, обязан был спасением наружной неопределенности своего пола. Когда

Тарквинио попался в руки казаков, то приятность лица, серебристый голос и округлость форм заставили их принять его за переодетую женщину. Между варварами произошла даже остервенелая драка из-за обладания такими прелестями. Тарквинио достался сильнейшему. Победитель дал ему лошадь и с самой предупредительной любовностью проводил до ворот Вильно. Тут одна из наших дам видела его, окруженного попечениями и уважением башкир. Каждый вечер на дороге, или на биваках, Тарквинио услаждал своим мелодическим пением досуг казаков, которые иногда присоединяли грубые свои голоса к великолепному сопрано этого povero Calpigi67.

(Домерг)

***

«Г-н герцог де Бассано, четыре эстафеты прибыли сразу, так что я получил все Ваши письма по 7-е. Я одобряю Ваше распоряжение о прибытии 34-ой дивизии68 в Ковно. Главное, чтобы она была хорошо продовольствована. Генерал Луазон69 доносит, что он закупил для своей артиллерии 600 лошадей и что тот же купец предлагает продать ему еще 10 000 лошадей. Пошлите это предложение генералу Бурсье, пусть он заключит эту сделку, если находит ее подходящей. Уведомьте генерала Бурсье, чтобы он увеличил кадры 6000 голов строевых лошадей всех сортов и 6000 артиллерийских и обозных. Ежедневно мы теряем значительное количество, вследствие холода и ночных морозов. Считаю излишним напоминать Вам, насколько важна эта закупка. Генерал Бурсье может израсходовать до 30 00070 и даже больше. Предел расхода должен быть обусловлен только тем обстоятельством, чтобы лошади были закуплены возможно лучшего качества.

Лошадей, лошадей, лошадей, безразлично каких, кирасирских, драгунских для легкой кавалерии, артиллерийских, подъемных71. В этом теперь наибольшая нужда. Вскоре 10 000 спешенных кавалеристов будут отправлены в Минск. Пусть генерал Бурсье направит их в Кёнигсберг или в Варшаву, в зависимости от того, где найдутся лошади. Наблюдайте за тем, чтобы не было никаких задержек.

Напишите князю Шварценбергу, чтобы он ускорил движение, и дайте ему понять всю важность этого. Ко мне прибыл адъютант герцога Беллунского, выехавший от него 9-го. Ему я послал точные приказания».

(Письмо Наполеона к герцогу Бассано от 11 ноября)

От Смоленска до Красного

Главная квартира выступила из Смоленска при самых неблагоприятных предзнаменованиях. У меня украли последнюю верховую лошадь, и мне пришлось идти далее пешком. Я оставил город накануне отъезда из него Наполеона. Было приказано взорвать город, но это не удалось исполнить, так как Платов настиг наш арьергард прежде, нежели он успел зажечь городские здания. Настоящее бедствие началось за Смоленском: дорога была усеяна трупами и умирающими, артиллерия и зарядные ящики были брошены...

Особенно было жалко смотреть на женщин и детей. Мы, мужчины, по крайней мере, несли на своих плечах обыкновенную участь всякого военного человека, испытывая переменчивое счастье обычной судьбы войн. Мы были не первыми и не последними в истории; ведь большая армия несет на себе ответственность своих же военных и политических ошибок, своего чрезмерного честолюбия, при этом завися от губительных природных условий; но женщины – те шли за нами из любви и привязанности, а некоторые просто из страха мести со стороны русских, – женщины достойны были лучшей участи и большей мягкости. Мне пришлось встретить женщин и милых, и интересных, варварски жестоко покинутых офицерами, занимавшими видные посты, a между тем этот так называемый слабый пол был человечней нас и выказывал нам огромное участие и милосердие в тех неописуемых страданиях и превратностях, которые нам приходилось переносить.

Одна маркитантка гусарского 9-го полка несколько дней кормила меня даром, а жена одного из поваров Наполеона, муж которой когда-то служил у меня в Мекленбурге72, часто приносила мне суп и даже вино.

В Москве я взял себе мальчика при конюшне; он был очень расторопный и старательный, прекрасно правил лошадьми в коляске, без малейшего страха перед казаками выводил лошадей на пастбище, отличался редкой храбростью, а иногда и готовил мне. Все были в положительном восторге от ума и работы моего маленького артиллериста, и только в Смоленске он выдал себя благодаря тому, что я, в минуту раздражения, вкатил ему пощечину. Мой мальчик оказался девушкой лет 14–15; она влюбилась в артиллерийского французского офицера, убитого в сражении при Бородино, и бежала из родительского дома. Она сумела великолепно выдержать инкогнито, и за целый месяц своего пребывания среди моих людей ни у кого не явилось даже подозрения. Ее родители были хорошей фамилии, и она получила хорошее образование, но у нее была страсть к лошадям. Одно обстоятельство могло бы выдать ее и раньше, а именно: в Москве она собирала всякие красивые женские тряпки под предлогом все это отвезти в подарок сестренке, жившей в Яуэре73 в Силезии. Мы не оказались хитроумными, как Улисс74, и когда открылся секрет, то в душе мы чувствовали себя дураками, особенно несколько адъютантов, не считая моих личных, оставшихся при мне и кормившихся у нас, пока было чем.

Мой маленький жокей с тех пор был обставлен лучше, насколько позволяли нам обстоятельства, конечно; ему купили лошадь, но при переходе через Березину мы где-то потеряли моего жокея женского пола, и с тех пор я ничего не мог узнать о ней.

Когда еще мы были в Красном, я потерял все свои повозки и свои вещи и никому даже в голову не пришло что-нибудь спасти оттуда; она одна заставила какого-то казака отдать назад мои эполеты и, кроме того, притащила мне бутылку рома, сахара и кофе.

Среди самого ужасного горя бывают минуты, когда, несмотря на бесконечные страдания, не можешь удержаться от смеха. Я испытал это во время перехода из Смоленска в Красный, когда увидел м-ме Бюрсе, бывшую фаворитку принца Генриха Прусского75 и затем герцога Брауншвейгского76, которую я знал еще тогда, когда она была директором театров короля Вестфалии77, и встретил в той же должности в Москве, – я увидел ее сидящей на передней части пушки в костюме из «Моя тетка Аврора»78! Это было единственное платье, которое ей удалось спасти от грабежа.

      (Дедем)

В Смоленске мы пробыли всего несколько дней; 14 ноября мы покинули этот город в свите Наполеона. Находясь при главной квартире, я часто видала императора. To пешком, то верхом на коне, он отдавал приказания своим адъютантам. Постоянно владея собой, как и в счастье, он держал себя серьезно и спокойно.

Помню я, что, когда мы выезжали из Смоленска, император, увидев меня, сидящую на лафете, печальную и старающуюся унять плач ребенка, подошел ко мне и сказал:

–  Вы очень страдаете, сударыня... да? Но мужайтесь; Вы увидитесь с Вашим мужем79, и я Вас вознагражу за Ваши несчастья.

–  Ваше Величество, – отвечала я, – в эту минуту Ваша доброта заставляет меня забывать о них.

Он потрепал щеку моего сына своими пухлыми длинными пальцами и отошел, вздохнув. Наполеон был отец; вид моего ребенка всегда напоминал ему его сына, которого он не мог надеяться увидеть, находясь среди ужасных бедствий и будучи окружен неприятельскими войсками, которые все росли вокруг остатков его армии.

Так как генерал Рапп почти постоянно находился при Наполеоне и жил за счет главной квартиры, то я ехала одна в карете в сопровождении фургонов и под конвоем из 14 человек прислуги. Тут были: мажордом, камердинер, дворецкий, егерь, наконец, лакеи, ведшие свору... свору в этом погребальном шествии!

Среди подобных лишений свора, лакеи, пышная обстановка – одним словом, все эти неуместные остатки минувшего величия, не были, однако, совершенно бесполезны. Постоянно будучи настороже, охотник генеральской свиты несколько раз пускал своих собак. После долгих загонов они нам пригнали однажды странную дичь – свинью необыкновенной толщины. Это была приятная находка для Главной квартиры. Но через несколько дней после того голод достиг крайних пределов, и сами собаки вместе с другими домашними животными подверглись общей участи: их съели.

Свора другого рода, и не менее жадная до добычи – казаки – тревожили нас беспрестанно. Под Красным мы увидали недалеко от нас отряд этих варваров, который расположился на дороге. Тотчас был отдан приказ остановиться экипажам, которые направились затем в деревню, находящуюся вправо.

Вперед двинули батальон Старой гвардии и часть кавалерии, чтобы рассеять это трусливое скопище...

Как и можно было предвидеть, отряды кочевого войска не устояли перед нашими старыми солдатами. Но в то время как экипажи спокойно въезжали в деревню, о которой я уже сказала, другой отряд казаков, засевший здесь, вдруг напал на нас.

Карета, в которой я сидела, одна из первых подверглась нападению.

Покуда один из варваров, взобравшись наверх, сбрасывал на дорогу находившиеся там вещи, другой старался изо всех сил отворить дверцу, механизма которой он, к счастью, не знал. В то же время третий, вставши на подножку с противоположной стороны, запустил руки внутрь кареты и уже схватил моего сына, за которого я уцепилась со всей силой отчаяния. Бедное дитя, сдавленное железной рукой казака, издавало жалкие стоны, которым я отвечала своими криками. В эту критическую минуту раздалось несколько выстрелов, и я потеряла сознание...

(Домерг)

***

Мы опять пустились в путь после нескольких дней отдыха, во время которого терпели почти те же беды и лишения, как раньше. Теперь стало труднее двигаться из-за сильного мороза, обострявшего наши страдания, но он немного уменьшился через несколько дней после выхода из Смоленска. В довершение бед нас пожирали насекомые; избавиться от них на несколько дней можно было только одним способом: совершенно раздевшись перед огнем, нагрев и вытряхнув платье в густом дыму; на морозе такое средство было довольно жестоко, зато очень действенно, и я много ночей провел спокойно благодаря ему. Иногда, когда голод был особенно силен, мы мысленно составляли самые роскошные обеды; представляли себе, что сидим в парижском ресторане; всякий спрашивал любимые блюда; спорили о достоинствах их, о предпочтительности одних перед другими… Этим мы на несколько минут рассеивались, забывая мучительный голод, но скоро ужасная действительность опять всей тяжестью обрушивалась на нас.

(Дюпюи)

***

Мы оставались в Смоленске лишь около 3 дней: скоро приблизился неприятель и занял высоты, когда мы еще были заняты тем, что сжигали повозки резервного парка. Арьергард едва смог задержать неприятеля до тех пор, когда нам можно было начать отступление. Из запасного отряда в 200 солдат и 4 офицера, который мы получили в Смоленске, никто не вернулся обратно. Скоро и батальоны расстроились, каждый полк образовал отдельное шествие, офицеры вооружались ружьями умерших солдат. Полковое знамя сняли с древка, и офицеры несли его, поочередно, в кожаной сумке. Добытые с трудом в Смоленске припасы были скоро съедены, и под конец солдаты питались исключительно мясом павших лошадей.

Вскоре можно было заметить совершенный упадок духа у офицеров и солдат; каждые 10–20 шагов встречались валявшиеся солдаты (даже штаб- и субалтерн-офицеры оставались лежать на ночных биваках); сзади нас, спереди и с обеих сторон мы слышали не умолкавшую пушечную пальбу: то подходил Чичагов80.

Мороз между тем дошел уже до 28°. Понемногу мы через Дорогобуж приблизились к Красному. Небольшому отряду Компана пришлось прикрывать дефиле, когда мы прибыли к Красному. Неприятель вскоре открыл пушечный огонь по нам, под конец картечью. Генерал Компан бегал, спешившись, сзади фронта и громко кричал: «Раненых больше прибирать не будут, одинаково, будут ли то офицеры или солдаты». Стемнело, поднялась сильная снежная метель. Вот при таких-то условиях началось наше отступление.

(Фоссен)

***

14-е. Мы оставляем Смоленск. Дежурный адъютант сперва назначил меня ждать здесь арьергард, так как не нашел под рукой офицеров – у некоторых из наших товарищей просто талант уклоняться от трудных поручений. Я заметил ему: «Я останусь, но это не моя очередь». Он мне ответил: «Я это знаю, Вы посылаетесь чаще, чем другие; Вы деятельны и усердны». Он добавил: «Это несправедливо; если я найду кого-либо другого, он получит работу». Она выпала на долю еще одного офицера, который никогда не прячется; это была и не его очередь, но его назначили прежде меня.

Император садится в экипаж с неаполитанским королем, эскортируемый в первый раз пехотным батальоном Старой гвардии; принц Невшательский, министр двора, шталмейстер и дежурный адъютант следуют за ними в санях. Падает большое число лошадей. Приходится побросать много пушек. Переходим через два моста; эти переходы дьявольски трудны. Я нахожу экипаж генерала Нарбонна, который не может проехать вперед. Егерь нашего генерала, очень сильный мужчина, выпив чересчур много водки, заснул и умер. Императорская штаб-квартира в Корытне81. Очень холодно и очень скользко. Почти всю дорогу я иду пешком и падаю не один раз. Мы спим вповалку в крестьянской избе.

15-е. Холодно, по крайней мере 12°; небольшой снег.

Вчера 1200 человек русской пехоты и артиллерии атаковали Красный, занятый спешившимися кавалеристами; генерал Себастиани отбросил их. Казаки с артиллерией появились у головы нашей колонны. Вестфальцы прогнали их; тогда они напали на хвост колонны, застрявший при переправе через тесный мост. Переходы по мостам дьявольские; казаки взяли у нас нескольких человек. Большое число повозок было разграблено; таким образом, вечером мы один за другим узнавали о пропаже наших вещей; вероятно, и моих в том числе. Я не буду роптать, если это научит нас идти в большем порядке. Фургон с планами и бумагами императора разграблен и сожжен. Два ящика с трофеями, между которыми находился и крест с Ивана Великого, утонули во время переправы по льду; погибли все – и люди, и лошади. Я еще не привык ходить пешком, поэтому я очень устал.

17-е. 3-й полк гренадер гвардии, состоящий из одетых в белое голландцев, сведенных к 300 человекам, атакует деревню направо от дороги и теряет половину своих людей.

Неприятель развернул приблизительно 2000 человек и значительное число пушек; он почти окружил Красный. Уланы гвардии выстроились направо от дороги под неприятельскими ядрами. Император был на главной дороге с 4 полками пехоты Старой гвардии.

Неприятель показался налево; 1-й батальон 1-го полка пеших стрелков гвардии смело бросился на неприятеля и потерял своего командира82 и нескольких человек, убитых ядрами. Немного погодя после движения этого батальона прибывший офицер сообщает о соединении 1-го корпуса с Молодой гвардией. 1-й полк стрелков был уничтожен, так как единственный батальон-каре, который он мог образовать, был опрокинут русскими кирасирами.

В ту минуту, когда Его Величество вступал в Красный, ядра перелетали через дорогу, и герцог Пьяченцский8384 заметил ему, что он подвергается большой опасности. Император очень решительно оборвал его, заявив: «Двадцать пять лет ядра взрываются у моих ног». Однако пошли ускоренным шагом.

Вчера один батальон 2-го полка пеших гренадер гвардии, который сопровождал артиллерию, очень храбро защищался при одном узком проходе. Молодая гвардия получила приказ возвратиться и заместить Старую; последняя возвратилась в Красный. 1-й корпус занял затем позицию Молодой гвардии и получил приказ ждать на ней 3-й полк под командой маршала герцога Эльхингенского. Приблизительно в 10 часов утра император с тростью в руке стал во главе Старой гвардии; его экипаж следовал за ним. Через некоторое время Его Величество сел на коня.

С левой стороны нас прикрывала кавалерия гвардии, за которой неотступно следовали казаки с пушкой. Главный штаб императора потерял в этот день капитана Жиру, хорошего и храброго офицера. Возвращаясь из арьергарда, он хотел пробиться во главе нескольких собранных им отставших солдат и был смертельно ранен штыком. Штаб-квартира императора перенесена в Ляды85; там мы в первый раз встретили польских евреев. Мы испытываем большое удовольствие от того, что в домах находим живых людей; часть города, по обыкновению, оказалась сгоревшей. Я нахожу мои вещи на тележке, так как мой экипаж бросили; я их уже считал потерянными.

(Дневник Кастеллана)

***

Я пустился в дорогу со своим денщиком в сильный мороз и при нестерпимом северном ветре. Во весь день только и видели, что самые жалкие сцены: брошенные повозки, замерзших лошадей, несчастных пешеходов, опиравшихся на палку, с продранною обувью или замененной тряпками. He было сомнения, что все отставшие раненые давно погибли от стужи и голода или под ударами казаков. В этом общем бедствии чувство жалости и сострадания притупилось; равнодушие заменяло всякое обыкновенное и естественное в человеке участие. Люди равнялись зверям, готовым растерзать друг друга, чтоб утолить свой голод. Едва ли, как в древних, так и в новейших войнах встречались ужасы, подобные тем, которыми отмечено наше отступление из Москвы. Я могу упомянуть только о том, что видел собственными глазами. Особенно поражали меня толпы невоенных людей с женами и детьми, тащившиеся по глубокому снегу86. Кто были эти люди? Вероятно, французы, жившие постоянно в Москве, но бежавшие поневоле, от страха быть убитыми. Следуя за французской армией, они попали из огня да в полымя87...

Мы повстречались с полками, вид которых не представляет ничего воинственного. Солдаты и офицеры большей частью были закутаны в байковые одеяла, взятые из лазаретных фургонов. По дороге все те же печальные сцены. Нельзя забыть некоторые из них.

Вот трое детей: старшему лет 15, он несет на руках 3-летнюю сестру, мальчик 8 лет идет за ним. При них ни родителей, никого. Мать и отец, наверное, уже не существуют. Никто не позаботится помочь детям; да и имел ли кто на это возможность! Я даже опасался взглянуть на них, потому что не в состоянии был им помочь. He забуду также красивого молодого офицера, в чистеньком мундире, но без шинели. Раненный в ногу, он нес ее на перевязи, опираясь на костыли и с трудом подвигаясь по снегу. Со слезами на глазах умолял он о помощи и местечке в проезжавших санях. Но ему не отвечали. Сколько таких раненых погибло в снегу в мучительной смерти!

(де ла Флиз)

Ha другой день после моего прибытия (в Смоленск) меня откомандировали с 40 человеками для охраны обоза маршала Нея и генерала Маршана, и я должен был сейчас же отправиться по дороге в Красный. Я и мои солдаты страшно этому радовались, так как знали, что в этом транспорте имелись еще съестные припасы. Первый день мы прошли без приключений. К вечеру мы остановились на ночлег у разрушенного двора, неподалеку от дороги; повозки я приказал поставить во двор, лошадей – в уцелевшее стойло, расставил необходимую стражу и расположился с людьми у костров. Я попробовал попросить приставленного к повозке караульщика поделиться съестными припасами с моими людьми, но он этого не сделал. Тогда разнесся слух, что солдаты сами хотят воспользоваться припасами, на что я не мог им дать согласия, возлагая надежду на следующий день, но последствием этого было то, что до утра сбежала половина моих людей. Это я поставил на вид караульщику, но он ничего не предпринял относительно съестных припасов; тогда мои люди нашли сами способ, как ими овладеть, против чего я оказался бессилен, несмотря на страшное возмущение со стороны караульщика.

Наконец, мы тронулись, подошли к небольшому дефиле88, где через жалкий ручеек был перекинут маленький мостик; здесь произошло замешательство, так как каждый хотел перейти раньше других. В то время как я расчищал место для прохода, на меня налетел отряд казаков, которых я с моими людьми сейчас же прогнал, и снова принялся за работу.

Но в это время нас окружил еще более многочисленный отряд казаков, я попытался снова защищаться, но видя, что мы очень слабы, солдаты оставили меня, и мне одному пришлось защищаться против 6–7 казачьих пик, одна из которых сбила у меня с головы каску. Маленькое крутое возвышение, на которое я быстро взобрался и куда не могли за мной следовать, спасло меня.

Когда я вернулся к обозу, казаки тоже приблизились к нему; теперь им уже никто больше не препятствовал; они сошли с лошадей и грабили дружно и торопливо повозки, кареты и другие экипажи вместе с нашими солдатами, – как будто они были союзниками. Когда я, как раз в середине дефиле, влез на одну из повозок, несколько французских гренадер разбили французский денежный ящик, из которого я тоже, воспользовавшись, наполнил свою сумку. Там были, как я потом увидал, пачки золота, которые я развернул, и был так неблагоразумен, что нес его без всякой осторожности в кармане, из которого во время остановок много высыпалось, а оставшееся, за небольшим исключением, у меня было отнято в Вильно...

Наконец, после многочисленных страданий, 16 ноября 1812 г. я добрался до Красного; сюда уже днем раньше пришли вюртембержцы и были там окончательно распущены. Здесь, перед моим приходом, в последний раз произошла раздача хлеба и обуви солдатам и офицерам, но и здесь мне не повезло – я ничего уже не получил. Не достать хлеба было для меня не так еще обидно, как остаться без сапог; последнее было особенно горько, так как, имея полные руки золота и страшно нуждаясь в обуви (я уже ходил без каблуков, на одних подошвах) – я нигде не мог ничего купить.

(Йелин)

***

Утром 13 ноября опять двинулись мы против неприятеля. Нам пришлось идти через лес, который летом вследствие болотистой почвы бывает непроходим; но теперь земля сильно промерзла, и мы удобно прошли по лесу, хотя неприятель сильно действовал гаубицами, так что несколько наших было убито. Пройдя сквозь лес, мы вышли на равнину, на которой нас ожидал неприятель. Мы вступили с ним в бой, который длился часа 4 или 5 и был настолько жарок, что мы оставили на поле сражения более 1000 человек из нашей дивизии. Но все-таки нам удалось принудить врага отступить. Происходило это близ деревни Глуховцы89, которую мы в продолжение боя несколько раз отнимали и которая вследствие этого стала добычей пламени, потому что каждая из воюющих сторон считала своим долгом ее уничтожить. Нельзя себе вообразить этой ужасной картины! Земля кругом была покрыта снегом, как белым покровом, и посреди снежной поляны поднимался красный огненный столб от селения, горевшего со всех концов. Несчастные жители, почти нагие, бежали во все стороны, не зная, когда им можно будет вернуться, не имея убежища от трескучего мороза, без куска хлеба, чтоб утолить голод своих плачущих детей.

Неподалеку от этого села стоял большой сарай, куда сносили раненых. Там им делали, по возможности, перевязки. Многие испускали дух при этой операции; их немедленно выносили из сарая. Когда на другой день мы уходили, я увидел ужаснейшее зрелище: сарай этот охватило пламенем. Страшно было глядеть, как те, которые еще имели силы, чтобы ползти, с криком старались спастись от огня. До сих пор еще раздается у меня в ушах вопль несчастных, которые не могли спастись и были уничтожены огнем. He было возможности выручить тех, которые не в силах были сойти с места. Лишь немногих взяли мы с собой на наши повозки. Но как сильно страдали они от своих ран, со стонами испуская дух! Оставшись победителями, мы провели ночь в постройках, которые нам соорудили русские; но разницы было немного, лежать ли на открытом воздухе или в таких сооружениях, потому что они состояли из прямых подпорок с навешенной на них кровлей из соломы, с боков же были открыты. Как глубоко мы ни забирались под солому, но не могли согреться. Моим ногам было так холодно, что я думал, что они у меня отмерзли. Поэтому я отправился к разведенному поблизости огню, чтобы немного обогреться. Потом я убедился, что большие пальцы на обеих ногах у меня действительно были отморожены, отчего я впоследствии терпел сильнейшую боль. Я сжег свои сапоги, не заметив от сильного холода, что держал их слишком близко к огню, и так как теперь у меня не было обуви, то я принужден был завернуть ноги в тряпки и в овчину. К счастью, уцелела моя лошадь, которая, как ни отощала, но все же носила меня. He будь этого доброго животного, я бы давно погиб. От сильного голода она совсем изнурилась и, находясь постоянно под седлом, была так измучена, что когда я был взят в плен при Березине, она почти не могла переступать ногами.

На рассвете 14 ноября мы снова вступили в бой. Когда день кончился, был объявлен приказ императора, чтобы все вакантные офицерские места были замещены. Это было приведено в исполнение немедленно тут же, на поле сражения.

Пришло приказание сжечь все ненужные повозки, кроме повозок с амуницией. Итак, мы свезли их в одно место и отдали в добычу пламени. Лошади же были впряжены в орудия. Через это пострадали всего больше бедные маркитантки, так как, лишенные повозок и лошадей, они теперь принуждены были идти пешком.

      (Вагевир)

* * *

14 ноября мороз невыносимый; мы ушли из Смоленска и расположились биваком в 6 верстах от него, около леса, в котором снег лежал более чем на 6 футов. Вся дорога была покрыта льдом, лошади падали ежеминутно, сотнями разбивались насмерть, другие же гибли от голода. Один из моих слуг, который вел двух лошадей, нагруженных провизией, был убит солдатами, которые все разграбили, умертвив одну из лошадей, другая же попала в руки казакам. 15-го мы расположились на ночь в ригах в г. Красном. В ночь с 15-го на 14-е мы были посланы на атаку деревни, в которой засел русский передовой отряд; мы добились того, что овладели деревней. Большое количество русских было убито и взято в плен; с нашей стороны было убито и ранено несколько солдат и много офицеров. Я получил пять пуль, засевших в сюртуке, и две легкие контузии. После этой экспедиции мы вернулись в Красный, где и провели ночь.

17-го мы двинулись вперед, чтобы прикрывать выступление 1-го корпуса, составлявшего наш арьергард. Произошло большое сражение, в котором мы потеряли много солдат и офицеров. Два первых стрелковых полка были совершенно уничтожены; от них осталось всего только 120 человек; пострадали также сильно два полка фузилеров. Подо мной были убиты 2 лошади. Перед Красным находился овраг и небольшой мост; вскоре его так загромоздили торопившиеся проехать повозки, что стало невозможно двинуться ни взад ни вперед – и таким образом мы принуждены были оставить все, что было по ту сторону...

Когда 1-й корпус миновал это тесное место, мы отступили, проехав через Красный; за городом идет дорога, проложенная между возвышенностями.

У нас не было ни одной пушки, чтобы выставить против неприятеля, между тем пришлось проходить это место, не уклоняясь ни вправо ни влево, под огнем 4 пушек и 2 гаубиц, которые производили необыкновенное опустошение. Ни один выстрел не пропал: гранаты не могли отклоняться ни в ту, ни в другую сторону и переставали убивать и отрывать ноги только тогда, когда встречали на пути сопротивление груды тел. Можно судить, какой ужасной бойней было это сражение; оно привело в уныние всех, кто был свидетелем этой резни. С наступлением ночи мы расположились биваком около плохенького домика, где помещался император.

(Маренгоне)

* * *

Весь следующий день мы были окружены казаками, и, чтобы избежать столкновения с ними, нам пришлось сделать большой крюк. Благодаря этому мы подвинулись за этот день всего только на четверть версты. Из-за этой задержки в пути мы очутились в арьергарде и находились в данный момент (как я это впоследствии узнала) во главе «отсталых». Это были солдаты всех наций, не принадлежащие ни к одному из корпусов, или по крайней мере покинувшие их; одни – потому что их полки были все истреблены, другие – потому что не хотели сражаться. Они побросали свои ружья и шли наудачу. Но их было такое огромное количество, что они затрудняли путь во всех узких и опасных переходах. Как начальники, так и простые солдаты грабили, воровали и вносили беспорядок повсюду, где они только проходили.

Несколько раз пытались соединить их всех в один отряд, но это не удавалось. И вот теперь нам пришлось ехать между арьергардом и этой толпой. Так подвигались мы до самой ночи. Впереди нас ехал большой берлин (род кареты). Мои слуги говорили, что он принадлежит графу Нарбонну и что там находится дама.

Какой-то полковник с отрубленной рукой попросил у меня местечка в карете. Я поспешно согласилась, однако предупредив его, что мои лошади изнемогают от усталости и что потому мне, может быть, придется покинуть его.

Спустя полчаса мы вдруг остановились! Подошедший офицер что-то шепотом передал полковнику, и тот вышел из кареты. Я сделала то же самое и пошла к даме в берлине. При таких обстоятельствах знакомство заключается очень быстро. Ничто не объединяет так, как несчастье!

«Я думаю, – сказала я ей, – что казаки очень близко, так как какой-то офицер пошептался с раненым полковником, сидевшим в моей карете, и он, пробормотав мне несколько извинений, поспешно вышел и сел на лошадь, несмотря на то, что едва держался на ногах».

В это время подошли наши слуги, говоря, что впереди нас овраг, через который невозможно проехать в карете, a так как в окрестностях рыскают казаки, то надо садиться верхом и спасаться. Мы старались подбодрить их.

«Попробуем, однако, как-нибудь переехать, – сказала я им, – мы всегда успеем бросить карету, если она сломается». «Посмотрите сами, – ответили они мне, – и вы увидите, что это невозможно».

Мы отправились к оврагу и убедились, что они правы. Правда, недалеко от нас проходила большая дорога, но пушечные ядра долетали до нее каждую минуту. Пришлось решиться: мы сели на лошадей и стали пробираться по снегу через поля, так как не было никакой проложенной дороги. Снег доходил бедным лошадям до самого брюха, и они совсем обессилели, так как их не кормили целый день. И вот вообразите меня верхом на лошади, в полночь, не имея ничего, кроме того, что было на мне, не зная дороги и умирая от холода!

В два часа ночи мы наткнулись на отряд, который тащил пушки: это было в субботу 14-го числа.

Я спросила командовавшего офицера, скоро ли мы нагоним главный отряд. «Можете быть покойны, – отвечал он мне со злобой, – мы никогда его не догоним, так как если нас не захватили этой ночью, то это случится завтра утром, мы не можем этого избегнуть».

He зная дальше дороги, он остановил свой отряд. Солдаты хотели зажечь костры, чтобы погреться, но офицер воспротивился, говоря, что их огни привлекут неприятеля. Я слезла с лошади и села на сноп соломы, брошенный на снег. Тут на меня напало минутное отчаяние.

Кучер привел нашу карету, и мы поехали дальше при свете горящих деревень и при громе пушек.

Я видела, как из строя выбывали несчастные раненые: одни, изнуренные голодом, молили нас о хлебе, другие, замерзая, умоляли взять их в карету и просили помощи, которую невозможно было им оказать, – так много их было! Те, которые плелись еще за армией, умоляли взять детей, нести которых они не были уже в силах. Это была ужасная картина! Я мучилась за них всех!

He доезжая до Красного, кучер сказал мне, что лошади дальше идти не могут. Я пошла пешком, надеясь застать в городе Главную квартиру. Уже светало! Я шла той же дорогой, по которой шли и солдаты, пока не достигла очень крутой горы. Она вся обледенела, и солдаты спускались по ней, скользя на коленях. He желая делать того же, я обогнула ее и дошла благополучно до города. Там я спросила офицера, где Главная квартира.

«Думаю, что она еще здесь, – ответил он мне, – хотя ненадолго, город начинает уже гореть».

Огонь распространялся здесь еще быстрее потому, что все дома этого маленького города были деревянные, а улицы невозможно узки. Я проходила через город чуть ли не бегом; горящие балки того и гляди могли свалиться мне на голову. Какой-то жандарм был так любезен, что проводил меня до самого выхода из города, так как толпа была так велика, что меня стиснули со всех сторон. Он спросил меня, зачем я проходила по городу. Я ответила, что мне надо было повидать кое-кого из офицеров Главного штаба. «Император уже давно выступил отсюда, – возразил он мне, – и Вы не в состоянии будете его нагнать».

«Следовательно, мне остается только умереть, – сказала я, – у меня нет более сил идти дальше...»

Я чувствовала, как холод леденил мою кровь. Говорят, что смерть от замерзания очень приятна! Я верю этому! Я слышала, что кто-то говорил мне: «Не оставайтесь здесь, вставайте...» Меня трясли за руку, и мне было неприятно, что меня беспокоят. Я испытывала приятное беспомощное состояние человека, засыпающего спокойным сном. Наконец, я уже больше ничего не слыхала и потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, я увидала, что нахожусь в какой-то избе. Я была завернута в меха, и кто-то, держа меня за руку, щупал мне пульс: это был барон Дегенет90. Меня окружали люди, и мне казалось, что я просто очнулась от сна, но я не могла сделать ни малейшего движения – так я была слаба!

Я с удивлением смотрела на окружавшие меня мундиры. Генерал Бюрманн91, с которым я тогда еще не была знакома, смотрел на меня с любопытством. Старый маршал Лефевр подошел ко мне и сказал: «Ну, как дела? Вы возвращаетесь издалека».

Оказалось, что меня нашли в снегу. Сначала меня хотели положить около большого костра, но барон Дегенет закричал: «Берегитесь, вы ее сейчас же этим убьете, заверните ее как можно лучше в меха и поместите в холодную нетопленную комнату». Я пролежала здесь довольно долго: когда я начала немного согреваться, маршал принес мне большой стакан крепкого кофе. Меня это возбудило, и кровь стала правильно циркулировать в теле. «Сохраните этот стакан, – сказал мне маршал, – он будет историческим воспоминанием в Вашей семье... если только Вы ее увидите...» – добавил он шепотом.

Несколько часов спустя я поехала дальше в карете маршала. Вечером мы остановились в каком-то покинутом селе для ночевки.

(Фюзи)

Враг был от нас уже в 100 саженях92; он превосходившими нас силами занимал дорогу, по которой нам приходилось идти, и ждал только утра, чтобы окончательно нас разбить. Удрученные холодом и голодом, уверенные, что отступление невозможно93 и что нас ждет верная гибель, мы со страхом ждали решения вице-короля, когда около 10 часов шепотом было передано приказание построиться и выступать, и принц Евгений направился направо во главе Королевской гвардии, за которой следовали некоторые остатки батальонов. Излишне было требовать тишины – каждый понимал, что она необходима, и во время этого перехода целиком через поля, по глубокому снегу, в полной темноте едва слышался хриплый заглушенный кашель, который солдаты не могли сдержать, да бряцание оружия, сталкивавшегося при их частых падениях. Мы поневоле бросили то немногое, что у нас оставалось от багажа и орудий, бросили и раненых за этот день, которые, может быть, надеялись на нашу помощь и которых, если бы они не умерли за ночь, ждали неволя и страдания.

Недолго мы шли, вдруг послышался вопрос по-русски: «Кто идет?», обращенный к нам конным патрулем, стоявшим налево, недалеко от нас. Мы были открыты, и каждый из нас готовился хорошо встретить натиск, который, без сомнения, должен был обрушиться на нас. Но один польский офицер, к счастью, бывший с принцем, приблизился к неприятельскому посту и после переговоров, шум которых доходил до нас, вернулся к нам. Он прекрасно говорил по-русски и выдал себя за русского офицера, ведущего колонну. Итак, вопреки нашим ожиданиям, эта тревога не имела последствий, и мы продолжали с трудом подвигаться по снегу; взошла луна, и ее свет – такой полезный для нас в других обстоятельствах, только увеличил наши опасности: не заметит ли неприятель на белом снегу нашу движущуюся колонну? Мы видели только казаков, которые приблизились, чтобы разузнать, кто мы, и, вероятно, приняли нас за свои же войска. Через час или два, повернув налево, мы вышли на большую дорогу в Красный, оставив неприятеля сзади. При приближении к городу нас встретил ружейный залп. Это был пост, поставленный перед биваком Молодой гвардии и стрелявший по нам, приняв нас за неприятеля. Мы дали опознать себя и подошли к подошве довольно крутой возвышенности, на которой расположен Красный...

(Гриуа)

* * *

В три дня мы пришли в Красный, деревушку, отстоящую от Смоленска миль на 18, а от Витебска на 3094. Мы уже бросили целый ряд карет и повозок; холод был жесточайший; дорога, плохо содержимая и в обыкновенное время, была еще более разрушена дождем и снегом. От недостатка фуража и утомления погибла или, по меньшей мере, выбилась из сил большая часть наших лошадей. Если на пути попадался овраг или крутой подъем, тотчас же две-три кареты останавливались и происходила ужаснейшая путаница. Кареты высокопоставленных лиц старались объехать образовавшееся препятствие справа; запряженные лучшими лошадьми заезжали вперед и нарушали установленный порядок. Следовало давать дорогу артиллерии, но это не соблюдалось. Кучера щелкали хлыстами, лошади рвались вперед, конюхи дрались с караульными, ряды спутывались между собой, кареты прицеплялись к обозным повозкам, берлины к артиллерийскому поезду; особенно тяжелая карета, которая должна была отстать, вдруг делала усилие, догоняла более легкие, ушедшие вперед, и тут же теряла все колеса. Кавалеристы, попавшие в эту сумятицу, били саблями направо и налево по пехотинцам и конюхам, путавшим движение; офицеры пролагали себе путь ударами кулака или шпаги. Если, на беду, подоспевал сюда кто-либо из служащих лично при императоре с мулами, с переносными кузницами и мебелью, то все прямо опрокидывалось, чтобы только очистить дорогу. Восклицания, ругательства, звуки ударов, окрики караульных офицеров, не достигавшие никакой цели, вопли тех, кто метался без толку, довершали картину ужасающего беспорядка. Движение вперед совершенно прекращалось, обозную стражу разгоняли силой, и быстро появлялись казаки, никогда не терявшие нас из виду, устанавливали маленькие пушки без лафетов, которые они возили с собой в санях, гнали в галоп все, что еще могло скакать, остальное жгли, а солдат, пытавшихся защищать, поражали ударами пики. Это происходило с нами у каждого оврага, в частности же у оврага, перерезывающего дорогу под самым Красным. В этом месте была взята в плен, пожалуй, четвертая часть нашего обоза, и то не было единственным испытанным нами несчастьем. Нас ожидали более тяжелые потери...

(Пасторе)

* * *

За несколько миль от Смоленска услышали мы впереди нас жестокую пушечную пальбу и вскоре узнали, что русские напали близ г. Красного на Императорскую гвардию, при которой находился сам Наполеон, а на другой день русские войска и 4-й наш корпус так же хорошо встретили. В полдень 16-го числа 1-й наш корпус находился только за две мили от Красного. Дорога была, по-видимому, совсем свободна, хотя изредка неприятель и появлялся влево от нас на возвышенности, но так как на всем пути от Смоленска мы видели его неоднократно, то и не беспокоились, а только послали фланкеров95 по левому нашему флангу.

Но лишь только половина 1-го корпуса прошла мимо неприятеля, как он открыл по нам сильный картечный огонь из 50 пушек, который был тем убийственнее, что неприятельские орудия находились от нас не далее как на половину пушечного выстрела. Все вокруг нас пало. Затем, в самое короткое время, неприятель поставил несколько орудий на большой дороге впереди и позади той густой колонны, в которой находились и мы, и открыл по нам сильный картечный огонь. Мы были с трех сторон окружены пушками; картечь сыпалась на нас градом, нам оставалось одно средство – искать спасения в ближайшем лесу. He успели мы добраться до леса, как вдруг налетели на нас казаки и изрубили всех, которые остались на дороге. Невозможно вообразить казацких наездов: каждую минуту они нас тревожат, толпы их на каждом шагу вдруг и внезапно как будто из земли родятся.

Мы пробирались лесом, избегая большой дороги и селений, и через 2 дня к ночи пришли в деревню, находившуюся посреди густого леса, где нашли много солдат нашей армии. Нас было до 120 человек. Я предложил всем, отдохнув немного, продолжать путь в полночь, чтобы догнать армию, которая находилась от нас в нескольких милях. Но ни просьбы, ни угрозы не подействовали; все отвечали, что смерть у них везде перед глазами и что они решились умереть здесь, а не в другом месте. Целые двое суток не было ни у кого из нас ни куска хлеба, ни капли вина. С трудом уговорил я нескольких солдат идти с нами, и только что перед рассветом мы собрались уходить, как вдруг показались неприятельская пехотная колонна с пушками и множество казаков.

He успел я собрать наших людей, как роковое «Ура!» разнеслось по воздуху. Неприятель поставил у входа в деревню пушки, казаки окружили нас, а пешие солдаты начали зажигать дома, из которых открыли стрельбу. Наши солдаты, которые думали спастись, отдавшись в плен, были изрублены, а остальные погибли в пламени огня. Через час осталось нас только четверо...

(Пюибюск)

* * *

Приблизительно на расстоянии часа от Красного мы увидели конные ряды русских и их артиллерию, расставленные по высотам, влево от дороги, на таком близком расстоянии, что мы с минуты на минуту готовились очутиться в плену. Нам нельзя было идти ни вперед ни назад, ибо перед нами находилась впадина, по которой большая дорога проходила через ручей с мостом. Артиллерия и всякие иные повозки застряли там, и русские, казалось, обратили преимущественное внимание на этот пункт, ибо туда направлена была отовсюду их артиллерия.

Тем временем наша кучка отсталых, состоявшая из офицеров и солдат всех наций, и притом в самом оборванном виде, возросла до 300 человек. Генералы фон Штокмайер96 и фон Кернер97 построили ее в ряды; у большинства в руках были палки, шомполы и иного рода дорожные посохи, которые они взяли на плечо, словно ружья. Я тоже спешился и примкнул со своей лошадью к правому флангу, чтобы несколько увеличить линию. Тем временем подвезли одну из наших пушек; но она настолько была завалена ранцами и тому подобным, что прошло немало времени, прежде чем ее подготовили к выстрелу, а когда она, наконец, выпалила, грохот оказался таким вялым и слабым, что кто-то заметил: «Совсем плохо наше дело, даже порох утрачивает силу, не только люди и лошади».

Когда и русские, в свою очередь, пустили в нас несколько ядер, храбрый генерал фон Штокмайер скомандовал: «Направо кругом! Вперед! Марш!» Тогда мы торопливо стали пробираться через дефиле, частью по мосту, а частью около него. Ручей оказался замерзшим. Но тут русские направили на нас и на мост удвоенный артиллерийский огонь; однако большинство из нас проскочило благополучно и перебралось на другую сторону.

Миновав эту теснину, мы отошли вправо от дороги, потому что она загромождена была повозками и мы хотели уйти из-под огня русской артиллерии. Наш упавший дух настолько поднят был этим столь удачным предприятием98, что мы, невооруженные, в этот вечер теснее примкнули к своим генералам и шли за ними, как стада за пастырями. Ночью мы благополучно добрались до Красного...

(Роос)

***

От Смоленска до Красного не было ни одного жилья; все было сожжено на протяжении 24 верст. Земля была покрыта глубоким снегом, а мороз увеличился еще на 2°. Войска, хотя и отдыхали иногда ночью несколько часов в лесах, по которым приходилось идти, очень страдали от голода и холода.

В этот маленький переход солдатам особенно пришлось искать убитых лошадей для пропитания; если же случалось, что какая-нибудь лошадь отставала, то ее тотчас же немедленно убивали и рвали на части почти живьем.

Горе животному, которое отставало на два шага от своего хозяина.

Дележ этой добычи доводил часто до драки людей всех состояний; даже женщины, и те готовы были одолеть все препятствия, лишь бы получить свою долю.

Войско, сильно пострадавшее во время похода своего до Смоленска, потеряло значительное количество людей при переходе в Красный, главными причинами чего были голод и стужа...

В Красном мы надеялись достать провиант и пробыть там по крайней мере хоть 24 часа, но и на этот раз наши надежды не оправдались.

На следующий день, 17 ноября, нас окружили многочисленные войска русских. Пришлось сражаться, во-первых, чтобы проложить себе путь к дальнейшему отступлению, и, кроме того, нам нужно было доказать врагам, что мы не так уж беззащитны, как они думают.

Однако только арьергард и Старая гвардия в состоянии были выдержать это столкновение. Особенно гвардия билась с небывалой отвагой. Мы имели около 200 раненых, которых я приказал перенести в Красный в госпиталь, и немедленно сам туда отправился, чтобы произвести операции тяжелораненым и подать помощь остальным. Хотя в городе и оставалось порядочное число жителей, но по большей части это были евреи, и мы были лишены всех самых необходимых средств для лечения несчастных жертв; с огромными затруднениями мне удалось подать им первую помощь, но после нашего ухода им пришлось перенести много страданий. He имея повозок в достаточном количестве, мы могли взять с собой очень небольшое число раненых.

Всех тех, кто не мог следовать за нами, разместили в городском госпитале, и я оставил при них врачей, чтобы продолжать их излечение99.

После сражения необходимо было немедленно выступать в поход, чтобы избежать новой схватки и добраться как можно скорее до населенных мест, где есть лавки и магазины.

Почти вся армия была без оружия и в полном беспорядке. Только одна гвардия, хотя уничтоженная почти наполовину, имела еще при себе свое оружие и сохраняла дисциплину; и вот под защитой этих полков шли все отделенные отряды, так что неприятельские войска, хотя и не переставали нас преследовать и тревожить, но все-таки держались приличной дистанции.

(Ларрей)

***

Устав от ходьбы, я сел на пень около красивого, только что перед этим раненого канонира. Два санитара проходили мимо; я попросил их осмотреть рану. При первом же взгляде на нее они сказали, что надо сделать ампутацию руки. Я спросил тогда канонира, согласен ли он ее перенести. «Все, что угодно», – отвечал он гордо. «Но нас только двое, – сказали санитары, – чтобы сделать эту операцию, надо, чтобы вы, генерал, были так добры, помогли бы нам». Видя, что это предложение не особенно мне улыбается, они поспешили прибавить, что совершенно достаточно будет, если я позволю канониру опереться о мою спину во время операции, которой я не увижу. Тогда я согласился, принял должное положение, и я думаю, что мне это показалось дольше, чем самому пациенту.

Санитары вынули свою сумку с инструментами; канонир не проронил ни одного слова, ни вздоха; я слышал только легкий звук пилы, и через несколько секунд или минут после того они сказали мне: «Все кончено! Жаль, что у нас нет немного вина дать ему выпить для восстановления его сил после волнения». У меня оставалось полфляжки малаги, которую я берег, выпивая только изредка по капле. Я предложил ее ампутированному, который был бледен и молчалив. Глаза у него тотчас же оживились, он опорожнил в один миг фляжку и отдал ее мне совершенно пустую. Потом, сказав мне: «О, мне еще далеко отсюда до Каркасона100», – зашагал таким бодрым шагом, что я с трудом мог за ним следовать.

(Лежен)

***

Остается еще несколько свидетелей довольно горячей сцены, разыгравшейся в ту ночь (между Смоленском и Красным) в моем присутствии.

Маршал Даву шел во главе остатков своей части армии. К нему подошел генерал, теперь член палаты депутатов, чтобы отдать отчет в исполненном им поручении. «Это еще не все, – сказал маршал, выслушав его, – теперь Вы возвратитесь назад...» Тут генерал прерывает маршала: «С Вашего позволения я не возвращусь назад». – «Как это?» – «Я командую бригадой, и мое место впереди. – «Я Вам приказываю повиноваться». – «Нет, я не стану... нет, г-н маршал». Даву, в бешенстве, велит вызвать роту саперов, спрашивает саблю упрямого генерала, ломает ее на своем колене и бросает ее обломки далеко в сторону, потом приказывает саперам взять генерала, который шел потом всю ночь между двойным рядом солдат.

(Монтиньи101)

***

Мы приводим здесь остроумный способ, употребленный генералом Ж..., чтобы избежать крайней нужды, которой подвергались особы самого высокого ранга, и вместе с тем, чтобы обеспечить себе радушный прием на биваках, куда он приходил затем, чтобы провести ночь. У генерала Ж... не оставалось больше никого в бригаде; он потерял также своих лошадей, у его прислуги были отморожены члены, и из всего его багажа у него осталась (или он постарался сохранить) только большая кастрюля, которая сослужила ему такую службу, какую не могло бы выполнить все золото в мире. Он бережно охранял ее и носил постоянно с собой. Обладавшего этой скромной, но драгоценной утварью приглашали наперерыв те, у кого не в чем было сварить себе пищу; хозяина такого сокровища сажали на лучшее место, у огня, давали ему добрую часть содержимого в кастрюле, а на следующее утро возвращали ему ее, хорошо вычищенной. Бравый генерал вскидывал ее себе на плечо и продолжал свой путь без заботы об ужине и ночлеге, которые были ему всегда таким образом обеспечены.

(Бодюс102)

***

Накануне одной арьергардной битвы я прибыл в Красный в компании двух моих товарищей и г-на Кольрейтера103, главного врача нашей армии, которые ко мне присоединились. Мы надеялись найти в этом месте подходящий ночлег, но, несмотря на сильный холод, должны были провести ночь на базарной площади, под открытым небом. Все дома были переполнены войсками. С трудом набрав дров, мы развели посреди площади большой костер и расположились вокруг него с намерением переночевать здесь.

Наш костер начинал распространять приятное тепло; мы удобно устроились на соломе, добытой с соседних крыш, и приготовились варить рис в большом глиняном горшке, добытом где-то одним из моих товарищей. Все предвкушали удовольствие поесть горячего, так как, кроме черствых корок, оставшихся от раздачи провианта в Смоленске, ни у кого ничего не было. Пока варился рис, мы весело болтали, поглядывая по временам жадным взором на желанный котел.

Вдруг по всем улицам маленького городка началось необыкновенное движение. Пехотинцы, кавалеристы бежали опрометью к Немецким воротам. Мы недолго оставались в неведении того, что происходило, так как крики «Казаки!» понеслись со всех сторон. Затем последовал пушечный выстрел, которым казаки возвестили о своем прибытии. Ядро упало посреди площади, в двух шагах от нашего бивака. Разумеется, было не до риса. Пришлось опрокинуть горшок, взвалить на спину принесшему его и привязать веревкой. Уцелевшие части нескольких французских полков соединились и двинулись навстречу неприятелю, который продолжал угощать нас пушечными выстрелами, между тем как мы, беззащитные, поспешили достигнуть противоположных ворот, чтобы избежать, насколько возможно, столкновения с «господами казаками». Правду сказать, казаки на этот раз не были одни; их поддерживала регулярная кавалерия, задача которой была не только настигнуть нас, но и сделать разведку. Более важные сражения были даны в Красном в последующие дни (16,17, 18 ноября), но мы там не были.

Я вновь потерял моих товарищей и был опять один, с главным доктором, о котором я говорил выше. Все кругом было загромождено фургонами, артиллерийскими повозками, отдельными кавалеристами и пехотинцами, и я рисковал каждую минуту быть раздавленным. Едва мы достигли ворот, как были неожиданно остановлены. Мы должны были проходить мимо местной церкви; под церковным порталом стоял человек громадного роста, в большой синей шинели и в шляпе, обшитой галуном.

Этот человек – всего вероятнее, французский штаб-офицер или генерал – останавливал прохожих и обращался к ним с воззванием, приглашая соединиться вокруг него, поддержать честь французской армии и защитить от этих варваров церковь в Красном104. Он хотел дать нам ружья, но мы поблагодарили его за такую деликатную внимательность, менее всего думая терять время на защиту этой церкви. Так или иначе, она непременно должна была достаться русским. Кроме того, не нам, вюртембержцам, было затворяться в церкви, чтобы сдаться затем в русские руки. Итак, мы с поспешностью стали продолжать свой путь.

Но это продолжалось недолго. Немного спустя пришлось идти piano (тихо) и pianissimo (совсем тихо).

Улица, идущая от церкви к воротам, и без того очень узкая, была загромождена экипажами, так тесно следовавшими друг за другом, что бедным пехотинцам стоило невообразимых усилий пробираться между ними. В довершение всех бед, на самой дороге опрокинулся фургон вестфальского армейского корпуса и вывалил на землю свое драгоценное содержимое, к которому никто и не думал прикоснуться. Это были старые казенные бумаги, тюки актов и белой бумаги, переплетенные тетради, регистры, книги приказов и рапортов, военные планы и т.п. Все это валялось в беспорядке, и никто не думал о том, сколько бесчисленных неприятностей может доставить потеря этих бумаг какому-нибудь полковому квартирмейстеру или чиновнику казначейства NN, в день проверки и приведения в порядок счетов.

Если бы русские в этот момент проникли в город, им не стоило бы большого труда в одной этой улице захватить я не знаю, сколько тысяч людей, которые не оказали бы им ни малейшего сопротивления.

Несмотря на все эти препятствия, мы все-таки достигли выхода. Перед нами расстилалась широкая равнина, вся покрытая толстым слоем снега, окаймленная на горизонте березовым лесом. Наступала ночь, но луна так великолепно освещала этот прекрасный пейзаж, что можно было подумать, что был белый день.

Есть воспоминания, которые не изглаживаются никогда. Так и теперь еще, когда зимой я выхожу из дома и луна освещает покрытые снегом поля, я не могу удержаться, чтобы не сказать: вот вечер, как в Красном.

Но, оставляя в стороне красоту пейзажа, эта ночь была одной из самых ужасных ночей, какие я провел в России после нашего ухода из Москвы. Дорога была запружена бесчисленными беглецами, которым посчастливилось прибыть раньше нас, и мы были принуждены идти по самой равнине, увязая по колени в снегу. Ни дров, ни огня, ничего съестного. На что был мой рис, если не было возможности сварить его? Нечего было и думать прилечь – нас очень скоро занесло бы снегом.

Все окружавшие меня единодушно говорили о невозможности оставаться до следующего дня в подобном положении. Но что было делать? Самое простое было идти по дороге до ближайшей деревни, чтобы раздобыть топлива. Но для этого надо было пройти через березовый лес, а все были уверены, что там засели казаки, хотя до сих пор еще никто их там не замечал. Удивительно, какой панический ужас наводило одно имя этих верзил на отступающих! Всякое несчастье, которое случалось с тем или другим из нас, приписывалось казакам, хотя у них только и было ужасного, что их бороды.

Если, например, прибыв в деревню, мы находили дом, объятый пламенем, – поджог тотчас приписывался казакам, хотя по большей части эти пожары происходили от небрежности отступающих, которые во время кратких своих остановок разводили громадные костры и, уходя, оставляли их, не заботясь о последствиях. Кавалерист, заснувший с поводьями в руках, проснувшись и не находя своей лошади, не задумываясь, говорил на казаков, что это кто-нибудь из них увел его лошадь, но никогда не думал на своего соседа. Мародеры, бродившие по деревням для грабежа, часто попадались в руки крестьянам, шатавшимся с флангов и с тыла армии; последние раздевали и избивали их, и эти несчастные, догнав нас, жаловались с плачем, что их ограбили казаки.

Как же нам было выйти из плачевного этого положения?

Ежеминутно ставился этот вопрос, и никто из нас не находил на него удовлетворительного ответа.

Наконец, Кольрейтер принял смелое решение и предложил мне вместе с ним его исполнить.

– Что вы скажете, – обратился он ко мне, – если мы, несмотря на все, что говорят про казаков, двинемся вперед и поищем деревни по ту сторону леса? Я убежден, что там еще ничего не знают о тревоге, которая произошла в Красном, и мы во всяком случае найдем себе убежище более удобное, чем эта пустынная равнина.

Предложение это показалось мне очень рискованным. В самом деле, надо было углубиться в лес, размеры которого нам были неизвестны и который мог скрывать в себе множество врагов. Мы не могли бы даже защищаться, так как все наше оружие заключалось в несчастных маленьких шпагах – но что это перед пиками казаков! Итак, подумав минуту, прежде чем решиться на это предложение, я согласился только для того, чтобы не выказать меньше смелости, чем ее было у моего спутника, способного больше владеть ланцетом, чем шпагой.

Признаюсь, в начале этого предприятия, которое могло окончиться смертью, я чувствовал себя не совсем в себе. По мере нашего удаления шум бивака, в котором мы покинули несколько сот наших товарищей по несчастью, стихал, и немного спустя мы больше ничего не слышали, кроме глухих звуков собственных шагов по мерзлой земле. Вскоре мы дошли до опушки леса, пересекли ее, и нашим глазам предстала одна из поразительнейших картин, какие возможно встретить, по крайней мере из всей Европы, в одной России. Вообразите большую дорогу, втрое шире наших германских дорог; направо и налево – густой березовый лес; почва и деревья покрыты сверкающим белым снегом, и все это a giorno105 освещено луной. Зрелище поистине феерическое. Мы боимся произнести слово, чтобы не выдать своего присутствия, как вдруг раздается пронзительный крик: «Боже мой! Боже мой!» В то же время мы замечаем, на некотором расстоянии впереди нас, двух людей, которые суетятся вокруг третьего, лежащего на земле. Подойдя ближе, мы увидели двух русских крестьян, вооруженных громадными дубинами. Мы обнажили шпаги. Человек, лежащий на земле, был французский пехотинец, совершенно пьяный. При виде нас двое русских сделали вид, что помогают подняться пьяному; несмотря на разные дружеские имена, которыми они его называли, последний не мог встать на ноги. «Милый братец», – говорили они, но милый братец был так пьян, что падал тотчас же опять, как только его приподнимали. Среди его пьяной икоты можно было разобрать: «Боже мой! Боже мой!»

Я сильно сомневаюсь, чтобы оба крестьянина продолжали подвиг самаритянина106 и после нашего ухода; всего вероятнее, они это делали, испугавшись нашего появления; с нашим же уходом, наверное, продолжали бы свою грабительскую работу, а может быть, и отправили его к праотцам. Да мы и не могли помочь собрату в этом случае, так как, повторяю, он был совершенно не в состоянии идти за нами; с другой стороны, мы не хотели пожертвовать собой для пьяницы.

Перед тем как удалиться, я просил знаками двух крестьян получше обойтись с этим человеком и, чтобы расположить их в его пользу, предложил им выпить из фляжки, в которой была еще водка. Они поднесли ее к своим губам и вернули мне ее, низко кланяясь. Едва мы двинулись в путь, как Кольрейтер осыпал меня жестокими упреками.

– О чем вы думали? – говорил он мне. – Как могли вы сделать такую неосторожность? Без всякой причины вы показали крестьянам, что у вас есть бутылка водки. Разве вы не знаете, как они любят водку? Ведь это нектар для них! Чтоб достать водки, они готовы на все и пренебрегают всякими опасностями. Вы увидите, что поплатитесь за это! Люди, которых вы напоили, засядут где-нибудь в лесу и нападут на нас тогда, когда мы совсем не будем ожидать этого. Дай Бог, чтобы мы отделались этой проклятой бутылкой водки!

Положительно я не узнавал храброго Кольрейтера. Перед этим он был так решителен и стоек, что я никогда не думал, чтобы он мог так струсить. В конце концов он был прав, но нельзя было пренебрегать и моими доводами, которые я мог привести в защиту моей щедрости. Прежде всего я хотел их умаслить и расположить к французу. Потом я так был доволен, что их было только двое, а не шестеро, что рад был угостить их. Вообразите только, если бы их было полдюжины! Очень возможно, что мы в последний раз любовались бы луной.

Уже прошло несколько часов, как мы возобновили наш путь, и конца леса не было видно. Мертвая тишина царила вокруг. Наше положение все больше нас удручало и беспокоило, так как силы наши исчезали.

Вдруг послышался стук колес. Это были многочисленные повозки, но кто был с ними – французы или русские?

Несколько мгновений мы оставались в большом волнении, недоумевая, что делать: идти вперед, отступать или кинуться в лес, несмотря на снег? Во всяком случае нам недолго пришлось раздумывать; экипажи скоро приблизились настолько, что мы отчетливо слышали французский говор. Значит, мы встретили друзей и решили идти навстречу им. Немного спустя мы наткнулись на передовой обоз артиллерии. Начальник его, офицер, после обычных приветствий, спросил, как дела в армии. Мы ему ответили, что армия в полном отступлении, в чем завтра утром он убедится собственными глазами. Со стороны офицера последовал возмущенный ответ. Он объявил, что не верит ни одному нашему слову, так как получил приказ везти эти большие орудия в Смоленск. Мы его уверяли, что, если он будет следовать по этому направлению, русские возьмут и его, и его орудия. Тогда он холодно откланялся, сказав: «До свидания, господа».

Перед тем как расстаться, мы спросили, скоро ли окончится лес. «Полчаса ходьбы», – сухо ответил он. Этот человек не хотел понять, как могла отступить его армия. Я несколько раз потом вспоминал об этом и спрашивал себя, как далеко он мог уйти вперед и спас ли он свои орудия.

Как бы там ни было, этот товарищ, которому так не понравились наши известия, оказал нам важную услугу, сообщив, что мы скоро выйдем из леса. В самом деле, темная масса леса мало-помалу делалась светлее, и мы испытали большое облегчение при виде опушки леса.

Я не знаю более неприятного чувства, чем то, которое испытываешь ночью, в неприятельской стране и в лесу, размеры которого неизвестны. Кроме того, сознание своего одиночества, в случае опасности, отсутствие всякой помощи – одним словом, мы были очень рады, когда через полчаса вышли из леса.

Только что мы вышли на опушку леса, как заметили налево от дороги деревню, ярко освещенную многочисленными огнями биваков. Очевидно, там были войска. Вопрос был только, французы или русские. Принимая во внимание относительное положение армий, и то и другое было возможно. Однако казалось совсем невероятным, чтобы неприятель успел настолько опередить нас. Нас брало сомнение, и мы замедляли шаги по мере приближения к деревне. Но вскоре мы успокоились; приблизившись еще несколько, мы могли различить обрывки немецкой речи. Это придало нам храбрости. Мы ускорили шаг и вскоре очутились среди компатриотов107, которые были в карауле перед лагерем с этой стороны. Это были люди из гессенской великогерцогской пехоты, присланные в подкрепление своей части108; они ночевали в этой деревне. Все это были рослые, крепкие солдаты, еще сытые и хорошо одетые. Сразу было видно, что они только что прибыли в Россию и еще не испытали тягостей и лишений, которые выпали на нашу долю. Они указали нам на блестяще освещенный дом и сказали, что это квартира их начальника. Этот штаб-офицер, которому мы поспешили представиться, принял нас очень любезно.

Он был занят заготовкой печеного хлеба для своего отряда. От этого продукта и от всего, что связано с его приготовлением, мы успели уже давно отвыкнуть. Я и мой товарищ не подумали поэтому просить его снабдить нас мукой. Мы были слишком счастливы, получив каждый по куску хлеба, который при этих обстоятельствах показался нам превосходным. Потом гессенский офицер приказал приготовить нам подстилки из соломы в своей теплой избушке. Нетрудно представить себе удовольствие, которое мы испытали, растянувшись на мягких подстилках. С нашего отъезда из Смоленска, в 15–16° холода, мы ни на минуту, ни днем, ни ночью не имели пристанища.

Расположившись в свое удовольствие, мы должны были затем «заплатить по счету», т.е. рассказать нашему товарищу, что происходило по ту сторону леса и в предыдущие

ДНИ.

Улегшись около большой русской печки, хорошо натопленной, мы непринужденно болтали, в продолжение доброго часа по меньшей мере, с нашим гостеприимным хозяином. Невозможно сказать, какими счастливыми мы чувствовали себя после всего, что выстрадали в эти дни.

Из нашего разговора оказалось, что мы были первыми вестниками несчастья. Кроме пьяного француза, встреченного нами в лесу, никто еще не приходил по эту сторону леса, чтобы известить о злополучии Великой армии.

На другой день утром мы дружески пожали руку гессенскому офицеру, благодаря его за радушный прием; затем мы отправились в путь к границе этой негостеприимной страны. Начиная маршалом Франции и кончая простым барабанщиком, самое страстное желание всех было достигнуть как можно скорее этой границы. Только об этом и думали, и говорили все как на походе, так и во время остановок.

(фон Зукков109)

Бои под Красным

Говоря о битве под Красным, уместнее было бы употребить слово «битвы». Действительно, 16 ноября французская армия была еще разбросана в виде четырех отдельных корпусов. Эти корпуса выступили из Смоленска один за другим с промежутком в один день; сражение происходило на обширном пространстве в 40 верст с лишком. Одновременные сражения этого дня были отчасти не связаны друг с другом. Главный и решительный пункт борьбы находился за местечком Красным, где пребывал император, окруженный своей Старой и Молодой гвардией. Этой последней была поручена главная задача: задержать армию Кутузова, которая, следуя за нашей армией и соприкасаясь с ней, приблизилась передней колонной к нашему авангарду.

Император пробыл несколько дней в Красном в ожидании прибытия корпусов вице-короля, Даву и Нея, вышедших один за другим из Смоленска, с промежутком в один день. Вице-король присоединился к нам первый. Корпус маршала Даву, следовавший за ним, сначала сражался самостоятельно с храбростью, выказанной им в течение всей кампании, потом присоединился к нам в виду Красного, куда он пришел среди дня. Он прошел через город и расположился не вдалеке от нашего лагеря, немного позади позиции, занимаемой Наполеоном, так как в это время император со своей Старой гвардией подвинулся до Ляд по дороге к Зембинскому дефиле110, где было необходимо опередить русских. Действительно, в этом месте на большое пространство растянулось болото и тянулись деревянные мосты, которые мог бы сжечь отряд в 50 кавалеристов.

Ввиду обширности и сложности хода сражения я ограничусь описанием битвы, в которой участвовал корпус Молодой гвардии, которому было поручено остановить неприятеля и охранять войска, выступившие за Красный.

Накануне атаки, которую, по-видимому, собиралась предпринять русская армия, Наполеон решил напасть на нее ночью, неожиданно повернув назад.

Одному из генералов корпуса герцога Тревизского111, бесстрашному генералу Роге112, было поручено произвести это нападение. Во главе 4 батальонов он приблизился к русскому лагерю, неожиданно атаковал бивачную линию и с полным успехом выполнил свою задачу. До наступления дня он удалился в пределы французской линии, оставив русских изумленными такой смелостью и уверенными, что мы сосредоточили в этом пункте большие силы, способные энергично отразить нападение, так как мы решались на наступление. Это ночное сражение имело большое значение для следующих битв. Главнокомандующий Кутузов, собравший в этом пункте большие силы, не мог предположить, что корпус Молодой гвардии, нанесший ему такой смелый удар, не превышал 6000 человек, включая действующую с ней вместе бригаду принца Эмиля Гессен-Дармштадтского.

Император, прежде чем покинуть Красный со своей Старой гвардией, сказал герцогу Тревизскому:

–  Дорогой маршал, я оставляю вас здесь с полным доверием. Вы будете атакованы авангардом русской армии. Прошу вас оказать ему сопротивление в течение целого дня. Мне необходимо, чтобы вы задержали его как можно дольше. Я буду вам благодарен за каждый выигранный вами лишний час.

Герцог Тревизский отвечал:

–  Ваше Величество, я задержу неприятельскую армию на весь нынешний день.

И он сдержал слово.

Мы были готовы до рассвета; мы пошли навстречу русским и заняли наши позиции. С самого начала битвы один из наших самых доблестных генералов понес тяжелую утрату: брат генерала Бертезена был смертельно ранен113 рядом с ним.

Герцог Тревизский поручил части своего войска выдержать первый натиск врага. Он тщательно выбрал позицию для батальонов, поставленных на передней линии.

Поле битвы представляло обширную равнину, покрытую снегом и пересеченную параллельно нашему фронту длинным и глубоким оврагом, какие часто встречаются в этой местности и напоминают русло высохшей реки.

По дну Лосминского оврага и сейчас течет узкая речка114, давшая ему название. На очень крутом берегу этого оврага, тянувшегося до бесконечности, были расположены: налево – бригада гессенцев, состоявшая только из 500 или 600 человек; в центре два полка такой же силы – 1-й полк вольтижеров и 1-й полк стрелков115; затем направо – батальон голландских гренадер.

В версте расстояния, почти параллельно этому оврагу, растянулась наша боевая линия, правый фланг которой опирался на Красный.

Герцог Тревизский, его штаб, его конвой красных гвардейских улан116 и его эскадрон португальской кавалерии117, под начальством маркиза де Луле118, находились впереди этой длинной и узкой линии пехоты, фронт которой мы чрезмерно растянули, поместив солдат в два ряда вместо трех.

Таким образом, мы противопоставляли неприятелю боевую линию, удлиненную на одну треть, но ослабленную в той же пропорции, на случай рукопашной схватки. Неприятель не воспользовался нашей смелой стратагемой119 и даже не заметил ее вовсе во время битвы, потому что он ограничился тем, что усиленно обстреливал эту узкую линию, окаймлявшую далекий горизонт. Генерал Делаборд со своим штабом присоединился к штабу герцога Тревизского.

В таком виде представилось мне первое правильное сражение, которое мне пришлось отчетливо наблюдать. Оно открылось очень сильной пушечной пальбой. Неприятельские ядра и гранаты, попадая прямо или рикошетом, производили большие потери в наших рядах.

Русские, рисовавшиеся вдали темными массами, выдвинули с утра 30 орудий, число которых впоследствии удвоилось.

Наши молодые солдаты в первый раз слышали пронзительное шипение ядер и более сильный шум, производимый разрывающимися гранатами.

Наш старый генерал120 проходил вдоль фронта, говоря;

– Ну, дети, давайте поднимем носы, чтобы в первый раз понюхать пороху.

Радостные клики встречали эти слова.

Огонь русских батарей все усиливался; он был в особенности направлен на слабые полки, поставленные впереди нас для прикрытия и для того, чтобы не позволить русским перейти через Лосминский овраг. Они были тут, по энергическому выражению одного из наших старых капитанов, костью, брошенной нами неприятелю, чтобы дать ему что погрызть.

В самый разгар битвы генерал галопом переехал через равнину и встал в центре бригады гессенцев, на которых в это время был направлен огонь неприятеля, слева мы слышали пушечную пальбу генерала Даву.

С утра наш командир объявил нам, что предстоит серьезное дело, и я приготовился к нему. В порыве безрассудного и во всяком случае бесполезного рвения я снял для этого великого дня мою теплую лисью шубу и отдал ее на хранение верному Виктору121. Я действительно думал, что, будучи предназначенным для исполнения обязанностей адъютанта, которые мне предстояли в этом сражении и мысль о которых радовала меня, я буду более проворным при передаче приказаний и более легким для лошади, которую надо было беречь.

Это не была уже лошадь бедного Дюбрейля. Фигаро украли у меня за несколько дней до этого, и я купил прелестную серую кобылу, носившую имя Гризельда. Она была захвачена одним из наших гусарских полков.

Таким образом, Гризельда быстро примчала меня к нашему генералу. Я последовал за ним, когда он стал объезжать бригаду принца Эмиля Гессенского. Пушечные выстрелы ежеминутно вырывали из строя его солдат. Молодой принц, которому было тогда двадцать лет122 и который отличался героической храбростью, был окружен убитыми и ранеными. Когда генерал Делаборд подъехал к нему, он в промежутке между двумя залпами картечи воздал хвалу мужеству этого немецкого отряда.

–  Поздравляю Ваше Высочество, – сказал он , – с храбростью Ваших солдат и благодарю за удержание важного поста.

–  Вы видите, генерал, – отвечал принц, – что я теряю много людей.

–  Наши французские войска страдают не менее наших союзников, полное равенство на поле битвы – наша постоянная привычка. Справа от Вас два полка Молодой гвардии защищают выступающий пост.

–  Мое замечание не было жалобой, генерал, – благородно возразил принц Эмиль, – мои солдаты будут продолжать исполнять свой долг.

–  Я в этом не сомневаюсь и еще раз благодарю Ваше Высочество. К тому же время идет, наша задача будет скоро выполнена.

Было необходимо дать знать этим союзным солдатам, что французские войска не сберегались за их счет. Гессенцы удержались на своей позиции в течение всей битвы.

Мы проехали с генералом Делабордом вдоль гребня оврага, обозначавшего выдающуюся часть нашей линии, где с утра находились упомянутые мной полки, затем мы возвратились к нашей второй линии.

Было около 4 часов вечера, начало темнеть. Время года способствовало сокращению этого дня, каждую минуту которого имел право считать герцог Тревизский.

Русская армия, наконец, решилась двинуться вперед. В эту минуту при тусклом свете угасающего дня она с ожесточением атаковала один из полков Молодой гвардии – 1-й полк вольтижеров, находившийся у оврага.

Тогда герцог Тревизский сказал генералу Делаборду:

–  Генерал, эти храбрые войска достаточно пострадали. Я не хочу вполне пожертвовать ими. День подходит к концу. Мы выполнили намерение императора. Пошлите адъютанта приказать этому полку отступить.

Это приказание было исполнено; окровавленные остатки этой части придвинулись к нам; пушки и кавалерийская атака истребили из него две трети.

Но еще более печальная судьба ожидала другой полк Молодой гвардии, – 1-й полк стрелков, который занимал еще более отдаленную позицию. Вскоре мы убедились, что все усилия неприятеля сосредоточивались на этом одиноком отряде.

Сначала послышалась частая пушечная пальба – это полк осыпают картечью, чтобы заставить его сдвинуться с места, потом начинается ружейная стрельба долгими перекатами. Мы ясно различаем голоса наших 20-летних новобранцев, обычный их боевой крик, крик преданности государю, смешивающийся с криками «Ура!» нападающих; затем следует мгновение мрачного молчания.

–  Неужели они погибли? – спрашиваем мы себя с мучительным беспокойством.

–  Нет, вот они опять все кричат с усиленной энергией: Да здравствует император! Они хотят дать нам знать издалека, что они еще живы, что они снова отразили нападение.

Но наши начальники взволнованы. Они предвидят, что этот героический отряд будет истреблен более сильным неприятелем.

–  Храбрые юноши, бедные дети! – говорит наш старый генерал. – Они снова отразили неприятеля.

–  Пора приказать им отступить, – отвечает маршал Мортье. – Поспешите, генерал, пошлите им приказ отступить.

Офицер, которому поручено передать этот приказ, тотчас же пускается в путь. Он подъезжает к краю оврага и едет затем вдоль правой его стороны. В то время как он проезжал через эту обширную равнину, была произведена новая атака, новая канонада. Он направляется к тому месту, где дым сражения едва виднеется в вечерних сумерках.

Он подъезжает, но было уже слишком поздно. Крики, отдельные выстрелы были еще слабо слышны; несколько групп, образовавшихся там и сям, сопротивлялись казакам и новгородским драгунам123, эскадроны которых еще кидались на солдат, большей частью раненых, уцелевших от полного истребления их полка. Офицер обращается к поручику124 с окровавленным лицом, раненному в голову саблей.

–  Где находится 1-й полк стрелков?

–  Он более не существует125; неприятель преследует только отдельные группы несчастных беглецов, которые защищаются против кавалеристов.

Выстрелы, раздававшиеся вдали, были только отголоском этих последних усилий отчаяния. 1-й полк стрелков был принесен в жертву необходимости. Надо было задержать русскую армию на этой позиции, по крайней мере на один день, этого требовало спасение армии.

Вот отрывок из книги графа Филиппа де Сегюра, который так описывает эту горькую жертву: «Голландские гвардейцы, потеряв треть людей, были принуждены оставить важный пост, с которого русские тотчас открыли артиллерийский огонь. Роге, изнемогая под этим огнем, вознамерился потушить его. Полк, высланный сначала, был отброшен. Затем 1-й полк стрелков вторгся в средину русских войск. Он отразил две кавалерийские атаки и подвигался еще вперед, истерзанный картечью, когда последняя атака доконала его».

Мы оставили только при наступлении ночи эту снежную равнину, обагренную кровью Молодой гвардии: русские после отступления гессенцев, гибельной участи двух французских полков и потерь, понесенных голландским батальоном, который храбро сражался на крайнем правом фланге, перешли наконец через Лосминский овраг.

Их массы продвинулись вперед, и их бесчисленная артиллерия, подъехав ближе, произвела большие опустошения в наших рядах.

Филипп де Сегюр так описывает последние мгновения битвы под Красным:

«Мортье приказал тогда этим полкам отступать шаг за шагом ввиду столь очевидного превосходства неприятеля.

–  Слышите, солдаты, – воскликнул генерал Делаборд, – маршал приказывает идти учебным шагом. Учебным шагом, солдаты!

И этот доблестный и несчастный отряд, увлекая за собой некоторых из своих раненых, под градом пуль и картечи, медленно отходит с поля битвы, точно находясь на маневрах!»

В это время генерал Делаборд поместился со своим штабом при входе в город, чтобы ободрять и направлять своих солдат, которые защищали вход в город. Я шел поэтому с последними частями, которые проходили через Красный. Неприятельские ядра, попадая на очень близком расстоянии, пронизывали деревянные стены домов этого маленького городка и убили нескольких солдат из нашего арьергарда. Несколько времени спустя стрельба началась на главной улице, и в эту минуту я встретил Виктора, отставного барабанщика, подвергавшегося огню неприятеля, подобно нашим самым храбрым пехотинцам. Он ждал меня все это время, чтобы передать мне шубу, которую он не хотел оставить. Храбрый и верный юноша шел пешком с этой меховой шубой, волочившейся за ним. Он мог бы идти с головой колонны, где он не подвергался бы никакой опасности, но из преданности своему хозяину он дождался до конца этого дня и находился добровольно на самом опасном посту. Как только он меня увидел, он радостно вскрикнул и сказал мне, смеясь:

–  Скорее, г-н лейтенант, возьмите Вашу шубу, я не поспеваю за арьергардом, а надо идти очень скоро, чтобы не остаться позади.

–  Бедный мальчик! Сколько беззаботной веселости в такую минуту!

He связанный ни дисциплиной, ни корпоративным духом, он оставался так долго под действием неприятельского огня в этом месте, откуда он видел дефилирование последних батальонов арьергарда, которые вели офицеры, последних групп пехотинцев, соединившихся вместе, ободрявших и поддерживавших друг друга, перелезая через деревянные заборы города Красного, стреляя в неприятельскую кавалерию.

Только что прошла Молодая гвардия, унося своих многочисленных раненых, но мой верный слуга еще не видел меня и ждал, чтобы передать мне то, что я оставил ему на хранение. Признаюсь, я был удивлен и тронут, когда посреди 20 солдат, стрелявших по неприятельским разведчикам, которые приблизились на 30 шагов, я узнал моего маленького парижанина. Я едва успел сойти с лошади, чтобы освободить его от меховой шубы, мешавшей ходьбе.

Ночь мало-помалу положила конец нашим битвам, и как только мы прошли через Красный, нас больше никто не тревожил. Я поблагодарил тогда Виктора за его преданность.

–  Нечего сказать, хорошо было бы, если бы я удрал с Вашей шубой, – отвечал он мне решительным тоном детей нашей столицы.

Затем он рассказал мне, что с того места, где я встретился с ним, он наблюдал за ходом всей битвы.

–  Я видел, как Вы скакали по равнине перед фронтом Молодой гвардии, – сказал он. – Я узнал Вас издали по Гризельде.

Вечером этого дня император дошел со своей Старой гвардией до Ляд.

Наш корпус расположился позади на расстоянии одного лье. Император выразил герцогу Тревизскому всю похвалу, которую тот заслужил.

Сражения под Красным показали неприятелю, что армия, которая отступала перед ним, была еще страшна, но с этого времени каждый день похода ослаблял нас, как вследствие смерти наших солдат, так и вследствие все увеличивающегося рассеяния полков.

(Бургоэн)

***

15-го к вечеру я прибыл в Красный.

Наполеон, который только что прибыл туда, дал мне приказ расквартировать мои войска в предместье города...

Дефиле Красного были из наиболее благоприятных для остановки отступающей армии. Через глубокий овраг с отвесными краями вела к узкому мосту жесткая дорога, идти по которой было особенно затруднительно вследствие гололедицы.

Там нагромоздились, смешавшись между собой, множество экипажей и значительная часть обозов. Переход конницы затруднялся другими расстроенными частями. Император сошел с дороги в сторону и, собрав вокруг себя офицеров и унтер-офицеров Старой гвардии, сказал им, что не увидит в этом беспорядке шапок своих гренадер.

– Я рассчитываю на вас, как и вы можете рассчитывать на меня при совершении великих дел.

Благодаря этой речи они держались вместе до конца.

Остановившись на большой дороге, Наполеон ожидал маршала Нея. Он узнал о приближении русской армии. Корпус Ожаровского, расположившийся около Красного, угрожал слева от дороги в Малеево.

Евгений, Даву и Ней оставались позади в неприятном положении, потеряв сообщение между собой.

Наполеон велел тотчас же позвать Раппа.

«Пусть Роге отправляется сию же минуту, – сказал он, – и в темноте атакует русских в штыки. Эта пехота обнаруживает впервые столько дерзости; я заставлю ее раскаяться в этом, так что она не посмеет больше подходить так близко к моей Главной квартире».

В 9 часов вечера я получил этот приказ и, кроме того, приказ внезапно овладеть деревнями Широково, Малеево и Буяново126, находившимися на расстоянии приблизительно в одну милю по дороге из Смоленска в Красный и занятыми на протяжении 4000 сажен значительными силами пехоты, артиллерии и казаков. Я судил о позиции неприятеля по направлению его бивачных огней: деревни находились на вершине красивого плато позади глубокого оврага. Я выстроил три колонны для атаки; из них правая и левая подошли без шума на возможно близкое расстояние к неприятельским полчищам; затем, по сигналу, данному мной из центра, они бросились на русских в штыки, не стреляя. Оба крыла тотчас же вступили в бой около Буянова и Широкова.

Была полночь, и мороз был так велик, что русские прятались в своих убежищах. В то время как они, будучи захвачены врасплох и не зная, где сосредоточить оборону, передвигались от правого крыла к левому, к часу ночи я напал на их центр, находившийся между Буяновым и Малеевым; смешавшись с ними, мы проникли в средину их лагеря.

Русские, которые были разъединены и приведены в беспорядок, успели только побросать свое оружие и пушки в озеро, находящееся при истоках ручья Красного.

Я не счел полезным в темноте далеко преследовать толпу беглецов; я удовольствовался нанесенными им большими потерями и провел ночь победителем на поле сражения, среди разбросанных куч неприятельских тел. Удар этот остановил на сутки движение русской армии; он дал императору возможность пробыть день в Красном, а принцу Евгению соединиться с ним в ночь с 16-го на 17-е.

...16-го утром, во время рекогносцировки, я заметил на вершинах нескольких соседних холмов многочисленного неприятеля; я приказал своей дивизии вооружиться и двинулся на русских, но последние начали отступать в виде полукруга по мере того, как мы к ним приближались. Убедившись в том, каковы их планы, я вновь занял позицию, откуда мне было удобнее получать приказы и выполнять их.

...Однако 16-го ночью я был отозван маршалом Мортье на дорогу за Красный по направлению к Катову127. Я должен был облегчить движение объединенных корпусов под начальством двух маршалов, которым русские надеялись отрезать отступление. Я успел прибыть вовремя. Неприятель пересек глубокими колоннами наискось деревню Малеево, которую я перед этим очистил, и все более растягивался по ту сторону нашего правого крыла с намерением нас окружить.

Начался бой, бой ужасный. Мы должны были защищаться и вырвать у русских отделившиеся части, без надежды на те непредвиденные удары, которыми Наполеон возвращал назад свое былое счастье.

Сильным натиском русские могли нас раздавить; но престиж стольких побед, огромная слава, а также и гвардия, силу которой они только что испытали, внушали им страх. Они полагали, что можно уничтожить этот резерв одними лишь пушками; сделали большие опустошения в рядах Молодой гвардии, но убивали, не победив...

Полки под командой Мортье и Делаборда находились в продолжение трех часов под смертоносным огнем, не делая ни одного движения для того, чтобы избежать его, и не имея возможности отплатить тем же. Они лишились орудийных запряжек, и пушки отныне везли на себе сами артиллеристы; русские же держались вне ружейного выстрела. С каждым мгновением неприятель усиливался, тогда как силы Наполеона истощались; пушечные выстрелы и генерал Клапаред предупредили его, что у него в тылу, за Красным, Беннигсен овладел дорогой в Ляды.

Восток, юг и запад горели от неприятельских огней. Свободной оставалась лишь северная, днепровская сторона, по направлению к холму, возле которого на большой дороге находился император; но и она покрылась вдруг батареями почти в упор. Император взглянул туда.

«Пусть один из моих стрелковых батальонов овладеет ими», – сказал он. Потом взор его обратился на опасную позицию Мортье. Тогда явился Даву, рассеивая перед собой целое облако казаков; его войско, на наших глазах, бросилось, чтобы опередить правое крыло неприятельской линии и соединиться в Красном.

После нескольких славных схваток, в которых участвовали батальоны Старой гвардии, 17-го утром, Наполеон решил, что его арьергард не может более защищаться в Красном; Ней, быть может, еще в Смоленске; неприятель же выступает со всех сторон и достиг уже Ляд; следует подумать об отступлении корпусов, которые уже прошли. Император приказывает Даву и Мортье продержаться в Красном до ночи; медленно удаляется с поля битвы, к 10 часам проходит через Красный, где он останавливается еще раз, и пробивается со своей Старой гвардией к Лядам. Моя дивизия заняла только что покинутое им место; но в тот же момент голландские гвардейцы потеряли вместе с третью своего состава позицию, которую неприятель тотчас же занял сильной артиллерией. Русские по-прежнему занимали деревню на возвышении, откуда они обстреливали дорогу, по которой должны были пройти оставшиеся в тылу корпуса.

Чувствуя, что их огонь вырывает у меня целые ряды и считая возможным прекратить его, я намеревался приложить усилия к тому, чтобы захватить позицию и продержаться как можно дольше на дороге, где с таким нетерпением ожидали Нея. Я двинул полк фланкеров. Этот бесстрашный полк не мог, однако, ничего сделать, и дивизия продолжала обстреливаться неприятельской артиллерией. Тогда я приказал выступить стрелкам, которые неудержимым порывом пробились сквозь более многочисленные силы неприятеля. Полк русских кирасир двинулся, чтобы зайти им сбоку; они принуждены были образовать каре. Положение становилось более критическим: моя артиллерия отступала за неимением боевых запасов, войска мои были окружены все более и более сжимавшимся кругом огня, в деле приняли участие новые толпы неприятельской конницы. Приказ о том, чтобы выиграть время, был более чем выполнен: я решился, наконец, отступать эшелонами; полк фланкеров, менее подвергшийся опасности, защищал движение с другой стороны.

Полковник фланкеров128, видя, что стрелки его вступили в схватку, отчаялся в возможности их поддержать и начал отступать. Это было ошибкой, последствия которой я хотел остановить, приказав следовать за собой гренадерским фузилерам.

Я быстро двинулся к фланкерам, остановил их под огнем, который их крошил, и послал инженерного капитана Люкотта129, своего адъютанта, чтобы ускорить отступательное движение стрелков. Капитан с большим трудом выполнил это поручение: стрелки были отрезаны и окружены русской конницей.

Воспользовавшись одним отраженным нападением, Люкотт бросился в средину каре, уже значительно ослабленного атаками, огнем сильной батареи и ружейными выстрелами с плато. Полковник попытался, однако, заставить каре отступить навстречу полкам фузилеров и фланкеров, которые привел я.

Русская конница, получив подкрепление, воспользовалась беспорядком, который усилился еще более вследствие этого маневра, для того чтобы сделать четвертое, общее нападение. Каре, которое было совершенно разрушено несколькими залпами 60 артиллерийских орудий, было прорвано прежде, чем к нему могла подоспеть помощь.

Неприятельские кирасиры, раздраженные потерями, которые они понесли во время предыдущих попыток, не давали пощады: ускользнуть удалось лишь 30 солдатам и 11 офицерам, среди которых находились командир Пиу130 и капитан Люкотт; все были ранены.

Мы продержались до 2 часов перед полчищами русских и их внушительными позициями, когда, наконец, русские, ободренные отъездом императора, начали нас так теснить, что Молодая гвардия вскоре не была в состоянии ни держаться на месте, ни отступить. Внимание неприятеля, к счастью, было привлечено несколькими взводами, выстроенными Даву, и появлением другого отряда из отставших людей. Мортье сделал более, чем было возможно.

Я получил приказ – отступить с 3000 солдат, которые еще у меня оставались, имея впереди себя 50 000 русских.

Увозя своих раненых под градом пуль и картечи, медленно проходил этот храбрый, но несчастный отряд по полю битвы, словно по равнине, где происходили маневры. Доблестный Мортье был спасен, когда Красный оказался между ним и Беннигсеном. На расстоянии между этим городом и Лядами раздавалась пальба из неприятельских батарей, окаймлявших большую дорогу слева; Кольбер131 и Латур-Мобур сдерживали ее напор на высотах.

Я остановился ночью в Лядах.

Дивизия потерпела в тот день жестокий урон: 41 офицер и 761 человек унтер-офицеров и солдат были убиты; капитан Люкотт и 1500 фузилеров, из которых большинство были ранены, за невозможностью быть перевезенными были покинуты и попали в руки неприятеля.

(Роге)

***

Корпус маршала Даву, как и 5-й корпус, весь день 16-го беспокоили казаки, вооруженные артиллерией. Ночью они немного меньше мучили нас, и мы постарались за это время пройти возможно большее расстояние, чтобы приблизиться к Красному. 17-го на рассвете значительные силы пехоты и кавалерии пытались окружить нас, чтобы принудить сдаться; они не решались подойти к нам, но их артиллерия действовала губительно.

Наше маленькое войско, в котором было всего 4000 вооруженных людей132 при массе отсталых, несколько раз останавливалось, чтобы отразить неприятеля и дождаться маршала Нея, прикрывавшего отступление. В этих обстоятельствах я мог еще раз оценить хладнокровие и мужество генерала Компана. Страдая от раны в плече, он должен был идти пешком, как все мы, и это не мешало ему улыбаться и быть перед лицом врага таким же спокойным, каким бывал во время своих обычных долгих прогулок по собственному саду. Вид его довольного, ясного лица заставлял солдат думать, что нет никакой опасности, и поддерживал в них твердость духа.

Наше положение в Красном было, однако, незавидно. Окруженные неприятелем в 10 раз более многочисленным, мы не могли понять, почему маршал Ней, шедший за нами, хотя бы отчасти не удержал их. Мы продолжали сопротивляться в надежде, что он явится. Но пальба все усиливалась, в наших рядах образовывались жестокие бреши, и шедший с вечера снег делал наше положение невыносимым. Тревожась за нашу участь, император великодушно приехал сам к нам навстречу. Во главе своей Старой гвардии он пробился через ряды врагов и соединился с корпусом маршала Даву, авангард которого встретил за Красным.

В сражении при Красном, которое длилось целый день и сопровождалось страшной канонадой, картечью был ранен мой слуга, убиты две верховые лошади, которых он вел, и серьезно ранена та, на которой он сидел. Я думал, что животное погибнет от страшной раны, а между тем как раз только эта лошадь добралась до Вислы; она даже поправилась и у ворот Торна была взята неприятелем, убившим моего бедного слугу. С убитыми лошадьми я потерял меха, навьюченные на них, и теперь у меня оставался для защиты от холода один шелковый плащ, проклеенный каучуком. Это одеяние оказалось лучше, чем я предполагал: снаружи оно не пропускало холодный воздух и удерживало внутри то небольшое количество тепла, которое давало мое тело.

Битва все шла, а маршал Ней не появлялся. Император и вся армия были в величайшей тревоге. Императору приходилось опасаться за собственную безопасность по пути в Оршу; он не мог дольше медлить в Красном и ушел со своей гвардией за час до наступления ночи, приказав нам ждать маршала Нея. Он оставлял Красный переполненным людьми, раненными в этом деле. Нельзя себе представить более печального зрелища, чем вид домов, полных молодых и красивых людей от 20 до 25 лет, недавно пришедших сюда, в первый раз в этот день бывших в сражении; через час они должны были попасть в руки неприятеля. Те, которые после перевязки в силах были двигаться, спешили уйти; все прочие оставались без врачей, без помощи: их было тысячи три.

Гвардия ушла, ослабленный 1-й корпус не мог отстаивать высоты перед Красным, генерал Компан последним спустился в город и с наступлением ночи переправился через ров. Когда он прошел, я двинулся по краю рва вдоль изгороди на разведку. Ширина рва была не больше 30 шагов, и я был, таким образом, почти на русской батарее из нескольких пушек, которые подвозили, собираясь засыпать нас картечью. Я увидал, что за этими 10 или 12 орудиями движутся цепью значительные массы пехоты, после чего я удостоверился, что мы окончательно отрезаны от маршала Нея. Я сообщил маршалу Даву эту грустную новость. Сообразуясь с обстоятельствами, он выдвинул батарею в несколько орудий, чтобы помешать русским переправиться через ров, и приказал тем временем пехоте отступать к Лядам, куда мы пришли незадолго до рассвета, причем отступление наше облегчала сравнительно светлая ночь. Русские, думая, что мы укрепились в Красном, вошли в него только поутру.

(Лежен)

***

Пока мы стояли в Красном и его окрестностях, войско в 80 000 человек окружило нас: впереди, направо, налево, позади – всюду виднелись одни русские, очевидно, рассчитывавшие без труда одолеть нас. Но император хотел дать им почувствовать, что это не так легко, как они думают: правда, мы в жалком положении, умираем с голоду, однако у нас осталось еще нечто, поддерживающее нас, – честь и мужество. Император, наскучив преследованием всей этой орды, решил от нее избавиться.

Вечером, по прибытии, генерал Роге получил приказ перейти в наступление с частью гвардии, с полками фузилеров-егерей, гренадер, вольтижеров и стрелков. В 11 часов вечера послано было несколько отрядов с целью произвести рекогносцировку и хорошенько удостовериться в положении неприятеля, занимавшего два селения, перед которыми он раскинулся лагерем – направление его позиций можно было узнать no огням. Очень вероятно, что неприятель кое о чем догадался, потому что, когда мы явились атаковать его, часть войска уже приготовилась встретить нас...

Около 2 часов ночи началось движение; мы выступили тремя колоннами; фузилеры-гренадеры, в состав коих входил и я, и фузилеры-егеря образовали центр. Стрелки и вольтижеры составляли правую и левую колонны. Мороз стоял такой же лютый, как и в предыдущие дни; мы пробирались с трудом, по колени в снегу. После получасового пути мы очутились среди русских; часть их была под оружием – справа от нас тянулась на расстоянии каких-нибудь 80 шагов длинная линия пехоты и направляла в нас убийственный ружейный огонь. Их тяжелая кавалерия, состоявшая из кирасир в белых мундирах с черными латами, находилась по левую руку от нас на таком же расстоянии; они ревели, как волки, подзадоривая друг друга, но не осмеливались подступать к нам, а их артиллерия, расположившись в центре, сыпала в нас картечью. Но это не остановило нашего движения; несмотря на их огонь и множество падавших людей, мы пошли на них в атаку и вступили в их лагерь, где произвели страшнейшую резню, орудуя штыками.

Те, что находились подальше, успели схватить оружие и прийти на помощь первым. Тогда начался другого рода бой: они подожгли свой лагерь и оба селения. Мы дрались при свете пылающих пожаров. Правая и левая колонны обогнали нас и вступили в неприятельский лагерь с двух концов, a наша колонна – в центре.

Я забыл упомянуть, что в ту минуту, как мы пошли в атаку и голова нашей колонны врезалась в массу русских и привела их лагерь в расстройство, мы увидали лежавших распростертыми на снегу несколько сот русских, которых мы сперва приняли за мертвых или за тяжко раненных. Мы миновали их, но едва успели мы пройти немного вперед, как они вскочили, подняли оружие и стали стрелять в нас, так что мы принуждены были сделать полуоборот, чтобы защищаться. К несчастью для них, позади подоспел еще батальон, который шел в арьергарде и которого они не заметили. Тогда они попали между двух огней; в каких-нибудь 5 минут их не осталось ни одного в живых. К этой военной хитрости русские часто прибегали, но тут она им совсем не удалась.

Пройдя через русский лагерь и атаковав селение, мы заставили неприятеля побросать часть артиллерии в озеро, после чего большинство их пехоты засело в домах, часть которых была в огне. Там-то мы и дрались с ожесточением врукопашную. Произошла страшная резня, мы рассыпались, и каждый сражался сам по себе.

Во время этого обособленного боя я заметил во дворе русского офицера на белом коне, который бил саблей плашмя своих солдат, порывавшихся бежать, перескакивая через барьер; в конце концов, ему удалось овладеть проходом, но в ту минуту, как он собирался перескочить на ту сторону, лошадь его была ранена пулей и упала под ним, так что проход стал затруднительным. С этого момента бой стал еще отчаяннее. При свете пожара происходила сущая бойня. Русские, французы вперемешку, в снегу, дрались, как звери, и стреляли друг в друга чуть не в упор.

Русские, засевшие на мызе133 и блокированные нами, видя, что им угрожает опасность сгореть живьем, решили сдаться; один раненый унтер-офицер под градом пуль явился к нам с предложением о сдаче. Тогда полковой адъютант послал меня с приказанием прекратить огонь. «Прекратить огонь? – отвечал один раненый солдат нашего полка. – Пусть прекращает, кто хочет, а так как я ранен и, вероятно, погибну, то не перестану стрелять, пока у меня есть патроны!»

Действительно, раненный пулей, раздробившей ему бедро, и сидя в снегу, окрашенном его кровью, он не переставал стрелять и даже просил патронов у других.

Полковой адъютант, видя, что его приказание не исполняется, подошел сам, от имени полковника. Но наши солдаты, сражавшиеся отчаянно, ничего не слушали и продолжали свое. Русские, потеряв надежду на спасение и, вероятно, не имея более боевых припасов, чтобы защищаться, попытались массами выйти из здания, где они засели и где их уже начало поджаривать, но наши солдаты оттеснили их назад. Немного спустя, не имея больше сил терпеть, они сделали новую попытку, но едва успело несколько человек выскочить во двор, как все здание рухнуло, и в нем погибло более 40 человек. Впрочем, тех, что успели выскочить, постигла участь не лучше.

После этого эпизода мы подобрали своих раненых и сомкнулись вокруг полковника, с оружием наготове дожидаясь утра. Все время вокруг нас только и слышались ружейные выстрелы частей, сражавшихся в других пунктах; к этому примешивались крики раненых, стоны умирающих... Ужасное дело эти ночные сражения, когда часто случаются роковые ошибки и недоразумения.

В таком положении мы дожидались утра. Когда показался рассвет, мы могли осмотреться и судить о результате сражения: все окружающее пространство было усеяно убитыми и ранеными.

Последствием этого кровопролитного боя было то, что русские отступили со своих позиций, однако не удалились, и мы остались на поле сражения весь день и всю ночь, с 4 (16) на 5 (17) ноября, находясь постоянно в движении. Ежеминутно, чтобы держать нас начеку, нас заставляли браться за оружие; все время мы были настороже, не имея возможности ни отдохнуть, ни даже погреться.

5(17) ноября утром, как только рассвело, мы взялись за оружие и, сформировавшись в тесные колонны, подивизионно выступили с целью занять позиции на краю дороги, с противоположной стороны поля сражения, только что покинутого нами.

Прибыв, мы увидали часть русской армии перед собой на возвышенности, тылом к лесу. Тотчас же мы развернулись линией лицом к лицу с неприятелем. Наш левый фланг опирался на пересекавший дорогу ров, к которому мы были обращены тылом; эта дорога, вдавленная, с высокими краями, могла защитить и укрыть от неприятельского огня всех находящихся на ней. Наш правый фланг состоял из фузилеров-егерей, и голова его находилась на расстоянии ружейного выстрела от города. Перед нами, шагах в 250, находился полк Молодой гвардии, 1-й вольтижерский, сформированный в батальонные колонны, под командой полковника Люрона134. Подальше впереди, направо, стояли старые гренадеры и егеря в том же порядке, т.е. как остальная часть Императорской гвардии, кавалерии и артиллерии, не участвовавших в ночном бою с 3 (15) на 4(16) число. Всем командовал лично сам император, пеший. Он шел твердой поступью, как в дни больших парадов, и встал впереди среди поля сражения, перед неприятельскими батареями.

С самого рассвета стала видна русская армия, которая с трех сторон – спереди, слева и справа – со своей артиллерией, казалось, собиралась оцепить нас. В ту же минуту, почти вслед затем как был убит полковой адъютант, подошел император. Мы окончили свое передвижение; тогда начался бой.

Из своей артиллерии неприятель пускал в нас смертоносные залпы, которые ежеминутно сеяли смерть в наших рядах. Со своей стороны, чтобы отвечать им, мы имели всего несколько орудий и при каждом выстреле наносили им глубокие бреши; но часть наших орудий вскоре была сбита. Между тем наши солдаты встречали смерть стойко, не дрогнув. В этом плачевном положении мы пробыли до 2 часов пополудни.

Во время сражения русские послали часть своей армии занять позицию на дороге за Красным, чтоб отрезать нам отступление, но император остановил их, отправив против них батальон Старой гвардии.

Пока мы подвергались, таким образом, неприятельскому огню и наши силы убывали вследствие множества убитых, мы заметили позади и немного влево остатки армейского корпуса маршала Даву среди тучи казаков, которые не осмеливались подойти к ним и которых они спокойно истребляли по пути, направляясь в нашу сторону.

В то время как проходили остатки корпуса маршала Даву, голландские гренадеры гвардии покинули важную позицию; русские немедленно заняли ее артиллерией и направили ее против нас. С этого момента наше положение стало нестерпимым. Один полк, уже не помню какой, был послан против них, но он принужден был отступить; другой полк, 1-й вольтижерский, стоявший впереди нас, произвел движение, в свою очередь, и добрался до подножия возвышенности с батареями, но тотчас же масса кирасир, тех самых, с которыми мы имели дело ночью на 3 (15) ноября и которые не решались атаковать нас, подоспели и остановили вольтижеров. Тогда последние отступили немного влево от батарей и почти против нашего полка и сформировались в каре. Едва успели они это сделать, как неприятельская кавалерия бросилась к ним, чтобы прорваться сквозь их ряды, но вольтижеры встретили ее убийственными залпами почти в упор, и множество их попадало. Остальные сделали полуоборот и отступили. Вслед за тем дали второй залп, оказавший такое же действие: стороны каре были сплошь усеяны людьми и лошадьми. Но в третий раз, при помощи картечи, кирасирам удалось смять наш полк. Тогда они ворвались в его ряды и докончили дело сабельными ударами; несчастные вольтижеры, почти все молодые солдаты, имея большей частью отмороженные ноги и руки, не могли владеть оружием для защиты и почти все были изрублены.

Эта сцена происходила на наших глазах, но мы ничем не могли помочь. Всего 11 человек вернулось; остальные были перебиты, ранены или захвачены в плен и угнаны сабельными ударами в лесок, лежавший напротив; сам полковник (Люрон), как и многие офицеры покрытый ранами, был взят в плен.

Было около 2 часов; уже мы потеряли треть наших людей, но фузилеры-егеря пострадали еще больше нас: находясь ближе от города, они подвергались еще более убийственному огню. С полчаса назад император удалился с первыми полками гвардии, следуя большой дорогой; на поле сражения оставались еще только мы да несколько взводов из различных корпусов – лицом к лицу с 50 000 с лишком неприятельских сил. Маршал Мортье отдал приказ к отступлению, и мы начали движение, отступая шагом, как на параде, преследуемые русской артиллерией, обстреливавшей нас своей картечью. Отступая, мы тащили за собой товарищей, не столь тяжело раненных.

Момент, когда мы покидали поле сражения, был ужасен и печален; наши бедные раненые, видя, что мы их покидаем на поле смерти окруженных неприятелем – в особенности солдаты 1-го вольтижерского полка, у большинства которых ноги были раздроблены картечью – с трудом тащились за нами на коленях, обагряя снег своей кровью; они подымали руки к небу, испуская раздирающие душу крики и умоляя о помощи, но что могли мы сделать? Ведь та же участь ежеминутно ожидала нас самих; отступая, мы принуждены были оставлять на произвол судьбы всех, кто падал в наших рядах.

Все дома этого жалкого городишка и тамошний большой монастырь135 были переполнены ранеными, которые, увидав, что мы покидаем их, испускали громкие вопли. Мы принуждены были бросить их на произвол беспощадных неприятелей, которые обирали несчастных раненых, не принимая во внимание ни их несчастного положения, ни ран.

Русские все еще преследовали нас, но уже вяло; несколько орудий обстреливали левую сторону дороги, но уже не могли наносить большого вреда; дорога, по которой мы шли, пролегала по дну лощины, ядра летали поверх и не попадали в нас, а присутствие небольшого количества кавалерии, еще оставшейся у нас и также шедшей слева, препятствовало неприятелю подойти к нам ближе.

Когда мы отошли на четверть мили по ту сторону города, стало поспокойнее; мы шли грустные и безмолвные, размышляя о нашем положении и о несчастных товарищах, которых мы принуждены были бросить; мне все представлялось, что я их вижу перед собой умоляющими о помощи. Оглянувшись, мы увидали нескольких не очень тяжко раненых, почти нагих, потому что русские сняли с них платье и бросили. Нам посчастливилось спасти несколько человек, по крайней мере временно; поспешили дать им все, что было возможно, чтобы прикрыться.

(Бургонь)

***

Выступая из Смоленска, император возложил на корпус Нея обязанности арьергарда и приказал маршалу не прежде покинуть город, чем будут разрушены его укрепления. Ней, который должен был прикрывать корпус Даву, выступил 17 ноября. Но в ночь на это число неприятель предпринял действия, имевшие целью отрезать корпус Нея от корпуса Даву.

Последний был впереди первого на расстоянии одного перехода. Император, узнав в Красном о движении русской армии и считая, что корпуса обоих маршалов находятся в опасности, решил навлечь на себя нападения русских. У него был свободный выбор: или продолжать отступление, или сражаться, чтобы не покинуть два своих корпуса. На что решился Наполеон, не подлежало никакому сомнению. Он возвратился назад, чтобы на следующий день атаковать неприятеля. Выступив из Красного на рассвете с горстью солдат, он направляется против русской армии, защищенной грозной артиллерией, атакует ее во главе своей гвардии, приводит ее этим смелым нападением в расстройство, заставляет покинуть позицию на большой дороге и очистить путь маршалу Даву.

Корпус Нея, однако, не показывается, и о нем нет даже никаких сведений. Между тем арьергарду, оставленному в Красном, грозит обход неприятеля, и армия рискует быть отрезанной от пути отступления. Опечаленный неизвестностью участи Нея, которого он считает погибшим, император находит себя вынужденным продолжать отступление.

Великодушный поступок Наполеона, когда он для спасения двух своих маршалов подвергся сам риску быть окруженным русскими, доставил ему славу даже в глазах врагов. Он свидетельствует также о той необычайной силе духа, которую он сумел сохранить среди всех несчастий.

(Меневаль136)

***

Около 7 часов утра мы последовали за 1-м корпусом, шедшим на Красный. Как и накануне, мы увидели слева, на расстоянии ружейного выстрела, линию казаков, растянувшуюся приблизительно версты на четыре. Они расположились таким образом, по-видимому, лишь для того, чтобы помешать нам удалиться, рассматривая нас, без сомнения, уже как своих пленников.

Когда мы были на расстоянии 5 верст от города, нам загородили дорогу колонны русской пехоты, намеревавшиеся остановить 1-й корпус, подобно корпусам, проходившим здесь в предыдущие дни.

В то время как колонны, строясь в каре, приготовлялись к битве, из орудий, расположенных налево от нас, летели ядра и картечь вдоль всей нашей линии. Чтобы защититься от них, повозки бросались в беспорядке направо и случайно направлялись в разные стороны, пока какое-либо препятствие не останавливало их.

В то время как среди повозок царила подобная сумятица, Императорская гвардия, которой император велел двинуться назад, атаковала левое крыло русских и принудила его отступить к правому. Это движение облегчило проход 1-му корпусу; но, будучи принужден проходить в виде каре и плотных колонн под ядрами и картечью неприятеля, этот корпус потерпел большие потери.

Во время движения дивизий на Красный повозки, разбросанные по правую руку, были атакованы донской конницей, а люди, сопровождавшие их, как и возницы, принуждены были покинуть их.

Кто успел, выпряг лошадей, вытащил из фургонов наиболее ценные вещи и через поля, леса и овраги пытался догнать армию.

В продолжение получаса я следовал за фургоном со счетными делами и за повозкой полковника Марбю137 – вещь вполне естественная, так как каждый из них содержал в себе часть моих припасов; но, чуть было не сделавшись жертвой своей неосторожности, я повернул своего белого коня на юг, и подобно многим другим, скача по земле, покрытой инеем, словно заблудившаяся овца, пытался догнать свое стадо.

Проехав около часу, я встретил капитана Удара138, отделившегося от повозок, которые он хотел спасти. У него остались в качестве добычи лишь обе его лошади и маленький чемодан; но ему посчастливилось более, чем мне, и он извлек из фургона бочонок, содержавший около кружки водки, которую я хранил от самой Москвы.

Что касается потери моих вещей, то я мало об этом беспокоился ввиду того, что, начиная с Дорогобужа, я предвидел невозможность их сохранения; но что мне было особенно неприятно, так это – потеря съестных припасов, которую не могло возместить золото всего мира. Но в конце концов, чтобы положить предел своим мрачным размышлениям, я попросил капитана передать мне бочонок, и, проглотив несколько глотков содержавшегося в нем спиртного напитка, мы продолжали свой путь в виде колонны, образовавшейся из людей, которых постигла одинаковая с нами участь.

В то время как мы делились друг с другом своими приключениями в только что имевшей место стычке, мы заметили две саперных роты, составлявших вместе человек 140–150 и находившихся вправо от колонны отделившихся людей, часть которых составляли и мы. Слева мы увидели равнину, усеянную конницей. Одновременно с этим мы услышали перед собой крики «Ура!», прерываемые пушечными и ружейными выстрелами. Ввиду того что мы были беззащитны, я стал побуждать капитана взять направление вправо, чтобы избежать подготовлявшейся атаки; но он мне ответил, что предпочтительнее будет догнать колонну вооруженных войск, идущую в Красный, и присоединиться к 1-му корпусу, чем отделиться и быть схваченными казаками.

Подобно всем тем, которые только что покинули на произвол партизан Милорадовича и Платова139 более 80 разнообразных повозок, заключавших в себе большую часть сокровищ Главных штабов армии, мы бросились по направлению к двум ротам, которые, успев образовать каре, подверглись нападению со стороны четырех сильных колонн кирасир русской гвардии. Капитан со своими двумя конями бросился в каре, где находился генерал, имени которого я не знаю; я же, отставший от капитана, принужден был бросить своего Коко (кличка, данная мной лошади) и как можно скорее пробраться в толпу, образовавшуюся в глубине каре из колонн отбившихся людей, прибежавших из тыла. Едва вошел я в эту толпу, которая все росла, как четыре эскадрона приблизились к фронту каре, на расстояние штыка от первого ряда, остававшегося неподвижным, тогда как второй и третий хорошо поддерживали пальбу рядами и, несмотря на частые осечки, метали свои смертоносные пули в московскую конницу. Последняя, не будучи в состоянии проникнуть в каре и лишь поразив тех солдат, которые стояли вне каре, должна была отступить, оставляя у фронта каре более 50 своих трупов...

Таким образом, я потерял в течение менее чем двух часов лошадь, сумку, чемоданы и должен был превратиться в улитку, без всякого затруднения несущую все свое добро на спине.

Неприятель, опасаясь, что не сможет прорвать наших двух рот, двинул свою артиллерию, чтобы поколебать их, и, когда начали свистать ядра и картечь, какая-то лошадь, прискакавшая из тыла, сделалась для меня якорем спасения. He знаю, каким образом схватив ее, я вскочил в седло и, чтобы избегнуть вторичной атаки, спросил капитана, согласен ли он следовать за мной. После его отрицательного ответа, не измерив пространства, отделявшего нас от армии и не представляя себе всей опасности, я пришпорил своего нового скакуна и сквозь ряды рассеявшихся казаков, под градом железа и свинца достиг 1-го корпуса, спускавшегося с холма по ту сторону Красного, где спасшая меня от опасности лошадь была признана принадлежащей одному польскому генералу. Принужденный слезть с коня, я должен был шагать пешком. Ускользнув от бури, подобно многим другим, я потерял свое хрупкое имущество, но зато перешел волны, которые должны были, быть может, похоронить под собой или предать в плен большое количество моих товарищей. Осаждаемый мрачными размышлениями, следуя за правым крылом настигнутых мной колонн, я начал чувствовать приближение предвестников голода, уже погубившего столько воинов. Я видел необходимость поискать средств для удовлетворения своих потребностей. Смешавшись с толпой солдат всевозможных корпусов, блуждая там и сям, словно овца, потерявшая стадо, я проходил через различные биваки в надежде встретить кое-кого из знакомых, чтобы принять участие в их ужине в случае, если бы судьба оказалась более благоприятной по отношению к ним, чем ко мне, и сделала их обладателями каких-либо съестных припасов.

Уже около получаса проходил я по линии, как вдруг, при переходе через дорогу, заметил солдат, выбивших дно у бочек на только что покинутой повозке. Тут я подумал, что достиг апогея счастья, но надежды мои были обмануты; вместо муки, сухарей или другого рода провизии, которая, как я предполагал, находится в этих бочках, они содержали лишь башмаки. Чтобы воспользоваться благоприятным случаем, предвидя, что мне придется немало идти пешком, я положил несколько пар их в сумку одного польского улана, найденную под повозкой. Вслед за тем я пошел вновь вдоль огней линии, и мне посчастливилось встретить офицеров из обоза нашего дивизионного парка, сохранивших еще свой фургон и занятых варкой похлебки из муки и воды.

Несмотря на то, что мы были с ними очень дружны во время войны, я заметил, что мое появление было для них не из приятных, что казалось вполне естественным, так как, участвуя в их ужине, я должен был отнять у каждого частицу его порции, едва достаточной для удовлетворения его собственного аппетита. В менее критический момент я бы, конечно, воздержался от подобной назойливости, но в ту пору голод одержал верх над чувством самолюбия, и как только эти господа расположились вокруг котла, я не заставил себя просить о том, чтобы занять место среди них.

Когда тощий ужин был закончен и когда я намеревался перейти в объятия Морфея140, чтобы положить предел всем превратностям дня и наверстать потерянное в предыдущую ночь, разыгралась новая сцена.

Неприятель, который при свете пылающей избы, находившейся вправо от дороги, заметил наши позиции, стал метать в различные пункты ядра. Это произвело смятение по всей линии. Солдаты, вместо того чтобы соединиться в более компактные массы для защиты, рассыпались, ища спасения в бегстве. Офицеры старались всеми силами удержать их, но и они были увлечены потоком безоружных людей из различных корпусов, предоставленных самим себе.

Маршалу Даву, тотчас же бросившемуся в наиболее опасный пункт, удалось как собственным примером, так и словами собрать вокруг себя тех, кто с пренебрежением отнесся к 25 или 30 пушечным выстрелам, которые были направлены на нас русскими. Благодаря этой уловке маршал скрыл от неприятеля беспорядок, царивший в его армейском корпусе, и это помешало русским повторить свою попытку.

Приблизительно в 2 верстах по сю сторону от места, где обнаружился беспорядок, благодаря болотистой почве справа, а слева – мосту, по которому можно было проехать лишь по одной повозке, произошла сумятица, и так как при подобных обстоятельствах никто не хочет оставаться последним, желая во что бы то ни стало преодолеть это препятствие и не думая о последствиях, случилось то, что несколько повозок увязло и часть экипажей была разграблена разбежавшимися солдатами, а офицеры, как высшие, так и низшие, были почти лишены припасов и обречены на крайнюю нужду, еще более тягостную, чем нужда солдат. 1-й корпус, до сих пор шедший в сравнительном порядке, был после этой ночи почти совершенно дезорганизован. Эти рассеявшиеся люди обогнали императора, расположившегося со своей гвардией в Лядах, и на протяжении всего пути распространяли беспорядок.

(Соваж141)

***

За час до рассвета прибыли в Красный, расположенный на холме, на который мы вскарабкались с трудом, причем артиллерия 4-го корпуса принуждена была оставить часть своих больших орудий.

Ночью новый русский корпус присоединился к тому, который пытался остановить движение императора и 4-го корпуса, составлявшего авангард, так что неприятель ожидал нас со значительными силами.

Как только рассвело, мы заметили на горизонте тысячи казаков, и многочисленная пехота, сопровождаемая пушками, которые везли на санях, начала двигаться во всех направлениях. Пальба началась со стороны русских. Когда дело стало принимать серьезный характер, я грелся у огня на биваке, импровизированном саперами одного из полков правого крыла 1-й дивизии 1-го корпуса. Маршал, находившийся недалеко оттуда, пытался проникнуть в намерения неприятеля. Генерал Шарпантье, возле которого я присел (на корточки) перед огнем, только что разговаривал со мной; я не заметил, как он встал, чтобы удалиться. Вот летит ядро в самую середину нашего костра; делает рикошет, обсыпав нас пеплом, искрами и осколками дерева и поражает на расстоянии 50 шагов далее несколько рядов солдат пехотинцев, ударив в них сбоку. Внезапное появление неприятельского снаряда вызывает смятение среди тех, которые, подобно мне, грелись. Я встаю, изумленный, ища глазами генерала; долг мой никоим образом не позволял мне его покинуть. За первым ядром следуют другие. В то же мгновение соседняя дивизия получает приказ – двинуться вперед. В то время как она строится в колонны, чтобы образовать каре, я продолжаю тщетно искать своего начальника. Совсем расстроенный, я заметил принца Экмюльского, пешего, одетого в богатый польский сюртук, со зрительной трубой в руке. Он был один, совершенно один. Я приближаюсь к нему и, сообщив ему, что прикомандирован к его новому начальнику штаба142, которого не вижу вот уже несколько минут, прошу позволения остаться возле него, что мне и разрешается.

Неприятель обнаружил значительные силы и, как казалось, хотел заградить нам путь. Там находились лишь полки 1-го корпуса и Молодая гвардия, которой командовал маршал герцог Тревизский.

Император пробился вперед под защитой остатков своей Старой гвардии.

Мы хотели лишь пробиться и сохранить оборонительное положение; но нужно было стоять твердо и не позволять неприятелю приобрести над нами моральное преимущество, это преимущество победителя, которое часто решает успех дела и которое он был весьма склонен присваивать себе при взаимном положении обеих армий. Необходимо было также не слишком отдаляться от корпуса Нея, оставшегося в тылу в Смоленске.

Целый час следовал я за маршалом, пока он не нашел случая дать мне поручение. С самого начала битвы дивизия генерала Жирара143 получила приказание занять позицию в селении Красном, лицом к лицу с левым крылом неприятеля, чтобы облегчить отступление нашего правого крыла. Маршал, рассудив, что эта дивизия должна была тоже отступить, послал меня туда с соответствующим приказанием. Я повиновался. Я уже говорил о том, что приходилось подниматься на гору, чтобы добраться до селения; с трудом поднялся я пешком, так как мороз заставлял всадников то и дело слезать с коней.

При въезде в Красный я поразился царившим там гробовым молчанием. Направляюсь в ту сторону, где должен был встретить войска дивизии Жирара: ни одной души.

Направляюсь в другой пункт: то же молчание и та же пустыня.

В тот момент, когда я собирался завернуть в одну из улиц, до моего слуха начало долетать глухое звяканье оружия и шум шагов; я останавливаюсь, выглядываю, не показываясь сам, и замечаю русскую колонну, выходящую оттуда с барабанами, но без барабанного боя... Нужно было мне вовремя подумать о собственном отступлении... Я бросаюсь направо, по направлению к Оршинской дороге, и как можно скорее спускаюсь вниз. У подошвы холма я нахожу французский пост, а позади него, далее, встречаю дивизию Жирара, отступившую от села, не дождавшись приказа, который я нес ей.

Осмелившись выразить по поводу этого своё удивление самому генералу Жирару, я, хотя и поздно, исполнил возложенную на меня миссию и возвратился к месту, где оставил маршала.

Только что я успел ему рассказать о поспешности, с которой выступил генерал (что, по-видимому, не особенно ему понравилось), как он покинул свое место, сделав мне знак, чтобы я следовал за ним. Я заметил, что он удалялся от места, где сражались войска, находившиеся под его командой, чтобы приблизиться к месту, где находилась Молодая гвардия, державшаяся храбро. Там погиб целиком прекрасный голландский гвардейский полк, до сих пор хорошо сохранившийся.

Идя некоторое время в том же направлении, мы встретили офицера штаба корпуса маршала ***144, которого принц спросил, не знает ли он, где находится этот маршал. Офицер предложил провести нас к нему, и мы последовали за ним. Я был далек от того, чтобы предвидеть странную (по меньшей мере) сцену, свидетелем которой мне пришлось быть.

Мы шли по ямистой дороге. Ружейная и пушечная пальба продолжалась, и ядра летали над нашими головами. В 200 шагах оттуда мы нашли герцога ***145. Офицер штаба удалился.

Оба маршала встретились в дурном расположении духа, не поздоровавшись предварительно. He считая себя вправе слышать их разговор, я держался на почтительном расстоянии и вначале услышал лишь несколько отрывочных или незначительных слов; но несколько мгновений спустя они оба до такой степени возвысили голос, что я тотчас же очутился в курсе их разговора.

Дело касалось движения, которое император предписывал своим генералам. Каждый из них, без сомнения, получил особый приказ – держаться там как можно дольше со своим армейским корпусом, дабы дать Наполеону время пробраться со своим конвоем и как можно теснее связать свои действия с действиями герцога Эльхингенского. Однако император, по забывчивости ли или по какой-либо другой причине, не выяснил вопроса о том, которому из двух корпусов должно было идти вперед. Именно этот-то вопрос и обсуждали оба знаменитых военачальника. После того, как каждый из них представил доводы, казавшиеся ему убедительными, для защиты интересов своего дела, они перешли к обоюдным упрекам, обвинениям, резким словам и, наконец, к ругательствам... да, к ругательствам...

(Е. Лемуан)

***

16 ноября рано утром, сделав привал в 15 верстах от Красного, мы продолжаем свой путь. Мы подвигаемся медленно, будучи принужденными то и дело оборачиваться, чтобы отражать казаков. К полудню мы замечаем несколько французских дивизий, посланных нам на помощь. Мы соединяемся с этими дивизиями и располагаемся биваком около Красного. На следующее утро, в 6 часов, мы двигаемся вместе с 4-м корпусом толпой, так как русские бомбардируют нас со всех сторон сразу. Какой-то русский корпус выходит из деревни Катово и направляется на нас. В следующее мгновение три других неприятельских корпуса появляются около деревни Воскресенской.

Против этой деревни находится гвардия, и это подает нам некоторую надежду. Маршал Даву готовит нас к бою. Несмотря на неприятельскую картечь, мы занимаем позицию влево от Воскресенской, и начинается жаркое дело. Наш полк стоит впереди146, на расстоянии лишь 100 шагов от русских батарей; их картечь так поражает нас, что 30-й полк принужден отступить к Красному. Среди смятения, царящего во время этого быстрого отступления, не имея возможности идти так быстро, как другие, вследствие ран, в середине полка я совсем не замечаю знамени. Тот, кто нес его, быть может, убит, и знамя наше, без сомнения, осталось на поле битвы. Как только мысль эта пришла мне в голову, я поворачиваю назад и возвращаюсь, прихрамывая, к позиции, занятой 30-м полком, не думая об опасности и нисколько не беспокоясь о русских стрелках, которые подвигаются к линии, только что оставленной дивизией. Наконец, я замечаю знамя, поднимаю его, уношу, как можно скорее, под ружейными выстрелами, направленными на меня. Несколько пуль пронизывают мою шубу. Я присоединяюсь к нескольким раненым солдатам, которым, как и мне, надо догонять полк.

Заметив нашу маленькую группу с французским знаменем посередине, русские делают по нам залп. В меня попала маленькая железная пуля, которая задела мне правую руку и сделала рубец на правом боку; у меня их было довольно и без этого. К счастью, я сохраняю достаточно сил и присутствия духа для того, чтобы не изнемочь под этими новыми ударами. Хотя у меня левая рука на перевязи, а в правой, раненой руке, костыль, я не выпускаю знамени. Я прихожу в Красный, не испытывая боли, – настолько я озабочен тем, чтобы сохранить наше знамя. Тотчас же по прибытии боль дает себя чувствовать; но нет ни воды, ни белья, чтобы перевязать мои раны.

Чтобы сохранить то, что я спас, я ограничиваюсь тогда тем, что прошу одного из товарищей отломить древко знамени и повесить мне последнее при помощи галстука на шею.

В таком состоянии догнал я за Красным 30-й полк, когда русские, пораженные стойкостью наших войск, отступили.

Там нахожу я своего верного денщика и пару своих лошадей. Увидев меня бледным, окровавленным, с содранной верхней частью руки и рубцом на боку (от железной пули), этот добряк плачет, перевязывая мои раны, а я ему рассказываю о своем воинском подвиге. Он спешит передать об этом моему полковнику147, который сообщает о случившемся генералу Морану, а тот, в свою очередь – маршалу Даву, поручающему моему полковнику сделать доклад о моем поведении. Доклад этот сделан; впоследствии я получил от маршала свидетельство, удостоверявшее мой подвиг и обещавшее, что я буду представленным к награде орденом Почетного легиона... Что сталось с этими обещаниями?

Когда в ночь с 17-го на 18-е собрались все офицеры 30-го полка, каждый из них жаловался на общую судьбу.

Внимание обратилось на меня: начальники мои свидетельствуют о своем полном удовлетворении, но считают меня погибшим, так как я покрыт ранами.

Но я не отчаиваюсь: у меня всегда хороший аппетит, хотя блюда, входящие в состав моего обеда, далеко неспособны возбудить его. Я хочу привыкать ходить без костылей, но меня весьма смущает то обстоятельство, что я не имею возможности пользоваться своими руками.

На следующий день мы продолжали отступление.

(капитан Франсуа)

***

Прежде чем говорить о сражении под Красным и описывать различные движения войск, необходимо дать общее представление о местности, на которой столкнулись противники148.

Вокруг Красного расстилается плоскогорье, слегка волнистое, но пересеченное довольно глубокими оврагами, которые, пользуясь ходячим выражением, можно обозначить названием рытвин. Поэтому атакующие войска, не будучи совершенно разъединены, были, однако, лишены той связи между собой, которая в момент нападения или защиты дает возможность быстрого объединения действий. Такой характер местности, невыгодный для русских, которые наступали, тем самым давал преимущество войскам Бонапарта, которым предстояло защищаться. Однако нет худа без добра: местные препятствия, затруднявшие атаки русских во время самого дела, помогли русским войскам развернуться перед его началом, избавив их от опасности быть захваченными врасплох во время подготовительных эволюций. Это лишило Бонапарта того единственного способа защиты, который может изменить положение слабой стороны; потому что для наступающего, если ему недостает опыта или привычки строиться в виду неприятеля, нет ничего более опасного, как подвергнуться нападению во время передвижения. Именно эта неопытность русских доставила Бонапарту победу при Аустерлице.

Широкий и глубокий овраг не позволял князю Голицыну сомкнуть свою боевую линию: корпус, находившийся под его командой149, оказался разделенным на две части, оторванные одна от другой. Это положение было тем более рискованно, что неприятель мог сосредоточиться на Краснинской возвышенности и разгромить часть русских войск, которая была перед ним. В случае этого нападения войска князя Голицына могли ожидать поддержки только от правого крыла князя Кутузова. Главнокомандующий должен был двинуть свою армию со дня на день, но никто не знал положительно, в каком направлении он двинется, с какой стороны подойдет. Равным образом было неизвестно, на какой дистанции он будет держаться и какой изберет образ действий для поддержки войска князя Голицына в случае атаки, которую последний думал предпринять на противоположной стороне оврага. Все эти обстоятельства делали крайне рискованным положение князя Голицына; ему оставалось только атаковать Красный. Эта атака представлялась необходимой, чтобы стеснить неприятеля и задержать отступательное движение, которое он замышлял.

При таком положении вещей князь Голицын, широко развернув свою артиллерию, начал с усиленного обстрела неприятельских батарей, расположенных перед городом. Одновременно с этим он решил перебросить часть войск на другую сторону оврага, чтобы обеспечить себе возможность переправы через него; зная, что у неприятеля нет кавалерии, он снарядил туда кавалерийскую часть, присоединив к ней несколько батальонов пехоты; кроме того, он приказал занять бугор, выдававшийся по самой середине большого оврага. Этот пункт, укрепленный самой природой, служил опорой обоим участкам боевой линии, исправляя то, что было гибельного в ее разделении; он являлся солидным прикрытием для войск, которым предстояло спускаться в овраг, чтобы овладеть его откосом с неприятельской стороны. Положение этого холма было таково, что неприятель не мог сделать ни одного движения вперед без риска подвергнуться огню, сначала с фланга, а потом и с тыла.

Князь Кутузов не замедлил осведомиться о ходе наступления и о распоряжении князя Голицына. Он возложил это поручение на офицера гвардейских егерей, бывшего в то время адъютантом главнокомандующего; позднее этот офицер был адъютантом императора Александра. Я описал этому офицеру расположение войск той и другой стороны, обратил его внимание на тот талант, с каким князь сумел овладеть местностью и сделать применительно к ней надлежащие распоряжения; благодаря этому главнокомандующий мог рассматривать корпус князя Голицына как базу для всех операций, какие его светлости угодно будет предпринять.

Однако противоположный берег оврага внушал мне некоторое беспокойство. Если бы неприятелю удалось прогнать кавалерию, которая составляла там главную силу, он легко мог, продвинувшись к югу от Красного, выйти во фланг левого крыла князя Голицына; он мог также охватить бугор полукругом своего огня. Случись это, князю Голицыну не удалось бы удержать свою позицию; он был бы принужден потерять местность, которой только князь Кутузов, двинувшись вперед, мог бы овладеть вновь. Такой поворот счастья – какими бы подавляющими обстоятельствами он ни был обусловлен – был бы крайне неприятен князю Голицыну. Таким образом, сохранение позиции князя зависело, на мой взгляд, от того, где находился и какие движения предпринимал Кутузов.

Между тем удачно поставленная артиллерия князя Голицына производила страшные опустошения в неприятельских войсках, расположенных перед Красным; Бонапарт лично присутствовал здесь. По-видимому, введенный в заблуждение малым числом войск, какое он видел перед собой, он развернул значительные силы. Я говорил, что корпус маршала Даву, корпус принца Евгения и Молодая гвардия были соединены. Это казалось мне серьезным, так как внушало опасения за южную часть нашей позиции; я решил перейти овраг и подъехать поближе к войскам, которые строил Бонапарт. Адъютант князя Голицына, поручик конной гвардии Башмаков150, храбрый, деятельный и толковый молодой офицер, поехал со мной. Но как ни велико было мое желание разведать что-нибудь о движениях Кутузова, обстоятельства не позволяли мне удаляться от поля битвы, особенно от этой (южной) его части, от которой в значительнейшей мере зависел исход дела. Положение войск здесь с трудом поддавалось определению; здесь не было точек опоры (points d’appui), которые могли бы уравновесить численное неравенство: правый фланг, упиравшийся в большой овраг, мог, правда, рассчитывать на пехоту и артиллерию князя Голицына; но эта поддержка едва ли могла быть достаточно деятельной. Левый фланг был прикрыт только кавалерией, которая, к счастью, имела перед собой удобную местность. Но войска были прижаты к краю большого оврага. Я не понимаю, каким образом Бонапарт не заметил всех этих обстоятельств, крайне неблагоприятных для войск, которые были перед ним, почему он не решился ринуться на них, не теряя времени. Этот промах может быть объяснен только тем, что ему недоставало кавалерии. Тем решительнее действовала русская кавалерия. Однако, попытавшись ударить на строящуюся пехоту Бонапарта, она не выполнила с честью своего предприятия; отброшенная ружейным огнем, она повернула назад. Эта стычка едва не повлекла за собой самых печальных последствий: она подняла мужество неприятельской пехоты.

Таково было положение дел, когда я заметил, что князь Голицын необыкновенно смелым движением спустился в овраг и начинал уже взбираться на Краснинское плато. Граф Строганов, в тылу позиции, тоже выбирался из оврага; под его командой шел гренадерский корпус151, в который входили войска, остававшиеся в стороне с самого начала дела. В этот момент Бонапарт решил сделать усилие и опрокинуть бывшие перед ним войска, не ожидая, пока пехота Голицына и корпус Строганова целиком выберутся из оврага. Если бы это удалось ему, поражение русских было бы полное.

За неимением кавалерии Бонапарт построил каре и приказал ему двинуться в атаку. Только один гренадерский батальон со стороны русских выступил вперед, чтобы принять удар. Это было смелое движение; но вдруг батальон стал замедлять шаг, началось колебание. К счастью, я заметил другой батальон, только что выбравшийся из оврага, под начальством князя, фамилии которого я не знаю152. Я попросил его поскорее двинуться вперед; невозможно описать пылкость, с какой князь принял мое предложение, и воодушевление, которое он внушил своим гренадерам. В один момент он соединился c батальоном, который шел впереди него. Штыки скрестились, каре было смято; подоспевшая кавалерия довершила остальное. He все еще, однако, было кончено: в дело двинулась пехота, построенная Бонапартом в резерве; но граф Строганов успел уже выйти из оврага; выбралась и его артиллерия.

–  Скорее, генерал! – сказал я ему. – Выставляйте батареи и открывайте огонь, иначе нас разнесут!

–  Да, – отвечал он, – будет скверно...

Тотчас был открыт ужасающий артиллерийский огонь. В движении войск Бонапарта с самого начала видна была нерешительность; жестокий огонь нашей артиллерии, в связи с недостатком орудий у Бонапарта, заставил его отступить. Он начал отступление, казаки бросились на хвост его колонн. Так закончилось сражение 16 ноября153.

Битва прекратилась около 11 часов утра. Казалось, драться больше не с кем, как вдруг пришло известие, что к Красному подходит новая колонна. Возникло мнение, что это отсталые, и я думаю, что мнение это было основательное. Как бы то ни было, двинулись потихоньку навстречу новой колонне. Я выехал вперед с генералом Беннигсеном; при виде мужчин, шедших вразброд, и женщин, тащившихся в хвосте колонны, растянутой в общем беспорядке, я убедился, что первоначальное предположение было правильно. Люди шли вооруженные, совершенно беззаботно. Но увидев русских, они быстро сомкнулись и простым поворотом налево вытянулись в линию; подходившие примыкали к передним, еще более растягивая строй. Горсть людей, которой располагали против них русские, конечно, не могла напугать их, потому что, говоря по справедливости, к этому новому появлению неприятельских войск у нас отнеслись с очень непохвальным легкомыслием. Эскадрон полка генерала Кретова154 первый вышел им навстречу. Приблизившись к неприятелю, эскадрон готовился броситься на него, но был остановлен князем Сергеем Голицыным155. Последний выехал к колонне, еще не успевшей построиться, и потребовал сдачи. Эти вооруженные люди, которым я не решаюсь присвоить название арьергарда (на меня эта колонна произвела впечатление бесформенного сборища всякого рода людей), выказали большую решительность. Они взялись за оружие и собирались открыть огонь. Неправда, будто кто-то из (русских) парламентеров был убит: мне было легко все наблюдать и видеть. После того как предложение князя Сергея Голицына встретило отказ, кавалерия бросилась в атаку. Ружейный залп заставил ее повернуть назад. Вслед за тем вся колонна ударилась врассыпную, побросав всех наименее проворных. Регулярные войска захватили только малую часть; наибольшее число было захвачено казаками. Вероятно, лишь немногие из этих людей присоединились к армии Бонапарта; но не менее справедливо и то, что никогда атака не была так бестолкова и не велась с наименьшей распорядительностью.

На другой день около 2 часов пополудни, во время обеда, послышалась тревога: пришло известие о приближении корпуса Нея. Генерал Раевский (один из замечательнейших людей своего времени по знаниям, военным способностям и храбрости) оказался, к счастью, совершенно готовым к встрече неприятеля. Он выстроил свою дивизию156 позади большого оврага, который неприятелю нужно было перейти, чтобы продолжать путь. Однако Раевский не мог растянуть свою боевую линию настолько, чтобы занять большую дорогу, которая шла мимо его левого крыла. Насколько было возможно, он отстранил опасность, отстаивая это левое крыло, построенное тупым углом. В том пункте, где неприятель, по-видимому, собирался переправиться, стоял полк польских улан. Я обратил на это внимание полковника157, уверяя его, что, если он стремительно обрушится на первые войска, которые станут переходить овраг, он не только опрокинет их, но и вовсе отобьет у неприятеля охоту перебираться на эту сторону, – и нам не нужно будет беспокоиться насчет нашего правого фланга. Действительность оправдала мое мнение, и полковник не обманул моих ожиданий. Решительным ударом он отбросил переправлявшиеся войска, и неприятель оставил в покое правый фланг Раевского.

Главный интерес дела сосредоточился в центре, так как именно здесь проходила большая дорога. Князь Сергей Долгоруков158, тот самый, который отличился в сражении с Мюратом 18 октября159, поспешил перерезать ее. В его распоряжении был всего один пехотный полк и несколько ополченских батальонов, вооруженных пиками; 6 орудий составляли его артиллерию. Ему нужно было установить связь с правым флангом корпуса Строганова, занявшего со своими гренадерами лесистую местность. Боевая линия была слишком растянута, чтобы можно было сохранить ее силой. Я посоветовал князю Долгорукову оставить на дороге только батарею, а ополченские батальоны расположить таким образом, чтобы внушить неприятелю мысль о существовании второй боевой линии. Князь сумел извлечь все выгоды из леса, тянувшегося между ним и Строгановым; под прикрытием этого леса он установил связь со Строгановым и увеличил свои силы на глазах у неприятеля. Последний был, по-видимому, сбит с толку демонстрациями князя Долгорукова, так как действовал против нашего центра очень слабо. Вероятно, лесистая местность на левом фланге представлялась неприятелю более выгодной для его действий и для того, чтобы скрыть слабость его сил.

Маршал Ней имел временный успех, но павловские гренадеры160 отбросили его, смертельно ранив генерала Карпантье161. С трудом посаженный на лошадь, генерал был доставлен к князю Строганову. Он попросил, чтобы ему помогли слезть; ни по словам его, ни по голосу нельзя было заключить, насколько тяжела была его рана. Как только его сняли с лошади, он опустился на колени и умер на наших глазах, едва успев ответить на вопрос о его имени: «Я барон Карпантье...» Его адьютант, взятый в плен в этот же день, рассказал нам, что умерший генерал родом из Феры162. «Вы, – сказал молодой офицер, – лишили жизни отца двух прелестных девушек...» Такова война: конечно, не женщин, не прелестных женщин хотят огорчить мужчины, которые воюют.

На всех пунктах войска Нея встречали отпор, и было безумием надеяться сломить его. Овраг, разделявший противников, являлся непреодолимым препятствием для той и другой стороны. Обстреливаемых многочисленной артиллерией и частым ружейным огнем неевских солдат ожидали на другом берегу оврага свежие войска, отдыхавшие в течение 24 часов. Истощив все силы, видя, что число их все уменьшается, эти солдаты должны были прекратить бесполезные усилия. Поэтому мы нимало не были удивлены, когда к нам явился неприятельский офицер в качестве парламентера. Вместе с канониром из корпуса Нея он был отведен полковником гвардейской артиллерии к Милорадовичу, под главенством которого находились генерал-лейтенанты Раевский, Строганов, Дмитрий Голицын и Сергей Долгоруков.

– Генерал, – сказал прибывший, – две колонны, по 3000 людей каждая, только что сдались, но ваша артиллерия их громит.

– Ваше сиятельство,– сказал я Милорадовичу163,– благоволите послать офицера с трубачом. Господин парламентер поедет с ним и передаст своим товарищам распоряжения, которые вашему сиятельству угодно будет сделать на их счет.

Милорадович согласился на мое предложение. Он отправил своего ординарца, князя Андрея Голицына164, конногвардейского офицера, находившегося как раз при нем, когда я сделал свое предложение. Но парламентер, ссылаясь на крайнюю усталость, отказался ехать с князем. Канонира посадили на круп позади трубача, и Андрей Голицын отправился с ними. Огонь смолк по всей линии. Спустилась ночь, и генералы отправились обедать к Милорадовичу, предоставив князю Андрею доканчивать свое дело. Отдых был весел, как всякий отдых после счастливой битвы.

В этот день генерал Милорадович решил отпраздновать свои именины. To состояние крайнего напряжения и беспокойства, в котором прошел самый день именин и все дни, следовавшие за ним, не дали возможности своевременно отпраздновать его. Между тем формальности этого рода набожно соблюдаются русскими. Нельзя было удачнее выбрать момент для общей радости. Милорадович пригласил к своему столу пленных офицеров. Разумеется, особенность их положения ничем не была подчеркнута, и если была заметна, то разве лишь по усиленному вниманию, которое было им оказано. Я сидел рядом с одним военным комиссаром, который показался мне человеком, заслуживающим полного доверия. Как и все его товарищи, он осыпал Бонапарта проклятиями. Среди шума и острот, подогретых вином, комиссар вдруг поднялся и сымпровизировал четверостишие, в котором сравнивал Милорадовича с его патроном Св. Михаилом. Он без колебания отдал преимущество первому: «Архангел, – сказал он, – ниспроверг духа тьмы; Михаил, ныне чествуемый, сделал гораздо больше для мира (pour le monde), повалив Бонапарта, это поганое животное (cet animal immonde)». He скажу, чтобы поэзия эта показалась мне особенно богатой; но в этих скверных стихах выражалось мнение должностного лица, которое по самому своему положению было хорошо осведомлено о настроении умов в армии и на родине. Мне стало ясно, насколько привязанность солдат к Бонапарту была ослаблена всеми неудачами, как сильно была поколеблена его популярность.

Из деревни, где Милорадович устроил свою Главную квартиру, мы вернулись в Красный. Дома здесь были переполнены ранеными и пленными; вокруг бивачных костров томились безоружные неприятельские солдаты вперемешку с русскими. Никогда война не создавала ничего подобного тому, что было здесь. Я молча смотрел на этих несчастных, в лицах и движениях которых читалось полное изнеможение. Если б я стал говорить, повинуясь голосу сердца, моя речь оказалась бы слишком слабой; если же я пожелал бы остаться только повествователем, я ничего не прибавил бы к истории, уже переполненной раздирающими душу описаниями.

Генерал Кретов провел ночь у Милорадовича и на другой день очень живо и забавно рассказывал нам обо всем, что было ночью. Уснуть было невозможно: то и дело солдаты из корпуса Нея стучались в окна и спрашивали:

– Здесь, что ли, сдаются?

Получив утвердительный ответ, они собирались вокруг костров, и с этого момента не было более ни друзей, ни врагов. Князь Андрей выполнил свою миссию с успехом, превзошедшим все ожидания. Изнуренные голодом и усталостью, подавленные перспективой неизбежной гибели, злополучные солдаты Нея толпились вокруг костров. Подойдя к первому биваку, князь послал канонира вперед, приказав ему объяснить, по чьему поручению он явился. Измученные люди, настроение которых, видимо, поднялось, окружили его; он обещал им безопасность и раздачу провианта, указав при этом на полную невозможность пробиться на соединение с армией. Все согласились сдаться. Число пленных, которых князь набрал за ночь, доходило до шести тысяч165.

(Кроссар166)

***

15-го путь был менее утомительным, но зато нам угрожала опасность от близкого соседства неприятеля, направлявшегося в Красный по дороге, пролегавшей недалеко от нашего левого фланга. Весь день нас тревожили казаки. В полутора верстах от Красного шедшей впереди меня батарее гвардейской конной артиллерии пришлось даже обменяться с ними несколькими выстрелами, причем фургон генерала Дево был отбит. Немного далее этого места находился овраг, через который мы должны были пройти по перекинутому через него мосту, упиравшемуся на противоположном берегу в целый ряд возвышенностей, которые нам надо было преодолеть. Благодаря этому узкому переходу здесь произошло страшное скопление всякого рода экипажей. Прибыв сюда вечером, я тотчас же увидал полную невозможность перейти овраг сейчас же и потому отдал приказ остановиться и покормить людей и лошадей. Генерал Киржене167 (гвардейского инженерного корпуса) командовал моим конвоем. После 3-часового отдыха мне донесли, что движение экипажей приостановлено и переход через мост прекращен, т.к. невозможно проникнуть через скопившиеся здесь экипажи. Зная критическое положение, в котором я находился благодаря близости казаков к моему левому флангу, и зная, что они уже опередили меня, я решился двинуться вперед и проложить себе силой дорогу сквозь эту беспорядочную кучу экипажей. Я отдал приказ, чтобы все мои повозки следовали бы друг за другом на самом близком расстоянии, без перерыва, чтобы не быть разъединенными, и сам встал во главе колонны. Мои люди силой убирали с дороги экипажи, мешавшие нашему проходу, и опрокидывали их; мои собственные повозки тронулись, расширяя путь, проложенный нами, и подвигались медленно вперед, давя и разбивая все, что попадалось на их пути; и ни крики, ни вопли, ни плач, ни стоны – ничто не замедлило хотя бы на миг их движения. Наконец, после тысячи приключений, голова колонны достигла моста, который пришлось также очистить, и пробилась через бывшее здесь загромождение. Правда, теперь путь был свободен, но здесь дорога шла круто вверх, и земля вся обледенела! Я велел колоть лед, взять земли с придорожных боковых рвов и набросать ее на середину дороги. Подавая сам пример, я приказал тащить повозки за колеса, чтобы хоть каким-нибудь образом ввезти экипажи один за другим на вершину. Двадцать раз я падал, то взбираясь, то спускаясь с холма, но благодаря сильному желанию достичь цели меня это не останавливало. За час до рассвета вся моя артиллерия была уже на вершине. He теряя времени, я отправил ее дальше; конвоя со мной уже не было (он достиг Красного).

Я заметил на рассвете в 800 или 1000 метрах от моего левого фланга многочисленных казачьих разведчиков, но я уже приближался к Красному и был впереди них. Ускорив шаг, я вскоре очутился вне их выстрела и дошел, потеряв только нескольких павших лошадей, оставшихся на дороге, на которую я только что взошел. Мое прибытие доставило большую радость генералу Сорбье, который уже думал, что со мной что-нибудь случилось.

Я передал с такими подробностями этот случай моей жизни, так как на самом деле он был очень тяжел, и мне понадобилась масса энергии и твердой воли, чтобы благополучно выйти из него невредимым. Обыкновенно при таких обстоятельствах, когда приходится останавливаться благодаря какому-нибудь затруднению, на ночь глядя, после целого дня ходьбы, то принято отдыхать до рассвета и трогаться в путь лишь тогда, когда можно ориентироваться. Но я обсудил со всех сторон мое положение, и мои догадки оказались верны, так как после меня (я хочу сказать – после моей артиллерии) никто не достиг, по крайней мере, без труда, вершины. Русские поместились на холме, и вся эта масса всякого рода экипажей, среди которых я прошел с таким трудом и усилием, безжалостно тревожа сон людей или разбивая их экипажи, – все это было захвачено неприятелем. Маршал Даву, принц Евгений и маршал Ней были еще позади, и они также должны были испытать это затруднение.

Я расставил свою артиллерию рядом с остатками шедшей впереди меня артиллерии гвардии, при выходе из города, с правой стороны дороги на Оршу, на берегу маленького озера. Я нуждался в отдыхе. Прошедшая ночь измучила меня, и я уже начал хромать от испытываемой мной боли от холода в ногах.

17-го, на рассвете, объявили, что император во главе гвардии отправляется к мосту, о котором я говорил, чтобы выбить оттуда русских и очистить путь войскам, оставленным там и находившимся в опасном положении. Взято было 4 батареи гвардии; мои не были назначены, и Друо168 принял командование. Может быть, благодаря тому, что я последним вошел в город, я не был зачислен в этот отряд. В продолжение 3 или 4 часов, пока длилось сражение, мне некогда было отдохнуть, и я не оставался без дела. Ясно было, что будет отступление, и надо было избавиться от всего, что было невозможно увезти. Так как уже значительно уменьшившееся число моих лошадей убавилось еще ввиду того, что теперь мне пришлось отдать нескольких из них, чтобы пополнить запряжку батарей, отправившихся сражаться, я принужден был пожертвовать частью снарядов. Озеро, около которого мы расположились, очень помогло мне. Я воспользовался им и приказал бросить туда часть снарядов и несколько орудий. Однако пушки оглушительно грохотали на недалеком от нас расстоянии. Гром выстрелов, ясно доносившийся до нас благодаря морозному воздуху, слышался все с одинаковой силой, что указывало на упорное сопротивление, но в то же время перестрелка, доносившаяся с нашего левого фланга, показывала, что мы были обойдены неприятелем с этой стороны. Мы находились в большом страхе, увеличивающемся еще от беспорядочного движения войск и экипажей, покрывавших дорогу и бегущих в тылу армии. Это было печальное, полное отчаяния зрелище. Наконец показались передние ряды колонны гвардии, и она, не останавливаясь, по выходе из города двинулась по направлению к Лядам; корпуса маршала Даву и принца Евгения покинули это проклятое место. Но войска маршала Нея остались еще позади, и от него не было никаких известий. Таким образом, император достиг своей цели, по крайней мере, по отношению к двум первым отрядам. Большего сделать было невозможно. Дав пройти гвардии, я последовал за ней, но казаки уже появились на нашем левом фланге. Их присутствие сильно беспокоило нас, т.к. у нас не было ни одного кавалериста и пехотинца, могущего оказать им сопротивление. Пройдя версту от Красного, вновь овраг и вновь скопление. Первое же мое орудие здесь застряло, и я не мог его втащить. Тогда я увидал невозможность преодолеть этот трудный переход и по какому-то мимолетному вдохновению направил остатки моей колонны немного левее, хотя это и приближало нас к казакам. Чтобы не завязнуть на дне оврага, я распорядился, чтобы ни одна повозка не шла по пути, проложенному предыдущей, и благодаря этой предосторожности мой план прекрасно удался, и я счастливо продолжал свой путь, не потеряв времени и оставив за собой весь хаос, по которому русские уже стреляли из своих орудий. Однако мне было очень жалко оставить здесь одну из моих пушек, и, прежде чем окончательно от нее отказаться, я решил еще раз убедиться, что нет никакой возможности ее спасти, и потому я вернулся к тому месту, где она находилась, но ядра уже произвели беспорядок среди массы людей и экипажей – ничего нельзя было сделать в этом хаосе. Пока я находился здесь, тяжелая сцена произошла перед моими глазами: одной бежавшей из Москвы молодой женщине, очень красивой и порядочной на вид, только что удалось выйти из всей этой сумятицы, и она верхом на осле с трудом подвигалась вперед, как вдруг ядро разбило челюсть бедному животному. He могу передать тяжелого чувства, испытанного мной, когда я покидал там эту несчастную, сознавая, что она вскоре сделается добычей и, по всей вероятности, жертвой казаков, но моя артиллерия уже удалялась, и у меня не было никакой возможности спасти несчастную женщину.

(Булар169)

***

Казаки атаковали наш арьергард. Весь мой багаж, лошади, слуги были захвачены. У меня осталась лишь маленькая русская лошадка, от которой мне пришлось отказаться несколько дней спустя при довольно необычных обстоятельствах. Холода стояли ужасные. В одну ночь, чтобы противостоять страшному действию холода, я, прислонившись спиной к ели, отчаянно топал ногами, держа за узду свою бедную лошадь, которая, в свою очередь, скребла землю, ища в ней пищи. Каково же было мое удивление и горе, когда я с рассветом увидел бедное животное все в крови. Ночью из нее вырезали бифштексы. Оставалось убить ее и съесть. Я получил при этом свою долю...

Положение наше ухудшалось с каждым днем. Батальон, остановившись к концу дня на ночлег, срубал ели и разводил огромные огни. Те, кто ложился кругом этих костров, почти всегда становились их жертвами. Большая часть их оставалась на месте, задохнувшись – с одной стороны, и замерзнувши – с другой. Полки были дезорганизованы. Можно было увидеть на походе, как люди падали, три раза повернувшись вокруг себя; несколько капель крови выходило у них из носу, и они умирали. He было больше ни припасов, ни отдыха. Русские постоянно держали нас в тревоге.

(Бонневаль170)

***

Мы покинули Лобню до рассвета 16 ноября и все утро шли, не встречая никаких препятствий. Принц Евгений, сопровождаемый своим штабом и ротами саперов и гардемарин171, ехал впереди войска. Отъехав на 3 версты, он около 3 часов увидал перед собой группу отставших и оторвавшихся от своих отрядов; они занимали дорогу на большом пространстве, атакуемые казаками.

Принц приказал генералу Гиллемино, начальнику своего штаба, присоединить всех этих несчастных к отрядам саперов и гардемарин, затем занять позицию в пересекавшем дорогу лесу и там держаться.

Вдруг русский офицер, князь Кудашев172, полковник и адъютант генерала Милорадовича, предшествуемый трубачом, возвещавшим о парламентере, приблизился к группе вице-короля. Он объявил, что император и его гвардия вчера были разбиты. «20 000 русских, за которыми идет вся армия Кутузова, окружают вас, – сказал он, – и вам ничего не остается лучшего, как сдаться на почетных условиях, которые предлагает вам Милорадович».

Уже несколько офицеров, желая скрыть вице-короля, чтоб он не был узнан, двинулись вперед, чтоб ответить, как он отстранил их. «Вернитесь скорее, откуда пришли, – сказал он парламентеру, – и скажите тому, кто вас послал, что если у него 20 000 человек, то у нас 80 000!» И русский, который собственными глазами мог видеть всю слабость этой горсти непреклонных людей, удалился, изумленный таким ответом.

Затем вице-король галопом догнал свой отряд, остановил его, обратился к нему с речью, в которой обрисовал опасность положения. И солдаты, которые за минуту до того чувствовали себя изнуренными и подавленными, нашли в себе остатки прежней энергии; их лица озарились тем же светом, который в былые времена предвещал победу. Все, у кого осталось оружие, становятся в ряды, хотя многие из них изнурены лихорадкой и едва живы от холода. Вице-король развертывает свои батальоны; они, правда, не представляли собой достаточно растянутой и глубокой линии, но все же держатся гордо и неустрашимо.

Пока Евгений приготовлялся к сражению, Гиллемино, под прикрытием своих саперов и итальянских гардемарин и, невзирая на жестокий артиллерийский и мушкетный огонь173, формировал роты из разрозненных солдат, сохранивших свое оружие. Он сформировал таким образом 1200 человек. Кругом толпились солдаты, потерявшие свои части, чиновники, служащие, а также женщины...

Вице-король все еще не подходил, а дальнейшее сопротивление становилось невозможным. Требования сдать оружие следовали одно за другим, а в краткие промежутки итальянцы слышали и издали пушечную стрельбу, и впереди, и позади, так как принц Евгений был также атакован. Надо было на что-нибудь решиться. Достигнуть Красного? Невозможно, это было слишком далеко, и все заставляло думать, что и там шло сражение. Покориться необходимости и отступить? Но русские нас окружили со всех сторон.

И все-таки казалось более благоразумным идти отыскивать принца Евгения, возвратившись назад, соединиться всем вместе и, уже соединившись, двинуться вперед к Красному.

Таково было предложение Гиллемино. Его слова были встречены единодушным одобрением. Немедленно он строит колонну в каре и бросается против 10 000 ружей и пушек неприятеля.

Сначала русские в глубоком изумлении расступились; они смотрели, что хочет делать это небольшое число почти безоружных воинов; но затем, когда они поняли план Гиллемино, они, не то от удивления, не то от другого какого-то чувства, закричали, чтобы отряд остановился. Смелые и благородные русские офицеры заклинали их сдаться; но вместо всякого ответа наши решительно продолжают свое наступление в зловещей тишине, надеясь только на свои штыки.

Почти против них вспыхнул вдруг весь неприятельский огонь, и после нескольких шагов вперед половина героической колонны покрыла собой почву.

Но те, кто остался, продолжали свой путь в полном порядке (результат, действительно, необычайный, достигнутый отрядом, состоящим из самых разнородных элементов) до того момента, когда их встретила итальянская армия с громкими криками радости и освободила их от всякого преследования.

Тем временем Евгений, видя, что Милорадович хотел ему преградить дорогу, поставил Королевскую гвардию в центр, вторую дивизию слева, первую – справа от дороги, a дивизию Пино позади, в резерве. Оторванные от отрядов солдаты и обоз укрылись в небольшом лесу, расположенном позади правого крыла дивизии Пино. Многочисленная русская кавалерия двинулась вперед и начала битву. Дивизии, построенные в каре, ее оттеснили, и русские, не решаясь атаковать вновь, открывают артиллерийский огонь. На него мы можем отвечать только медленно и слабо, ввиду скудости запасов, которыми мы располагаем.

Принц Евгений, утомленный столькими бесполезными жертвами, посылает Королевскую гвардию атаковать правый фланг русских; дивизия эта, хотя и слишком слаба174, чтобы оперировать против линии войск, не медлит принести себя в жертву под ужасный огонь картечи. Новый отряд неприятельской кавалерии выступает в дело, и хотя наши храбрецы, сильно разреженные пулями, с великим хладнокровием опять выстроились в каре, – но все-таки вынуждены отступить.

Пользуясь тем, что слева Королевская гвардия осталась, таким образом, без прикрытия, русские драгуны пытаются атаковать ее. Но, довольно плохо принятые, они не возобновляют попытки.

Направо первая дивизия получает приказание атаковать левый фланг русских, стоящий в лесу. Вначале этот маневр как будто удается, но вскоре же, под натиском новых масс неприятеля, под гибельным орудийным огнем наши принуждены вернуться на старое место, чтоб не быть окруженными...

Вице-король соединил свои войска. «Не остается других средств, – сказал он, – как проложить себе дорогу остриями наших сабель. Тишина и порядок, следуйте примеру Королевской гвардии, которую веду я!..»

Ночь развернула уже над полем сечи свой густой покров. Мы шли без шума, с большой осторожностью; мы проходили по полям, по оврагам, по волнообразной местности, покрытой снегом, оставляя слева от себя левый фланг боевой линии русских, минуя их огни и посты. Первая же неосторожность могла погубить эти еще оставшиеся после боя силы. Ночь благоприятствовала нам, но луна, скрывавшаяся до последнего момента за густым облаком, вдруг вышла, чтоб осветить наше бегство. Скоро русский голос нарушил эту таинственную тишину: «Кто идет?» Мы все остановились, только полковник Клюкс отделился от авангарда, подбежал к часовому и сказал ему тихо по-русски: «Молчи, несчастный! Разве ты не видишь, что мы из корпуса Уварова и назначены на секретную экспедицию?» Часовой больше не сказал ничего.

Чтобы скрыть свое движение, мы должны были обойти деревню Фомино175, затем выйти на большую дорогу между

Кутьковым176 и Ксензовым177, где мы надеялись найти французские войска; вместо этого мы были здесь встречены ружейными выстрелами. Вице-король остановил колонну и послал узнать, откуда стреляли. Мы считали себя погибшими, так как были совершенно отрезаны от императора. Мы уже начали готовиться к отчаянной защите, но вернулся полковник Клюкс178 и доставил нам величайшую радость, рассказав, что он нашел только посты Молодой гвардии, которые, будучи всегда настороже ввиду соседства с корпусом Карпова179, по ошибке выстрелили в нас. Тогда мы продолжаем путь, проникаем в Красный и там соединяемся с войсками, шедшими впереди нас. Дивизия Пино пришла только часом позднее нас.

Наши потери сегодня были велики; нам пришлось бросить все пушки, повозки, зарядные ящики, багаж, и оказалось, что наше число сократилось почти на 4000 штыков180. Многие из выдающихся офицеров погибли, пораженные ядрами, которые пронизывали ряды сражавшихся; ужас и смерть царили и среди отставших, раненых и больных.

(Ложье)

***

Принц очень долго частным образом беседовал с генералом Гиллемино, и результат их разговора был тот, что решили пробиться сквозь неприятеля.

В это время наши войска двинулись вперед. Русские, отброшенные нами накануне к Палкину181, встали на позициях по левой стороне дороги, чтобы отрезать наш отряд от отряда герцога Эльхингенского. Увидав, что мы выступаем, они начали стягивать свои силы по мере того, как мы подвигались вперед; они отступили до равнины, на которой расположились их главные силы. Здесь они выдвинули вперед свои орудия, поставленные для более легкого передвижения на сани.

Они стали осыпать нас ядрами, между тем как кавалерия, оставив свои позиции, выехала на равнину и атаковала наши каре. Наши храбрецы 35-го полка182, изнемогая от усталости, едва держались на ногах, большая часть из них была ранена, но, тем не менее, они встретили неприятеля с тем жаром, который может проявить только французский солдат.

Только вспомнив ужасное положение, в котором мы находились, можно отдать должное их геройскому поведению.

Под неприятельским огнем генерал Орнано двинул остатки 13-й дивизии на помощь отрядам 14-й дивизии, которой приходилось очень плохо. Пушечное ядро так близко пролетело мимо него, что сбросило его с лошади. Все думали, что он мертв, и солдаты кинулись к нему, чтобы его раздеть, но оказалось, что он только оглушен падением. Тогда принц послал своего адъютанта, полковника Дельфанти183, с батальоном, чтобы воодушевить войска. Этот храбрый воин кинулся в самую середину боя и под градом пуль и картечи возбуждал солдат своими советами и собственным примером. Получив две опасные раны, он не мог долго пробыть здесь, и ему пришлось выступить из рядов. Хирург сделал ему перевязки, и он с большим трудом покинул поле сражения. По дороге он встретил Виллебланша, который в качестве члена Государственного совета должен был покинуть Смоленск, где он состоял интендантом. С ним же был генерал Шарпантье – губернатор Смоленска. По роковой судьбе он испросил позволение у вице-короля сопровождать его. Этот молодой человек, увидав раненого полковника Дельфанти, опирающегося на руку офицера, благодаря своему доброму сердцу предложил ему опереться на него, и они втроем стали медленно удаляться от поля сражения, как вдруг ядро, ранив в плечо полковника, сносит голову великодушному Виллебланшу. Так погибли два молодых человека, которые, хотя и в разных должностях, проявили так много мужества и способностей. Первый сделался жертвой своей храбрости, а второй – гуманности. Вице-король, тронутый этим случаем, почтил память полковника Дельфанти, оказав много благодеяний его отцу. Он постарался бы, конечно, утешить также и отца Виллебланша, если бы только последующие события не задержали поток его щедрости.

200 человек, бывшие под командой полковника Дельфанти, двинулись вперед, чтобы поддержать каре 35-го полка, которым командовал генерал Хейлигер184. Лишившись начальника, они поместились частью впереди, частью позади этого каре. Неприятельская артиллерия, воспользовавшись этим беспорядком, возобновила атаку и, убив массу солдат, отняла у нас наши две последние пушки, которые произвели всего только несколько выстрелов из-за нехватки зарядов. Генерал Хейлигер старался привести в порядок наши слабые остатки, но получил три удара саблей по голове, и два русских солдата уже приставили к его груди штыки, как, к счастью, какой-то кавалерист185 узнал в нем генерала и, схватив за воротник, взял его в плен. Многие достойные офицеры погибли в этом кровавом бою. К несчастью, я не помню их имен, кроме майора Орейля186, известного своей горячностью, и флигель-адъютанта Фромажа187, усердие которого проявилось во многих подвигах. Между тем пушечные выстрелы все продолжались и приносили с собой опустошение и разорение; все поле было покрыто трупами и умирающими; многочисленные раненые, бросая оружие, присоединились к своим уже бездеятельным товарищам. Выстрелы продолжали выбивать из строя наших солдат, начиная с первых рядов и кончая последними, где находились офицеры без лошадей; здесь, например, погибли Бордони и Мастини188, капитаны Итальянской гвардии, которая, хотя и в небольшом количестве, но все еще существовала.

Вице-король, видя, как упорно русские хотели загородить нам проход, воодушевляя и соединяя 14-ю дивизию на нашем левом фланге, сделал этим маневром вид, что желает продолжать сражение, и в то время как русские сконцентрировали на этом пункте свои силы, чтобы окружить эту дивизию, принц приказал всем оставшимся воспользоваться темнотой вечера и проскользнуть правой стороной вместе с Королевской гвардией, которая не сражалась... Час спустя мы соединились с Молодой гвардией, находившейся по эту сторону реки, протекавшей недалеко от Красного. Здесь находился император, и наши страхи понемногу рассеялись...

(Лабом)

Отступление Нея

Мы спокойно двинулись по дороге на Оршу. Пушечные выстрелы раздались лишь в отдалении, и мы подумали, что это 9-й корпус приближался к большой дороге. В самом деле, как было предположить, что неприятель находится у нас на пути, а корпуса, находившиеся впереди нас, и не подумали предупредить нас об этом? Между тем оказывалось фактом, что русская армия фланговым движением достигла Красного в то время, как французы занимали еще Смоленск, и что она готовилась преградить нам путь. Император с гвардией, 4-м и 1-м корпусами были последовательно атакованы в Красном 15, 16 и 17-го числа. He говоря уже о превосходстве численности, можно себе представить, какое преимущество имели русские над войсками истомленными и почти совершенно лишившимися кавалерии и артиллерии. И все-таки мужество восторжествовало над всеми препятствиями: Императорская гвардия, пробившись сквозь неприятеля, осталась у Красного на помощь 4-му и 1-му корпусам. Вице-король и маршал Даву с негодованием отвергли предложение капитулировать, которое осмелились им сделать. Они, в свою очередь, прорвали неприятельскую линию, но зато потеряли почти всю свою артиллерию, багаж и большое число людей пленными.

Императору нельзя было теперь терять ни минуты, чтобы достигнуть Березины; он увидел себя вынужденным покинуть 3-й корпус и ускорил движение к Орше. В течение трех дней, когда происходило все это, маршал Ней не получил ни малейшего предупреждения относительно опасности, грозившей теперь ему.

Император сильно упрекал маршала Даву за то, что он не остановился на день в Красном подождать 3-й корпус. Маршал уверял, что не имел к тому никакой возможности, нo, по крайней мере, он должен был бы предупредить маршала Нея. Впрочем, может быть, и сообщение между ними было отрезано. Как бы там ни было, генерал Милорадович ограничился посылкой нескольких легких отрядов в погоню за императором и соединил все свои силы против 3-го корпуса, рассчитывая захватить его целиком.

18-го утром мы отправились из Корытни и двинулись к Красному; несколько казачьих эскадронов189 стали тревожить при приближении к этому городу 2-ю дивизию, шедшую в авангарде. Это появление казаков не имело никакого значения: мы к ним привыкли, и нескольких ружейных выстрелов бывало достаточно, чтобы рассеять их. Но вскоре авангард наш встретился с дивизией генерала Рикара190, принадлежавшей к 1-му корпусу, которая оставалась в арьергарде и была отброшена на нас. Маршал собрал все остатки этой дивизии и под покровом тумана, который благоприятствовал нашему маршу, скрывая незначительность нашего числа, он приблизился к неприятелю, пока выстрел из пушки не заставил его остановиться. Русская армия, выстроенная в боевой порядок, заграждала нам путь; тут только узнали мы, что отрезаны от остальной армии и что спасения нам надо искать лишь в нашем отчаянии.

Дело 3-го корпуса у Красного было одним из самых блестящих в эту кампанию; никогда еще не видано было боя более неравного; никогда еще талант полководца и самоотверженность войск не проявлялись в большем блеске. Едва успел маршал Ней поместить свой авангард под прикрытие артиллерийского огня, как прибыл от генерала Милорадовича парламентер191 с требованием сложить оружие. Те, кто знали Нея, поймут, с каким презрением должен он был отнестись к этому предложению. Но русский парламентер стал уверять его, что высокое уважение, которое высказывал русский генерал к его талантам и мужеству, не позволят ему предложить маршалу что-либо недостойное последнего; что эта капитуляция была необходима; что другие корпуса покинули его на произвол судьбы; что перед ним находилась армия в 80 000 человек и что, если он пожелает, он может послать офицера убедиться в этом. 3-й корпус, вместе с подкреплениями, полученными в Смоленске, не достигал 6000 человек; артиллерия сведена была всего к 6 орудиям, кавалерия – к одному взводу охраны192. Несмотря на все это, маршал вместо сдачи взял парламентера в плен; несколько орудийных выстрелов во время этих своеобразных переговоров послужили предлогом, и маршал, не обращая внимания на огромную численность неприятеля и ничтожное количество своих войск, скомандовал атаку. 2-я дивизия193, построившись в колонны по полкам, прямо двинулась на неприятеля. Да позволено мне будет воздать должное самоотвержению этих солдат и поздравить себя с той честью, что я шел во главе них. Русские с восхищением смотрели, как дивизия стала приближаться к ним в наилучшем порядке, ровным шагом. Каждый орудийный выстрел вырывал целые ряды; каждый шаг вперед делал смерть все более неизбежной, но движение не замедлялось ни на минуту. Наконец, мы настолько приблизились к неприятельской линии, что первый батальон моего полка, сломленный вконец картечным огнем, был отброшен на следовавший за ним второй и внес в него расстройство. Тогда русская пехота, в свою очередь, атаковала нас, а кавалерия, ринувшись на наши фланги, довершила наше поражение. Несколько занявших выгодные позиции стрелков остановили на минуту преследовавшего нас неприятеля; в бой была двинута дивизия Ледрю194, и 6 орудий стали отвечать на огонь многочисленной артиллерии русских. Тем временем я собрал уцелевшие остатки моего полка на большой дороге, куда снаряды еще долетали изредка. Наша атака не продолжалась и четверти часа, а 2-й дивизии уже не существовало более; мой полк потерял несколько офицеров и сократился до 200 человек; иллирийский полк и 18-й полк, потерявший своего «орла», пострадали еще больше195; генерал Разу был ранен, генерал Ланшантен взят в плен.

Тотчас же маршал приказал 2-й дивизии идти назад по дороге к Смоленску; после 2 верст ходьбы он направил ее влево, через поле, перпендикулярно к дороге. 1-я дивизия196, уже давно истощившая силы, выдерживая натиск всей неприятельской армии, последовала за этим движением вместе с пушками и частью багажа; все раненые, которые еще в состоянии были ходить, тащились за ней. Русские остались в деревнях, послав для наблюдений за нами колонну кавалерии.

Смеркалось; 3-й корпус двигался в молчании; никто из нас не мог понять, что с нами будет. Но присутствия маршала Нея было достаточно, чтобы придать нам бодрость. He зная, ни что он хотел, ни что он мог сделать, мы знали все-таки, что он что-то сделает. Его уверенность в себе равнялась его мужеству. Чем больше была опасность, тем быстрее принимал он решения; а раз решившись на что-либо, он уже не сомневался в успехе. И в этот момент его лицо не выражало ни нерешительности, ни беспокойства. Все взгляды обращены были на него, но никто не осмеливался задать ему вопрос. Наконец, увидев около себя одного офицера своего штаба, маршал сказал ему вполголоса: «Неважно у нас». – «Что Вы будете делать?» – спросил офицер. – «Перейдем через Днепр». – «А где дорога?» – «Найдем». – «А если он не замерз?». – «Замерзнет». – «В добрый час», – сказал офицер. Этот своеобразный диалог, который я воспроизвожу буквально, раскрыл план маршала – достигнуть Орши, идя по правому берегу реки, и сделать это достаточно быстро, чтобы еще застать там армию, двигавшуюся по левому берегу. План был смелый и ловко задуман; сейчас мы увидим, с какой энергией был он выполнен.

Мы шли через поля без проводника, и неточность карт еще больше путала нас. Маршал Ней, одаренный свойственным воину талантом извлекать пользу из малейших обстоятельств, заметил лед в том направлении, в котором мы шли, и приказал пробить его, полагая, что под ним скрывался ручей, который должен привести нас к Днепру. To был действительно ручей; мы пошли по его течению и пришли, наконец, в деревню. Маршал сделал вид, что собирается остановиться. Были зажжены большие костры и выставлены аванпосты. Неприятель оставил нас в покое, рассчитывая назавтра легко расправиться с нами. Спокойный теперь насчет неприятеля, обманутого этой хитростью, маршал занялся приведением в исполнение своего плана. Нам нужен был проводник, а деревня была пуста. Солдаты в конце концов нашли хромого крестьянина, у него спросили, где Днепр и замерз ли он. Крестьянин ответил, что в 4 верстах находилась деревня Сырокоренье197 и что Днепр в этом месте, вероятно, успел уже замерзнуть. Мы двинулись, руководимые крестьянином, и скоро прибыли в деревню. Днепр, с очень крутыми берегами, здесь, действительно, был покрыт достаточно крепким льдом, чтобы по нему можно было перейти пешком. Пока искали переход, дома стали наполняться офицерами и солдатами, раненными утром; они дотащились сюда, и хирурги едва могли подать им первую помощь; те, кто не были ранены, заняты были поисками съестных припасов. Один маршал Ней, забывая и сегодняшние, и завтрашние опасности, спал глубоким сном.

Около середины ночи мы снялись с лагеря, чтобы перейти Днепр, оставив неприятелю артиллерию, багаж, всякого рода повозки и раненых, которые не могли ходить. Лед был настолько тонок, что лишь очень небольшое количество лошадей могло пройти по нему; войска построились на другом берегу реки.

Первый план маршала уже увенчался успехом; Днепр был перейден, но мы были более чем в 60 верстах от Орши. Нам нужно было прийти туда прежде, чем уйдет оттуда французская армия; приходилось идти по незнакомым местам, отбиваясь от атак неприятелей, без кавалерии и артиллерии, с кучкой пехотинцев, истомленных усталостью. Поход начался при благоприятных предзнаменованиях. Мы нашли в одной деревне (Гусиное198) спящих казаков и взяли их в плен. 19-го, с рассветом, мы двинулись по дороге в Любовичи199. Задержаны мы были лишь на несколько минут переходом через встретившийся нам поток, да еще несколькими казачьими пикетами, снявшимися при нашем приближении. В полдень мы достигли двух расположенных на возвышенности деревень, обитатели которых едва успели скрыться, оставив нам свои съестные припасы. Солдаты наслаждались этими несколькими моментами физического благополучия, как вдруг раздался крик: «К оружию!» Неприятель приближался и оттеснил наши аванпосты. Войска вышли из деревень, построились в колонну и двинулись в путь в виду неприятеля. Но то уже была не кучка казаков вроде тех, какие мы встречали до сих пор; то были целые эскадроны, маневрировавшие в порядке под командой самого генерала Платова. Наши стрелки задержали их; колонны ускорили шаг, в то же время, перестраиваясь для отражения кавалерийской атаки. Несмотря на многочисленность этой кавалерии, мы ее нисколько не боялись, потому что никогда казаки не решались атаковать пехотного каре. Но вскоре несколько орудий открыли огонь по нашим колоннам. Эта артиллерия следовала за движениями кавалерии и перевозилась на санях всюду, где с пользой могла действовать. Вплоть до сумерек маршал Ней не прекращал борьбы со столькими препятствиями, пользуясь малейшими условиями местности. Среди снарядов, падавших в наши ряды, несмотря на крики казаков, производивших демонстрацию атаки, мы шли прежним шагом. Ночь приближалась, неприятель удвоил усилия. Пришлось оставить дорогу и броситься налево вдоль лесов, окаймляющих Днепр. Казаки уже овладели этими лесами; 4-й и 18-й полки, под командой генерала д’Энена200, получили приказ выгнать их оттуда. А тем временем неприятельская артиллерия заняла противоположный берег оврага, через который мы должны были пройти. Тут-то генерал Платов и рассчитывал истребить всех нас.

Я последовал за своим полком в лес. Казаки удалились; но лес был большой и довольно густой, приходилось оборачиваться во все стороны, чтобы ограждать себя от неожиданностей. Наступила ночь; мы ничего не слыхали вокруг себя; было более чем вероятно, что маршал Ней продолжал двигаться вперед. Я посоветовал генералу д’Энену следовать за ним; он отказался, боясь упреков со стороны маршала за самовольное оставление поста. В этот момент сильные крики, свидетельствовавшие об атаке, послышались впереди нас, и уже на некотором расстоянии; становилось несомненным, что наша колонна продолжала свой путь и что нам предстояло быть отрезанными от нее. Я продолжал настаивать, уверяя генерала, что маршал, которого я хорошо знал, не пошлет ему приказа, потому что он предоставлял каждому командиру действовать сообразно с обстоятельствами; что, кроме того, он находился слишком далеко, чтобы быть в состоянии сообщаться с нами, и что 18-й полк уже наверно давно отправился. Генерал упорствовал в своем отказе; единственно, чего я мог добиться от него, это – отвести нас к тому пункту, где должен был находиться 18-й полк, чтобы соединить оба полка. 18-й полк уже ушел, и вместо него мы нашли эскадрон казаков. Генерал д’Энен, убедившись слишком поздно в справедливости моих замечаний, решил, наконец, догонять колонну. Но мы уже исходили лес в стольких направлениях, что не могли найти дороги; костры, горевшие с разных сторон, еще больше запутывали и сбивали с толку. Мы посоветовались с офицерами моего полка и двинулись в том направлении, какое указало большинство. Я не стану описывать всего, что нам пришлось выстрадать в эту ужасную ночь. У меня оставалось не больше 100 человек, и мы находились на расстоянии больше 4 верст от арьергарда нашей колонны. Нужно было догнать его, пробиваясь среди окружавших нас врагов. Приходилось идти быстро, чтобы наверстать потерянное время, и в достаточно строгом порядке, чтобы отбивать атаки казаков. Темнота ночи, неуверенность в направлении, которого мы держались, трудность пробираться через лес – все это увеличивало наше затруднительное положение. Казаки кричали нам, чтобы мы сдавались, и стреляли в нас в упор; настигнутых их пулями мы покидали. У одного сержанта выстрелом из карабина была перебита нога. Он упал около меня, хладнокровно сказав своим товарищам: «Вот еще один человек погибает; возьмите мой ранец, он вам пригодится». Мы взяли его ранец и молча покинули его. Двое раненых офицеров подверглись той же участи. Но я с беспокойством наблюдал за впечатлением, какое производило такое положение вещей на солдат и даже на офицеров моего полка. Те, кто были героями на поле битвы, проявляли беспокойство и тревогу; настолько справедливо замечание, что условия, сопровождающие опасность, пугают более, чем сама опасность. Лишь очень немногие сохраняли столь необходимое для нас присутствие духа. Мне потребовался весь мой авторитет, чтобы поддержать порядок при движении и чтобы помешать солдатам покинуть ряды. Один офицер дал мне понять, что мы, быть может, вынуждены будем сдаться. Я громко сделал ему выговор, и тем более сурово, что он был заслуженный офицер, а это еще более усиливало данный ему урок. Наконец, больше чем через час мы вышли из леса; Днепр оказался у нас с левой стороны. Направление нашего дальнейшего пути было установлено, и это открытие оживило солдат минутной радостью; я воспользовался этим, чтобы ободрить их, и посоветовать собрать все свое хладнокровие, которое одно только могло нас спасти. Генерал д’Энен приказал нам двинуться вдоль реки, чтобы помешать неприятелю обойти нас. Мы далеко еще не выпутались из опасного положения; мы уже не сомневались более в направлении нашего пути, но равнина, где мы шли, позволяла неприятелю атаковать нас всей массой и пустить в ход артиллерию. По счастью, наступала ночь, и орудия стреляли почти наугад. Время от времени казаки с громким криком подступали к нам: тогда мы останавливались, давали залп и, отогнав их таким образом, тотчас же снова пускались в путь. Этот путь шел на протяжении 2 верст в очень неудобной местности: приходилось перебираться через овраги настолько крутые, что еле удавалось вскарабкаться на противоположный берег, переправляться через ручьи, замерзшие лишь наполовину, где вода доходила до колен. Ничто не могло сломить стойкости солдат; порядок сохранялся все время самый строгий, никто не выходил из рядов. Генерал д’Энен, раненный картечью, скрывал это, чтобы не лишать солдат мужества, и с прежним рвением продолжал командовать. Конечно, ему можно поставить в упрек, что он слишком долго упорствовал, защищая лес у Днепра; но в столь затруднительных обстоятельствах ошибка всегда простительна. Во всяком случае нельзя оспаривать мужества и умения, с какими он вел нас в продолжение всего этого опасного перехода. Под конец преследование со стороны неприятелей замедлилось; мы заметили впереди себя на возвышенности несколько костров. To был арьергард маршала Нея, делавший привал в этом месте и снова отправившийся в путь; мы присоединились к нему и узнали, что маршал накануне атаковал неприятельскую артиллерию и заставил ее открыть ему дорогу.

Таким-то образом 4-й полк вышел из своего отчаянного положения. Движение его продолжалось еще час. Истомленные солдаты нуждались в отдыхе; сделан был привал в одной деревне, где нашлось немного съестных припасов.

Мы находились еще в 25 верстах от Орши, и надо было думать, что генерал Платов, несомненно, удвоит усилия, чтобы захватить нас. Всякая минута была дорога: в 1 час ночи ударили сбор, и мы тронулись в путь. Деревня была объята пламенем; темнота ночи, нарушаемая лишь отблеском пожара, придавала всему мрачный оттенок. Я с грустью смотрел на это зрелище. Утомленный предыдущим днем, с сапогами, полными воды, я вновь испытывал страдания, мучившие меня перед тем. Едва будучи в состоянии двигаться, я опирался на руку Лаланда201, молодого офицера из стрелков. Поведение его заслуживало некоторых упреков в начале кампании, и ему даже не дали чина капитана, на который он вполне мог рассчитывать по старшинству. Я внимательно наблюдал за ним, и так как был им очень доволен, то счел момент вполне подходящим, чтобы обещать ему повышение. Я высказал ему свое удовольствие и сожаление по поводу замедления в его движении по службе и дал ему слово, что первое назначение капитаном в моем полку будет принадлежать ему. Он очень благодарил меня и еще удвоил свое рвение, поскольку ему позволяли силы. В конце концов этот несчастный молодой человек не выдержал и свалился; но мне хочется думать, что, быть может, надежда, которую я внушил ему, поддерживала несколько его мужество и несколько смягчила ужас последних минут.

Мы продолжали наш путь до утра, не тревожимые никем. С первыми лучами солнца снова появились казаки, и вскоре дорога, по которой мы шли, вывела нас на равнину. Генерал Платов, желая воспользоваться этим благоприятным обстоятельством, выдвинул вперед на санях артиллерию, которой мы не могли ни избежать, ни настигнуть; a когда, по его мнению, внесен был достаточный беспорядок в наши ряды, он скомандовал атаку. Маршал Ней быстро построил в каре каждую из своих дивизий; вторая, под командой генерала д’Энена, находясь в арьергарде, была первой выставлена против неприятеля. Мы силой заставили стать в ряды отдельных солдат, у которых были ружья; пришлось прибегнуть к самым сильным уговорам, чтобы пустить их в дело. Казаки, встречая слабый отпор со стороны наших стрелков и гоня перед собой толпу наших безоружных отставших солдат, прилагали все усилия, чтобы добраться до каре. Солдаты ускорили шаг при приближении неприятеля и под огнем его артиллерии. Двадцать раз я замечал, как они вот-вот готовы были разорвать ряды и бежать в разные стороны, отдавши себя и нас на произвол казаков; но присутствие маршала Нея, внушаемое им доверие, его спокойствие в момент такой опасности удержали их в повиновении долгу. Мы достигли возвышенности. Маршал приказал генералу д’Энену держаться на ней, прибавив, что в случае необходимости надо будет суметь умереть там ради спасения чести Франции. Тем временем генерал Ледрю шел на Якубово202, деревню, примыкавшую к лесу. Когда он занял там позицию, мы двинулись, чтобы присоединиться к нему; две дивизии расположились там, поддерживая друг друга с флангов. He было еще и полудня, а маршал Ней объявил, что будет защищать эту деревню до 9 часов вечера. Генерал Платов раз двадцать пытался сбить нас; атаки его мы постоянно отражали, и он, утомленный таким сопротивлением, сам расположился против нас.

Маршал с утра еще послал польского офицера, которому удалось добраться до Орши и сообщить о нашем положении. Император уехал оттуда накануне; город занимали вице-король и маршал Даву.

В 9 часов вечера мы снялись со стоянки и в глубоком молчании двинулись в путь. Казацкие посты, выставленные на дороге, снялись при нашем приближении. Движение продолжалось в большом порядке. На расстоянии 4 верст от Орши авангард наш встретил выдвинутый пост, с которого ему ответили по-французски. To была дивизия 4-го корпуса, шедшая нам на помощь с вице-королем во главе. Нужно было провести три дня между жизнью и смертью, чтобы судить о радости, какую нам доставила эта встреча: вице-король встретил нас с глубоким волнением. Он громко выразил маршалу Нею свое восхищение перед его подвигом. Он поздравил генералов и двух уцелевших полковников (полковника Пельпора из 18-го полка и меня). Адъютанты его окружили нас, засыпав вопросами о подробностях этой великой драмы и об участии, которое каждый из нас принимал в ней. Но время не терпело; через несколько минут надо было двинуться в Оршу. Вице-король пожелал идти у нас в арьергарде, и в 3 часа утра мы вступили в город. Несколько довольно жалких домов предместья послужили нам убежищем. Раздача пайков назначена была на следующий день, и нам, наконец, можно было немного отдохнуть.

Так кончился этот отчаянно смелый поход, один из наиболее замечательных эпизодов всей кампании. Он покрыл славой маршала Нея, которому обязан был своим спасением 3-й корпус (если можно называть корпусом прибывший в Оршу отряд в 800 или 900 человек, оставшихся из тех 6000, что принимали участие в бою под Красным).

(Фезензак)

***

От места, где мы расположились биваком, до поля битвы было расстояние в 4 мили. Во время этого перехода саперный полковник Бувье203 взял меня под руку и сказал: «Друг мой, мы погибли... Мы слишком далеко от родины; у нас решительно во всем недостаток, и если нам и удастся ускользнуть от неприятельского огня, то мы наверняка сделаемся жертвами чрезвычайно сурового климата». «Полковник, – ответил я ему, – я слишком хорошо сознаю весь ужас нашего настоящего положения; но, как бы оно ни было критическим, зачем так отчаиваться? Быть может, мужество и настойчивость дадут нам возможность выпутаться из этого скверного положения».

Зловещие предчувствия полковника Бувье оказались, к сожалению, слишком справедливыми, по крайней мере, относительно его самого. Он простился со мной, обнимая меня.

– Прощайте! – воскликнул он, – прощайте, в последний раз.

Наконец мы подошли к Красному. Неприятель ожидал нас на высотах, чтоб отрезать нам отступление. Мы выстроились тотчас же на равнине в боевом порядке.

Наш корпус состоял самое большее из 6000 человек, включая в это число 2 эскадрона польских улан; половина этих солдат были безоружны.

Собрали всех саперов и к ним прибавили 100 самых решительных людей, командование над которыми было поручено полковнику Бувье.

Поддерживаемый несколькими орудиями и остатками нашего арьергарда, он должен был сделать нападение и прорвать ряды неприятеля; но в самый разгар дела этот храбрый офицер погиб от пушечного ядра, а отряд его был отброшен перекрестным огнем неприятеля, который был бесконечно многочисленнее, чем мы.

Смерть полковника Бувье составляла большую потерю для армии. Этот достойный уважения офицер соединял с военными талантами и с обширным образованием, которое требовалось для его рода службы (инженерная часть), чрезвычайную энергию и непоколебимую храбрость.

В то время как мы сражались на равнине, поддерживая постоянно ужасную пальбу, наши повозки, лошади, часть артиллерии, все безоружные люди, отсталые и больные, оставшиеся на дороге, попали в руки казаков. Таким образом были потеряны для нас съестные припасы и те немногие средства, которые еще у нас оставались. Маршал Ней приказал поддерживать сражение по возможности до конца дня, чтобы быть в состоянии отступить к Днепру. К 4 часам вечера мы выполнили это движение; мы шли по вспаханной земле и ужасно страдали от голода. Я шел пешком, словно простой солдат; в начале атаки под Красным лошадь моя была подо мной убита, и я не имел ни малейшей возможности добыть себе другую. К 9 часам вечера мы подошли к какой-то деревне на берегу Днепра204; вместо пищи нашли там лишь напиток, приготовленный из свеклы.

Маршал Ней намеревался дождаться рассвета, чтобы переправиться через реку, которая еще не совсем замерзла, несмотря на чрезмерный мороз. Необходимо было, следовательно, видеть ясно, чтобы испробовать места, где лед был достаточно крепок для того, чтобы выдержать на себе людей и лошадей; но в полночь нас предупредили о приближении неприятеля: в самой деревне даже будто бы видели казаков.

Маршал Ней дал тотчас же приказ о переправе. Пушки и артиллерийские повозки были брошены; беспорядок и сумятица достигли своего апогея; каждый пытался переправиться вперед. Мы тихо скользили друг за другом, опасаясь провалиться под лед, который то и дело трещал под нашими ногами: мы находились беспрестанно между жизнью и смертью. Но, кроме опасности, угрожавшей нам лично, мы должны были стать свидетелями самого печального зрелища. Всюду вокруг нас виднелись несчастные, провалившиеся вместе со своими лошадьми глубже чем до плеч; они звали своих товарищей на помощь, которую те не могли им оказать, не подвергаясь риску разделить их печальную участь; их крики и жалобы раздирали наши души, уже достаточно потрясенные опасностью, грозившей нам самим.

Когда мы прибыли на противоположный берег, мы должны были взобраться на высоту в 12 футов с очень крутым подъемом; глинистая почва, истоптанная теми, которые переправились перед нами, делала дорогу невозможной. Я поднимался трижды доверху и трижды падал вновь в реку. Силы начали изменять мне, как вдруг я услышал голос маршала Нея, который торопил меня взобраться поскорей.

–  Я никак не могу, – ответил я, – мне не на что опереться.

Маршал тотчас же отрубил своей саблей древесную ветвь, протянул ее мне и втащил меня таким образом на берег; без его помощи я бы, наверное, погиб.

Среди подобного беспорядка и сумятицы было очень трудно собрать рассеявшиеся войска, которые пали духом и почти изнемогали от холода. В особенности долго задерживала нас конница; немыслимо было, чтобы она переправлялась в том же месте, где мы, и ей пришлось поэтому идти далеко в поисках более надежной переправы. Наконец она нас догнала, и мы пустились в путь. В тот день неприятель совсем не показывался. В следующую же ночь он энергично преследовал нас; он был даже так близко, что, несмотря на темноту, ядра и картечь попадали в наши ряды и производили там большое опустошение. В конце концов русские почти что настигли нас; тогда мы бросились, смешавшись с конницей, в болото, проваливаясь до колен. Едва удавалось вытащить одну ногу, как тотчас же погружалась в болото другая. Я находился среди лошадей и погружался в этот сосуд, откуда никогда бы не выбрался, если бы в виде предосторожности не привязал себя к хвосту одной из лошадей, которой после тяжелых усилий удалось-таки выручить меня из беды.

Ночь была из самых темных; тем не менее мы собрались и выстроились в боевом порядке. Один русский обер-офицер приблизился к нам на довольно близкое расстояние, чтобы крикнуть: «Сдавайтесь, сдавайтесь: всякое сопротивление бесполезно».

–  Французы сражаются, но не сдаются, – ответил ему генерал Ледрю-дез-Эссар и велел начать пальбу взводами.

Нам раздали боевые патроны, остававшиеся после сражения под Красным. Мы продолжали путь, все время тревожимые неприятелем. На третий день, к трем часам пополудни, маршал Ней приказал нам занять позицию около леса. С большим трудом собрали мы 1500 человек, бывших в состоянии носить оружие, но царивший тогда ужаснейший мороз делал их неспособными пользоваться им. Мы их выстроили в боевом порядке в два ряда, чтобы представить более внушительный фронт; все те, которые бросили или потеряли свое оружие при переправе через Днепр, были поставлены позади них.

Впереди себя мы заметили целую тучу казаков, стрелки которых приближались к нам на расстояние ружейного выстрела.

Тем не менее наши отряды все время оставались с оружием в руках и за недостатком боевых патронов производили подобие пальбы лишь в том случае, когда казаки приближались взводами. Тогда последние отступали и маневрировали перед нами. В этот именно момент маршал Ней приблизился ко мне и сказал:

– Ну, Фрейтаг, как вы думаете насчет этого?

–  Наше положение, маршал, не блестяще, но это было бы только полбеды, если бы у нас были патроны.

–  Верно; но тут-то и нужно учиться дорого продавать свою жизнь.

При наступлении вечера маршал приказал местами зажечь огни, чтобы заставить неприятеля подумать, будто мы собираемся ночевать в лесу. В то же время он предупредил нас (командиров дивизий и полков) о том, чтобы мы не давали своим солдатам заснуть, так как в 9 часов лагерь будет снят.

В этот промежуток времени русский военачальник прислал одного офицера в качестве парламентера, чтобы побудить маршала Нея сдаться со своим слабым корпусом, который, по его словам, не может устоять против окружающих его 100 000 русских. Я присутствовал при этом свидании, и вот какой ответ дал Ней парламентеру:

–  Скажите вашему генералу, что французский маршал не сдается никогда.

Через час явился второй парламентер с тем же предложением.

–  Что касается вас, милостивый государь, вы останетесь с нами, – сказал ему маршал, – я очень рад, что вы будете иметь возможность убедиться сами, как сдаются французские солдаты.

В три четверти девятого явился третий парламентер, чтобы потребовать своего предшественника и сделать маршалу то же предложение.

– Вы оба будете не лишними, чтобы быть свидетелями того, каким образом я сдамся русским.

Протесты этих офицеров оказались тщетными. Но что русские окружали нас со всех сторон, – была правда. Ровно в 9 часов маршал отдал приказ собраться без всякого шума; он посоветовал нам идти, образуя очень сжатые колонны и не произнося ни слова.

Мы двинулись в путь и прошли через русский лагерь с величайшим хладнокровием и среди глубочайшего молчания. Однако враги нас заметили, но, прежде чем они успели закричать «Ура!», мы уже находились за пределами их лагеря. Они не могли нас настигнуть по случаю темноты, а также вследствие того, что мы шли ускоренным шагом. Тем не менее они послали нам вслед много пушечных выстрелов и взяли в плен нескольких отставших, если можно так назвать несчастных, которым нужно было бы употребить сверхчеловеческие усилия, чтобы избежать своей участи.

В конце концов, несмотря на всякие препятствия, мы прибыли к 4 часам утра в Оршу. Армия расположилась лагерем на снегу перед городом, где находилась Главная квартира Наполеона. Нас всех считали погибшими.

Сам император, увидев Нея, сказал, обнимая его: «Я больше не рассчитывал на Вас».

К 8 часам утра нам прислали из пищи лишь немного муки и плохой водки. Русские сосредоточились около Орши около 9 часов утра, и нам пришлось снова начать отступление.

(Генерал Фрейтаг205)

От Красного до Орши

17-го оттепель, сани становятся бесполезными. Мы узнаем о занятии русскими Минска, в котором были собраны большие провиантские запасы.

Всю ночь император на ногах. Я дежурный; у нас нет ни минуты спокойствия. Его Величество поместился в доме одной польской княгини; переходить двор приходится по колени в воде; вещь очень приятная ночью, когда нужно идти в город.

18-го на рассвете, около 7 часов утра, у нас была тревога; за городом показались казаки и заставили бежать 5000 или 6000 отставших солдат, которые ворвались в город с криком: «К оружию, неприятель!» Гвардия приготовилась к битве. Готовились отбивать нападение 20 000 человек; все ограничилось дюжиной казаков.

Капитан артиллерии 1-го корпуса Карамон206, не имея больше ни канониров, ни пушек, потеряв своих лошадей и свои вещи, пришел к нам просить убежища. Я дал ему одежду, генерал Нарбонн – лошадь. Мы едим рис с шоколадом; это – событие.

(Дневник Кастеллана)

***

Ляды были для нас как бы убежищем, и одно время казалось, что судьба наша с минуты нашего прибытия несколько улучшилась... Эта деревня была первой, где мы нашли несколько человек жителей, правда, очень рассеянных, очень перепуганных, но настолько бодрых и рассудительных, чтобы не разбежаться при нашем приходе, ждать нас и предпочесть дурное обращение в течение 5–6 дней поджогу своих собственных жилищ. Откуда-то вынырнули евреи, а с ними появились все потребности жизни. В России им запрещено жить207; но едва мы вступили в дозволенные им местности, как они предстали перед нами, исполненные каким-то особым рвением, а довольно значительные денежные пожертвования побудили их употребить в нашу пользу всю их оживленную торговую деятельность и все средства, которыми они могли располагать.

В Лядах должен был прекратиться также и пожар, истреблявший по нашему пути города и деревни. Император, возмущенный сожжением Москвы, приказал поступать подобным же образом со всеми русскими поселениями. До самого того времени, как мы вернулись в Белоруссию, приказ выполнялся с таким усердием, извинить которое могут только суровые морозы. В Белоруссии император прекратил это опустошение и издавал приказы, что в будущем подобные неистовства будут наказываться. К сожалению, эти приказы не выполнялись.

В Ляды и следующие за ними Росиены мы пришли в жестокий мороз. Внезапно наставшая оттепель дала нам понятие о пытке иного рода. Снег, как шедший непрерывно с неба, так и покрывавший землю, превращался в воду; земля растворялась; густая грязь, размешанная шагами громадной толпы, в конце концов, сделала путь совершенно непроходимым. Так погибло много лошадей, оставлено много повозок, брошено много орудий; все те, кто по благоразумию положили свои экипажи на полозья, потеряли сразу и то, что они везли, и то, на чем везли...

(Пасторе)

***

Ляды находятся в Литве208, и мы думали, что они будут пощажены, так как принадлежали древней Польше. На следующий день, 18 ноября, мы выступили с рассветом и были страшно удивлены, увидав зарево от горящих домов. Во время этого пожара мы увидали сцену, самую ужасную из всех когда-либо виденных нами во время нашего отступления. Мое перо прямо отказалось бы описать ее, если бы только не цель моего рассказа – внушить отвращение к этому гибельному честолюбию, которое заставляет цивилизованные народы вести такие жестокие войны.

Между горящими домами находились три большие риги, наполненные бедными, большей частью ранеными солдатами. Через две из них нельзя было выйти, не пройдя первой, которая вся была охвачена огнем. Более крепкие спаслись, выпрыгнув из окна; но больные и калеки, не имея возможности даже повернуться, смотрели, как огонь постепенно добирался до них. При криках этих несчастных многие из мягкосердечных попытались спасти их, но все было напрасно, и вскоре мы увидали их погребенными под горящими балками. Задыхаясь от дыма, они умоляли товарищей прикончить их мучения и убить их; конечно, по человеколюбию это следовало бы сделать. Многие из них еще были живы и кричали слабыми умирающими голосами: «Стреляйте нам в голову, не промахнитесь!» Эти раздирающие душу крики прекратились только тогда, когда этих несчастных прикончил огонь...

(Лабом)

Я шел пешком, так как мои обе лошади никуда уже не годились. Ночью я не раздевался и не снимал сапог, из боязни, что не смогу надеть их на другой день. Эти ботфорты, незаменимые для верховой езды, были страшно утомительны для ходьбы. Раньше широкие и свободные, они стали узки от мороза. Утром я не мог ступить на ногу, мне приходилось идти или краем сапога, или на пятке, или же на цыпочках до тех пор, пока я не разминал подошвы; ноги пухли и ночью так болели, что я не мог спать...

22-го числа, в то время, когда мы готовились выступать, явился адъютант и сказал, что Его Величество возмущен поведением артиллерийских офицеров его гвардии, которые, покинув орудия и амуниционные повозки, запрягли лучших лошадей в свои фургоны, чтобы спасти свои вещи.

–  Но сударь, – ответили мы, – конечно, мы должны спасать свои вещи, ведь мы заботимся не о том, чтобы раздеться и переменить белье на биваках, а хотим только сохранить остатки наших припасов, без которых мы погибнем от голода. Да, говоря по совести, мы, конечно, ценим нашу жизнь дороже орудий, которые совершенно бесполезны благодаря недостатку повозок и канониров.

–  Господа, поступайте, как хотите, – ответил он нам, – но имейте в виду, что император велел поджечь один из фургонов вашего командира и не позволил ничего оттуда взять. Минуту спустя мы на самом деле увидали майора Лepya209, который рассказал нам то же самое.

–  Однако, – сказал я ему, – император должен был бы запереть Вас в Вашем фургоне, чтобы Вы погибли, как капитан на корабле, вместе с остовом фургона и Вашим имуществом.

–  Лучше бы его самого туда запереть!

Таково было милое пожелание Его Величеству одного из его самых усердных слуг. Однако об этом случае пришлось призадуматься. Если император встретит наш фургон, он также может его сжечь. К тому же измученные лошади не могли далеко провезти его, лучше было бы навьючить лошадей самой необходимой провизией, а все остальное покинуть. Мы привели в исполнение эту тяжелую резолюцию вечером, прибыв в Толочин.

Здесь я поместился с несколькими офицерами в риге с наполовину разрушенной крышей. Казначей Еггерле210 выдал всем аванс. Я открыл свой фургон и зажег свечи. Я спросил у Друо, не может ли он взять в свою повозку кое-что из нашей провизии и главным образом ящик с вином?

–  Моя повозка вся заполнена, – ответил он мне.

–  Ну так выбросите все железо и дерево, которое вы везете с собой. Может быть, уже завтра у нас не будет ни одного орудия. Спасем хоть вино.

–  У меня еще есть нетронутая бочка!

–  Но что стоит одна бочка на столько человек? Нам часто приходится собираться на биваке по 10 и 12 человек?

–  Нам двоим хватит!

Таким образом, милосердный Друо обрекал на гибель всех других, не желая расстаться со своим железом и деревом. Мне приходилось уступать. «Кончено, – сказал мне Битш211, – через неделю мы умрем!» Я вынул из сундука вещи и переложил их в дорожный саквояж, заказанный мной в Москве из ковров князя Барятинского. Шпагу я отдал Лагранжу212, который потерял свою, положил в мешок 100 фунтов сухарей и сахарную голову, а в мой погребец поместил 4 бутылки рома, опустил себе пятую в карман и разделил между товарищами 100 фунтов прекрасной муки, чай, кофе и остаток сахару. Оставалось еще 150 бутылок вина и ликеров, которые мы и опорожнили в продолжение ночи. Таким образом, в несколько часов было истреблено все, что помогло бы нам прожить еще две недели. На другой день утром мой чемодан и саквояж были нагружены на лошадь моего слуги, перекинутые для равновесия через седло; мой мешок с хлебом и сахаром лежал на ее спине. Моя лошадь была навьючена моим маленьким чемоданом, погребцом и моей саблей. Фургон, в котором лежала великолепная зрительная труба, ручной секретер из красного дерева и ящик с книгами, был покинут, но я сохранил ящик с великолепным сервизом из китайского фарфора и поместил его в артиллерийской повозке, которую, в конце концов, все-таки пришлось покинуть 10 декабря в Вильно.

У Друо оставалось еще много прекрасной провизии, которую он переложил из своего фургона в амуниционную повозку. На привалах он для вида съедал в нашем присутствии несколько сухарей и, отойдя украдкой, делал несколько глотков из бутылки, которую постоянно носил на себе. Битш и я не спускали с него глаз; мы следили за ним, хотя он этого не замечал, и не раз ловили его с поличным.

Следует заметить, что, несмотря на потерю наших фургонов, он несколько раз прибегал ко мне и очень неделикатно прикладывался к моей фляжке. Надо, однако, отдать ему справедливость, что он предложил мне однажды длинную колбасу. Я разделил ее надвое, причем одну часть, самую маленькую, отдал ему обратно, другую же, очень большую, я разделил между Битшем и Буало213, очень довольными моей проделкой. К сожалению, у меня не было больше другого такого случая.

(Пион де Лош)

***

...Холода становились все сильнее и сильнее; лошади умирали на биваках от холода и голода. Каждый день сколько-нибудь из них оставались на месте там, где упали; дороги были, как зеркало, лошади падали и никак не могли подняться.

Наши солдаты ослабели, у них не хватало сил, чтобы нести свое оружие. Было 28° мороза. Но в гвардии только смерть разлучала солдата с его ранцем и его ружьем. Для пищи приходилось пользоваться лошадиным мясом. Когда лошадь падала, солдаты прорезали ей бедра и вытаскивали оттуда кусок мяса.

Мясо разогревали на угольях, а если под рукой огня не находилось, то не брезговали и сырым. Мясо вырезывали у лошади прежде, чем она умирала. Пользовался и я этой пищей, пока еще лошади оставались. До Вильно небольшие дневные переходы мы делали вместе с императором; штаб следовал по обеим сторонам от его возка. Армия вся была деморализована; шли, точно пленники, без оружия, без ранцев. He было ни дисциплины, ни человеческих чувств по отношению к другим. Каждый шел за свой собственный счет; чувство человечности угасло во всех; никто не протянул бы руки родному отцу – и это понятно.

Кто нагнулся бы, чтобы подать помощь своему ближнему, сам не был бы в состоянии подняться. Надо было все идти прямо и делать при этом гримасы, чтобы не отморозить носа или ушей. Всякая чувствительность, все человеческое погасли в людях, никто не жаловался даже на невзгоды. Люди мертвыми падали на пути. Если случайно находили бивак, где отогревались какие-нибудь несчастные, то вновь прибывшие без жалости отбрасывали их в сторону и завладевали их огнем. А те ложились в снег...

Нужно самому видеть эти ужасы, чтобы в них поверить. Холод был настолько силен, что люди не могли уже его переносить; даже вороны замерзали.

(Куанье)

***

Поздно ночью мы прибыли к берегу маленькой реки, отделявшей нас от Ляд214. Здесь надо было перейти мост, и потому, конечно, произошло опять скопление, но тут был порядок, повозки проходили, и надо было только подождать. Пока я неподвижно стоял здесь, дрожа от холода и с нетерпением ожидая своей очереди, мне пришли сказать, что меня требует какой-то генерал. Я побежал туда. Это оказался маршал Даву, сказавший мне: «Мой отряд составляет арьергард, он совсем близко отсюда, и его преследуют казаки; он изнемогает от усталости и должен перейти реку, не останавливаясь, примите меры и устройте себе прикрытие». Я отдал приказ: как можно скорее выдвинуть все повозки вперед, поставив их по возможности рядами, выставил два орудия из батареи капитана Куэна215 на мой левый фланг, а мой конвойный батальон занял позицию позади колонны. Едва мы успели занять позиции, как явились русские. Перестрелка продолжалась всего лишь несколько минут, и они удалились. Эта пустяшная схватка стоила, однако, жизни одного пехотного офицера из конвоя. Было около 4 часов ночи, когда мы проходили Ляды; здесь ночевал император со своей гвардией. Благодаря освещенным окнам можно было судить, что все дома были переполнены, а полная тишина, царившая кругом, указывала, что кратковременные постояльцы, наполнявшие их, спали, отдыхая от трудов этого тяжелого дня. Я же, имея в перспективе лишь холодный бивак, стал завидовать судьбе этих славных людей и жалел в тот момент, что я не был пехотинцем, т.к. служба артиллериста, вообще, чрезвычайно тяжелая и утомительная. Наконец и для меня наступила минута отдыха; небо было голубое и мороз очень сильный, но дров было достаточно – можно было согреться, и уж это одно было хорошо! К несчастью, из еды у меня оставались только твердые сухари и сахар не мягче камня – эта сухая пища портила зубы и сдирала до крови десны.

(Булар)

***

Уже было невозможно отличить генералов и офицеров: как и солдаты, они были одеты во все, что им попадалось. Зачастую генерал был покрыт плохим одеялом, а солдат дорогими мехами. Эгоизм был единственным двигателем этих несчастных. Если два человека находили немного дров и разводили костер, то третьего, подошедшего отогреться и умиравшего от холода, жестокосердно гнали прочь, если только он не приносил своей доли дров для поддержания огня, а между тем у костра было место, и две протянутые к огню и замерзшие руки не отнимали тепла от собственников костра.

Оригинальное зрелище всевозможных одежд представляла эта длинная колонна призраков. Все мундиры армии были перемешаны. Рядом с шелковыми всевозможных цветов шубами, отороченными дорогими северными мехами, помещалась фигура в пехотной шинели или кавалерийском плаще. Головы были плотно закутаны и обмотаны платками всех цветов, оставляя отверстия только для глаз. Самым распространенным видом одежды было шерстяное одеяло с отверстием посредине для головы, падавшее складками и покрывавшее тело. Так одевались, по преимуществу, кавалеристы, так как каждый из них, теряя лошадь, сохранял попону; попоны были изорваны, грязны, перепачканы и прожжены – одним словом, омерзительны. Кроме того, так как люди уже три месяца не меняли одежды и белья, то их заедали вши.

Но и все это еще можно было бы вынести, если бы было продовольствие. Чем же питались войска?! Как это не погибли они все поголовно? Это прямо необъяснимая тайна, только доказывающая, как мало нужно для поддержания сил человека!

Несмотря на усталость и опасности, которым подвергались люди, сворачивая с дороги, голод все же толкал множество людей на мародерство по деревням в 8–10 верстах от дороги, которые еще были не разграблены, не сожжены при наступлении к Москве. Много из этих мародеров было схвачено, но все же эти мародеры снабжали колонну продовольствием и спасли армию. Они возвращались с лошадьми, отобранными у жителей и нагруженными ржаной мукой, перемешанной с отрубями, и свининой, что и продавали за большие деньги, а на следующий день опять шли за добычей для продолжения торговли, но, конечно, сомнительно, чтобы они остались в барышах.

Как ни плоха была мука, из нее делали размазню, которую, чтобы согреться, ели горячей. Из муки, сваренной в воде, без соли и без жира, получалась отвратительная пища, к которой я никак не мог привыкнуть и предпочитал ломти обжаренной конины, хотя они внутри и оставались наполовину сырыми. К несчастью, чем дальше мы двигались, тем лошадей становилось меньше. Тех лошадей, которых мы предназначали себе в пищу, мы уже не могли, убив, рассекать на части, так как для этого было слишком холодно и наши ознобленные руки отказывались служить и замерзли бы, а потому мы вырезали у лошадей, еще движущихся и бывших на ногах, куски мяса из крупа. Бедные животные не подавали вида, что им больно, что ясно доказывает, что под влиянием страшного холода происходило полное онемение членов и полная нечувствительность тела. При других условиях вырезывание кусков мяса вызвало бы кровотечение, но при 28° мороза этого не было; вытекавшая кровь мгновенно замерзала и этим останавливала кровотечение. Мы видели, как эти несчастные животные брели еще несколько дней с вырезанными из крупа громадными кусками мяса; только менялся цвет сгустков крови, делаясь желтым и обращаясь в гной. Я нашел себе еще другой способ питания. У меня была маленькая жестяная кастрюля, которую я не променял бы ни на какие сокровища и в которой я варил себе все, что мне попадалось и что я покупал. И благодаря кастрюле я сделался колбасником. И вот как я орудовал: когда я находил лошадь недалеко от стоянки, я вонзал ей возможно осторожно между ребер лезвие ножа, под льющуюся из раны кровь подставлял свою кастрюлю, варил эту кровь и получал таким образом кровяную колбасу, которую теперь нашел бы приторной и отвратительной, а тогда находил ее чудесной, что не раз вспоминал и утверждал, что когда испытываешь тот голод, который мы тогда испытывали в России, то не бывает плохого повара и каждый поваренок обращается в знаменитого Вателя216.

Нет сомнения, что недостаток продовольствия способствовал деморализации войск, подрывая их силы, и что обильная горячая пища парализовала бы действие холода. Те казаки, над которыми при наступлении посмеивались наши солдаты, на которых когда-то, не считая их числа, весело ходили они в атаку, эти самые казаки теперь стали не только предметом уважения, но и предметом ужаса всей армии, и число их при содействии придорожных жителей значительно увеличилось. Почти все придорожные крестьяне, в надежде на добычу, вооружились пиками – этим национальным русским оружием, или же просто кольями с железными остриями на конце. Верхом на маленьких лошадках, в бараньих шубах и черных барашковых шапках, они следовали вдоль колонны и немедленно на нее бросались, как только замечали, что встреченная теснина задерживала войска, вызывая перед ней скопление и разрежая за ней колонну. В сущности, эти импровизированные, жаждавшие грабежа войска не представляли ничего опасного, так как малейшее сопротивление их останавливало и обращало в бегство и целью их была не борьба, а только добыча этих странных трофеев. Но ужас, производимый их появлением, был таков, что при первом крике: «Казаки!», перелетавшем из уст в уста вдоль всей колонны и с быстротой молнии достигавшем ее головы, все ускоряли свой марш, не справляясь, есть ли в самом деле какая-либо опасность.

Эти нападения были направлены главным образом на блокгаузы. Так как на всем этом длинном пути от Вильно до Москвы не было пощажено ни одного города, ни села, ни лачужки, то для обеспечения тыла и сообщений армии через каждые 20–30 верст были искусственно устроены укрепленные этапы: на квадратной площади, огороженной рвом и палисадами217, были возведены бараки, и эти блокгаузы занимались соответствующими пехотными отрядами, конвоировавшими проезжавших курьеров218. В подобных блокгаузах ночевали, обыкновенно, охранявшие следование армии части.

При отступлении марши (переходы и привалы), естественно, приурочивались к этим блокгаузам, где всегда находились небольшие гарнизоны для обороны войск при всякого рода налетах (партизан). Первые пришедшие люди располагались у палисадов, и по мере стягивания колонны круг прибывавших прогрессивно увеличивался, достигая в конце концов до 50 000 и 100 000 человек219.

Наибольший контингент людей, искавших прикрытия, составляли причисленные к армии чиновники, которых войска прозвали «рис-хлеб-соль». Только они сохранили богатые экипажи, лошадей, нагруженных добычей, награбленной в Москве и в богатых усадьбах, которые они опустошили «pour le bien de l’armee»220. Казаки знали, где искать добычу, a потому и направляли свои поиски и налеты именно на эти блокгаузы; и тогда начиналась свалка и ужасающее – «Спасайся, кто может!» Напрасно старались мы удерживать вооруженных людей, напрасно им доказывали, что чем нас будет больше, тем нам легче отбиться от противника; лишь только мы выпускали того, кого, как нам казалось, мы достаточно убедили, чтобы перейти к убеждению следующего, как первый пускался опять в бегство, оставляя нас на месте и предпочитая бегство встрече с казаками.

Я уже говорил, что эгоизм был единственным чувством, доступным этим несчастным. Эгоизм не знал себе меры, и если изнеможенный человек, не имея сил идти далее, падал, то шедшие около него, заметив, что он умирает, вместо естественной помощи, которая так свойственна (способным даже и к самоотвержению по отношению товарищей) французским солдатам, ставили ему ногу на тело, переворачивали его, снимали обувь и даже штаны, если они еще были годны, что, в общем, ускоряло последний вздох умирающего. Я считаю своим долгом утверждать, что несколько раз был личным очевидцем подобных тяжелых сцен.

Погибавшие от голода и холода, все умирали одинаково: они падали на колени и на руки и, пока сохраняли остаток сил, разгребали руками снег и землю и затем падали на бок и мгновенно застывали.

Неоднократно наблюдал я следующее явление: если только человек, говоря о будущем, начинал утверждать невозможность пройти в подобных условиях оставшиеся до границы 500 или 600 верст, то его следовало считать погибшим, и, действительно, он непременно погибал не позже 2-го или 3-го дня...

(Тирион)

К вечеру (18-го) благополучно достигли Дубровны: мы не очень утомились, никого не встретили по пути, не беспокоили нас и казаки. В Дубровне оказалось мало военных; зато обыватели, христиане и евреи, были дома. Мы скоро нашли себе квартиру, а лейтенант Вейс221 быстро разыскал необходимое для приготовления солдатской пищи. Вскоре прибыл и император с гвардией, мои генералы222, остатки армии и все, кто вчера вместе с нами бежал в Ляды. Я указал нашим генералам удобный дом поблизости от нашей квартиры, который они и заняли. Император остановился также неподалеку от нас; гвардия расположилась частью за пределами города; внутри же него стояла необычайная суета от множества народа, примкнувшего к нашему бегству.

Погода сделалась мягче, стало таять, а с наступлением ночи пошел дождь. Мы отличнейшим образом спали в теплых комнатах. С наступлением дня, 19 ноября, мы тронулись в путь. Установилась гололедица, которая, как всегда, вызывала массу несчастных случаев. Бывало, кто-нибудь, одетый очень хорошо, падал на землю и больше не в состоянии был подняться; тогда его ближайшие товарищи набрасывались на него, самым безжалостным образом срывали с него одежду, ссорились и дрались из-за нее, а раздетый, при такой суровой погоде, оставался лежать на дороге, брошенный на произвол судьбы.

Сегодня на этом пути Наполеон несколько раз приказывал делать остановки, и в результате этого мы не достигли Орши. Как нередко и раньше, начиная с Вязьмы, сам он находился в рядах своей гвардии и время от времени разговаривал также с офицерами союзных войск. У одного он похвалил собаку; с другим, капитаном нашей легкой пехоты, фон Грюнбергом223, он вступил в более продолжительный разговор...

( Роос)

***

Недалеко от Дубровны я встретил императора среди гренадер его гвардии, к которым он перед дорогой обратился с речью, напомнив, чего он ждет от их дисциплины и храбрости. Одетый в бархатную шубу на меху и в такой же шапке, с длинной палкой в руках, он шел пешком под руку с Мюратом, уверенность и обычная веселость которого не исчезли от холода и нашего бедственного положения. Он улыбался, говоря с императором, а странный вид и окоченевшие лица сопровождавших его давали пищу его шуткам. Перед ним шел маршал Бертье, одетый в синий сюртук, и, казалось, не находивший ничего забавного в своем теперешнем положении. Шуба, шапочка и польские сапоги на меху составляли костюм Мюрата, нарядный вид которого так не вязался со всем его окружавшим. Экипаж следовал за императором, это, кажется, было все, что осталось от его блестящих экипажей. Перед самым наступлением ночи я прибыл к вновь построенному на Днепре мосту, напротив маленького городка Орши. Это было 19 ноября.

Недавно прибывшие в армию жандармы охраняли подходы к мосту и старались упорядочить переправу: но это было невозможно, множество людей так его загромождало, что я решился остаться на левом берегу и подождать завтрашнего дня, чтобы войти в город. Я устроился со своими попутчиками в лачужке, где жили евреи. Хороший огонь и кое-какая провизия, купленная нами на вес золота, заставила нас позабыть нечистоплотность наших хозяев и их кроватей и грозившую нам опасность нападения казаков. К счастью, в этом месте нападений не было, и мы провели ночь спокойно...

(Гриуа)

***

В тот день, когда мы прибыли в Дубровну, Наполеон по своей всегдашней привычке сделал большую часть пути пешком. В продолжение этого времени неприятель не появлялся, и он мог на свободе рассмотреть, в каком плачевном состоянии находилась армия. Он должен был увидать, как неверны были рапорты многих начальников, которые, зная, как опасно говорить ему правду, из боязни навлечь на себя его немилость, скрывали от него истину. Тогда он вздумал произвести в армии тот же эффект, как когда-то манна в пустыне, и стал бранить офицеров и шутить с солдатами, желая возбудить страх в одних и внушить мужество другим. Но прошли времена энтузиазма, когда одно его слово могло совершить чудо; его деспотизм все уничтожил, и он сам придушил в нас все честные и великодушные идеи и тем самым лишил сам себя последнего ресурса, которым он мог бы еще наэлектризовать нас. Самым неприятным для Наполеона было, когда он увидал, что и в его гвардии такой же упадок духа.

(Лабом)

***

Вскоре нам скомандовали строиться в каре; гренадеры и егеря, а также остатки полков Молодой гвардии сделали то же самое. В эту минуту прошел император с королем Мюратом и принцем Евгением. Император стал среди гренадер и егерей и, обратившись к ним с речью, приличной случаю, объявил им, что русские караулят нас у Березины и поклялись, что ни один из нас не переправится через нее обратно. Затем, обнажив саблю и возвысив голос, он воскликнул: «Поклянемся и мы в свою очередь, что скорее все умрем с оружием в руках, сражаясь, чем откажемся от намерения увидать Францию!» В один миг мохнатые шапки и кивера очутились на концах ружей и сабель и раздались крики: «Да здравствует император!» К нам подобную же речь держал маршал Мортье, и мы отвечали ему с таким же энтузиазмом.

Несмотря на плачевное положение, в котором мы находились, этот момент был глубоко торжественный, и на время мы позабыли о своих бедах.

Я не забыл о своей «жене», и в ожидании момента, когда двинется наш полк, я вышел на дорогу за ней, но не нашел ее. Ее унесло потоком в несколько тысяч людей корпусов принца Евгения, маршалов Нея, Даву и других корпусов, которые невозможно было стянуть и привести в порядок – три четверти всего количества людей было больных и раненых, а остальные были деморализованы и безучастны ко всему. Части этих корпусов, еще двигавшиеся в порядке, сформировались в колонну по левой стороне дороги, и там некоторые отсталые, проходя мимо, присоединялись к их значкам.

В эту минуту я увидал маршала Лефевра, возле которого я очутился невзначай. Он был один, шел пешком с палкой в руке посреди дороги и кричал зычным голосом со своим немецким акцентом: «Друзья, сомкнитесь! Лучше же образовать многочисленные батальоны, чем быть разбойниками и трусами!» Маршал обращался к тем, которые без всякого предлога не шли со своими корпусами, а отставали или заходили вперед, смотря как им было удобнее.

(Бургонь)

***

Император во все время отступления находил нужным с особой твердостью сопротивляться просьбам и убеждениям окружающих. Как только попадалось нам удобное место отдыха, менее других опустошенная деревня, более значительный склад припасов, у нас у всех тотчас являлось желание остаться там. «Один денек, – говорили мы, – это так немного – один денек! А мы так устали и так многое перенесли». Переходя из уст в уста, эти слова дошли, наконец, до императора. «Господа! – отвечал он, – один день – это очень много. Нельзя останавливаться. Идемте!» Случалось, что он шел первым во главе всех нас. Жестокий опыт слишком хорошо показал ему, сколько бедствий может принести один день промедления, и он пользовался этим дорого доставшимся знанием...

(Пасторе)

***

Когда мы уходили из Красного, температура поднялась на 10° или 12° и мы уже меньше мучились холодом; но мы страшно утомились от падавшего в течение нескольких дней снега. В деревнях трудно было достать что-нибудь съестное. Останавливались только ночью на несколько часов в местах, где можно было добыть чего-нибудь, хотя бы топлива, чтобы развести бивачные костры.

Мы дошли быстро до Дубровны, маленького городка, переполненного евреями; здесь мы купили немного дрянной водки и хлеба. У нас было очень много больных, и мы устроили амбулаторию. Все, кто мог идти, следовали за войском, а других мы оставили там с несколькими лекарями, чтобы оказывать им помощь...

Подходя к Орше, мы в последний раз перешли через Днепр; к счастью, мост не был снят, река же не совсем замерзла.

Под прикрытием все той же гвардии армия перешла мост без препятствий, правда, надо сказать и то, что арьергард маршала Нея сдерживал русские войска, все время нас преследовавшие.

(Ларрей)

Орша

В Орше224 мы достали кое-какие припасы, но все пошло исключительно больным. Почти всех, которые следовали за армией, пришлось разместить в местных больницах. Всю ночь я провел, перевязывая раненых, а утром назначал им лечение; затем предоставил им достаточное число лекарей.

Войска шли дальше в Толочин. He теряя надежды и думая, что арьергард возвратится, мы не разрушили мост на реке225, и на самом деле маршалом Неем был послан офицер, который принес известие, что, несмотря на огромное число неприятеля, его храбрые солдаты не только не сдались, но им даже удалось прорвать русские колонны и они идут уже к берегам Днепра. Мы встретили их с искренним восторгом.

Когда отряд перешел мост, то его сломали и взорвали под самым носом неприятеля, так что русским пришлось на несколько дней прервать поход, потому что река еще не замерзла окончательно. Несмотря, однако, на это преимущество, все труднее и труднее делалось наше отступление. Лошади в артиллерии были в ужасном состоянии, дороги совершенно непроходимы.

Мы дошли до Толочина...

Здесь был огромный склад с мукой и порядочным количеством водки. Те 24 часа, что мы пробыли здесь, принесли нашим людям и лошадям большую пользу, и мы оставили мало больных.

(Ларрей)

***

Во время отступления император останавливался по два, по три раза в день, чтобы наблюдать за движением своего арьергарда. Так как я состоял в первой роте гвардейских егерей, то мне приходилось почти всегда служить при особе императора, и я имел преимущество разводить для него огонь на всех его остановках. Я был обязан этим тому, что, помогая зажигать огонь на наших биваках, я всегда давал место около него самым зябким. Видя, что я не очень держусь за то, чтобы греться у огня, мой капитан поручил мне ту заботу, о которой я сейчас упоминал.

Эта привычка – никогда не подходить к огню – была замечена моими товарищами; они с удивлением говорили между собой: «Этот чертовский египтянин226 никогда не зябнет; он помогает нам разводить огонь, а сам никогда им не пользуется».

Я имел через это ту выгоду, что не отморозил себе ни одного члена в противоположность тем солдатам, у которых были отморожены ноги. Те, кто приняли мою систему, хорошо себя чувствовали.

Однажды, собираясь разводить огонь для императора, я повязал свой платок поверх форменной шапки, чтобы несколько защититься от холода; увидав, что он подходит, я хотел снять платок, но он сказал мне: «Мы здесь не на площади Карусель227, сегодня холоднее обыкновенного, оставь свой платок на голове».

Тем временем император отдал приказ маршалу Бессьеру сделать смотр гвардейским егерям; из них оказалось всего 600 имевших лошадей. Но один польский барон прислал императору 300 лошадей, чтобы помочь ему в его отступлении. И он предпочел отдать их тем из своих егерей, у которых не стало лошадей, – так он о них заботился.

(Мерм228)

***

He доезжая Дубровны229, было решено сформировать особый эскадрон230. В состав его входили все генералы и полковники, оставшиеся без дела, но у которых еще оставались лошади; они должны были охранять священную особу государя, но скоро в этом эскадроне избранников образовался раскол на почве зависти, и, еще не доходя до Березины, он почти распался.

Сам император после Дубровны собрался было реорганизовать гвардию; он шел пешком и проповедовал дисциплину. Маршал Дюрок231 и многие другие генералы старались, со своей стороны, останавливать солдат и офицеров, желая их упорядочить, но все их усилия оказались тщетными. И тогда Наполеон сам убедился, что наше и его спасение зависело только от недостаточной решительности врагов232. Враги наши после битвы при Красном могли убедиться, что нас не так-то легко взять, но, с другой стороны, они также могли бы убедиться и в том, что мы потеряли все, что было у нас годного для войны; вся французская отвага должна была, в конце концов, смириться перед нищетой, утомлением и перед численностью неприятеля. Когда мы вошли в Оршу, вся армия была поражена любезностью русских. Они оставили нам проход свободным, благодаря чему мы переправились на ту сторону Днепра по наскоро сколоченным мостам. Такое бездействие Кутузова дало нам приятную надежду встретить еще часть армии, шедшую под началом маршалов Виктора и Удино, которые нас и на самом деле спасли при Березине. Кутузов действовал как генерал, не привыкший к победам, а может быть, как хитрый политик. Он принципиально давал нам возможность уходить233. «Этого урока с них довольно, – говорил он – они больше не вернутся; их нужно прогнать от себя, но уничтожать французской армии не следует – это значило бы работать для наших общих врагов». Кутузов был за союз Франции с Россией...

В Дубровне и Орше мы нашли съестные припасы, но беспорядок, господствовавший в армии, был причиной, что они не были выданы правильно; тут повторилась та же история, как в Смоленске: одни получили более, чем было нужно, другим ничего не досталось, и они гибли от голода...

Известия все ухудшались. 22 ноября я уже не мог более заблуждаться насчет нашего положения, увидав вечером, что граф Дарю жег бумаги императора, и притом самые секретные. Его секретарь, показав ему один документ, лежавший в прекрасном перламутровом ящике, сказал: «Мы не имеем копии с него в Париже». Министр отвечал: «Все равно сожгите его». Когда я говорил об этом за ужином с графом, то он сказал мне: «Завтрашний день переход через Березину; он решит нашу участь; быть может, я не увижу более Франции, моей жены и детей. Эта мысль ужасна».

(Дедем)

***

Мы переходим Днепр и приходим в Оршу (20 км); дорога обсажена прекрасными березами, местность изрезана рытвинами. Мы переходим через два ручья. Император помещается в большом монастыре234. Мои планы потеряны. Аудитор приносит мне ящик в обертке министра Дарю; он отнесся к этому ящику с большой предупредительностью, думая подслужиться какой-нибудь светлости, и был неприятно поражен, когда увидел, что приложил столько стараний для простого офицера императорского Главного штаба. Его разочарование было комично. Я обязан такой удачей предусмотрительности моего превосходного отца. Ящик содержит таблетки бульона, шоколад, две шляпы. Одну из них я отдаю пажу Френелю (Fresnel)235, который оказал мне такую же услугу на пути. Я дарю одну пачку таблеток императорскому метрдотелю236, который заботится обо мне за обедом, во время которого мы часто едим конину; другую я даю директору эстафет, отправляющему письма моему семейству.

Нападения врасплох казаков ежедневны.

20-е – Главная штаб-квартира перенесена в Вороново (Boronovo)237 – поместье немного направо от дороги. Вечером польский полковник приносит известие о соединении с маршалом Неем. Император говорит: «Если бы час тому назад с меня потребовали 3 млн., которые у меня есть в погребах Тюильри, за это событие, я отдал бы их».

Сыро; местность изрезана рытвинами, вперемежку с лесом; дорога обсажена по обе стороны березами.

Довольно долго я иду рядом с молодой хозяйкой модного магазина в Москве238. Многие несчастные иностранки бежали вместе с армией из боязни дурного обращения русских; они, подобно Грибуйлю239, бросились в воду из страха перед дождем; большинство этих несчастных погибло трагически. Во время этого отступления люди обнаружили себя не с лучшей стороны. Эгоизм был доведен до высокой степени; в общем, к этим несчастным относились жестоко. Доброе сердце шталмейстера побудило его дать приют семейству этой модистки в императорском фургоне; она там спала. Бедняжка умирала от голода; я поделился с ней полученным накануне шоколадом. Ухаживания не было в моем поступке; мы были так утомлены, что каждый из нас предпочитал – это мы повторяли беспрестанно – бутылку скверного красного вина самой хорошенькой женщине в мире.

Незадолго до прибытия императора казаки с пушкой показались впереди пути; они атаковали нескольких пеших кавалеристов, выступивших им навстречу и считавших их малочисленными; казаки показались в небольшом количестве, по своему обыкновению, чтобы заманить нас. Полковник 12-го кирасирского полка240 был взят в плен со многими офицерами.

Мы узнали, что русские занимают Борисов. Наше положение становится критическим; армия продолжает питаться только кониной.

(Дневник Кастеллана)

Озаренной солнцем и приветливо встретившей нас Орши мы достигли в полдень. Хороший паром быстро доставил нас через Днепр, уже довольно широкий в этом месте, в город, показавшийся нам пристанью отдыха и восстановления сил. Мы нашли здесь гарнизон и жителей, особенно много евреев. С последними можно было иметь дело; у них были припасы, у нас деньги, следовательно, можно было раздобыть себе кое-что.

Наполеоновская гвардия нашла здесь возможность сбыть собранные ею в Москве ассигнации. Некоторые из гвардейцев изрядно запаслись ими. Я еще не знал ассигнаций, и только раз видел в Гжатске синюю бумажку, стоимости которой не знал никто из нас. Лишь впоследствии, когда я ознакомился с этими денежными знаками, я понял, насколько чудовищно солдаты обмануты были евреями в Орше при размене денег...

(Роос)

***

Едва мы взошли на возвышенность над Оршей, как в городе завязалась перестрелка между казаками и солдатами 1-го корпуса, образовавшими арьергард, которые с трудом подвигались, изнуренные усталостью и недостатком пищи. Переход, сделанный нами ночью, окончательно истощил лошадей, которых я получил при новой артиллерии241. Они еле тащились, и только с помощью артиллеристов, толкавших колеса, добрались мы к ночи до недалеко отстоящей совершенно сожженной деревни, где мы остановились на бивак. С этих пор мне стало ясно, что скоро я буду принужден покинуть пушку за пушкой свою артиллерию. В самом деле, через несколько дней капитан Меркастель242 явился сообщить мне о потере своей батареи. Она не смогла выбраться из опасного места; усилия артиллеристов, помогавших лошадям, были напрасны; пушки и запряжки – все осталось там. Скоро и французскую артиллерию постигла та же участь: до прихода в Борисов она была принуждена бросить на дороге свою последнюю пушку.

По приходе в Оршу постарались немного восстановить в армии порядок. В первый раз после ухода из Москвы можно было сделать раздачу провианта (магазины в Орше были полны). Но его раздавали только солдатам, собравшимся под свои знамена, и император велел объявить, что впредь все, кто их покинет, будут расстреляны. Ненужное распоряжение и напрасные угрозы! День еще не кончился, а вся эта масса людей, у которых беспорядок и распущенность обратились в привычку, уже покинула свои полки и начала свою бродячую жизнь.

К этому же времени дезорганизация 4-го корпуса стала полной, и из 40 000 храбрецов, составлявших его в начале кампании, осталось только несколько тысяч несчастных, разбитых усталостью, отупевших от нищеты и имевших энергию только для самосохранения. Некоторые жили воровством и считали вполне честным тащить у товарищей все, что можно. И редко бывало, чтобы, приходя вечером на бивак, кто-нибудь из нас не жаловался на то, что обокраден...

(Гриуа)

***

Императору довелось проехать сквозь множество лошадей и повозок, толпившихся во главе войсковых колонн, и он с негодованием рассматривал пушки и зарядные ящики, брошенные за неимением перевозочных средств, тогда как целая толпа бездельников и отбившихся от рядов солдат беззастенчиво гарцевали на краденых лошадях. При въезде в Оршу он стал у самого входа на мост и с тростью в руке в продолжение двух часов выполнял обязанности главного вагенмейстера243. Повозки въезжали на мост одна за другой; он спрашивал у каждой, чья она, силой своей невероятной памяти удерживал в голове число, сколько кому их принадлежит, пропускал одни из них, а другие останавливал, приказывал жечь, а лошадей от них отдавал артиллерии. Маршалам было предоставлено две повозки, главным офицерам по одной, принцу Невшательскому шесть, и в этом же роде другим. Кто имел право ехать верхом, удерживал за собой лошадь, другие же должны были уступить ее и идти пешком. Если бы такой пересмотр был доведен до конца с неизменным рвением, у артиллерии оказалось бы почти достаточное число лошадей. Ho по прошествии двух часов императору надоело это занятие, и он ушел, передав свое место принцу Невшательскому; тому его новая должность надоела еще скорее. Переходя от одного к другому по нисходящим ступеням, обязанность эта была, наконец, поручена простому офицеру генерального штаба; тут настала ночь, и все желающие проехали без затруднения. Беспорядок начался вновь...

(Пасторе)

***

Орша, 19 ноября. В два часа дня мы приходим в Оршу, достигаем Днепра, не встретив ни одного казака...

Благодаря устроенным здесь магазинам можно было произвести раздачу – правда, скудную – припасов, оружия, снарядов. Здесь находим также 36 орудий; из них формируют 6 батарей и распределяют их по разным отрядам, у которых они отсутствуют.

Наконец, Наполеон занимается реорганизацией армии, насколько это было возможно, включает в нее войска Зайончека, гарнизоны Орши и ее окрестностей, между ними отряд польской кавалерии, составляющий сильную и очень полезную при нашей бедности в лошадях поддержку.

Офицеры и жандармы задерживают у днепровских мостов толпу оторвавшихся от своих отрядов солдат и заставляют их возвращаться под свои знамена. Как на что-то новое, необычайное, от чего мы уже давно отвыкли, смотрим мы на чистую экипировку жандармов, на блеск их оружия, на их сверкающую амуницию, на их заботливость о своих мундирах. Все это составляло удивительный контраст с грязью и лохмотьями, к которым мы привыкли. Императорская гвардия и Итальянская королевская гвардия должны энергично, с оружием в руках, охранять магазины, которые без этих предохранительных мер подверглись бы беспощадному разграблению.

Орша, 20 ноября. Император хотел остаться здесь несколько дней, чтобы армия оправилась, отдохнула, восстановила свои силы. Но получается известие о взятии Минска, о невыполнении приказаний, отданных маршалу Виктору, атаковать и отбросить Витгенштейна по ту сторону Двины. Поэтому необходимость отправить на помощь Домбровскому244 и минскому губернатору245 2-й корпус, с одной стороны, а с другой – наша неизвестность о том, что предпринимает теперь Шварценберг, заставляют императора отказаться от этого плана.

Вот уже четыре дня, как до нас не доходит никаких известий о том, что делает русская армия, ничего не могут сказать о ней и евреи, несмотря на то, что им обещают за сведения крупные вознаграждения. В этот вечер император уезжает в Борисов246, находящийся отсюда на расстоянии 15 верст247. Там он устроит свою Главную квартиру. Принц Евгений, Мортье и Даву остаются здесь. Они без конца посылают разведчиков по Смоленской дороге, но те возвращаются, повстречав только неприятелей, готовых грозить мостам через Днепр.

(Ложье)

***

Наши странные наряды доказывают самую страшную нищету и придают нам отвратительный вид. Они закоптели от дыма и покрыты землей с наших биваков. Лица у нас желтые, глаза тусклые и ввалившиеся, сальные волосы висят в беспорядке, борода длинная, и на конце ее висят бесчисленные ледяные сосульки, происходящие от текущей на нее мокроты. He имея возможности действовать руками и не будучи в силах почиститься, мы открываем сзади панталоны и не смеем останавливаться для исполнения самых необходимых естественных надобностей, из опасения замерзнуть. Таков ужас положения, который нельзя выразить никакими словами.

Во время ходьбы слышится беспрерывное хрустение скрытых под снегом трупов, которые топчут ногами лошади или давят колеса повозок. К этому шуму примешиваются взрывы фургонов, которые мы принуждены взрывать за невозможностью тащить их за собой и не желая оставлять их неприятелю. Еще более ужасный шум пугает нас на каждом шагу: это крики несчастных, которые, выбившись из сил, падают на снег с жалобными воплями, тщетно борясь с самой ужасной агонией.

(Франсуа)

***

В Орше было объявлено при барабанном бое и музыке, какой дорогой должен двигаться каждый корпус – одни должны были идти на Витебск, другие на Вильно; но все избрали одно направление – на Вильно.

Здесь моя обувь дошла до такого состояния, что у нее отвалились даже и подошвы. Я старался обвязать ноги тряпками. Наконец, я узнал, что в одном магазине раздают обувь, но когда я туда пришел, было все уже роздано, – как всегда, меня и здесь постигла неудача.

К счастью, погода сделалась немного мягче; я шел совершенно обессиленный, не имея никакой другой пищи, кроме палой конины, без соответствующей обуви; одежда моя была в таком печальном состоянии, что я чувствовал каждое дуновение ветерка. В таком ужасном физическом и моральном состоянии я ежедневно отставал от общего движения; часто случалось, когда я среди ночи мечтал найти спокойный бивак, – арьергард армии, с маршалом Неем во главе, увлекал меня вперед. Тогда я это считал за несчастье, теперь же вижу, что это было единственным для меня спасением, потому что, оставшись до утра на одном месте, может быть, я, как многие другие, уже больше не смог бы встать. Иногда случалось встречаться с товарищами. Обещали друг другу держаться вместе, но благодаря громадной толпе, двигавшейся в беспорядке по дороге, снова терялись и больше уже никогда не встречались. Впрочем, было необходимо снова к кому-нибудь присоединяться, так как, идя отдельно, надо было постоянно опасаться быть ограбленным и раздетым, если только имелись на теле более или менее приличные лохмотья; к тому же при совместном путешествии удавалось то одному, то другому раздобыть съестных припасов, которыми делились с товарищами. Раз вечером, бродя около бивака, я увидал группу французов, лежащих около огня, в котором стоял большой горшок. Когда я, наконец, после долгих наблюдений убедился, что тот, кто стерег варево, задремал, – то бросился к горшку, схватил его и поспешил к товарищам, которые были бесконечно рады, завидев меня. Там оказался почти уже сварившийся горох, который мы сейчас же и уничтожили с громадным аппетитом.

Таким же способом раздобыл я в другой раз котелок с прекрасным кофе, который варился неподалеку от бивака императора и, по всей вероятности, был приготовлен для него самого или для кого-нибудь из его генералов. И этот кофе, хотя мы и проглотили его без хлеба и сахара, очень подкрепил наши силы.

Должно быть, каждый раз было определено заранее, где остановится император. Высылался вперед кто-нибудь из гвардии искать место в лесу около дороги. На намеченном месте срубали деревья, сгребали снег и таким образом очищался длинный четырехугольник, приблизительно 10 футов ширины, 20 – длины и 2 – глубины; земля убиралась в сторону. В этом углублении зажигался огонь, куда подбрасывались дрова до тех пор, пока все это место не представляло из себя раскаленную массу, кругом же ставились колья и перила. Земля вокруг этой ямы прогревалась приблизительно на 10 футов; приятная теплота распространялась со всех сторон, так что император и генералы могли сидеть и стоять около перил без плащей. Часто мне очень хотелось погреться, хоть в качестве сторожа, около этого местечка, но туда никого не пропускали, немцев же в особенности.

(Йелин)

***

18-го был спокойный переход до Орши, где мы в последний раз перешли Днепр. Ночью я отправился за распоряжениями к герцогу Данцигскому. Он оставил меня ночевать у себя в комнате на медвежьей шкуре, но, несмотря на это, я дрожал от холода, и у меня разболелась поясница. 19-го мы отдыхали, и так как в Орше было нечто вроде депо, то нам раздали съестные припасы в виде небольшого количества говядины. Мы расположились налево, при входе в город, на обширном дворе какого-то огромного здания. Хотя я находился и на снегу, но две стены меня защищали от ветра, и я чувствовал себя недурно. Сюда же являлись отряды, прибывавшие из Франции, и транспорты с лошадьми и материалом для мостов. Среди вновь пришедших я с удовольствием заметил лейтенанта Лиоте248. Наше положение, кажется, улучшается, но мы все очень беспокоимся о судьбе маршала Нея и его войска – по всей вероятности, они в плену. 20-го большая радость армии – объявили о прибытии маршала. Благодаря неслыханной и невероятной смелости и самоотвержению ему удалось избежать несчастного моста при Красном; он взял вправо, перешел Днепр по едва державшемуся льду, и ему удалось чудесным образом привести свой отряд в Оршу, идя вниз по правому берегу реки. Поступок действительно геройский!

(Булар)

От Орши до Борисова

После перехода через Днепр армия ринулась в полном беспорядке на Березину, которая, согласно мерам, принятым русскими, должна была стать нашей могилой.

He имея привычки к продолжительной ходьбе, я через несколько дней почувствовал, что не в силах идти далее. Но дух мой был бодр, нравственное состояние мое не было подавлено, и во всех представлявшихся случаях я присоединялся к группе сражающихся, которые наспех собирались, чтобы отражать нападения казаков.

Именно во время одного из этих нечаянных нападений г-н Англес249, главный инспектор почты, тот самый, который велел доставить мне на позицию Винкова ящик с плитками бульона и шоколада, не имея возможности ускользнуть, был совершенно раздет и оставлен на снегу без всякой одежды; ему оставили только золотые очки, бывшие на нем, вероятно, потому, что эти дикари приняли их за его собственные глаза. Конечно, они не могли ему ничем помочь при этом ужасном холоде. С величайшим трудом и после самых жестоких страданий удалось ему достигнуть полузамерзшим Главной квартиры.

Он тщательно хранит эти очки как воспоминание об этом тяжелом случае в его жизни.

Наконец, за два дня до прибытия к берегам Березины, после нескольких дней ходьбы, в полном изнеможении от усталости, умирая от голода и холода (сапоги мои были опалены огнем бивака), я сел на край дороги, решившись перенести все последствия жестокого плена и безропотно покоряясь даже смерти. Передо мной проходили один за другим, бесконечной вереницей, солдаты в лохмотьях, с посиневшими лицами, свирепые, угрюмые. Все мундиры, всякое различие чинов – все смешалось. Каждый облекался в одежду, взятую с мертвых.

Они шли по дороге мрачные, и вид у них был дикий. Всадники, лишенные лошадей, закутались в свою лошадиную попону, сделав в середине отверстие для головы, а на нее надевали каску или кивер или закрывали ее окровавленными лохмотьями. Они еле бросали взор на меня, и то не из сострадания, но чтобы убедиться, не умер ли я, чтобы захватить мою одежду.

Ни единого слова не было мне сказано, ни одна спасительная рука не протянулась ко мне...

Арьергард подходил. По временам слышалась канонада и также ружейная перестрелка. Через несколько минут я должен был подвергнуться печальной участи, когда, к моему счастью, прошел мимо меня старинный друг нашей семьи Гильяр250, служащий при почте армии, о котором я уже говорил. Он узнал меня, был настолько человеколюбив, что остановился, заставил меня проглотить несколько глотков водки, которая была у него в запасе в маленькой фляжке, поднял меня за руку, поставил на ноги и, поддерживая, потащил вперед.

(Комб)

***

Мы тронулись после полуночи с 21 на 22 ноября и опять оставили больных и все менее необходимое, чтобы легче было идти. Для того чтобы русские не заметили нас с левого берега и не подвергли обстрелу, мы соблюдали при выступлении возможную тишину и шли окольными путями. На некотором расстоянии от города мы вновь вышли на большую дорогу и сделали привал в первой деревне, когда уже наступил день. Польский гарнизон из Орши увеличил собой нашу небольшую боеспособную армию, которая состояла почти из одной гвардии, и в этот же день остаток вюртембергской пехоты получил совершенно неожиданное приращение в виде целой гренадерской роты. Дело в том, что капитан Валлуа251 с июля месяца оставался где-то, кажется, на Двине. Вытесненный со своей позиции русскими, он примкнул теперь к нам со своей командой, находившейся в полном составе и в наилучшем состоянии. He поддается описанию, сколько утешения и радости вызвало у нас прибытие этой роты и сколь печальное и подавляющее впечатление произвело на этих людей жалкое наше состояние и бессилие. Во всяком случае, остается удивительным, что мы в печальном нашем положении хоть раз получили радость и некоторое утешение, вызвав, однако, глубочайшую печаль в тех, кто были виновниками этой радости. При первой же остановке сберегавшиеся нами до сего времени знамена переданы были сильнейшим из этих гренадер. Один предпочел обернуть знамя вокруг своего тела, другой спрятал его в ранец, и, как при выступлении из Вязьмы, так и теперь, начальник отряда сказал мне, чтобы я приметил этих людей...

Днем таяло, ночью слегка морозило, голодная нужда сделалась менее ужасной, ибо в Орше мы снова нашли съестные припасы и теперь можно было порой покупать кое-что. И тем не менее дальнейшее наше отступление мало изменилось в своем характере и спешности, когда мы получили в этой местности самые печальные вести. А именно, что Молдавская армия русских из Минска продвинулась на Борисов, захватила все магазины; генерал граф Витгенштейн с Двины идет на Березину, которую нам предстояло перейти, баварцы же бегут так же, как и мы...

Мы спокойно тронулись дальше, так как казаки не беспокоили нас. Сжигание городов и усадеб днем давно прекратилось; зато по ночам деревни нигде не подвергались большему опустошению, чем здесь, близ Бобра252, и вплоть до Борисова. Подобно тому как в лагере при Чернишне мы постепенно растаскивали и сжигали деревню Тетеринку, так это делалось второпях и теперь. В одну ночь снесли целую деревню и пожгли ее на костры. Утром мы покинули пожарище, и жителям, должно быть, трудно было отыскать места, где стояли их дворы и дома.

Между Оршей и Бобром, в том месте, где наша дорога скрещивалась с дорогой, идущей из Могилева, сидел у дороги вестфальский солдат, предлагавший в обмен на хлеб огромный кусок серебра, должно быть, церковного, в форме четырехугольника, весом фунтов в 15–20. Никто не позарился на это серебро, ни у кого не было хлеба, ни у кого не было охоты тащить такую тяжесть; проходившие делали замечания, шутливые или оскорбительные. He нашлось никого, кто бы предложил ему за серебро хотя бы кусочек хлеба.

Подходя к Бобру, мы встретили повозки, которые прибыли из Карлсруэ253 с рисом и сухарями для баденских войск. Благодаря каким благоприятным обстоятельствам и нам досталось из этих припасов, – я не мог узнать...

После полуночи, с 25 на 26 ноября, мы снялись с места – я в обществе одного курьера из армии и нескольких офицеров – и бодрым шагом прибыли к Борисову по дороге, гладкой от многочисленных повозок, массы идущих и от мороза. Усыпанное звездами небо светило нам.

Осматриваясь в Борисове, нельзя ли купить у евреев съестных припасов или не слышно ли чего о приближении русских, мы заметили следующий обман. Какой-то немецкий гренадер, который так же мало знаком был с русскими ассигнациями, как и мы, держал в руках бумажник, туго набитый ими, толщиной пальца в два, и предлагал его еврею за 4 бутылки водки и 4 хлеба. При такой выгодной сделке еврей остался настолько хладнокровным, что совершенно равнодушно сказал: «Я дам только 3 бутылки водки и 3 хлеба». Солдат согласился, но когда пришлось отдавать покупку, еврей заявил, что бутылки в счет не входят, однако уступил, когда солдат сказал: «Без бутылок мне твоя водка не нужна». Когда я впоследствии узнал цену русских бумажных денег, я убедился, что еврей получил за свой товар 3000–4000 р.

(Роос)

***

Мы шли по большой дороге, ведущей из Смоленска в Вильно через Минск. До Толочина она старательно обсажена в два ряда деревьями. Вне дороги, по правую и левую сторону, шла кавалерия, на которой лежала забота прикрывать нас. Перед нами шли два батальона пехоты с 2 орудиями, образуя обычный авангард, всяким войском выставляемый впереди себя; непосредственно за ним ехали императорская карета, карета принца Невшательского, как старшего генерала, и карета графа Дарю, главного интенданта армии; все остальные были перемещены назад. За авангардом следовал боевой корпус; во главе шел император один; за ним следовали старший генерал и главный интендант, которые шли вместе, и герцог Фриульский, министр императорского двора, шедший за своими санями. Герцог Виченцский, великий шталмейстер, впереди сопровождал карету. Еще дальше шел маршал герцог Данцигский, командующий гвардией, с обнаженной шпагой в руке; гвардия шла за ним, выровнявшись, как в дни парада. Солдаты, вновь подчиненные дисциплине, маршировали правильным строем в образцовом порядке. Однообразный и ровный шаг словно сливал воедино множество разнообразных движений, и глубокое молчание, царившее над этой необъятной толпой, нарушалось только отрывистыми и твердыми криками команды; в определенные промежутки времени офицеры повторяли команду по рядам, и от гвардии она переходила последовательно ко всем шедшим сзади частям войск. Неприятель наблюдал за нами издали, но наше спокойное и мерное движение производило на него такое впечатление, что в течение нескольких дней он не тревожил нас...

(Пасторе)

***

Мы прошли через местечко, имени которого я не знаю, и где говорили, что император должен был заночевать (хотя он давно проехал мимо). Множество войск разного оружия останавливалось там; было уже поздно, a, по слухам, оставалось еще добрых 8 верст до места привала, намеченного в большом лесу.

Дорога в этом месте очень широка и окаймлена с обеих сторон огромными березами. По ней удобно было следовать людям и повозкам, но когда настал вечер, то по всему ее протяжению виднелись павшие лошади, и чем дальше мы подвигались, тем гуще она была усеяна повозками, издыхающими лошадьми, даже целыми упряжками, изнемогающими от усталости, а также и людьми, которые, не будучи в силах идти дальше, останавливались, располагались на биваках под большими деревьями, потому что, как они сами говорили, тут под рукой у них все, чего они не найдут в другом месте: топливо для костров, на что пригодятся сломанные повозки, а вместо пищи – мясо тех лошадей, которыми завалена была дорога и которые уже начинали задерживать движение.

Давно уже я шел один в этой тесноте, стараясь добраться до того места, где мы должны были ночевать, чтобы, наконец, отдохнуть от этого тяжкого перехода, еще более затрудненного гололедицей, образовавшейся с тех пор, как опять подморозило по талому снегу, так что я ежеминутно падал; ночь застигла меня среди этих бедствий.

Северный ветер подул с новой яростью; с некоторых пор я потерял из виду своих товарищей; несколько солдат, одиноких, как и я, чуждых тому корпусу, к которому я принадлежал, тащились с трудом, делая сверхъестественные усилия, чтобы настигнуть колонну, от которой отделились, как и я. Те, к кому я обращался, не отвечали, – у них не хватало сил. Другие падали в смертельном изнеможении, чтобы уже не встать.

Скоро я очутился совершенно один, не имея более никаких товарищей, кроме трупов, служивших мне проводниками.

Силы были истощены вконец. Уже я падал раза два, задремав, и если б меня не пробуждала холодная влажность снега, я не мог бы устоять и погиб бы, отдавшись непреодолимой сонливости.

Место, где я находился, было усеяно людьми и лошадьми, заграждавшими мне дорогу и мешавшими волочить ноги, потому что я уже не имел сил подымать их. Каждый раз, как я падал, мне казалось, что меня остановил один из несчастных, валявшихся на снегу; часто случалось, что люди, лежавшие при последнем издыхании на дороге, цеплялись за ноги проходивших мимо, умоляя их о помощи, и иногда те, что нагибались, чтобы помочь товарищам, сами падали, что бы уже не подняться.

Минут десять я шел наобум, не придерживаясь никакого направления; я брел, как пьяный; колени мои подгибались под тяжестью слабого тела. Словом, я чувствовал близость моего последнего часа...

В эту минуту показалась луна, и я увидал шагах в десяти от меня двух людей – один лежал, другой сидел возле. Направившись в ту сторону, я с трудом добрался до них вследствие наполненного снегом рва, отделявшего дорогу. Я заговорил с тем человеком, который сидел; он захохотал, как безумный, и проговорил: «Друг мой – смотри, не забудь же!» И опять рассмеялся. Я убедился, что это смех смерти. Другой, которого я считал мертвым, еще был жив и, слегка повернув голову, промолвил эти последние слова, которых я век не забуду: «Спасите моего дядю, помогите ему – а я умираю!»

Я сказал ему еще несколько слов, но он уже не отвечал мне. Тогда, обратившись в сторону первого, я старался подбодрить его встать и пойти со мной. Он смотрел на меня, не произнося ни слова; я заметил, что он закутан в толстый плащ, подбитый мехом, но старается сбросить его. Я хотел помочь ему подняться, но это оказалось невозможным. Держа его за руку, я убедился, что на нем эполеты высокопоставленного офицера. Он заговорил со мной о смотре, о параде и, наконец, повалился на бок, лицом в снег. Мне пришлось оставить его, я не мог оставаться дольше, не подвергаясь опасности разделить участь этих двух несчастных.

Надежда встретить какой-нибудь бивак заставляла меня по возможности ускорить шаг. В одном месте дорога была почти совершенно заграждена лошадиными трупами и поломанными повозками. Вдруг я поневоле отдался слабости и опустился на шею дохлой лошади, лежавшей поперек дороги. Вокруг лежали без движения люди различных полков. Я различил между ними несколько солдат Молодой гвардии, которых легко было узнать по киверам; потом я сообразил, что часть этих людей умерли в то время, как старались разрезать труп лошади, чтобы съесть его, но у них не хватило силы, и они погибли от холода и голода, как это случалось каждый день. В этом печальном положении, очутившись один среди обширного кладбища и страшного безмолвия, я отдался мрачным мыслям: я думал о своих товарищах, с которыми был разлучен каким-то роком, думал о своей родине, о своих близких – и заплакал, как ребенок. Пролитые слезы немного облегчили меня и вернули мне потерянное мужество.

Я нашел у себя под рукой, у самой головы лошади, на которой сидел, маленький топорик, какой мы всегда носили с собой в каждой роте во время похода. Я хотел употребить его, чтобы отрезать кусок мяса, но не мог, до такой степени труп закоченел от мороза – совершеннейшее дерево. Я истощил последние силы, одолевая лошадь, и повалился в изнеможении, зато немного согрелся.

Подымая топорик, вывалившийся у меня из руки, я заметил, что отколол несколько кусков льда. Оказалось, что это лошадиная кровь; вероятно, кровь выпускали, прежде чем убить лошадь. Я подобрал насколько мог больше этих кусочков крови и тщательно спрятал их в ягдташ254; потом я проглотил несколько кусочков этого льда – это подкрепило меня, и я продолжал свой путь, отдавшись в руки Божьи. Все время я старался переходить с правой стороны на левую, чтобы избегнуть трупов, усеявших дорогу; останавливался и пробирался ощупью в потемках каждый раз, как темная туча набегала на луну, и ускорял шаг по направлению к лесу всякий раз, как показывалась луна.

Через некоторое время я увидал вдали перед собой какой-то предмет, который я сперва принял за зарядный ящик; но, подойдя ближе, увидал, что это просто сломанная повозка маркитантки одного из полков Молодой гвардии; я встречал ее несколько раз после Красного везущей двух раненых фузилеров-егерей гвардии.

Лошади, везшие повозку, были мертвы и частью съедены или разрезаны на куски; вокруг повозки валялось 7 трупов, почти обнаженных и до половины занесенных снегом; на одном только был надет овчинный тулуп.

В том положении, в каком я находился, чувство самосохранения было всегда моей первой мыслью; вот почему необдуманным движением я хотел попытать свои силы, чтобы отрезать кусок лошади, забыв о том, что за минуту перед тем я свалился от слабости, стараясь сделать то же самое. Тем не менее я взял топор в обе руки и стал рубить лошадь, находившуюся еще в оглоблях повозки, но, как и в первый раз, это оказалось напрасным трудом...

Наконец, не будучи в силах оторвать ни клочка мяса, чтобы поесть конины, хотя бы в сыром виде, я решился заночевать в повозке, оказавшейся крытой...

Но только что я начал действовать, как раздирающий крик раздался изнутри повозки. Я оборачиваюсь – опять крик: «Мари, дай мне пить, я умираю!» Я опешил. Через минуту тот же голос простонал: «Ах, Боже мой!» Я сообразил, что это несчастные раненые, брошенные на произвол судьбы. Действительно, так и было.

Я влез на остов лошади в оглоблях, оперся на край повозки и спросил, что нужно. Мне с трудом отвечали: «Пить».

Я вспомнил о кусочках обледенелой крови, спрятанных мной в ягдташ, и хотел спуститься за ними; вдруг луна, светившая мне некоторое время, спряталась за большую черную тучу; думая, что ставлю ногу на что-то твердое, я оступаюсь и падаю на три трупа, лежавших рядом. Ноги мои очутились выше головы, поясницей я упирался в живот мертвеца, а лицом на его руку. За последний месяц я привык спать в подобной компании, но тут – оттого ли, что я был один-одинешенек, но мной овладело чувство сильнее простой трусости. Мне казалось, что это кошмар; на мгновение я лишился языка. Я был как безумный и вдруг принялся кричать, точно меня кто держит и не хочет отпустить. Несмотря на все мои усилия, я не мог встать. Наконец, я хочу подняться, упираясь на руки, но невзначай попадаю рукой в лицо мертвеца, а один из моих пальцев засовывается ему в рот.

В этот миг выплывает луна и я могу разглядеть все окружающее. Меня охватывает дрожь, я теряю точку опоры и снова падаю. Вдруг все изменяется. Вместо страха мной овладевает какое-то неистовство. Я встаю, ругаясь, и задеваю руками, ногами за лица, туловища, конечности, словом, за что попало. Я с проклятиями устремляю глаза в небо, точно посылая ему вызов; не помню, может быть, я даже ударил беспомощных бедняков, валявшихся у меня под ногами.

Немного успокоившись, я решил заночевать в повозке возле раненых, чтобы защитить себя хоть от дурной погоды. Я взял кусок обледенелой крови из своей сумки и влез в повозку, ощупью отыскивая человека, просившего пить и теперь не перестававшего стонать, хотя слабо. Приблизившись, я убедился, что у него ампутирована левая нога.

Я спросил, какого он полка, но не получил ответа. Тогда, пощупав его голову, я с трудом сунул кусочек обледенелой крови ему в рот. Тот, что лежал с ним рядом, был холоден и тверд, как мрамор. Я попробовал спустить его с повозки, чтобы занять его место, дождаться дня и ехать дальше с теми, которые, как я предполагал, двигались следом за мной, но мне это никак не удавалось. У меня не хватало сил своротить тело, и так как край повозки был чересчур высок, то я не мог сбросить тело вниз. Видя, что другому раненому остается жить разве несколько минут, я прикрыл его двумя шинелями покойника, и стал шарить, не найду ли в кибитке чего-нибудь, что бы пригодилось мне. He найдя ничего, я стал заговаривать с раненым, но не получал ответа. Я провел рукой по его лицу – оно уже застыло и во рту еще торчал кусочек льда, всунутый мной. Он покончил и с жизнью, и со страданиями...

(Бургонь)

***

Спрятавшись, через минут 5–6 мы255 увидали голову отряда, предшествуемого 10–12 татарами или калмыками, вооруженными кто пиками, кто луками и стрелами, a по правой и левой сторонам дороги шли мужики, вооруженные каким попало оружием; посередине еле тащились более 200 пленных из нашей армии, жалких и едва живых. Многие были ранены: у кого рука на перевязи, у кого отморожены ноги – те шли, опираясь на толстые палки. Несколько человек упало, и, несмотря на удары древками пик, которыми наделяли их татары, они лежали не двигаясь. Легко представить себе, как мы страдали при виде несчастного положения наших братьев по оружию! Пикар256 молчал, но по его движениям можно было ожидать, что он выскочит из леса и бросится на эскорт. В эту минуту прискакал верхом офицер и остановился; обратившись к пленным на чистом французском языке, он сказал им: «Отчего вы не идете скорее?» «Мы не в состоянии, – отвечал солдат, лежавший на снегу, – я согласен лучше умереть, чем тащиться дальше!»

Офицер возразил, что надо вооружиться терпением – вот скоро подъедут повозки и, если окажется место для наиболее больных, то их повезут на лошадях. «Сегодня же вечером, – прибавил он, – вам будет лучше, чем с Наполеоном, потому что теперь он уже в плену со всей своей гвардией и остатками армии, так как мосты через Березину отрезаны». «Наполеон в плену со всей своей гвардией! – восклицает один старый солдат. – Да простит Вам Господь! Видно, сударь, что Вы не знаете ни Наполеона, ни гвардии. Они сдадутся не иначе, как мертвые; они в этом поклялись, следовательно, они не в плену». «А вот и повозки», – сказал офицер. Мы увидали два фургона из нашей армии и походную кузницу, нагруженную ранеными и больными. Сбросили наземь пятерых людей, и мужики тотчас же поспешили ободрать их догола; их заменили пятью другими, из коих трое уже не могли двигаться...

Мы вернулись к своей лошади: она сунула голову в снег, отыскивая траву. Случайность натолкнула нас на место, где помещался костер, мы разожгли его и могли согреть свои окоченевшие члены. Ежеминутно мы ходили по очереди смотреть, не видать ли чего вдали; вдруг мы услыхали стоны, и к нам подошел человек, почти совершенно голый. На нем была шинель, до половины сгоревшая; на голове оборванная полицейская шапка; ноги его были обернуты в тряпки и обвязаны веревками поверх дырявых штанов из толстого сукна. Hoc у него был отморожен и почти отвалился; уши его были покрыты струпьями. На правой руке у него оставался только большой палец, все остальные отвалились до последнего сустава. Это был один из несчастных, покинутых русскими. Невозможно было понять ни слова из того, что он говорил. Увидав наш костер, он кинулся к нему с жадностью, точно хотел пожрать его. He говоря ни слова, он опустился на колени перед огнем. С трудом мы заставили его проглотить немного можжевелки; но половина пролилась – он не мог разжать зубов, страшно стучавших.

Между тем стоны его замолкли, зубы перестали стучать, но вдруг мы заметили, что он опять начал трястись, бледнеть и валиться, причем из губ его не вылетало ни единого слова, ни единой жалобы. Пикар хотел поднять его, но это уже был труп. Вся сцена длилась не больше десяти минут...

He сумею описать всех бедствий, всех страданий, всех раздирающих душу сцен, какие я имел случай наблюдать и в каких принужден был сам участвовать. Все это оставило во мне страшные, неизгладимые воспоминания.

Настало 25 ноября, было часов 7 утра, и еще не совсем рассвело. Я сидел погруженный в черные думы, как вдруг увидал вдали голову колонны и указал на нее Пикару.

Первые, кого мы увидели, были генералы; некоторые ехали верхом, но большинство шло пешком, как и многие другие высшие офицеры, остатки «священных» эскадрона и батальона, которые были сформированы 22-го и от которых теперь, через три дня, остались лишь жалкие следы. Они плелись с трудом, у всех почти были отморожены ноги и завернуты в тряпье или куски овчины; все умирали с голоду. Затем шел император, тоже пеший, с палкой в руке. Он был закутан в длинный плащ, подбитый мехом, а на голове у него была шапка малинового бархата, отороченная кругом черно-бурой лисицей. По правую руку от него шел, также пешком, король Мюрат, по левую – принц Евгений, вице-король Италии; далее маршалы Бертье, принц Невшательский, Ней, Мортье, Лефевр и другие маршалы и генералы, чьи корпуса были большей частью истреблены.

Миновав нас, император сел на коня, как и часть сопровождавшей его свиты; у большинства генералов уже не было лошадей. За императорской группой следовали 700 или 800 офицеров и унтер-офицеров, двигавшихся в глубочайшем безмолвии со значками полков, к которым они принадлежали и которых столько раз водили в победоносные сражения. To были остатки от 600-тысячной с лишком армии. Далее шла пешая Императорская гвардия в образцовом порядке – впереди егеря, а за ними старые гренадеры.

Мой бедный Пикар, целый месяц не видавший армии, наблюдал все это, не говоря ни слова, но по его судорожным движениям можно было догадаться, что происходит в его душе. Несколько раз он стучал прикладом ружья о землю и бил себя кулаками в грудь. Крупные слезы катились по его щекам на обледеневшие усы.

Повернувшись ко мне, он промолвил: «Ей-богу, земляк, мне кажется, что все это сон. He могу удержать слез, видя, что император идет пешком, опираясь на палку – он, этот великий человек, которым все мы так гордимся!» При этом Пикар опять стукнул ружьем о землю. Этим движением он, вероятно, хотел придать больше выразительности своим словам.

– А заметили вы, как он взглянул на нас? – продолжал Пикар. Действительно, проходя мимо, император повернул голову в нашу сторону. Он взглянул на нас так, как всегда глядел на солдат своей гвардии, когда встречал их идущими в одиночку, а тут в эту злополучную минуту, он, вероятно, желал своим взглядом внушить нам мужество и доверие. Пикар уверял, будто император узнал его – вещь весьма возможная.

Мой товарищ, из опасения показаться смешным, снял свой белый плащ и держал его под мышкой. Хотя у него все продолжала болеть голова, но он опять надел свою мохнатую шапку, не желая показываться на людях в мерлушковой шапке, подаренной ему поляком. Бедный Пикар забывал о своих грустных обстоятельствах и думал только о положении императора и своих товарищей, которых ему страстно хотелось увидать.

Наконец показались старые гренадеры. Это был 1-й полк, а Пикар принадлежал ко второму. Скоро мы увидали и его, потому что колонна первого была не очень длинна. По-моему, в нем не хватало, по крайней мере, половины. Очутившись перед батальоном, где он состоял, Пикар выступил вперед, чтобы присоединиться к нему.

Тотчас же послышались восклицания: «Смотрите, как будто бы и Пикар!» «Да, – отвечал Пикар, – это я, друзья мои. Я самый, и теперь не покину вас до смерти!» Рота немедленно овладела им (ради лошади, само собой разумеется). Я сопровождал его еще некоторое время, чтобы получить кусок конины, если убьют лошадь, но тут с правой стороны роты раздались крики: «Лошадь составляет собственность роты, раз человек служит в ней!» – «Это правда, – возразил Пикар, – что я принадлежу к роте, но сержант, который требует своей доли, сшиб с седла хозяина этой самой лошади». – «В таком случае, – сказал один сержант, знавший меня в лицо, – и он получит свою долю!» Этот сержант исполнял должность фельдфебеля, умершего накануне. Колонна остановилась, офицер спросил Пикара, откуда он взялся и как он очутился впереди, когда все, которые, подобно ему, сопровождали обоз, уже вернулись три дня тому назад. Привал продолжался довольно долго. Пикар рассказал о всех своих приключениях, поминутно прерывая свою речь, чтобы осведомиться о многих товарищах, которых не находил в рядах; все они погибли...

Между тем войска двинулись. Я распрощался со своим спутником, обещаясь повидаться с ним вечером на биваке.

Я остановился на краю дороги и стал выжидать прохождения нашего полка – мне сказали, что он находится в арьергарде.

За гренадерами следовало более 30 000 войска; почти все были с отмороженными руками и ногами, большей частью без оружия, так как они все равно не могли бы владеть им. Многие шли, опираясь на палки. Генералы, полковники, офицеры, солдаты, кавалеристы, пехотинцы всех национальностей, входящих в состав нашей армии, шли все вперемешку, закутанные в плащи, подпаленные, дырявые шубы, в куски сукна, овчины – словом, во что попало, лишь бы как-нибудь защититься от стужи.

Шли они, не ропща и не жалуясь, готовясь, как могли, к борьбе, если б неприятель стал противиться нашей переправе. Присутствие императора воодушевляло нас и внушало доверие; он всегда умел находить новые ресурсы, чтобы извлечь нас из беды. Это был все тот же великий гений, и как бы мы ни были несчастны, всюду с ним мы были уверены в победе.

Это множество людей на ходу оставляло за собой мертвых и умирающих. Мне пришлось подождать с час, пока прошла вся колонна. Дальше тянулась длинная вереница еще более жалких существ, следовавших машинально, на значительных промежутках. Эти дошли, выбиваясь из последних сил; им не суждено было даже перейти через Березину, от которой мы были так близко. Минуту спустя я увидал остатки Молодой гвардии, стрелков, фланкеров и несколько вольтижеров, спасшихся в Красном, когда полк, командуемый полковником Люроном, был на наших глазах смят и изрублен русскими кирасирами.

Эти полки, смешавшись, шли все-таки в порядке. За ними следовала артиллерия и несколько фургонов.

(Бургонь)

***

23-е. Император прибыл в Бобр. Он приказывает образовать 4 отряда почетной гвардии, составленных из всех офицеров кавалерии, у которых еще остались лошади. Дивизионные генералы будут капитанами или лейтенантами, бригадные генералы су-лейтенантами. «Орлы» кавалерийских полков сожжены; мы уверены, что таким образом их у нас не отнимут. 8-й вестфальский корпус под командой герцога д’Абрантеса совершенно разгромлен: в нем осталось 200 человек пехоты и 100 кавалерии257.

Военнопленный поляк, мой слуга, убежал с лошадью и большею частью моих вещей, еще больше обокрав своих товарищей; другой путешествует за свой счет с одной из моих лошадей. У меня осталось из одежды только то, что на мне. Вдобавок у меня пала лошадь, так что остается пять, из которых одна хорошая. У нас изобилие снега и недостаток всего остального.

24-е. Императорская штаб-квартира перенесена в Лощинское258 – плохое пристанище (32 км), сплошные леса. Даже сам император, отправившийся в 8 часов утра и прибывший в 7 часов вечера, помещен очень неудобно. Мы слышим канонаду герцога Беллунского в 25 верстах вправо от нас. Маршал Удино находится со 2-м корпусом в Борисове; вчера у него было удачное дело259, он вытеснил неприятеля, который, отступая, сжег мост, но побросал все свои экипажи. Число солдат, отстающих от армии, значительно увеличивается с каждым днем; солдаты умирают от голода под знаменами. Корпус маршала Нея состоит теперь из 600–700 человек. По-прежнему идет снег.

25-е. Маршал Удино утром является в Борисов, чтобы побеседовать с императором о переправе через Березину, которая представляет большие затруднения; это невесело. Мы выступаем в 9 часов утра; император останавливается в пути на два часа. Из Вильно прибыл польский офицер, пробравшийся переодетым через русскую армию. Этот поляк сообщает нам о победе князя Шварценберга260, взявшего у русских 2200 человек. Проносится слух о вступлении австрийцев в Минск, находящийся в двух переходах от нас; это нас немного радует. Польский офицер отсылается обратно, депеш ему не вручают. На этом биваке я второпях набросал несколько слов моему отцу, сообщая ему, по моему обыкновению, сведения о себе и о своих товарищах. Мне попалась ведомость; я написал: «Ведомость моя благополучна». Я послал эту весточку в конверте г-на Монье261, секретаря герцога Бассано, в Вильно.

(Кастеллан)

***

Положение армии несколько улучшилось благодаря тому, что после сильных морозов наступила оттепель.

Эта перемена погоды давала армии возможность расположиться биваком. В период холодов бывало иначе: высшие чины поселялись в деревнях, где назначался постой, а простые солдаты бродили по окрестностям. Дома, не занятые офицерами, подвергались разорению, причем выгоняли лиц, нашедших себе там пристанище, а здание разбиралось и шло для костров. Большим подспорьем являлось то обстоятельство, что вблизи бивака можно было достать сухое топливо. Дело не обошлось, правда, без схваток с теми, которые не желали нас подпустить.

Но, с другой стороны, в силу той же перемены погоды, передвижение стало гораздо труднее, так как дороги покрылись теперь густым слоем грязи, а люди ослабели, обувь у них была плохая или, лучше сказать, ее почти не было.

Наш печальный жребий несколько облегчился тем, что мы имели кое-какие припасы и, кроме того, у нас всегда была возможность где-нибудь укрыться. Однако болезни, раны, сырость, долгие переходы, плачевное состояние наших ног, почти полное отсутствие отдыха – все это производило между нами огромные опустошения. В добавление ко всем нашим тяжким невзгодам явилось новое бедствие: люди, недостаточно одаренные от природы энергией, нужной для того, чтобы мужественно вынести все выпадавшие на нашу долю ужасы, впадали в крайне удрученное состояние, иногда даже граничившее с острым умопомешательством. И вот, многие солдаты не в силах больше крепиться; у них опускаются руки, и то самое оружие, которое раньше служило им в стольких славных боях, вдруг оказывается для них слишком тяжелым, и они уже не в силах его нести. До Смоленска число строевых значительно превышало число отпавших, но после Красного наблюдается обратное.

В таком жалком положении 21 ноября мы прибыли в Коханов262. Здесь Наполеон устроил Главную квартиру, а мы расположились вокруг города.

Толочин, 22 ноября. Встречаем на пути прискакавшего к нам во весь опор адъютанта маршала Удино...

Русские овладели не только оборонными укреплениями на Борисовском мосту, но в их руки попал также и город со всеми складами.

Известие о потере нами Борисовского моста было настоящим громовым ударом, тем более что Наполеон, считая утрату этого моста делом совершенно невероятным, приказал, уходя из Орши, сжечь две находившиеся там понтонные повозки, чтобы везших их лошадей назначить для перевозки артиллерии.

Император приказал генералам распорядиться сожжением всех повозок, фур и даже всех упряжных экипажей, принадлежащих офицерам; лошадей приказано было немедленно отобрать в артиллерию, всякого же нарушившего этот приказ подвергнуть смертной казни.

И вот, началось уничтожение всех наших экипажей; офицерским чинам, включая сюда и полковников, не разрешалось иметь больше одного. Генералы Зайончек, Жюно и Клапаред также принуждены были сжечь половину фургонов, колясок и других разных легких экипажей, которые они везли с собой, чтобы уступить своих лошадей гвардейской артиллерии. Один офицер из Главного штаба и 50 жандармов должны были при этом присутствовать. Император дал разрешение брать в артиллерию всех лошадей, какие только понадобятся, не исключая и лично ему принадлежащих, только бы не быть вынужденным бросать пушки и фуры. Наполеон первый подал этому пример, но, к несчастью, мало нашлось подражателей.

Близ Начи263, 25-е ноября. Итальянская армия, уменьшившаяся до 2600 человек, расположилась лагерем около одной заброшенной церкви близ Начи. Даву стоял между Начей и Крупками264. Подойдя к Лошнице, мы неподалеку справа услышали громкие крики. Это кричат солдаты Виктора, теперь соединяющиеся с нами. Они думают, что видят перед собой императора вместе с армией, увенчанной лаврами Москвы и Малоярославца, и восторженно нас приветствуют, чего мы уж так давно не слыхали. Нам было чрезвычайно приятно смотреть на войско в образцовом, давно не виданном порядке. Мы забыли все и все опасности, грозящие нам, по слухам, в будущем; теперь мы считаем их преувеличенными и предаемся беззаботному веселью, хотя оно и мало гармонирует с нашими измученными и бледными физиономиями.

9-й корпус еще ничего не знал о наших бедствиях, скрывались они даже от его генералов, так что можно себе представить, какое изумление вызываем мы в них своим видом: вместо грозных завоевателей люди видят проходящих мимо них один за другим каких-то призраков, одетых в лохмотья, в женские салопы, закутанных в оборванные плащи или в куски оборванных ковров, с ногами, обернутыми тряпками.

Идет только тень Великой армии. Эту Великую армию победила природа, но все же, несмотря на всю свою слабость и свое угнетенное состояние, она, пока ее ведет Наполеон, не впадает в отчаяние.

Солдаты Виктора, такие радостные вначале, потом, когда мы в молчании дефилируем перед ними, начинают с каким-то растерянным видом на нас смотреть. Они видят только измученных, бледных, с небритыми, покрытыми грязью, лицами. Многие от голода и утомления падают у их ног.

(Ложье)

***

Остановка в Минске была, казалось, делом решенным, и, несмотря на то, что, собрав от Березины до Вислы все гарнизоны, обозы, сводные батальоны и дивизии Дюрюта265, Луазона и Домбровского, можно было сформировать в Минске армию в 30 000 человек, – несмотря на это, малоизвестный генерал266 и 3000 солдат оказались единственной силой267, выставленной для того, чтобы остановить Чичагова. Знали даже, что этот небольшой отряд молодых солдат был выставлен перед рекой, где его и опрокинул адмирал; а между тем это прикрытие защитило бы их на некоторое время, если бы оно было поставлено за рекой.

Так всегда бывает: ошибка в общем плане влечет за собой ошибки в частностях. Губернатор Минска был выбран без особого внимания268; это был, как говорят, один из тех людей, которые берутся за все, отвечают за все и которые во всем делают промахи. 16 ноября он потерял этот город и вместе с ним 4700 больных, боевые запасы и 2 000 000 пайков продовольствия269. Уже прошло пять дней, как слух об этом пришел в Дубровну, где получили известие о еще большем несчастье.

Этот самый губернатор бежал в Борисов. Там он не сумел ни предупредить Удино, который был на расстоянии 2-дневного перехода, и попросить его прийти к нему на помощь, ни поддержать Домбровского, который отступал от Бобруйска и Игумена270. Домбровский прибыл только в ночь с 20-го на 21-е к мосту; но там уже был неприятель. Однако он прогнал оттуда авангард Чичагова и расположился на его месте; там он храбро держался вплоть до вечера 21-го, но, подавленный, наконец, русской артиллерией, которая громила его с фланга, и атакованный вдвое большей силой, он был опрокинут и оттеснен на ту сторону реки и города, на Московскую дорогу.

Наполеон не ожидал такого бедствия; он полагал, что он предотвратил его своими инструкциями, посланными из Москвы Виктору 6 октября. «Они предусматривали сильную атаку со стороны Витгенштейна или Чичагова; в них предписывалось Виктору держаться ближе к Полоцку и Минску; приставить к Шварценбергу умного, осторожного и сообразительного офицера; поддерживать регулярное сношение с Минском и разослать в разных направлениях несколько других агентов».

Но так как Витгенштейн начал атаку раньше Чичагова, то ближайшая и более серьезная опасность отвлекла все внимание; мудрые инструкции от 6 октября не были повторены Наполеоном, и, по-видимому, были забыты его лейтенантом. Наконец, когда в Дубровне император узнал о потере Минска, он сам не видел особенно серьезной опасности, угрожавшей Борисову, потому что, отступив на следующий день в Оршу, он приказал сжечь все свои материалы для мостов.

К тому же его письмо от 20 ноября к Виктору доказывает его уверенность в безопасности; он предполагал, что Удино должен прибыть в Борисов 25-го, между тем как этот город 21-го уже должен был перейти во власть Чичагова.

Только на следующий день после этого рокового дня на большой дороге, на расстоянии 3-дневного перехода от Борисова, какой-то офицер принес Наполеону весть об этом новом несчастье. Император ударил по земле своей тростью и сказал, бросив на небо яростный взор: «Стало быть, там наверху написано, что теперь мы будем совершать только ошибки!»

Между тем маршал Удино уже на пути к Минску и, ничего не подозревая, остановился 21-го между Бобром и Крупками; как вдруг среди ночи явился генерал Брониковский и сообщил ему о своем поражении, о поражении Домбровского, о взятии Борисова и о том, что русские следуют за ним по пятам.

22-го маршал выступил им навстречу и соединился с остатками дивизии Домбровского.

23-го он столкнулся, не доходя 12 верст до Борисова, с русским авангардом и опрокинул его. Здесь он захватил 900 пленных и 1500 экипажей и привез их после сильной пушечной пальбы и сабельных и штыковых стычек вплоть до самой Березины. Но остатки дивизии Ламберта271, проходя через Борисов и через Березину, разрушили этот мост.

Наполеон был в то время в Толочине; он выслушивал описание расположения Борисова. Ему подтвердили, что в этом месте Березина не только река, но и озеро, покрытое движущимися льдинами, что мост через нее в 260 сажен длины, что его разрушение непоправимо и переправа невозможна.

В этот момент явился один генерал-инженер; он прибыл из корпуса герцога Беллунского. Наполеон призвал его; генерал объявил, «что спасение он видит только в попытке пробиться через армию Витгенштейна». Император ответил, «что ему необходимо направление, при котором он был бы обращен спиной ко всем: к Кутузову, к Витгенштейну, к Чичагову». И он показал пальцем на карте Березину ниже Борисова: здесь он хочет перейти через эту реку. Но генерал возразил ему, указывая на присутствие Чичагова на правом берегу, и император указал другое место для переправы, ниже первого, потом третье, еще ближе к Днепру. И потом, видя, что он приближается к области казаков, он остановился и воскликнул: «Ах да! Полтава! Это, как Карл XII».

Действительно, все несчастья, которые только мог предвидеть Наполеон, осуществились; таким образом, печальное сходство его положения с положением шведского завоевателя так сильно подействовало на его душевное состояние, что его здоровье пошатнулось еще более, чем под Малоярославцем. В произнесенных им тогда речах отметили следующее выражение: «Вот что получается, когда делают ошибку за ошибкой».

Однако эти первые вспышки волнения оказались единственными, обнаруженными им; один только лакей, который оказал ему при этом помощь, заметил его тревогу. Дюрок, Дарю и Бертье говорили, что они не знали о них и видели его непоколебимым. Говоря точно, это было верно, потому что он настолько владел собой, что имел силу не обнаружить своей тревоги, а сила человеческой воли чаще всего состоит в том, чтобы скрывать свою слабость...

В его приказах видна та же твердость. Удино объявил ему о своем решении опрокинуть Ламберта; он согласился на это и торопил его овладеть переправой выше или ниже Борисова – все равно. Он хотел, чтобы 24-го был выбран пункт для этой переправы, чтобы были сделаны приготовления к ней и чтобы он был извещен об этом и мог бы подготовить свое выступление. Совершенно не думая вырваться из кольца неприятеля, он мечтал только о том, чтобы разбить Чичагова и снова овладеть Минском.

Надежда проскользнуть между русскими армиями была потеряна; он был оттеснен Кутузовым к Березине, и эту реку было необходимо перейти, несмотря на то, что армия Чичагова окружала ее.

С 23-го Наполеон готовился к этому почти безнадежному предприятию. Сначала он приказал принести «орлов» ото всех корпусов и сжег их. Из 1800 спешенных кавалеристов своей гвардии, из которых 1154 человека были вооружены только ружьями и карабинами, он составил два батальона.

Кавалерия московской армии пришла в такое печальное состояние272, что у Латур-Мобура, например, оставалось только 150 конных солдат. Император собрал вокруг себя всех офицеров этой армии, имевших еще лошадей, и назвал этот отряд из 500 офицеров своим «священным эскадроном». Груши и Себастиани были назначены начальствовать над ним; дивизионные генералы служили в нем в качестве капитанов.

(Сегюр)

Здесь (в Бобре) узнали, что армия Чичагова, свободная после мира с Турцией, надвигается на наш левый фланг и заняла уже Борисов.

Тогда явилась мысль собрать кавалерийских офицеров, у большинства из которых уже не было солдат, и сформировать из них отряд; его назвали «священным эскадроном».

В 21-м выпуске «Военного обозрения»273 я поместил заметку об этом корпусе избранных. Когда нам предложили войти в состав его, от нас не скрывали, что предстоит нести службу деятельную и, может быть, опасную; все предполагали, что нам, вероятно, придется прорваться через войска Чичагова, чтобы спасти императора; никто не колебался, добровольно записались все офицеры, которые были еще достаточно крепки и имели лошадей.

Единственный в истории акт самопожертвования остался без результата: не представилось случая действовать, но заслуга от этого не меньше и была бы, вероятно, упомянута нашими историками с большим уважением, а не мельком, если бы в то время, когда они писали, еще стоял трон императора!

В каждом кавалерийском корпусе составилась рота человек в 200; генерал Груши был капитаном нашей роты, обозначенной № 1; генералы Сен-Жермен и Жаккино – лейтенантом и су-лейтенантом, генерал Пире – унтер-офицером, а неаполитанский король – шефом эскадрона.

По рангу бригады и полка и по чину я оказался 1-м солдатом274 1-го ряда 1-й роты. Мы в тот же день сорганизовались и последовали за проехавшим императором.

(Дюпюи)

***

В воскресенье, 22-го, мы провели ночь на биваках арьергарда в придорожном лесочке, вечером 23-го мы остановились в Коканине275. Здесь мы узнали, что генерал Чичагов со значительным отрядом занял Борисов, и путь к спасению для нас отрезан. Новость была очень грустная, но случай, который произошел в 3 часа утра, опечалил нас еще больше.

В двух шагах от дома, в который набились мы с маршалом Даву, была огромная рига с 4 большими дверями; в ней приютились человек 500 офицеров, вооруженных солдат, отставших и беглецов, следовавших за армией. Собравшись группами, они на гумне этой риги разложили 30 или 40 костров и теперь спали крепким сном, согревшись в воздухе более теплом, чем на биваках. Но дым и искры костров разогрели кровлю риги, сложенную из дерева и соломы. Она вдруг занялась с глухим гулом, и горящие головни стали падать на соломенные подстилки спящих. Лежавшие ближе к дверям успели выскочить в загоревшемся платье и стали звать на помощь. Через несколько секунд мы были у дверей; но какое зрелище представилось нам тут! Языки пламени в 4–5 метров высоты с силой вырывались из дверей, оставляя проход метра в два высоты под огненным сводом, раздуваемым ветром.

Никому не удалось добраться до несчастных, движения которых нам были видны. Они горели и бросались ничком на землю, чтобы уменьшить свои страдания. Мы наспех связали узлы из веревок и платков и бросали их внутрь, чтобы иметь возможность вытаскивать несчастных; некоторые привязали себя к ним, и мы стали их тянуть; скоро они криками стали умолять оставить их: увлекаемые нами, они падали на штыки, протыкавшие их, увеличивая их страдания... Люди, которых было в риге от 500 до 600, несколько раз пытались приподняться с земли, но скоро окончательно опустились, и кровля, обрушившись на страшное горнило, закончила самое ужасное жертвоприношение.

Железо на ружьях раскалялось, они стреляли, и эти 400 или 500 выстрелов, последовавших один за другим, послужили единственным погребальным салютом стольким воинам. Очень немногие спаслись; с них пришлось срывать горящее платье; я видел в том числе совершенно голого ребенка лет 12 – 14, замерзавшего на 18-градусном морозе: нам не во что было одеть его, так как наши лошади и повозки пропали. На каждом шагу приходилось черствостью побеждать в себе добрые порывы, желание дать то, чего больше не было у нас...

В этот день, 24-го, начавшийся так трагически, со мной случилось необыкновенное происшествие. Я упоминаю здесь об этом факте, чтобы показать, каким превратностям судьбы мы подвергались в течение отступления. Я страдал от голода, как все; уже несколько дней приходилось питаться корками сухарей, и я поддерживал свои силы только тем, что выпивал время от времени стакан кофейного настоя. Я шел, грустно думая о наших бедах, как вдруг офицер, которого я едва знал в лицо, подбежал ко мне и с ласковой улыбкой попросил оказать ему услугу. «Мое положение, – отвечал я, смеясь, – как вы сами видите, таково, что едва ли я смогу услужить кому-нибудь; но чего же вы все-таки хотите от меня?» Тогда он подал мне пакет величиной в два кулака, старательно обернутый бумагой, и стал просить сделать ему одолжение и принять этот подарок. «Но что же вы даете мне?» – «Умоляю вас, не отказывайтесь». – «Но что в этой бумаге?» Я хотел правой рукой отстранить сверток, а он оставил его в моих руках и убежал. Я был заинтересован данным подарком; ни по форме, ни по весу нельзя было определить, что находится внутри свертка; это могла быть мистификация, и я поднес его к носу. Тогда начали рассеиваться мои сомнения: я ощутил, еще не решаясь развернуть бумагу, соблазнительный запах трюфелей: это была действительно четверть страсбургского или тулузского пирога! Я больше не встречал этого офицера, но надеюсь, что Господь довел до его души горячий трепет моей благодарности. Надеюсь, что ему удалось избежать жестокой судьбы, преследовавшей нас, в борьбе с которой его подарок поддерживал меня несколько дней.

В этот день произошел и другой счастливый случай. Я потерял меха и зимнее платье, а в пустыне золото не имело цены, и невозможно было купить что-нибудь. Я был грустно настроен, как вдруг встретил полковника Л., инспектора смотров276, в закрытой карете, больного и страдающего от излишней предосторожности, с какой охранял себя от холода. «Зачем вам столько мехов, – сказал я ему, – они задушат вас! He уступите ли мне один из них?» На это он ответил: «Я не отдам их за золото всего мира». – «Ну что там! – сказал я ему, – вы сейчас дадите мне медвежью шкуру, которая стесняет вас, а вот сверток в 50 золотых». – «Черт возьми! это раздражает меня; но Вам, генерал, я не могу отказать». Он взял золото, а я поспешно выхватил медвежью шкуру, боясь, как бы он не раздумал. Она была громадная и великолепная, и я унес ее с великой радостью. У бедняги остались другие меха, соболя и куницы, и он все-таки замерз через несколько дней...

25-го мы переночевали в лесу по соседству с сожженной деревней. Снег очень беспокоил нас; отдохнуть удалось, только усевшись на высокие груды хвороста и еловых ветвей ногами в сторону громадного костра, огонь которого все время поддерживали. Мой медведь покрывал собой больше трех квадратных метров; мы с генералом Аксо277 завернулись в него и уснули в приятной теплоте, которую мех удерживал, и благословляли продавшего его. Наутро армия выступила до рассвета, по обыкновению, не решаясь считать мертвых и замерзающих, остающихся вокруг костров.

26-го мы переправились через Бобр, и 1-й корпус остановился на ночь в Крупках... Постоялый двор со стойлом на 20 лошадей был отведен для маршала Даву. Размещая следовавших за нами лошадей – мы давно шли пешком – люди нашли в яслях под соломой трех детей, из которых одному было не больше года, а два других казались новорожденными. Они были завернуты в лохмотья, окоченели и не кричали. В течение часа я велел разыскивать родителей: старания были напрасны, все жители деревни разбежались, и мы оказались единственными покровителями несчастных детей. Я попросил дворецкого маршала дать им немного бульона, если удастся приготовить его, и больше не заботиться о них. Скоро теплота лошадиного дыхания оживила маленькие создания, и их жалобные крики долго слышны были в комнатах, в которых мы теснились. Желание облегчить их страдания боролось в нас с непреодолимой потребностью сна, который и победил под конец. В два часа нам сказали, что вся деревня охвачена огнем: во всех домах загорелось оттого, что печи натапливали по нескольку раз подряд. Уцелел только наш дом, стоявший в стороне, и дети все еще кричали; но когда, незадолго до рассвета, мы собрались выступать, их уже не было слышно. Я спросил дворецкого, что он с ними сделал; и человек этот, которому приходилось страдать не меньше нас, сказал мне с довольным видом, как будто совершил доброе дело: «Я не мог сомкнуть глаз, их крики надрывали мне сердце. Я не мог достать им кормилицу; тогда я взял топор, прорубил лед у водопоя и утопил их, чтобы они не мучились». До какой степени страдание может ожесточить человеческое сердце!..

(Лежен)

***

Какой-нибудь дом, уцелевший от пожара при проходе первых колонн, являлся благом для несчастных, шедших сзади. Они сжигали его; это был большой бивачный огонь, вокруг которого они собирались на несколько минут согреть свои закоченевшие члены и подбодриться для дальнейшей дороги. To же было с экипажами, которые принуждены были бросать: их сейчас же поджигали. Поддаваясь, как и другие, очарованию сильного и яркого огня, я редко проходил, не останавливаясь, мимо этих пылающих костров, и вот один раз я присоединился к кружку таких же, как и я, измерзших путников, собравшихся вокруг пылающего госпитального ящика. Вдруг раздался взрыв. В ящике было оружие, и огонь добрался до него. В ту же минуту послышался крик, и один вюртембержец упал около меня; пуля раздробила ему колено. Рана эта была ужасна; мы все подошли к немцу, стараясь его поддержать, но наша помощь ограничилась несколькими утешениями, даже не очень продолжительными, и, постаравшись уверить его, что какая-нибудь повозка скоро подоспеет ему на помощь, каждый из нас уходил, радуясь, что в самого не попала роковая пуля. Я еще немного остался, чтобы постараться заставить взять его на одну из повозок, которые изредка проезжали по дороге, но это было напрасно. Те, к кому я обращался, не отвечали мне или очень сухо говорили «нет». Между тем крики вюртембержца разрывали сердце; они усилились, когда он увидал, что приближается отряд кавалерии его соотечественников; но его товарищи ограничились тем, что с состраданием посмотрели на него; они даже не спешились, чтобы немного помочь ему. Ночь приближалась, и я пустился в путь, покинув простертого на снегу несчастного в самых ужасных мучениях. Вряд ли они были продолжительны, потеря крови и ночной холод, наверно, быстро прервали их. Вот смерть, угрожавшая каждому из нас; не нужно было даже тяжелой раны; простой ушиб ноги был смертным приговором...

(Гриуа)

В Борисове

Путешествие прошло без всяких препятствий вплоть до Борисова, куда мы прибыли 15 ноября. Здесь начались все наши великие напасти.

Мы остановились у одного соотечественника, старого солдата генерала Костюшко278, который принял нас как нельзя лучше. Наши приготовления сделаны были с расчетом назавтра же отправиться дальше. Но – человек предполагает, a Бог располагает, – дьявол иногда тоже! На другой день в 8 часов утра, когда мы явились на базарную площадь, все было там в движении. Несколько беглецов из конвоя, захваченного врагом на другом берегу Березины, на недалеком расстоянии от Борисова, принесли в город достовернейшее известие о том, что сообщение с Минском и Вильно отрезано; переправа уже никоим образом невозможна! Это был удар тем более неожиданный, что мы сделали от Москвы уже 614 верст, т.е. большую часть пути, и притом такую, которую, казалось, можно было считать самой опасной...

Мы были прикованы к месту в Борисове в течение 6 дней, показавшихся нам очень мучительными; однако это было еще ничто по сравнению с тем, что ожидало нас. Во время этой вынужденной задержки я неустанно упражнялся на своих костылях; что-то говорило мне, что скоро мне придется ограничиваться исключительно этим способом передвижения. Положение ухудшалось с каждым часом. Один за другим прибыли – сначала генерал Брониковский, у которого русские без особенных усилий только что отняли Минск с его запасными складами (потеря непоправимая!), а затем генерал Домбровский со своей небольшой дивизией, которой поручена была охрана Днепра. Поведение этих генералов подверглось строгому осуждению. Говорили, что Брониковский знал больше толку в устройстве хороших обедов, чем в военном искусстве, и что он дал захватить себя врасплох; что Домбровский, который был впереди неприятеля всего на сутки, потерял драгоценное время на то, чтобы проводить до Могилева свою жену. Я нашел впоследствии подтверждение этих обвинений в дневнике Продзинского279, очевидца событий.

Между тем город наполнялся разношерстными беглецами из разных новообразуемых полков, эмигрантами из Литвы и Волыни и толпой бездельников, которые переполняли трактиры и кабаки, только и занимаясь что карточной игрой да пьянством. В этой суматохе господствовала полнейшая анархия, и мы неоднократно вынуждены были брать в руки пистолеты, чтобы избавить нашего хозяина от более чем подозрительных визитов. Дом его находился не в городе, а на соседней возвышенности, поднимающейся над Березиной. Оттуда нам видны были действия, наспех предпринятые для защиты моста; они показались нам безусловно недостаточными. Вот почему мы нашли целесообразным не выжидать исхода сражения и последовать за отливом (толпы), который уже совершался по направлению к Бобру, в обгон французской армии. События вполне оправдали наши предвидения, ибо русские скоро овладели мостом и городом. Мы сердечно расстались с милым нашим хозяином, которого нам более не суждено было видеть. Несколько дней спустя, когда я вернулся в Борисов с остатками армии, я нашел это гостеприимное жилище опустошенным и брошенным. Двери и оконные рамы были выломаны, хозяин исчез; быть может, его уже не было в живых!

Это отступление к Бобру носило все признаки поражения. He принадлежавшие ни к какой части при подобных обстоятельствах объединялись и сговаривались вредить другим. Они беспрестанно старались использовать тревогу, вызванную пушечной пальбой, которую мы слышали за собой, на Березине. Они кричали: «Казаки! Спасайся, кто может!» и начинали усиленно торопить наш отряд, что давало им возможность легко добывать себе припасы из опрокинутых в суете повозок.

В Бобре, куда мы прибыли очень поздно, все находилось в неописуемом смятении... Мне и двоим моим товарищам не без труда удалось устроиться кое-как, и притом за очень дорогую цену, на краю пригорода, у одного отставного русского артиллериста, жена которого была самой неопрятной женщиной, какую я когда-либо видел. На другое утро я отправил нашего хозяина за справками, но я имел неблагоразумие заранее дать ему на чай, и он немедленно постарался отправить эти деньги в место их назначения. Вернулся он настолько пьяным, что не стоял на ногах и лопотал неразборчивые фразы. Так как я начинал довольно легко передвигаться с помощью своих костылей, я решил самолично отправиться на разведку, а мои товарищи остались охранять наш экипаж и пару лошадей, которых мы, разумеется, не нашли бы на месте без этой предосторожности.

(Брандт)

***

12-го ноября 22-й литовский полк, составлявший голову колонны, был разбит у Свергина280.

14-го остатки этой дивизии были окружены, захвачены или рассеяны у Койданова281.

15-го решено эвакуировать Минск282; но Брониковский не составил никакого плана отступления и не отдал никаких приказаний, так что гарнизон покинул город без генерала в беспорядке, направляясь большей частью совершенно машинально по направлению к Великой армии, о которой было известно, что она отступает. Видя этот беспорядок, я взял на себя собрать и сорганизовать около 1500 человек, которые шли по дороге в Борисов и которых я нашел ночью на биваке на углу леса, и в два перехода дошел до Березины. Брониковский, совсем потерявший голову, заблудился со своим обозом и присоединился к нам только в Борисове. Он хотел уйти оттуда уже на другой день с войсками, покидая, таким образом, мост на Березине. Португальский генерал Памплуа283 (одна из жертв дона Мигуэля284) и я воспротивились этому и уговорили его дождаться генерала Домбровского и послать уведомление маршалу Удино. Вследствие непостижимой медлительности Чичагова мы оставались в Борисове целых четыре дня без нападения; если бы оно случилось 18-го, то мы были бы разбиты с одного маху, особенно ввиду того, что мы не получали никакой поддержки от Удино, который нисколько не заботился ни о нас, ни о мосте, в результате чего Домбровский мог быть окружен и взят в плен. Последний узнал о приближении Чичагова только после разгрома у Койданова, и он шел к Минску, когда узнал, что город эвакуирован. Ему пришлось тогда броситься на берег Березины и подняться вверх по этой реке до моста в Борисове, важное значение которого он вполне сознавал. Он прибыл только ночью с 20-го на 21-е и занял, как мог, укрепленный лагерь; но так как никакой офицер Главного штаба не был прислан заранее определить позицию, то в результате оказалось, что он не прикрывал моста.

21-го, незадолго до рассвета, неприятель, появившийся в одно время с Домбровским, внезапно напал на нас. Французский батальон, карауливший мост, был опрокинут, и русские уже завладели мостом, но стоявший невдалеке и под оружием немецкий отряд прогнал их оттуда. Сражение продолжалось до ночи между Домбровским, который вместе с Минским гарнизоном имел около 7000 человек, и Чичаговым, у которого было 30 000285. Я приведу из него только один случай, настолько почетный для врожденной храбрости французов, что о нем нельзя умолчать.

Домбровский, слишком сильно теснимый с фронта, успел только несколько поздно укрепить достаточно свой левый фланг для прикрытия моста. Перед этим неприятель установил на самом этом левом фланге, близко к реке, батарею, обстреливавшую мост вкось, угрожая его разрушить. Надо было спешить на помощь, и я решился выдвинуть находившуюся на возвышении позади городка резервную батарею, чтобы противопоставить ее неприятелю. Помощник военного комиссара Розьера286, по фамилии Пардальян287, из очень известной семьи, попросил у меня позволения сопровождать меня в качестве адъютанта: он еще ни разу не видел сражения вблизи. Позиция для батареи была скоро найдена около часовни, налево от моста, но она была так изрыта неприятельскими ядрами, что я сам не знал, сможем ли мы установить на ней батарейные орудия. Тотчас после нашего прибытия был убит ядром один из моих ординарцев, следующее ядро ударило между ног лошади Пардальяна, который от сотрясения упал с нее. Я думал, что Пардальян убит, но он поднялся вместе с лошадью и быстро вскочил на седло. Через несколько минут после этого русская батарея, довольно-таки поврежденная, почти прекратила огонь. Я спросил Пардальяна, как ему нравятся обычные любезности на войне. «Только и всего! – отвечал он. – Я не пропущу ни одного сражения без того, чтобы в нем не участвовать». Я встретился с этим храбрым молодым человеком в 1814 г., он потерял отмороженными во время отступления по три пальца на каждой руке.

Так как незадолго до ночи в дивизии Домбровского выбыло из строя более 2000 человек и стал ощущаться недостаток в боевых припасах, то пришлось подумать об отступлении. Оно совершилось в порядке, и храбрые поляки перешли обратно мост тесно сомкнутыми рядами и выдерживая возобновленный натиск неприятеля. Домбровский расположился непосредственно за Борисовом на возвышенном левом берегу ручья; неприятель тщетно старался сбить его с позиции; ночь положила конец битве. Таким образом, был потерян мост через Березину в Борисове, что было причиной больших бедствий, испытанных армией пятью днями позднее. Между тем корпус Удино находился между нами и Бобром288, куда доходила голова колонны. Одна из его дивизий под начальством генерала Мерля была на Наче в трех лье от нас; канонада в Борисове была слышна целый день; маршал Удино был осведомлен о нападении Чичагова через генерала Брониковского, как тот несколько раз уверял меня и генерала Памплуа. Значит, он мог отделить одну дивизию, которая пришла бы в Борисов самое позднее к полудню. Одной бригады, перешедшей мост, было бы достаточно, чтобы удержать за нами укрепленный лагерь, прикрывавший его. Корпус Удино, занявший таким образом Борисов, сохранил бы для армии эту военную переправу и помешал бы принесению в жертву около 20 000 человеческих жизней.

По окончании сражения при Борисове я направился к Бобру с поручением от Домбровского, бывшего моим старинным товарищем и другом со времени нашего пребывания в Италии, чтобы постараться прислать ему какое-нибудь подкрепление к ночи. Неприятель, занявший Борисов, когда темнота уже не позволяла различать предметы, не успел расположиться в нем по-военному, более прочно. Поляки еще оставались хозяевами мельниц и узкого шоссе, пересекающего долину ручья и по которому легко было проникнуть в город. Внезапной атакой перед рассветом можно еще было прогнать русских от моста и завладеть им. В 2 верстах от Начи я встретил артиллерийский парк 2-го корпуса, куда я прибыл, не заметив часовых. 2-й корпус стоял фронтом к Днепру и в направлении подходящей Великой армии, следовательно, обратясь спиной к неприятелю, находившемуся не более как за три лье. Артиллерийский парк, расположенный в тылу, охранялся спереди и был открыт с той стороны, откуда я вошел. Охрана его была поручена португальскому полку, я поспешил предупредить его командира о происшедшем и об опасности, угрожавшей им со стороны казачьих отрядов, если на рассвете они обрушатся на них, перейдя за фронт Домбровского.

В Наче я встретил генерала Мерля и передал ему поручение Домбровского. Он выразил крайнее удивление по поводу происшествия, которое, по-видимому, не особенно его встревожило и которое даже, кажется, он хотел оставить под сомнением. Впрочем, он сказал, что не получал никакого уведомления, не слышал пушечной стрельбы (сотни пушек на расстоянии 12 верст и в продолжение 11 часов) и будет ожидать распоряжений маршала. Признаюсь, что, если бы у него под командой были не французы, я пожелал бы, чтобы Чичагов появился бы в тот же момент; хороший был бы у нас кавардак. Из Начи я отправился на Бобр, куда прибыл около полуночи. Я не мог увидать маршала, хотя велел передать ему о случившемся в Борисове и настаивал на том, чтобы лично дать ему отчет о положении Домбровского и русских. В 9 часов утра мне пришли сказать, что маршал меня ожидает... Действительно, было уже пора. Я не мог сдержать своего негодования и отвечал, посылая к ... посланного и его начальника. To, что я узнал на Бобре о нашей Великой армии, не позволило мне отправиться дальше; она должна была к тому же прийти на другой день. Она действительно пришла, но в каком виде?.. Я никогда не забуду впечатления, произведенного на меня первыми полками, которые я увидел; это были кирасиры. Эти кавалеристы шли бледные, расстроенные, с трудом передвигая по грязи босые ноги, так как в это время наступила временно оттепель. Они гнали перед собой палками своих лошадей, нагруженных их кирасами и с трудом переносивших эту незначительную ношу.

(Воданкур289)

Действия 2, 6, и 9-го корпусов

28 октября мы выступили из Витебска.

30-го в 9 часов вечера дивизия двинулась к Чашникам290 и прибыла сюда утром 31-го. Погода, до тех пор хорошая, вдруг изменилась: наступили сразу такие холода, что почти нельзя было переносить, и скоро все замерзло и затвердело. На рассвете опять началась пальба, на этот раз близко к Чашникам. Русские старались все дальше оттеснить 2-й корпус. Около 8 часов наша дивизия подошла к левому крылу неприятеля291. Канонада и ружейная перестрелка продолжались до вечера, потом мы отошли на биваки в лес...

9 ноября мы на 8 верст продвинулись вперед к Строчевичам292.

Здесь мы оставались до 12 ноября. Целый день со стороны Смолян293 слышалась пальба, и, наконец, поздно вечером пришел приказ следовать за центром войска. Почти всю ночь мы шли на жестоком морозе по скользким дорогам. Многие, не зная пути, сбивались в потемках с дороги и погибали. Наконец мы пришли и расположились на биваки на том месте, где накануне была битва, в которой погиб храбрый гусарский полковник фон Канкрин294. В эту ночь мы в первый раз сознали ужас своего положения. Нельзя было достать топлива, а если окоченевшие люди подходили к костру, их грубо отгоняли те, которые разложили его; просил ли кто воды – тот, у кого она была, отказывал...

13 ноября мы оттеснили неприятеля и подошли к Чашникам. В этот день дул резкий ветер, холод был ужасный; говорили, что термометр показывал до 22° ниже 0. 14 ноября, едва занялся день, опять началась канонада. Русские построились на возвышенности около Чашников, за рекой Лукомлей, выдвинули орудия и открыли против нас сильный огонь. Мы шли теперь под огнем против их левого крыла, опиравшегося на деревню, которую атаковал батальон бергских войск. Стрелковые роты баденской бригады стали обходить неприятеля, чтобы отрезать деревню. Между тем русские батареи поддерживали жестокий огонь; их ядра несли смерть в наши ряды, но стрелки под градом ядер и картечи устремлялись на врага и несколько раз прогоняли его из деревни. Русские упорно отстаивали свои позиции. Когда начало темнеть и у нас истощился запас снарядов, мы отошли в соседний лес.

15 ноября. Наш корпус на виду у русских войск отошел по дороге на Черею295, но пришлось бросить много повозок и колясок; они достались казакам. Мы еще некоторое время оставались на возвышенности позади Смолян с целью тревожить генерала Витгенштейна...

20-го корпус прибыл в Черею, где опять остановился.

Маршал Удино спешил тем временем со 2-м корпусом на помощь к генералу Домбровскому, которого сильно теснил русский авангард под начальством генерала Ламберта; Удино хотел обезопасить таким образом переправу французов через Березину.

23-го он нашел неприятеля уже на левом берегу реки, послал кирасир атаковать его и оттеснил обратно за реку, причем отличился генерал Беркгейм.

После этого русские разрушили большой мост у Борисова и разместились вдоль всего правого берега Березины, чтобы помешать нашей переправе...

9-й корпус продолжал отступать 22-го и 23-го прибыл в Докшицы296... 24-го мы продолжали идти на Батуры297, но остановились по дороге варить пищу. Подходя к Батурам, мы шли взводами, потому что заметили поблизости от обоих флангов казаков. Потом мы отправили вперед обоз, состоявший из множества повозок.

Мы спокойно грелись у огня, когда появились казаки, опрокинули несколько постов и стали в нас стрелять, производя большой беспорядок. Но наши войска были сейчас же стянуты на такие позиции, которые были всего выгоднее при сражении. Когда мы заняли их, то увидали, что колонна русских собирается обойти нас. Русские действительно немедленно атаковали нас; мы упорно сопротивлялись, и когда неприятель хотел занять лес, через который нам необходимо было пройти, наш 2-й батальон усиленным маршем двинулся к роще, чтобы остановить его. Потери наши были невелики, несмотря на сильную стрельбу неприятеля. Когда многочисленный обоз оказался в безопасности, корпус с наступлением темноты отступил к Ломопеничам298, куда мы пришли около полуночи. Неприятель шел за нами по пятам и, к несчастью, захватил наш скот. В эту ночь мы похоронили прах фон Имхофа299, капитана 1-го полка, погибшего в сражении.

25 ноября мы в 2 часа утра снялись с бивака. Около полудня остановились варить пищу. Потом двинулись через Ратуличи300 к главному тракту армии, чтобы соединиться с отступавшими от Москвы остатками Великой армии.

В 2 часа пополудни мы были в Лошнице. Но в каком же виде была эта армия, называемая Великой! Все бежали вперемешку, без признака строя, без соблюдения хоть какой-нибудь дисциплины. Только вокруг знамен и «орлов» шли еще вооруженные люди; у остальных не было оружия, они кутались в лохмотья и меха.

2-й и 9-й корпуса, у которых было до сих пор достаточно провианта и соломы, должны были теперь переносить все лишения, так как ничего нельзя было достать: местность вдоль большой дороги была выжжена и опустошена. Как только 9-й корпус, в котором было еще 15 000 человек301, вышел на большую дорогу, пришел приказ держаться в величайшем порядке, потому что на другой день Наполеон должен был сделать ему смотр. Он проехал, однако, с величайшей поспешностью к Березине и там расположил свою квартиру на возвышенности, в деревне Веселово302, в которой было всего несколько сараев. He обращая внимания на сопротивление русских, он велел навести здесь два понтонных моста.

26 ноября 9-й корпус выступил в 8 часов утра и двинулся к Борисову; войско очень подчистилось и сохраняло порядок, на удивление остальным частям; дивизия Партуно303 составляла наш арьергард.

Мы двигались с войсками Великой армии посреди величайшего беспорядка. Приблизительно на середине пути нам повстречались фургоны с сухарями, присланными нам с родины из Германии. Был тут и бочонок вина, которое досталось офицерам. Солдатам раздали часть сухарей, остальное и сами повозки пришлось бросить, потому что приближались казаки. К вечеру мы пришли в Борисов. Дойдя до рыночной площади, мы свернули с дороги, которая вела к занятому русскими предмостному укреплению, и пошли вправо по пути на Веселово, где остановился Наполеон.

(Штейнмюллер304)

***

1 ноября 2-й и 9-й корпуса, находившиеся под начальством герцога Беллунского, соединились в Лепеле, маленьком литовском городке.

Некоторое время спустя мы узнали (мы, которые и без того изнемогали под тяжестью бедствий!) ужасную весть о том, что австрийский корпус, которому было поручено прикрытие и защита города Минска с огромными складами хлеба, откуда армия сильно надеялась получить съестные припасы, – покинул и город, и склады на произвол русских, только что прибывших из Молдавии после рокового мира в Яссах305.

Вслед за тем мы узнали, что корпус, который находился под начальством адмирала Чичагова и состоял из 30 000 человек, разграбив и сжегши наши склады, направился на город Борисов и вытеснил оттуда польскую дивизию генерала Домбровского. Наконец, нам сообщили, что русская дивизия под начальством генерала Ламберта306 находится на левом берегу Березины, тогда как адмирал своим корпусом занял высоты на правом берегу, чтобы преградить нам путь через эту реку.

Находясь в столь критическом положении, император приказал маршалу Удино, который, только что оправившись от ран, вернулся в армию и вновь принял на себя командование 2-м корпусом, напасть очертя голову на дивизию Ламберта, опрокинуть ее, овладеть городом и мостом и, таким образом, обеспечить армии отступление. Это было 22-го.

Мы тотчас же двинулись в путь. На следующий день мы соединились с польской дивизией, которую русские оттеснили к нам, и с яростью бросились на неприятеля. Неприятель был поражен тем, что встретил столько дерзости и энергии у людей, которых он считал умирающими от голода, нужды и холода. Он совершил быстрое отступление к Борисову, оставив нашему авангарду большое количество повозок со съестными припасами. Это было истинным счастьем для нас и для всего нашего армейского корпуса ввиду того, что мы терпели лишения, идя по опустошенной дороге. 24-й стрелковый конный полк307, изрубив несколько драгунских эскадронов при помощи легкой батареи, которая следовала за нашими быстрыми движениями, напал на пеший финляндский стрелковый полк, защищавший городские траншеи, окружил его и без особенных потерь взял его почти целиком в плен. Я жалею, что не запомнил имени бесстрашного командира батареи 4-го артиллерийского конного полка308, который рубился с нами, несмотря на свою деревянную ногу, в то время как его артиллеристы расстреливали неприятельскую колонну, находившуюся вправо от нас и искавшую убежища в городе.

Овладев первыми домами, часть наших егерей заняла их под квартиры, ожидая прибытия нашей легкой конницы.

Случайно я напал на дом, около которого находился покинутый запряженный экипаж одного русского генерала.

Я разрешил своим солдатам разграбить его, оставив себе лишь часть съестных припасов в виде сухарей, мяса-солонины, чая, рома и других лакомств, которыми я поделился с офицерами эскадрона на вечернем биваке.

К несчастью, мы были остановлены русской пехотой, находившейся под защитой домов, откуда то и дело раздавалась сильная пальба; прежде чем покинуть город, она успела подготовить разрушение моста.

(Старый солдат309)

***

К двум часам дня мы достигли большой Борисовской дороги, ведущей на Смоленск, и расположились лагерем около Лохвы310.

Никогда не забуду этого дня. Еще оставалось несколько часов пути до большой дороги, а уже горящие деревни указывали на присутствие Великой армии, о положении и отступлении которой 9-й корпус знал только по темным и сомнительным слухам. Никто не догадывался о ее настоящем положении, и впечатление, произведенное ею при встрече на 9-й корпус, не предвещало ничего хорошего. Вот мое впечатление, которое произвел на меня этот памятный день.

Мы спокойно подвигались вперед, когда нам сообщили о появлении нескольких кавалеристов. Я поспешил к передовым линиям авангарда и убедился, что полученные мной сведения были верны. Сначала кавалеристов приняли за казаков, но потом оказалось, что это солдаты союзной армии. Поговорив с ними, я узнал, что один из них был прусский гусар, а другой из легкой вюртембергской кавалерии. Они сидели на маленьких русских крестьянских лошадках. Я спросил, откуда они. «Из Москвы», – ответили они мне, и когда я осведомился о Великой армии, они добавили, что она идет совсем близко отсюда по большой дороге. Скоро я достиг этой дороги и увидал такую картину бедствий, которая никогда не изгладится из моей памяти.

Это было как раз отступление польской армии311. Я приказал своей бригаде остановиться, чтобы вблизи наблюдать картину, которую никто в жизни еще не видал. Прежде всего я увидал до 20 знамен, несомых унтер-офицерами. За ними шли генералы, одни пешком, другие верхом, многие из них были в женских собольих шубах, крытых шелком. За ними двигались около 500 человек безоружных солдат – остатки армии, выступившей в поход в количестве 30 000 или 40 000 человек. В этот день погода была великолепная и солнце ярко освещало всю эту горестную для нас картину. Едва мы успели расположиться лагерем, как мимо нас прошли другие отряды в таком же жалком состоянии.

Я встретил около маленького города Неманицы312 обоз, состоящий из 44 фургонов, который еще в начале июля вышел из Карлсруэ и под командой лейтенанта Хамеса313 вез значительное количество сухарей, кашицы314 и сапог. Прибытие этого столь важного в тот момент обоза привело все войско в самое лучшее расположение духа. В то время как армия страдала от недостатка пищи и обуви, мы лично были в изобилии снабжены всем необходимым. Я получил разрешение остановиться на дороге и сейчас же произвел дележку. Тут происходило очень много курьезных сцен. Каждый офицер получил что-нибудь, и все с жадностью накидывались на доставшиеся на их долю пакеты. Так, например, я видел, как полковник Брюкнер315, стоя во весь рост на повозке, откупоривал большую коробку, которую я считал наполненной съестными припасами; он вытащил оттуда парик, с быстротой молнии снял со своей плешивой головы старый и надел новый, стараясь руками придать ему форму; весь этот туалет продолжался всего лишь несколько минут. Я также послал бригаде Берга кашицы и сухарей, чтобы доказать свое товарищеское отношение. Разгруженные фургоны были сожжены, а лошади отданы артиллерии.

(граф Гохберг316)

***

Генерал Корбино, сильно желавший разделить великую опасность, в которой находился 2-й корпус, получил от Вреде, пехота и конница которого усилились, позволение покинуть его со своей бригадой, заключавшей в себе еще 1500 человек. Чтобы пройти 12-дневное расстояние, которое отделяло нас от 2-го корпуса, нам пришлось идти среди незнакомой местности, занятой неприятельскими войсками.

Мы должны были пройти через Борисов, но узнали, что он занят русскими. Известие это не заставило генерала Корбино отказаться от плана соединиться со 2-м корпусом и либо победить, либо умереть с нашими храбрыми товарищами по оружию. Крестьяне указали нам место, где мы могли перейти реку вброд317. В ночь с 18-го на 19-е мы отправились к этому отдаленному месту и совершили переправу очень близко от одного русского корпуса, который расположился биваком и огни которого светили нам во время безмолвного перехода. У Березины почти всюду глубокое русло и крутые берега. Она протекает через дремучие леса и через болота, но в том месте, которое нам было указано, она была шире и мельче.

Мы переправились через реку еще до зари. Открытие указанного брода, по моему мнению, было настоящим спасением для всех тех, кому удалось избежать московских бедствий. Мы вскоре присоединились ко 2-му корпусу. Прибытие наше изумило маршала. Он очень обрадовался, получив ценное подкрепление.

«Где пробрались вы, дорогой генерал? – спросил он Корбино, заключая его в свои объятия. – Разве у вас выросли крылья, на которых вы перелетели через сонм неприятелей, преграждавших вам дорогу?»

Корбино дал ему отчет о своем переходе, за который получил чин начальника дивизии318 и звание императорского адъютанта319.

На правом берегу реки русские прибавили новые окопы к тем, которые уже существовали раньше на этом опасном месте. Они оставили там, как и в Борисове, часть своих войск и подвинулись перед нами на несколько миль ближе к городу, расположенному на противоположном берегу (если считать со стороны Франции). Фортификационные работы происходили на нашем берегу, а между обоими берегами находился мост. 2-й корпус направлялся на Борисов.

(Дрюжон дe Болье320)

Перед переправой

Во время наших переходов от Толочина до Борисова к нам постоянно доходили самые зловещие слухи, которые оставляли мало надежды, что нам удастся ускользнуть: Минск со своими огромными запасами провианта был в руках неприятеля; Борисов был взят, его мост разрушен, и русская армия занимала берега Березины; итак, приходилось приступом брать переправу через эту реку, а мы сожгли последний понтон перед оставлением Орши! Какое ужасное будущее, и в три или четыре дня все должно было решиться! Я приписываю только ослаблению нашей умственной деятельности, вследствие продолжительных страданий, ту странность, что несчастья, которым мы подвергались и которые при всяких других обстоятельствах заняли бы всецело наши мысли и пробудили бы всю предусмотрительность, теперь далеко не произвели такого действия на меня и на моих товарищей. Я чувствовал себя почти чуждым всему, что происходило, и неприятельские пушки, грохотавшие вокруг нас321, почти не выводили нас из апатии.

Это были сражавшиеся с корпусом Витгенштейна корпуса Удино и Виктора, которые спешили к Березине. 26-го мы

встретили часть корпуса Виктора, которая приостановилась у деревни. Я еще вижу удивление, смешанное с состраданием и ужасом, с которым собирались вокруг нас солдаты этого корпуса и смотрели, как нетвердым шагом проходят один за другим эти призраки, у которых весь остаток жизни сосредоточился в движении и странный, отталкивающий наряд которых при других обстоятельствах вызвал бы только насмешку. Это было все, что осталось от армии, взявшей Москву! А мы, мы смотрели как на что-то удивительное на эти полки с образцовым порядком и дисциплиной – о них у нас осталось слабое воспоминание. И что особенно ярко рисует состояние нашего падения – это то, что, и не думая краснеть за свои бедствия, мы улыбались при мысли, что и они вскоре будут на нашем уровне.

26 ноября 4-й корпус остановился для ночевки в Неманице; в этой деревне еще уцелело несколько домов, и мы устроились в одном из них. Поев безвкусной похлебки, мы крепко спали на лавках, стоявших вдоль стен, когда послышался усиленный стук. Спросонья я подумал, что это какие-нибудь менее счастливые, чем мы, солдаты стараются взломать двери или разрушить избу для поддержания бивачного огня, и так как подобные сцены повторялись ежедневно, я вовсе не думал беспокоиться, когда раздался новый стук и крик: «Полковник, спасайтесь, дом горит!» Я вскакиваю с лавки, открываю дверь и вижу, что все кругом в огне. Моя крыша уже пылала, и через пять минут избы не стало; то же было бы и со мной с товарищами, если бы не энергичное предупреждение штаб-лекаря 6-го гусарского полка: его бивак был рядом с моим домом, и он своим криком предупредил меня об опасности. Было около 2 часов утра, и мы, стоя в размягченной огнем грязи, ждали рассвета вокруг нескольких горящих бревен...

За три часа до рассвета остатки Итальянской гвардии, взяв оружие, выступили с принцем Евгением. Барабан пробил сбор. Его заунывный звук был похож на похоронный, да на смерть и шло большинство тех, кого он собирал! Слабый, истощенный страданиями и усталостью, я последовал за 4-м корпусом. Холод не был очень велик, но все же морозило, и в одном месте, где была гололедица, моя лошадь упала; падение было ужасно, оно стоило мне нескольких контузий, и это был последний удар для моей лошади. Бедняжка встала с трудом; через два дня ее не стало. Еще не рассвело, когда я вошел в Борисов. Там царил беспорядок, который трудно себе представить. Отбившиеся люди, повозки, лошади загромождали улицы. Полки Виктора прокладывали себе путь сквозь толпу. Люди наталкивались друг на друга в темноте, крики и проклятия слышались со всех сторон.

Из-за апатичного неведения нашего действительного положения я не знал, был ли восстановлен Борисовский мост или переход через Березину должен совершиться в другом месте. Я не старался даже справиться об этом и следовал за толпой. Отделенный от товарищей, которых я потерял в темноте, я вошел в дом, откуда виднелся слабый свет. Это был остаток огня в печи. Два-три человека, как и я, воспользовались этим счастливым случаем, чтобы согреться; они говорили мало: это были проклятия или жалобы, смотря по степени бедственного положения говорившего...

Вместо того чтобы идти через Борисов дорогой, ведущей к прежнему мосту, остатки которого еще дымились, я направился по дороге, ведущей вверх по левому берегу Березины. Я не знал, куда она ведет, но по ней шла толпа, за которой я последовал. Я отошел еще не очень далеко от Борисова, когда между этим городом и тем местом, где я был, произошло нападение... И среди этой испуганной бегущей толпы, не знающей, где опасность, я спокойно продолжал идти, не ускоряя шага и не смущаясь тем, что происходило вокруг меня. С моей стороны казаки не появлялись, и днем я добрался до Студянки322, лежащей в 12 верстах от Борисова...

(Гриуа)

***

На следующий день мы подходили к Борисову. Я видел, как император, сидя в экипаже, диктовал какой-то приказ принцу Невшательскому; я удивлялся его хладнокровию, хотя вид у него был и озабоченный, и положительно любовался им.

На стоянке зажгли костер из сосновых поленьев, которые очень плохо горели. Наполеон отдал приказ генералу Красинскому послать кого-нибудь из поляков с крестьянином найти брод где-нибудь вправо на расстоянии версты. Посланные пробыли дольше, чем этого хотелось императору, он скомандовал: «На коней!», и мы двинулись к городу. Поляку был дан приказ исследовать дорогу и в случае удачи один раз выстрелить из пистолета, но оказалось, что он упал в воду и пистолеты его подмокли, вот почему он не мог выполнить данного ему приказа.

Император вышел из экипажа и принялся с нами болтать как ни в чем не бывало. Там, где мы стояли, видны были позиции, занятые русскими по ту сторону моста; их положение было господствующим. Нам пришлось расположиться в пригороде, и они нас могли там прекрасно накрыть, но ночь прошла спокойно.

К 8 часам император выехал по направлению к маленькому «шато»323, лежащему около Студянки, где обосновался, и всю ночь, по его приказу, там шли работы по постройке мостов, – в том самом месте, где прошел когда-то Карл XII, вступая в Россию324.

(Дедем)

***

Мы спешили, как только было возможно, дойти до реки Березины, от которой мы были на расстоянии четырех или пяти часов ходьбы. Уже несколько дней мы были на большой дороге, где происходило непрерывное движение. Наперерыв друг перед другом все стремились перейти реку, и каждый напрягал силы, чтобы дойти до нее, но многие падали от усталости или под тяжестью добычи и, таким образом, кончали смертью. Время от времени мы оборачивались фронтом назад, чтоб показать неприятелю, что мы еще живы. Но неприятель, тоже утомленный и, сверх того, уверенный в своей победе, отпускал нас с миром: мы не дошли еще до того места, на котором неприятель хотел нас видеть. На другой день, 27 ноября, мы тронулись в путь, окоченелые от холода и изнуренные голодом, в темную, хоть глаза выколи, ночь, чтобы по возможности быть ближе к реке, и пришли к городу Борисову, где должна была решиться наша судьба. Более ужасную картину, чем та, которая ожидала нас здесь, быть может, никогда не видал глаз человеческий. Представьте себе город в ярком пламени и две армии, дерущиеся в нем. Тут горящий дом рушится с ужасным треском, там раздаются ружейные выстрелы и гром пушек, и среди этих звуков жалобные стоны раненых и никакой надежды на спасение: впереди, позади, со всех сторон беспощадный враг! Всюду смерть угрожает открытой пастью. После того как мы с 12 часов утра до вечера дрались с мужеством отчаяния, нам удалось занять город или, лучше сказать, русские дали нам занять его, чтобы на другом месте тем вернее напасть на нас.

(Вагевир)

***

Мы расположились биваком около Березины; но эти биваки, неизбежно соприкасавшиеся с Великой армией325, были для нас слишком тяжелы.

Действительно, нам больно было видеть остатки этой могучей армии, которая возвращалась из Москвы разгромленной и, так сказать, уничтоженной битвами, лишениями и морозом.

Мы тоже страдали, без сомнения, но мы подошли к берегам Березины еще полными воодушевления и всегда готовыми сразиться. И, в то время как мы были еще как следует организованы, наш лагерь окружали со всех сторон остатки всех полков Великой армии, терзаемых голодом, опустошенных морозом и болезнями; они просят облегчить их страдания и находят у нас лишь столько пищи, чтобы не умереть с голоду. Отныне мы начали понимать, в какой пропасти бедствий могли мы очутиться. До тех пор мы ни в чем не нуждались. У нас была теплая хорошая одежда и новая обувь. Наша дивизия нашла значительный обоз с амуницией, предназначавшейся для одного польского корпуса, которого уже не существовало более.

Что касается, в частности, меня, то, когда я однажды находился в Полоцке, моя собака открыла вблизи одного старого барского дома обширный тайник, наполненный хорошим шерстяным платьем, съестными припасами и всевозможными крепкими напитками. Моя легавая собака была драгоценное животное. Помню, хотя с тех пор прошло уже много времени, как она остановилась перед кучей сломанных прутьев; напрасно звал я ее, она не хотела уходить с этого места. Наконец, по слову «Ищи!» она начала царапать землю. Меня сопровождал денщик, и, порыв немного, мы открыли сундуки с великолепной зимней одеждой и провизией. Место это находилось недалеко от бивака. Мы закрыли вновь тайник, так как в этот момент мы, право, не знали, к чему нам могут послужить все эти богатства.

(Бего)

Переправа через Березину

Борисовский мост был сожжен и не мог быть восстановлен. После того как Наполеон велел разрушить часть моста326, мы получили приказ отступить и идти на Студянку. Маршал Удино продолжал командовать нами. Были почти закончены два моста через Березину. Работа понтонеров под начальством генерала Эбле327 была выполнена выше всяких похвал, несмотря на куски льда, загромождавшие реку. Один из мостов должен был служить для пехоты, другой – для артиллерии и конницы. В тот день, когда мы должны были переправиться на правый берег, к нам явился император и, обратившись оживленно к полковнику328, спросил его: «Как велик Ваш полк?»

Полковник, захваченный врасплох столь неожиданным вопросом, не мог тотчас же ответить.

Я заметил в жесте императора нетерпение, а во взоре его раздражение. Быстро обернувшись ко мне, находившемуся в нескольких шагах от полковника, он задал мне тот же вопрос. Я ответил без всяких предисловий: «Ваше Величество, столько-то солдат, столько-то офицеров».

Он ничего не ответил и пошел дальше. Наполеон уже не был тем великим императором, которого я видел в Тюильри, у него был усталый и беспокойный вид. Я его вижу, как сейчас, в его знаменитом сером сюртуке. Он ускакал от нас и объехал весь 2-й корпус Удино. Следя за ним глазами, я увидел, как он остановился перед 1-м Швейцарским полком, который находился в нашей бригаде. Мой друг, капитан Рей329, имел возможность вдоволь налюбоваться им. Он был, как и я, поражен беспокойством в его взоре. Слезая с лошади, император опирался на балки и доски, которые должны были служить для постройки моста. Он склонил голову, чтобы тотчас же поднять ее с озабоченным и нетерпеливым видом, и, обратившись к инженерному генералу Эбле, сказал ему: «Долго, генерал, очень долго!» – «Ваше Величество изволите видеть, что мои люди стоят по горло в воде; их работе мешают льдины; у меня нет ни съестных припасов, ни водки, чтобы дать им согреться». – «Довольно, довольно!» – возразил император и снова уставился в землю.

Спустя несколько мгновений он начал жаловаться вновь, словно забыв доводы генерала. Время от времени он брался за свою зрительную трубу. Зная о движении русской армии, шедшей форсированным маршем от берегов Днепра, он опасался быть отрезанным и попасть во власть неприятеля, который намеревался нас окружить сразу с трех сторон прежде, чем были закончены мосты. He знаю, быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что это мгновение было одним из самых ужасных в его жизни. Лицо его, однако, не обнаруживало волнения: на нем можно было заметить лишь нетерпение.

(Бего)

***

Неманица, 26 ноября. Сегодня утром принц Евгений получил депешу от принца Невшательского и Ваграмского с пометкой «Старый Борисов, 4 часа утра». Предписывается перекинуть мосты по реке Березине около Студянки и сделать немедленно попытку силой пробраться на другой берег в виду неприятеля, стоявшего на противоположном берегу.

В 8 часов утра, когда были собраны все необходимые материалы для постройки мостов, эскадрон поляков (причем каждый кавалерист сажал с собой на лошадь по пехотинцу) перешел реку вброд и стал в боевую линию на правом берегу, чтобы таким образом удалить казаков и облегчить этим стройку мостов. Остальные части бригады двинулись вслед за ними. Император приказал Эбле выступить из Студянки со своими понтонерами. За ними ехала фура, наполненная собранными по дороге колесами, что значительно облегчило работы. 30 пушек были установлены на возвышенностях Студянки для обороны работающих.

Саперы спускаются к реке, становятся на лед и погружаются по плечи в воду; льдины, гонимые по течению ветром, осаждают саперов со всех сторон, и им приходится отчаянно с ними бороться. Куски льда наваливаются один на другой, образуя на поверхности воды очень острые края. Глубина достигала до 96 фут330., дно было тинистое и неровное; ширина была не в 40 саженей (туазов), как думали, a по крайней мере 54 (приблизительно 106 м 92 см, считая сажень в 6 фут., а фут – 33 см).

Таким образом, все затрудняло работы. Несмотря на сильную стужу, Наполеон сам присутствовал на работах, делая при этом ряд распоряжений. Нельзя умолчать и о благородном самопожертвовании и преданности самих понтонеров; память о них никогда не померкнет, и всегда будут их вспоминать при рассказах о переходе через Березину.

Все войска без различия, как французы, так и итальянцы, поляки и немцы, лишенные пищи и питья, обессиленные, измученные, забывали, однако, все свои беды и страдания и одушевлялись, глядя на своего императора. Деятельность и рвение бравых офицеров подбодряли их; и они работали без отдыха и с нечеловеческими усилиями одолевали все препятствия, самоотверженно жертвуя собой для спасения армии.

В 1 час пополудни уже окончен мост, предназначенный для пехоты. Войска маршала Удино с кавалерийской бригадой впереди тотчас же перешли через него, на глазах самого императора при тысячу раз повторяемых криках: «Да здравствует император!», несмотря на то, что мост не был достаточно прочен, чтобы безопасно выдержать тяжесть двух пушек со всеми боевыми запасами и нескольких ящиков с патронами для пехоты.

В 4 часа второй мост, на 100 саженей ниже от первого и предназначающийся для переправы обозов и артиллерии, был также готов.

Для настилок вместо досок употребили перекладины в 15 и 16 футов длины и в 3–4 дюйма толщины и покрыли все соломой и навозом.

Вышина подставок под мостами была от 3 до 9 футов, на каждый мост их требовалось 23. Тройной ряд перекладин, снятых с крыш домов, и густая настилка из соломы составляли главную часть моста. Трудно себе представить, сколько рвения, сообразительности, труда и расторопности должны были проявить падающие от изнеможения саперы и понтонеры, чтобы в одну ночь разрушить столько домов и наготовить достаточное количество дерева для сооружения двух мостов.

(Ложье)

***

Вы должны помнить, что баварский генерал граф Вреде ушел без разрешения от 2-го корпуса. Он увел с собой кавалерийскую бригаду Корбино, обманув этого генерала уверениями, что получил для этого приказ, чего на самом деле не было. Результатом этого обмана было спасение императора и остатков его Великой армии!

Действительно, Корбино, увлеченный помимо своей воли в противоположную сторону от 2-го корпуса, часть которого он составлял, следовал за генералом Вреде до Глубокого331. Но он объявил, что не пойдет далее до тех пор, пока баварский генерал не покажет ему, по крайней мере, приказа, бывшего, по его словам, у него и повелевавшего ему держать при себе бригаду Корбино. Так как граф Вреде не мог удовлетворить этого требования, то Корбино отделился от него и добрался до Докшиц у истоков Березины. Затем, идя по ее правому берегу, он надеялся достичь Борисова, перейти там реку по мосту и, взяв направление на Оршу, идти навстречу корпусу Удино, который, по его предположениям, был в окрестностях Бобра.

Императору ставили в упрек, что, имея на своей службе несколько тысяч поляков Варшавского герцогства, он не приставил с самого начала похода нескольких из них в качестве переводчиков к каждому генералу и даже к каждому полковнику, потому что при этой мудрой мере можно было бы избежать очень многих ошибок и сделать службу бесконечно более точной. Доказательством этому может служить тот опасный путь, который должна была проделать в течение нескольких дней бригада Корбино по новой для нее стране, языка которой не знал ни один француз. Поэтому было большим счастьем, что среди 3 полков, находившихся под командой этого генерала, был 8-й полк польских улан, офицеры которого добывали у жителей все необходимые сведения. Это громадное преимущество сослужило прекрасную службу Корбино.

В самом деле, когда он был в полудневном переходе от Борисова, крестьяне сообщили польским уланам, что город этот занят русской армией Чичагова. Корбино уже потерял надежду перейти Березину, когда эти же самые крестьяне, предложив ему отступить назад, провели его колонну к Студянке, маленькой деревушке, расположенной недалеко от Веселова, на 16 верст выше Борисова; перед ней находился брод. Три кавалерийских полка Корбино перешли его без потерь и направились затем через поля, ловко избегнув приближения к Борисову, так же, как и к войску Витгенштейна, расположенному в Рогатке332, прошли между ними и соединились, наконец, с маршалом Удино 23-го вечером близ Начи.

Отважный переход, совершенный Корбино, прославил его и был как нельзя более счастлив для армии, потому что император, узнав о физической невозможности скоро восстановить Борисовский мост, решил после совещания с Корбино перейти Березину близ Студянки. Но так как Чичагов, извещенный о переправе в этом месте бригады Корбино, прислал к Студянке сильную дивизию и много артиллерии, то Наполеон, чтобы обмануть неприятеля, употребил военную хитрость, которая, несмотря на свою избитость, почти всегда удается. – Он притворился, что не имеет видов на Студянку и собирается воспользоваться двумя другими бродами, существующими ниже Борисова, из которых менее неудобный находится при деревне Уколода333. Для этого был открыто направлен к этому месту один из еще вооруженных батальонов; за ним вслед послали несколько тысяч отсталых солдат, которых неприятель должен был принять за сильную дивизию пехоты. За этой колонной следовали многочисленные фургоны, несколько пушек и дивизия кирасир. Подойдя к Уколоде, эти войска стреляли из пушек и сделали все для того, чтобы заставить думать, будто они строят мост.

Чичагов, предупрежденный об этих приготовлениях и не сомневаясь, что план Наполеона состоит в том, чтобы перейти реку в этом месте, для того чтобы выйти на Минскую дорогу, находящуюся по соседству, поспешил не только послать к Уколоде по правому берегу весь Борисовский гарнизон, но, по невозможному заблуждению, русский генерал, имея достаточно сил для охраны одновременно и низа, и верха реки, заставил спуститься к Уколоде все войска, помещенные им накануне выше Борисова, между Зембином и Березиной.

И вот как раз против Зембина лежит село Веселово, к которому принадлежит деревушка Студянка. Неприятель же покинул этот пункт, где император хотел перебросить свой мост, и бесполезно кинулся на защиту брода, расположенного на 24 версты ниже того места, где мы собирались переправляться.

К ошибке, которую он сделал, собрав таким образом в кучу всю свою армию ниже города Борисова, Чичагов прибавил еще одну, какой не сделал бы даже сержант и которую его правительство никогда ему не простило. – Зембин построен на обширном болоте, которое пересекает дорога из Вильно через Камень. На шоссе этой дороги находится 22 деревянных моста, которые русский генерал, прежде чем уйти, мог в одну минуту превратить в пепел, потому что вокруг них было много стогов сена и сухого тростника. В том случае, если бы Чичагов принял эту разумную предосторожность, французской армии было бы отрезано возвращение и переход через реку не послужил бы ей ни к чему, потому что она была бы остановлена глубоким болотом, окружающим Зембин. Но, как я вам только что рассказал, русский генерал оставил нам в целости мосты и нелепо спустился вниз по Березине со всеми своими людьми, оставив не более 50 казаков для наблюдения у Веселова.

Пока русские, обманутые маневром императора, удалялись от настоящего места наступления, Наполеон отдавал свои приказания. Маршал Удино и его корпус должны отправиться ночью в Студянку и способствовать там построению 2 мостов, перейти затем на правый берег и выстроиться между Зембином и рекой. Герцог Беллунский, выйдя из Начи, должен составлять арьергард, подгонять отсталых, постараться защищать Борисов в течение нескольких часов, затем отправиться к Студянке и перейти там мосты. Таковы были распоряжения императора, точному исполнению которых помешали события.

25-го вечером бригада Корбино, командир которой так хорошо знал окрестности Студянки, направилась к этому месту, поднимаясь по левому берегу Березины. Бригада Кастекса и несколько легких батальонов следовали за ней. Затем шли главные силы 2-го корпуса. Мы с сожалением покинули Борисов, в котором мы так счастливо провели эти два дня. Должно быть, у нас было грустное предчувствие тех несчастий, которые были нам предназначены.

26 ноября на рассвете мы были в Студянке. На противоположном берегу не было заметно никаких приготовлений к обороне, так что, если бы император сохранил понтонный парк, который он сжег несколько дней тому назад в Орше, армия могла бы перейти Березину немедленно. Река эта, которую некоторые воображают гигантских размеров, на самом деле не шире улицы Пале-Рояль в Париже перед Морским министерством. Что касается ее глубины, то достаточно сказать, что 72 часа перед тем 3 кавалерийских полка бригады Корбино перешли ее вброд без всяких приключений и переправились через нее вновь в тот день, о котором идет речь. Их лошади шли все время по дну, а если плыли, то не более 2 или 3 саженей. Переход в этот момент представлял только легкие неудобства для кавалерии, повозок и артиллерии. Первое состояло в том, что кавалеристам и ездовым вода доходила до колен, что тем не менее было переносимо, потому что, к несчастью, не было холодно даже настолько, чтобы река замерзла; по ней плавали только редкие льдины. Для нас, конечно, было бы лучше, если бы она замерзла. Второе неудобство происходило опять от недостатка холода и состояло в том, что болотистый луг, окаймлявший противоположный берег, был до того вязок, что верховые лошади с трудом шли по нему, а повозки погружались до половины колес.

Воинское самолюбие, конечно, очень похвально, но надо уметь его умерять и даже забывать в затруднительных обстоятельствах. Этого не сумели сделать при Березине начальники артиллерии и саперов. Каждая из этих 2 частей заявила, что она одна будет строить мосты. Таким образом они пререкались и ничего не двигалось до тех пор, пока император, прибывший к полудню 26-го, положил конец этому спору, приказав, чтобы один мост строился артиллеристами, a другой саперами. В одну минуту разобрали бревна и балки деревенских домишек, и саперы наравне с артиллеристами принялись за работу.

Эти отважные солдаты показали совершенно исключительную самоотверженность334, которой не сумели в достаточной мере оценить. Они голые бросались в холодную воду Березины и работали в ней беспрерывно в течение 6–7 часов, причем не было ни капли водки, чтобы им дать, a вместо постели ночью им должно было служить поле, покрытое снегом. Поэтому с наступлением сильных холодов почти все они погибли.

Пока работали над сооружением мостов, мой полк так же, как и все другие части 2-го корпуса, дожидался на левом берегу приказа перейти реку. Император, ступая большими шагами, переходил от одного полка к другому, разговаривая с солдатами и офицерами. Мюрат сопровождал его. Этот воин, такой храбрый, такой предприимчивый и совершивший так много боевых подвигов, когда победоносные французы шли на Москву, – гордый Мюрат как бы отошел в тень с тех пор, как ушли из этого города, и в продолжение всего отступления он ни разу не принял участия ни в одном бою. Молча следовал он за императором, точно был посторонним всему тому, что происходило в армии. Тем не менее он, казалось, вышел из своего оцепенения при виде Березины и тех единственных войск, которые, сохраняя порядок, являлись в этот момент последней надеждой на спасение.

Так как Мюрат очень любил кавалерию и так как из многочисленных эскадронов, перешедших Неман, остались только эскадроны корпуса Удино, то он направил императора в их сторону. Наполеон пришел в восторг от прекрасного состояния, в каком сохранилась вся эта часть, и мой полк в частности335, потому что он один был сильнее нескольких бригад. В самом деле у меня было еще более 500 всадников, тогда как другие полки армейского корпуса не насчитывали и 200. Таким образом, я получил от императора очень лестные поздравления, большая часть которых приходилась на долю моих офицеров и моих солдат.

Как раз в этот момент я был обрадован, увидав идущего ко мне Жана Дюпона336, лакея моего брата, этого преданного слугу, усердие которого, храбрость и верность были доказаны на деле. Оставшись один после того, как его господин был взят в плен в самом начале кампании, Жан последовал за 14-м стрелковым полком в Москву, проделал все отступление, оберегая и кормя 3 лошадей моего брата Адольфа337 и не соглашаясь продать ни одной из них, несмотря на самые соблазнительные предложения. Этот славный малый, дошедший до меня после 5 месяцев лишений и нищеты, принес мне все вещи моего брата, но, показывая мне их, он сказал со слезами на глазах, что, износив свою обувь и видя себя вынужденным идти босиком по льду, он позволил себе взять пару сапог своего господина. Я оставил у себя на службе этого достойного уважения человека, и он принес мне огромную пользу, потому что несколько времени спустя я был ранен вторично во время самых ужасных дней великого отступления.

Но возвратимся к переправе через Березину. He только наши лошади легко перешли через нее, но и маркитанты наши переправились через нее со своими телегами. Это дало мне мысль, что было бы возможно распрячь многочисленные повозки, следовавшие за армией, поставить их в воду одну за другой и таким образом устроить несколько переходов для пехотинцев. Это бесконечно облегчило бы движение человеческих масс, которые завтра должны тесниться при входе на мост. Эта мысль показалась мне настолько счастливой, что, не обращая внимания на воду, доходившую до пояса, я переправился вброд, для того чтобы сообщить ее генералам императорского Главного штаба. Нашли, что мой проект хорош, но никто не пошевелился, чтобы пойти сказать о нем императору. Наконец, генерал Лористон, один из его адъютантов, сказал мне: «Я уполномочиваю вас устроить пешеходный мост, полезность которого Вы только что так хорошо объяснили». На это предложение я ответил, что, не имея в своем распоряжении ни саперов, ни пехоты, ни инструментов, ни свай, ни накатов, и не имея притом же права оставлять свой полк, который, находясь на правом берегу, мог быть с минуты на минуту атакован, я ограничиваюсь тем, что сообщаю ему свой совет, который считаю удачным, и возвращаюсь к своему посту. Сказав это, я перешел воду и возвратился к 23-му полку.

Между тем саперы и артиллеристы, окончив наконец мосты на козлах, пропустили по ним пехоту и артиллерию корпуса Удино, которые, перейдя на правый берег, разбились биваком в большом лесу, лежащем в полуверсте от деревушки Завнишки338, где к ним, по полученному приказанию, должна была присоединиться кавалерия. Мы наблюдали, таким образом, за Стаховым339 и пунктом, где проходила большая Минская дорога, по которой генерал Чичагов увел все свои войска к низовьям Березины и по которой он необходимо должен был опять идти для того, чтобы вернуться к нам, узнав, что мы перешли реку возле Зембина.

27-го вечером император перешел мост со своей гвардией и прибыл, чтобы устроиться в Завнишках, где кавалерия получила приказ присоединиться к нему. Неприятель не появлялся.

Много было говорено о бедствиях, постигших нас на Березине, но вот чего никто еще не сказал, – что большей части из них можно бы было избежать, если бы императорский Главный штаб лучше знал свои обязанности и воспользовался бы ночью с 27-го на 28-е для того, чтобы перевести через мосты обоз и, главное, те тысячи отставших, которые на другой день так затруднили переправу.

После того как я устроил свой полк на биваке в Завнишках, я заметил отсутствие одной вьючной лошади, которую вследствие того, что на ней перевозились касса и счетоводные документы боевых эскадронов, нельзя было рисковать переводить вброд. Я подумал, что вожатый и кавалерист, сопровождающие ее, ждут, пока мосты будут готовы. Между тем прошло уже несколько часов, как мосты были готовы, однако эти люди не появлялись. Тогда, беспокоясь о них, а также о драгоценном имуществе, вверенном им, я еду для того, чтобы лично содействовать их переправе, потому что, как я думал, мосты должны быть очень загромождены. Я поскакал туда галопом, но каково же было мое изумление, когда я нашел их совершенно пустыми. Никто не переходил через них в эту минуту, между тем как в 100 шагах оттуда при ярком лунном свете я заметил более 50 000 солдат, отсталых или отделившихся от своих полков340, так называемых rotisseurs (жарильщиков). Люди эти, спокойно сидя перед огромными кострами, приготовляли жаркое из конины, нимало не беспокоясь тем, что находились перед рекой, переправа через которую на следующий день могла стоить жизни многим из них, между тем как сейчас они в несколько минут могли бы без всяких препятствий перейти ее и на том берегу закончить приготовления к своему ужину. Впрочем, не было там ни одного офицера императорского дома, ни одного флигель-адъютанта из Главного штаба армии, ни одного маршала, для того чтобы предупредить этих несчастных и толкнуть их в случае необходимости к мостам. Тут, в этом беспорядочном лагере, я впервые увидел воинство, возвращающееся из Москвы. Сердце мое облилось кровью. Все чины перемешались: ни оружия, ни военной выправки! Солдаты, офицеры, даже генералы, покрытые лохмотьями, вместо обуви имевшие обрывки кожи или сукна, еле привязанные при помощи тесемок! Огромная толпа, в которой перемешались тысячи людей различных национальностей, шумно говорящих на всех европейских языках и не имеющих возможности понимать друг друга!

Между тем, если бы из корпуса Удино или из гвардии взяли несколько батальонов, находившихся еще в порядке, они легко могли бы протолкнуть всю эту массу по ту сторону мостов, потому что я, возвращаясь в Завнишки и имея при себе только несколько ординарцев, отчасти убеждением, отчасти силой добился того, что перевел на правый берег 2000 или 3000 этих несчастных. Но другие обязанности призывали меня к моему полку, и я должен был к нему возвратиться.

Напрасно, проезжая мимо Главного штаба и мимо штаба маршала Удино, я обращал внимание на пустоту мостов и на легкость, с которой их можно было перейти людям без вооружения в настоящий момент, когда враг ничего не предпринимал. Мне отвечали только уклончивыми словами, причем каждый сваливал на другого заботу о выполнении этой операции.

Вернувшись к биваку своего полка, я был изумлен, найдя там унтер-офицера и 8 стрелков, которые во время похода стерегли наше стадо. Эти славные люди были очень огорчены тем, что толпа жарильщиков, набросившись, изрубила и съела у них на глазах их быков, и они никак не могли этому помешать. Полк, однако, утешился в этой потере, так как каждый кавалерист запасся в Борисове провиантом на 25 дней.

Усердие моего адъютанта Вердье заставило его возвратиться по ту сторону мостов для того, чтобы разыскать стрелков – хранителей наших документов. Этот храбрый воин, затерявшись в толпе, не мог добраться до реки, на следующий день во время суматохи был взят в плен, и я увиделся с ним только через 2 года.

И вот мы подошли к самому ужасному моменту роковой русской кампании – к переправе через Березину, происходившей главным образом 28 ноября.

На рассвете этого злосчастного дня положение воюющих армий было таково. На левом берегу маршал Виктор, выйдя ночью из Борисова, отправился с 9-м корпусом в Студянку, гоня перед собой толпу отставших. Этот маршал в качестве своего арьергарда оставил пехотную дивизию генерала Партуно, которая, получив приказание выступить из города через 2 часа после ухода корпуса, должна была вслед за ним послать несколько маленьких отрядов, соединенных с главной частью цепью разведчиков и указывающих таким образом направление. Кроме этого, генерал должен был послать вплоть до Студянки адъютанта, обязанного узнать дорогу и затем вернуться прежде выступления дивизии. Но Партуно, пренебрегая всеми этими предосторожностями, ограничился тем, что выступил в предписанный час. Ему встретилось место, где дорога разветвлялась на две, и он не знал ни той, ни другой. Но он не мог не знать (потому что он шел из Борисова), что Березина у него слева; из этого он мог заключить, что для того, чтобы попасть в Студянку, лежащую на этой реке, нужно идти по левой дороге. Он сделал как раз наоборот и, машинально следуя за несколькими вольтижерами, шедшими впереди него, пустился по правой дороге и попал в середину многочисленного русского войска Витгенштейна. Скоро окруженная со всех сторон дивизия Партуно должна была сложить оружие341342.

Между тем простой батальонный командир, командовавший арьергардом дивизии, имел достаточно здравого смысла, чтобы пойти по левой дороге только потому, что она приближала к реке, и присоединился к маршалу Виктору близ Студянки.

Велико было изумление маршала, когда вместо дивизии Партуно он увидел только этот батальон, составлявший ее арьергард. Но изумление маршала сменилось оцепенением, когда его атаковали русские Витгенштейна, которого, по его расчету, должна было задержать дивизия Партуно. После этого нельзя было более сомневаться, что этот последний со всеми своими полками взят в плен.

Но его ожидали еще новые несчастья, потому что фельдмаршал Кутузов, который от самого Борисова шел следом за Партуно с многочисленными войсками, узнав о его капитуляции, ускорил движение и присоединился к Витгенштейну для того, чтобы одолеть Виктора, последний, корпус которого был доведен всего до 10 000 человек, но оказал самое отчаянное сопротивление. Его войска (даже немцы, составлявшие часть их) бились с храбростью действительно геройской и тем более замечательной, что, атакованные 2 армиями сразу, притиснутые к Березине, они были, сверх того, стеснены в движениях огромным количеством повозок, без всякого порядка наставленных отдельными людьми, бестолково старавшимися добраться до реки. И, несмотря на все это, Виктор задерживал Кутузова и Витгенштейна в течение целого дня.

Пока в Студянке происходило это смятение и эта битва, неприятель, стремившийся завладеть обоими концами мостов, атаковал на правом берегу корпус Удино, стоявший перед Завнишками. С этой целью 30 000 русских Чичагова, выйдя из Стахова, бросились с громкими криками на 2-й корпус, который насчитывал в своих рядах не более 8000 человек343. Но так как наши солдаты не входили ни в какие сношения с теми, которые возвращались из Москвы, не имели ни малейшего представления о беспорядке, царившем среди этих несчастных, то нравственный дух корпуса Удино стоял очень высоко, и потому Чичагов был победоносно отбит на глазах у императора, явившегося в этот момент с резервом в 3000 пехотинцев и 1000 кавалеристов Старой и Молодой гвардии344. Русские возобновили атаку и рассеяли поляков Вислинского легиона. Маршал Удино был тяжело ранен, и Наполеон послал Нея, чтобы заместить его. Генерал Кондра345, один из наших лучших пехотных офицеров, был убит; доблестный генерал Легран получил опасную рану.

Действие происходило в сосновом лесу. Неприятельская артиллерия не могла как следует рассмотреть наших, и, хотя она стреляла во всю силу орудий, все же ядра не достигали до нас, но, пролетая над нашими головами, они ломали много ветвей толще человеческого туловища, и ветви эти, падая, убивали или ранили большое количество наших людей и лошадей. Благодаря тому, что деревья были очень редки, кавалеристы, хотя и с трудом, все же могли двигаться между ними.

Между тем маршал Ней, видя приближение сильной русской колонны, выпустил на нее все, что оставалось от нашей кирасирской дивизии. Эта атака, совершенная при довольно необычайных условиях, была тем не менее одной из самых блестящих, которые мне приходилось видеть. Храбрый полковник Дюбуа346, действуя во главе 7-го кирасирского полка, разрезал надвое неприятельскую колонну и 2000 человек из нее взял в плен. Русские были приведены, таким образом, в беспорядок, и вся легкая кавалерия преследовала их и оттеснила с ужасными для них потерями к самому Стахову.

Я выравнивал шеренги своего полка, принимавшего участие в этой стычке, когда увидел приближающегося ко мне Альфреда де Ноайля347, моего друга. Он возвращался после того, как отвез приказ от Бертье, князя Ваграмского, адъютантом которого он состоял. Но вместо того, чтобы, исполнив поручение, вернуться к своему маршалу, он сказал мне, уезжая, что отправится до первых домов Стахова для того, чтобы видеть, что делает неприятель. Это любопытство погубило его, потому что, едва приблизившись к деревне, он был окружен группой казаков, которые, сбросив его с лошади, схватили за ворот и начали бить, волоча по земле. Я послал ему на помощь эскадрон, но эта попытка осталась бесплодной, потому что сильный ружейный залп не дал нашим кавалеристам возможности проникнуть в деревню; с тех пор никогда более не слыхали о де Ноайле. Великолепные меха, бывшие на нем, и его покрытый золотом мундир, очевидно, соблазнили корыстолюбивых казаков, и, вероятно, он был зарезан этими варварами. Семья де Ноайля, уведомленная о том, что я был последним из французов, с которым он говорил, просила у меня сведений относительно его исчезновения. Я не мог дать никаких, кроме вышеупомянутых. Альфред де Ноайль был превосходный офицер и хороший товарищ.

Но это отступление очень удалило меня от Чичагова, который после поражения, нанесенного ему маршалом Неем, не решался в течение целого дня ни вновь атаковать нас, ни выходить из Стахова.

После того как я в общих чертах описал вам положение войск на обоих берегах Березины, я должен рассказать в нескольких словах то, что происходило на реке во время сражения. Целые толпы из отдельных людей, у которых было 2 дня и 2 ночи, чтобы перейти реку и которые не воспользовались этим временем вследствие апатии и потому, что никто их к этому не принудил, теперь, после того как ядра Витгенштейна начали сыпаться среди них, захотели переправиться все сразу. Это огромное количество людей, лошадей и повозок, сбившись в кучу и совершенно закупорив входы на мосты, лишило себя возможности добраться до них. Очень большое количество людей, не попав на мосты, было опрокинуто толпой в Березину, где почти все и потонули.

В довершение несчастья один из мостов рухнул под тяжестью орудий и тяжелых зарядных ящиков, переправлявшихся через него. Тогда все бросилось ко второму мосту, где и без того давка была такая, что самые сильные люди не могли противиться натиску. Очень многие задохнулись. Видя невозможность перебраться через загроможденные мосты, многие вожатые гнали лошадей прямо в реку, но этот способ переправы, который был бы очень хорош, если бы его толково применили двумя днями раньше, сделался роковым почти для всех, кто им воспользовался, потому что беспорядочно загнанные в воду повозки сталкивались и опрокидывались. Однако некоторые достигли противоположного берега, но так как для выхода на берег ничего не было приготовлено и крутые откосы берегов не были срыты, как это обязан был сделать Главный штаб, то очень немногие повозки смогли на них взобраться, и там погибло еще очень много народа!

Ночью с 28-го на 29-е ужасы эти еще увеличились благодаря русской артиллерии, громившей несчастных, пытавшихся переправиться через реку. Наконец, в 9 часов вечера несчастье еще возросло, когда маршал Виктор начал отступать и дивизии его в полном порядке появились перед мостом, попасть на который они не могли, иначе как силой оттолкнув все, что загораживало дорогу. Но набросим покрывало на все эти ужасающие сцены!..

29-го на рассвете подожгли все повозки, остававшиеся на левом берегу, а когда генерал Эбле увидел, что русские, наконец, приближаются к мосту, он сжег и его. Несколько тысяч несчастных, оставшихся перед Студянкой, попали в руки Витгенштейна348. Таким образом закончился самый страшный эпизод русского похода. Все это могло бы быть гораздо менее гибельно, если бы сумели и захотели воспользоваться тем временем, которое нам предоставили русские после нашего прибытия к Березине. Во время этой переправы армия потеряла от 20 000 до 25 000 человек.

После того как преодолели это огромное препятствие, толпа отдельных людей, спасшихся от такого ужасного несчастья, была еще несметна. Их отправили на Зембин. Император и гвардия следовали за ними. Затем шли остатки некоторых полков и, наконец, 2-й корпус, причем бригада Кастекса составляла крайний арьергард.

Я уже говорил, что дорога на Зембин, единственный путь, остававшийся нам, пересекает огромное болото при помощи очень большого числа мостов, которые Чичагов, занимавший эту позицию несколько дней назад, по небрежности не сжег. Мы не сделали той же ошибки, и после перехода армии, 24-го стрелкового и моего полка, мы предали их огню, что легко было сделать при помощи кучами лежавшего там сухого тростника.

Приказав сжечь Зембинские мосты, император надеялся надолго освободить себя от преследования русских. Но уж так было суждено, что все случайности были против нас. В самом деле, мороз, который в это время года должен бы был превратить воды Березины в удобную дорогу, почти не тронул их в то время, как мы должны были переходить через них; но как только мы переправились, жестокий холод заморозил их до такой степени, что лед сделался достаточно прочен для того, чтобы выдержать на себе пушку. А так как то же самое произошло и с Зембинскими болотами, то мы ничего и не выиграли от того, что мосты сгорели.

Три русские армии, оставленные нами позади, могли беспрепятственно пуститься в преследование нас. К большому счастью для нас, оно не было особенно настойчиво. К тому же маршал Ней, командовавший французским арьергардом, собрав все, что еще могло сражаться, совершал частые нападения на неприятелей, как только они осмеливались подходить слишком близко.

(Марбо)

***

Мы пошли вверх по реке, до Студянки, где происходили работы по сооружению моста. Мы расположились биваками против места постройки, с волнением наблюдали за работой, которая подвигалась медленно; слышались выстрелы, которых не прекращали стрелки, перешедшие на правый берег, имея в виду отодвинуть подальше русскую армию. Корпуса уже уменьшились очень заметно, и в полках оставалось очень мало людей. Солдаты работали всю ночь, и 27-го утром мост был готов; принялись за другой, которого не удалось окончить. На рассвете гвардия переправилась.

Император, маршалы и много генералов стояли у самого моста для поддержания порядка; но, несмотря на их присутствие и все их усилия, люди бросались с таким неистовством на мост, что он много раз ломался, что сильно замедляло переправу. Мы расположились биваками при входе в лес, на пригорке, среди болот; ночь была одна из самых скверных. 28-го утром началось Борисовское сражение, французская армия покрыла себя славой; кавалерийская атака расстроила ряды русского войска, которое поспешило удалиться в город. Мы захватили большое количество пленных. Почти в тот же момент был ранен маршал Удино. Вечером мы стали биваками на том же самом месте, где провели прошлую ночь; выпало огромное количество снега, а ветер был такой сильный, что тушил огонь и разметывал дрова. Все, что только можно себе вообразить, мы перестрадали в эту тяжелую ночь. Переход через Березину является одним из самых необычайных событий, о которых сохраняется память в истории. Армия, утомленная продолжительностью похода, обессилевшая от лишений и голода, измученная холодами, хотя и существовала еще физически, – морально была уже разбита. При всякой новой опасности нашего положения каждый заботился только о личном самосохранении; узы дисциплины ослабели окончательно; порядка больше не существовало; чтобы добраться до моста, сильный опрокидывал слабого и шагал через его труп. Гурьбой бросались к переправе, поэтому, прежде чем войти на мост, приходилось карабкаться через груду тел и обломков; многих раненых, больных солдат, женщин, сопровождавших армию, валили на землю и топтали ногами; сотни людей были задавлены пушками. Толпа спешивших переправиться огромной массой покрывала обширное пространство, напоминая своими движениями морские волны. При малейшем колебании люди, недостаточно сильные, чтобы сопротивляться толчкам, падали на землю и раздавливались толпой. Когда приближалась русская армия, несколько ядер и гранат упало в середину этой груды несчастных; ужас овладел всеми. Многие пытались переправиться вплавь на лошадях – удалось это некоторым, большинство же утонуло: льдины их уносили или разрезали на части при столкновении. Можно было видеть, как, стиснутые льдинами, не будучи в состоянии освободиться, они гибли, взывая о помощи к товарищам. Польской дивизии, оставшейся на левом берегу Березины, оттиснутой русскими, было особенно трудно пробираться через массу обломков и карабкаться через груды трупов; когда же она достигла правого берега реки, непрерывно преследуемая русскими, то подожгла мост, оставив неприятелю более 20 000 солдат и прислуги, 200 пушек и 1000 повозок349. Некоторые из этих несчастных попытались еще раз перейти мост, несмотря на огонь, но погибли все, либо сгорев, либо попадав в воду.

28-го ночью мы пришли, намереваясь занять тот бивак, на котором провели прошлую ночь. Наше пристанище послужило походным лазаретом, а потом было сожжено; мы не находили больше топлива. Казалось, вся природа была против нас. Шел сильный снег, и его, как пыль, переносил с места на место северо-западный ветер, который дул так сильно, что его завывания наводили ужас даже на самых храбрых. Дух захватывало; мороз все усиливался.

Невозможно себе представить ту ночь, которую мы провели.

29-го утром я посетил то место, где был мост. Река почти совсем замерзла, и могильная тишина сменила звуки брани. Видно было несколько русских корпусов, занявших высоты Студянки, где мы стояли биваками 26-го. Остатки французской армии покрывали всю равнину и имели ужасный вид.

(Маренгоне)

***

Я шел за толпой и вместе с ней остановился у холмика, где стояли жалкие деревянные домишки, часть которых пошла на постройку мостов и на подтопку бивачных костров. В этой скверной Студянке, название которой я узнал долго спустя, был император, его гвардия и остаток армии, за исключением 2-го и 9-го корпусов под начальством Удино и Виктора. Удино перешел на правый берег Березины, чтобы оттеснить армию Чичагова и облегчить нашу переправу; Виктор же удерживал преследовавшего нас Витгенштейна. Вся наша надежда была на эти два корпуса; только от них одних зависело наше спасение; оставшись на берегах Двины, они избегли бедствий, которые преследовали нас с Москвы; их военный строй и дисциплина мало пострадали, что они и доказали своим прекрасным поведением в боях 27 и 28 ноября. Но эти блестящие дни были последними: утомленные этим усилием, они не выдержали, оказавшись менее выносливыми, чем мы. Через два дня после этих славных дел расстройство 2-го и 9-го корпусов было таким же полным, как и во всей армии.

Левый берег Березины и равнина, окружавшая Студянку, были покрыты массой людей, среди которых только силой пробивались еще вооруженные отряды кавалерии. Потоки этой толпы особенно теснились туда, откуда их прогоняли, и только с большим трудом и через много времени мне удалось добраться до Студянки и присоединиться к моим товарищам. Я нашел их в конце деревни расположившимися в овине, полном соломы, где мы нашли прекрасное убежище и вволю корма и подстилки нашим лошадям.

Очень близко впереди нас весь день грохотали пушки. Но мы мало тревожились; мы уже не могли взвесить опасность, и у нас даже не хватало энергии бояться. Итак, ничто в течение вечера не помешало нам радоваться, что у нас такой хороший бивак. С нами было несколько офицеров 4-го корпуса, и благодаря прибавке их провизии к нашей за вечной кашицей последовала полная кастрюля чая, показавшегося нам превосходным, хоть и пришлось сахар заменить медом.

После ужина мы узнали, что император уже на правом берегу и что Евгений перейдет через мосты вечером. Надо ли было в этот же вечер двинуться за принцем? Из предосторожности надо бы было, и долг требовал того же; но долг стал пустым словом; дезорганизация и бедствия разорвали все связи; победило желание провести хорошую ночь в овине, наполненном свежей соломой, и мы все единогласно решили лучше ждать рассвета в том удобном положении, в каком мы были, чем в темноте и в плохую погоду блуждать, может быть, целую ночь на правом берегу, не найдя ни убежища, чтобы преклонить голову, ни кусочка дерева, чтобы развести огонь. Мы предоставили принцу ехать. Забившись в солому, приятно согретые чаем, мы чудесно провели ночь и только на рассвете проснулись, чтобы пуститься в путь.

Это было 28 ноября, день, ужасный по воспоминаниям. С того места, где мы были, открывался широкий кругозор, и мы увидали, что вся равнина покрыта огромной толпой, стоявшей биваком, как и мы, на левом берегу и направлявшейся теперь к мостам. Мы верхами спустились с холма и поехали к мостам, которых не было видно за густым туманом, но которые были приблизительно в полумиле от нас.

Погода хмурилась, был пронизывающий холод, и снег падал хлопьями. Мы спешили, насколько позволяло печальное состояние наших лошадей. Но наше движение замедлилось густевшей толпой. Считая сначала, что это загромождение произошло из-за какого-нибудь происшествия, мы остановились, ожидая его конца, но новые толпы разрозненных людей стекаются со всех сторон и еще больше увеличивают тесноту. Движение прекращается; все стоят; препятствия растут с каждой минутой. Прождав три четверти часа, мы решили двинуться и благодаря лошадям, расталкивающим и опрокидывающим бедных пешеходов, мы, хоть и медленно, подвигаемся вперед. Я ехал на маленькой польской лошади, купленной мной еще по пути в Москву. У нее были такие хорошие мускулы, что я взял ее, несмотря на маленький рост и на то, что ей не было еще и трех лет; но она так ослабела от истощения при отступлении, что еле несла меня. Поэтому мои товарищи скоро меня обогнали. Я продвигался на несколько шагов только тогда, когда мою лошадь толкали шедшие сзади. Тут я очень жалел, что попал в толпу, и мне очень хотелось из нее высвободиться. Но это было немыслимо; сзади меня было уже столько же людей, сколько и спереди, и с каждой минутой они прибывали.

До сих пор толпа была довольно спокойна; она не подвигалась, но и не волновалась еще от нетерпения и страха, и слабейшие только покрикивали на тех, которые силой прокладывали себе путь. Началом беспорядка было отступление нескольких кавалеристов 2-го и 9-го корпусов, которые пробивались, опрокидывая все встречавшееся на их пути. Это, несомненно, было следствие плохо понятого и слишком точно выполненного приказа, оно и было главной причиной несчастий этого дня.

Один мост был назначен для повозок и лошадей, а другой – для пеших. Эта предосторожность, очень хорошая для организованных войск, была неприменима к толпе без начальства и руководства. Повозки, лошади и пешие шли по одной дороге; когда они приближались к мосту, то повозкам и лошадям переход воспрещался; хотели даже принудить их отступить. Это было невозможно, и скоро дороги оказались загроможденными. К несчастью, еще туман мешал сначала разглядеть мосты, и толпа ошиблась направлением; принужденная вернуться, она образовала род отлива, который только увеличивал неурядицу.

Крики несчастных, опрокинутых лошадьми, вызвали ужас. Он быстро распространился, достиг высшей точки, и с этой минуты замешательство становится ужасным. Каждый преувеличивает опасность и старается спастись силой. Прибегают даже к оружию, чтобы пробиться через эту толпу, которая может только кричать и которая защищается одними проклятиями. В этой ужасной борьбе каждый неверный шаг был смертным приговором; упавший уже не вставал. Я еще вижу, как бились несчастные, опрокинутые возле меня, их головы мелькали по временам среди толпы; их криков не слушали, они исчезали, и почва становилась выше от их трупов. Один из возвращавшихся кавалеристов проезжал рядом со мной. Я предложил ему несколько золотых, если он согласится вывести мою лошадь за повод из давки. «Мне достаточно спасать себя, а не браться за спасение других», – сказал он, даже не взглянув на меня, и продолжал путь, не обращая внимания на крики тех, кого давила его лошадь. Я понял тогда весь ужас своего положения, но не очень испугался, и хорошо, что я сохранил хладнокровие: я всецело положился на свою судьбу...

С утра слышались пушки впереди нас на правом берегу; Удино отражал Чичагова, которого опрокинула блестящая атака кирасир генерала Думерка. Но сзади нас Виктору пришлось отступить перед превосходными силами Витгенштейна. К 10 часам утра неприятель появился на высотах, господствовавших над мостами, и бой возгорелся с новой силой. Никто из бывших еще на левом берегу не спасся бы, если бы Виктор был опрокинут; к счастью, ему удалось до вечера сохранить позицию. Но как только враг заметил места переправы, он осыпал их пулями и снарядами, которые еще усилили царившие там смятение и отчаяние. Трудно вообразить то зрелище, которое представляла эта масса, и те стоны, которые вырывались, когда снаряд разрывался среди нее...

Я убедился в невозможности пробиться и не пытался больше сделать это. Я ограничился тем, что старался охранить свою лошадь от слишком сильных толчков, которые могли бы ее повалить; я старался ободрить бедное животное ногами и голосом, когда я чувствовал, что оно готово опуститься; если бы оно упало, нам обоим был бы конец... К несчастью, волей судьбы толчки постепенно повернули лошадь, так что она оказалась не головой, а крупом в направлении движения, и я очутился спиной к мостам. Более получаса был я в этом отчаянном положении, лишавшим меня всякой надежды; мне грозило быть раздавленным толпой, убитым пулей или попасть в руки русских и умереть от холода и лишений на снегу – как вдруг я увидал довольно далеко от меня старшего вахмистра моего полка, который старался пробиться при помощи своей силы и высокого роста. Это был Грассар350... С большим трудом среди этой страшной суматохи докричался я до него, и он добрался до меня; у него не было больше ни лошади, ни вещей, и он был разлучен с товарищами; но силы у него были, и он предложил мне выбираться общими усилиями. He без труда повернув мою лошадь к мостам, взяв повод в одну руку и саблю в другую, он начал проталкиваться вперед, отстраняя или опрокидывая все, что встречал. Я старался помогать ему, я еще вижу себя на своей бедной лошади, в руках у меня наполовину сломанная сабля, жалкое оружие, которое я с трудом держал.

Конечно, мы подвигались, но как медленно, и сколько раз под натиском толпы теряли мы в один миг то, что приобрели с таким трудом! Препятствия и происходивший от них беспорядок все больше и больше увеличивались; на опрокинутых людей, лошадей и повозки падали другие; толпа была слишком плотна, чтобы можно было разглядеть что-нибудь под нами, и я только по более или менее уверенной поступи лошади определял, шла ли она по земле или по трупам. Мы еще очень мало продвинулись вперед, когда по неуверенной поступи лошади я догадался, что нам встретилось новое препятствие; она старалась высвободиться и упала на бок, сила падения отбросила меня на несколько шагов в сторону на обломки опрокинутого на дороге фургона.

К моему счастью, благодаря этому фургону в этом месте не было такой давки; иначе я тотчас был бы раздавлен. Я почувствовал грозящую мне опасность и усилием, на которое только инстинкт самосохранения сделал меня способным, я быстро поднялся и, благодаря действительно необыкновенной случайности, очутился опять на лошади без ран и ушибов.

Этот случай не задержал нас больше, чем я трачу времени на рассказ о нем, и мы продолжали подвигаться среди стонов и криков отчаяния. Мы были не больше как в 100 саженях от моста. Однако больше часа мы добирались до него, а там явились новые препятствия: опрокинутые или оставленные повозки, лошади, подымающие головы среди давящих их обломков, трупы – все это образовало преграду, которую, казалось, невозможно преодолеть.

Эта преграда была, как я сказал, несчастным результатом предосторожностей, предпринятых, чтобы его избежать. Строгий приказ, который дали, был слишком хорошо исполнен отрядом отборных жандармов, которые, с саблями наголо, безжалостно отталкивали экипажи и кавалеристов. Я был уже некоторое время в таком ужасном положении, когда меня заметили понтонеры, которые день и ночь были заняты починкой постоянно портящихся мостов. Увидав артиллерийскую форму, эти храбрые люди помогли мне добраться до них, и, наконец, я мог перейти этот мост, который я видел уже в течение 4 часов, почти не надеясь достигнуть его.

Какая тяжесть свалилась с меня, когда я его переходил! Испытанное мной ощущение похоже на то, что должен испытывать несчастный, идущий на казнь и дорогой помилованный. Я был на мосту почти один, так затруднителен был доступ к нему. Он почти касался воды, так что трупы, несшиеся по течению, задерживались среди льдин, шедших по реке. Множество лошадей, хозяева которых потонули, положив голову на мост, держались, сколько им позволяли силы; с одной стороны они занимали мост почти во всю длину.

Когда с помощью понтонеров я добрался до моста, какая-то маркитантка с ребенком на руках схватилась за хвост моей лошади, чтобы воспользоваться моей удачей, и только при выходе с моста я заметил, что оказал ей, не зная того, огромную услугу, и я никогда не забуду, как, расставаясь со мной, она трогательно сказала, что обязана мне жизнью своей и ребенка, и как настойчиво хотела поделиться со мной остававшимся у нее куском сахара. Я упрекаю себя в том, что принял его; ей он, наверно, был нужнее, но мне казалось, что она так счастлива, предлагая его, и этот подарок был настолько драгоценен в тот момент, что вряд ли многие на моем месте устояли бы.

Мы со старшим вахмистром продолжали путь через болото, в котором очутились, по следам тех, кто шел впереди нас. Через 2 часа пути, уже темной ночью, он привел меня в маленькую деревню Зембин.

(Гриуа)

***

Рано утром 27-го я прибыл в село Студянку, отстоявшее в 8 верстах от Борисова. Здесь работали над постройкой двух мостов. Уже несколько отрядов перешли реку. Переход происходил очень медленно благодаря непрочности мостов, требовавших постоянных починок. В таких случаях понтонеры, не колеблясь, влезали в воду и работали там, несмотря на холод; поведение их было достойно удивления. Вечером пришла моя очередь переправляться через реку; я расположился на правом берегу реки на болотистой, но подмерзшей земле. Дров не было; ночь была ясная и холодная. Рано утром 28-го я удалился отсюда; мне пришлось с трудом перейти неравномерно замерзшее обширное болото, и я достиг соседних возвышенностей, где нас расставили батареями при выходе из леса на дороге, ведшей из Борисова. С самого утра шло ожесточенное сражение по ту сторону леса и около Студянки, где Витгенштейн старался отбить мосты. Дело было плохо, и все склонялось к тому, что мне также придется принять участие в сражении. Я передал капитану Меллару351 2000 франков банковыми билетами, прося его передать их моей жене в случае какого-либо несчастья со мной, а сам приготовился к всевозможным событиям, причем всякого рода печальные мысли теснились в моей голове. Почти весь день император находился около моей артиллерии; он казался подавленным. Тут перед его глазами произошел случай, который мог вызвать его недовольство мной, но он отнесся к этому спокойно. Вот в чем было дело: одно из моих орудий было заряжено, но мы об этом позабыли. Когда его прочищали банником, то подумали, что в канале пушки лежат камни; я отдал приказ, чтобы орудие прожгли, для чего надо было насыпать и поджечь порох, но последовавший за этим сильный выстрел и свист пролетевшего ядра показал нам, что мы ошиблись. Император ограничился тем, что ласково сказал мне: «Это очень неприятно, это может произвести тревогу между сражающимися впереди нас». Польский генерал Зайончек был ранен. Его принесли к нам, и хирург гвардии ампутировал ему ногу.

(Булар)

***

25 ноября в жестокий мороз большая французская армия подошла к левому берегу Березины. За исключением гвардии, которая сохраняла порядок, остальное войско представляло из себя нестройную толпу. Я лично прибыл только 26-го вечером на то место Березины, где были перекинуты два моста. По ним с раннего утра началась переправа. He чувствуя достаточных сил, чтобы идти дальше, я попросил приюта на эту ночь у людей из баварской легкой конницы, и они радушно предложили мне место около костра. Эти добрые люди только наполовину отвечали своему названию: если хотите, они еще были налегке, но у них давно уже не было коней, и все их вооружение заключалось в огромных дубинах. Достаточно было на один момент послушать рассказы этих честных служак, чтобы понять, сколько горя стоила им потеря лошадей.

Как я уже сказал, нечего было и думать перейти через реку в этот день. Я убедился совершенно в этом, увидев, что происходило при въезде на мост и на самом мосту. Это была сплошная масса несчастных, которые хотели достигнуть противоположного берега. Проклятия, ругательства, крики висели в воздухе. Те, у кого были палки, без жалости били ими передних, и все это только для того, чтобы продвинуться вперед на несколько дюймов.

Таково было ужасное зрелище, которое представилось моим глазам; но оно было еще ужаснее на другой день, когда я сам участвовал в этих сценах отчаяния.

На берегу Березины я провел одну из самых тяжелых ночей за всю мою жизнь. В такой ужасный холод нечего было и думать сомкнуть глаза. Прибавьте сюда мою расслабленность и беспокойство, и, наконец, адский содом от криков, человеческих стонов и беспрерывных ругательств. В этот же самый день Наполеон переходил злосчастную реку под охраной гвардии, в которой не было больше того порядка и спокойствия, какими она прежде так справедливо гордилась. Раньше, чем переходить мост, император отдал приказ поджечь экипажи, особенно экипажи маршалов и генералов, фургоны, извозчичьи повозки, привезенные из Москвы, – одним словом, все повозки, большей частью нагруженные найденными вещами, которые еще больше увеличивали загромождение. Языки пламени, поднявшиеся со всех сторон, столь неприятные для потерпевших, не замедлили доказать, что приказ императора был выполнен в точности.

Многие мои товарищи, более счастливые и более умные, чем я, воспользовались моментом, когда Наполеон, окруженный своей гвардией, переходил на другой берег, – они тоже перешли по жалким мостам, сооруженным из невозможного материала. Майор фон Грюнберг из одного из наших егерских батальонов переходил рядом с императором. Он нес под своим плащом маленькую левретку, которая жалостно дрожала. Великий полководец, пославший столько людей на смерть, сжалился над бедным животным; он обратился к майору с вопросом, не хочет ли он продать ему собачку. Г-н фон Грюнберг ему ответил:

– Ваше Величество, это животное было мне спутником во всех моих несчастьях с начала кампании. Я хотел бы сохранить его в воспоминание того, что я видел и испытал. Но, если Ваше Величество желаете, я готов предоставить его в Ваше распоряжение.

Заметно тронутый, император ответил ему:

– Я понимаю Вашу привязанность к этому животному; это делает Вам честь. Сохраните его себе, я не хочу Вас лишать его.

Г-н фон Грюнберг мне передал этот разговор 2 или 3 дня спустя после того, как он имел место, и это было последний раз, что я его видел, так как вскоре он умер в плену, в виленском госпитале. Едва ли его собака пережила его.

27 ноября, очень рано утром, я отправился в компании маленького капитана с намерением перейти на левый берег. Но это было невозможно. Я надеялся, что стечение народа будет меньше, чем накануне, но скоро мне пришлось разубедиться в этом, так как и другие рассчитывали на то же, на что и я, и, увидев, что обманулись в расчетах, сгрудились на мосту и хотели его перейти все зараз.

Я приблизился к этому колоссальному человеческому муравейнику, но, увидев ужасы, какие там происходили, не решился замешаться в толпу. Если бы я попал в круговорот, я более не мог бы оттуда выйти; сотни и сотни людей, неизвестно откуда берущихся, шли друг за другом, толкали и расталкивали всех, кто находился впереди них.

Маленький капитан поступил иначе. Может быть, помимо его желания, он исчез, увлеченный людским потоком, только вдруг я перестал его видеть. Мысленно я уже хоронил его, не сомневаясь ни на минуту в том, что этому крошечному человечку не удастся достигнуть противоположного берега. Между тем несколько времени спустя я его встретил в Вильно, и он мне рассказал о своих приключениях. Несчастный, как и много других моих товарищей, умер пленником в госпитале этого города.

Итак, я вернулся к биваку баварской кавалерии, но баварцев там уже не было, – вместо них вокруг почти потухшего огня расположились другие человеческие тени, столь же жалкие, как и те. Это были совершенно оборванные французы-пехотинцы. Как и я, они дожидались благоприятного момента, чтобы перейти мост.

Наши взоры постоянно были устремлены на ближайший мост. Другой мост, хотя на вид не очень прочный, был все время занят всевозможными повозками, которые довольно удачно переправлялись. Было около полудня. He зная, чего можно ожидать назавтра, я решил во что бы то ни стало перейти в тот же день. Я передвигался с большим трудом и потому, естественно, не хотел смешаться с толпой. Едва держась на ногах, я рисковал быть раздавленным и сброшенным в воду, чему подверглись сотни несчастных.

Сверх того, к несчастью, не то по беспечности, не то случайно, у меня не было дубинки, какую имели все, от маршала до простого солдата, и эти дубинки во всех случаях оказывали им неоценимые услуги.

За неимением этого драгоценного оружия, которое могло бы внушить уважение, я оставался с французскими пехотинцами, столь же голодными, сколь и ободранными, и не спускал глаз с моста.

Вдруг мое внимание было привлечено пушечным выстрелом, раздавшимся на некотором расстоянии от нас. Кто это возвещал таким образом о своем приближении?

Как только раздался пушечный выстрел, тысячи людей бросились к мостам, толкаясь, давя друг друга, лишь бы перейти в этот вечер.

При виде всего этого я решился остаться на всю эту ночь у моего костра с французами и вскоре увидел, что у нас было много последователей. В самом деле, со всех сторон засветились костры. До некоторой степени это действовало успокоительно. Но еще успокоительнее было то, что пушечные выстрелы не приближались к нам, а ночью затихли совершенно.

Так как я больше не слышал пушек, я тверже, чем когда-либо, решил не переходить в этот вечер и дождаться следующего дня. Поэтому я остался преспокойно сидеть у костра в компании 4 французских пехотинцев. Несмотря на ужасный шум, который был у моста, природа взяла свое: несмотря на холод, на голод, которые терзали меня, я уснул крепким сном и вкусил несколько часов покоя.

28 ноября с самого рассвета начались те же ужасы, на описание которых в продолжение полувека потрачено столько чернил и карандашей. Правда, что бывало много преувеличенного в описании этого перехода. Еще совсем недавно я прочел в одной книге, посвященной воспоминаниям о переходе через Березину, что сотни женщин погибли в этой реке, что десятки детей были раздавлены, затоптаны и т.п. Я был там, но, говоря откровенно, не видел ничего подобного. Мне кажется, что действительное зрелище было в достаточной степени ужасно само по себе, чтобы еще преувеличивать.

Прежде всего мы услышали в отдалении пушечную пальбу – это наш арьергард, под командой маршала Виктора и генерала Домбровского, давал русским одно из серьезнейших сражений. Раскаты пальбы заметно приближались к нам; это показывало, что наши защитники были отброшены неприятелем. Итак, наступил момент, надо было решаться на переход, чтобы избежать постыдного плена.

Неприятельская артиллерия все ускоряла пальбу, и ее снаряды начали падать вокруг нас. Я наскоро простился с моими французами, которые также отправились по направлению к мосту. Туда бежали со всех сторон обезумевшие, безоружные солдаты.

Раньше, чем приблизиться к этой толпе, которая теснилась у входа на мост, я был свидетелем одной поистине раздирающей сцены.

Экипаж, который при настоящих условиях можно было назвать элегантным, запряженный парой лошадей, въехал в середину обоза, чтобы переехать на ту сторону. В нем сидела дама с двумя детьми. Вдруг русский снаряд падает посредине упряжки и разрывает на части одну из лошадей. Мать выскакивает из экипажа с двумя малютками на руках. Она умоляет прохожих прийти к ней на помощь, она просит и плачет, но никто не обращает на нее внимания. Все бегут в паническом ужасе. Опередив ее на несколько шагов, я уже больше не слышал ее криков. Когда я обернулся, ее уже не было видно, – она исчезла вместе с детьми или, вернее, была сбита с ног толпой, раздавлена и затерта ею.

Наконец мне удалось стать в колонну беглецов. Ряды их тянулись за мной так далеко, как хватал глаз, и увеличивались каждую минуту, пополняясь новыми беглецами. Вскоре я был окружен со всех сторон и сдавлен как бы в человеческих тисках. Минуты, которые я провел в этой давке, пока не вступил на правый берег, были самыми ужасными в моей жизни. Все вопили, ругались, плакали, наносили удары направо и налево. Невозможно описать терзаний, какие я там пережил.

Меня тащили, толкали, местами волочили, – все это без преувеличения. Несколько раз толпа отрывала меня от земли и мяла меня, как в тисках. Почва была покрыта людьми и животными, мертвыми и живыми. Их не были сотни, как утверждает книга, о которой я говорил выше, но их было все же немало. Ежеминутно мне приходилось спотыкаться о трупы. Правда, я не падал, но это зависело не от меня, a только от того, что меня со всех сторон сжимала и поддерживала вся толпа.

Что может быть ужаснее того, что испытываешь, когда идешь по живым существам, которые цепляются за ваши ноги, останавливают вас и пытаются подняться.

Я помню еще и теперь, что я перечувствовал в этот день, наступив на женщину, которая была еще жива. Я чувствовал ее тело и в то же время слышал ее крики и хрипение: «Сжальтесь надо мной!» Она цеплялась за мои ноги, как вдруг новый напор толпы приподнял меня с земли, и я освободился от нее. С тех пор я не раз себя упрекал, что был причиной смерти одного из ближних.

По мере того, как мы приближались к мосту, сзади напирали все сильнее и сильнее, так как каждый хотел скорее уйти от неприятельских пушек. А впереди, у входа на мост, стояли французские жандармы с саблями в руках и наносили удары беглецам, не разбирая, плашмя или острием, чтобы установить хотя какой-нибудь порядок во избежание загромождения моста. Мост был построен из ужасного материала и так трясся, что с минуты на минуту можно было ожидать, что он обрушится.

Признаюсь, в эти минуты я перенес такую пытку, что совершенно отчаялся в своем спасении.

Это был первый и единственный раз за всю кампанию, что я упал духом.

Подвинувшись еще на несколько шагов вперед, я вновь наступил на другое живое существо – лошадь. Несчастное животное, я теперь вижу его! Это была темно-рыжая лошадь, она лежала на боку и двигалась подо мной. Она дышала и делала конвульсивные движения, от чего я легко мог потерять равновесие. Но мне недолго пришлось думать об этом.

Вдруг кто-то позади так сильно ударил меня, что я поскользнулся на обе ноги и чуть не упал навзничь и не разделил участи бедной лошади. Я уже мысленно прощался с радостями и горестями этой жизни и против воли, скорее инстинктивно, протянул руки вперед и в отчаянии ухватился за ворот чьей-то голубой шинели.

Носивший эту шинель кирасирский офицер громадного роста, с каской на голове, держал в руке громадную дубину и с полным успехом управлял ею, безжалостно колотя всех, кто приближался к нему. Я долго любовался ловкостью, с какой этот человек избавлялся от слишком теснивших его соседей. У меня была одна мысль: не следует выпускать его! И я действительно не оставлял его спасительного воротника и двигался за ним, как на буксире.

К несчастью, он скоро заметил, что я ухватился за его шинель. Чтобы избавиться от меня, он прибегнул к своей дубине и начал выделывать ею всевозможные выкрутасы, чтобы достать ею меня. Но его усилия были напрасны: предвидя удары, я отражал их, как только мог, но не бросал воротника. Я так ловко это делал, что он меня не ударил ни одного раза. Видя, что ничего не может поделать, он перестал махать палкой и принял другую тактику в расчете на больший успех. Он начал ругаться самым ужасным образом. Ничего не действовало. Тогда он сказал мне: «Милостивый государь, заклинаю вас, оставьте меня, иначе мы погибнем оба вместе!»

Кончить жизнь в такой компании было, без сомнения, очень лестно, и я, нисколько не колеблясь, еще крепче прежнего ухватился за его воротник. Таким-то образом меня наполовину волокли, и я мало-помалу приближался к цели. Но давка усиливалась с минуты на минуту в такой пропорции, что, несмотря на помощь моего могучего буксира, я отчаялся дойти невредимым до входа на мост. Движение толпы оттеснило меня мало-помалу к реке.

В этот критический момент я увидел, что многие мои товарищи по несчастью проделывали маневры, столь же неприятные, как и опасные, но которые, казалось, обеспечивали им спасение.

Загнанный к реке, я заметил, что некоторые из моих соседей, отчаявшись достичь моста по земле, попробовали дойти до него водой. Так как берег был совсем отлогий, они вошли в Березину; у берега воды было всего на 2 фута. Мой кирасир, движения которого становились все более связанными, ругался, рычал и яростно махал палкой в мою сторону. Поняв, что вдвоем мы не достигнем моста, я отпустил его голубую шинель. Потом я сделал отчаянный прыжок и очутился по колени в воде – и это в 20-градусный мороз.

Это была скорее холодная, чем теплая ванна. До сих пор, сидя у моей печки, я начинаю дрожать при одном воспоминании об этом.

И вот я шлепаю no воде вдоль берега, в многочисленной компании, так как моему примеру тотчас последовали многие другие, и стараюсь достигнуть моста. Как я был счастлив, когда наконец достиг его! Я легко забрался на мост – он был всего на 2 фута выше уровня воды.

Каково было мое удивление, когда я увидел, что по мосту почти никто не шел! Это было, наверное, последствием ударов, которыми жандармы, стоявшие у входа, щедро награждали всех. Но что было всего удивительнее, это то, что я перешел мост преспокойным образом, без всякой спешки.

Итак, я избежал опасности утонуть в Березине и быть раздавленным в толпе. Нечего говорить, совсем особенное чувство испытываешь, когда видишь уже совсем раскрытую дверь на тот свет, и вдруг эта дверь захлопывается, когда совсем уже в нее входишь!

Вода, стекавшая с моих панталон, скоро превратилась в ледяшки, которые раздирали мне кожу. Тем не менее я достиг благополучно другого берега. Я необычайно был рад своему спасению. Всегда человек более или менее эгоист. Я тотчас же обернулся на злосчастную толпу, волновавшуюся на том берегу. Я услышал крики отчаяния несчастных, которых грозила раздавить русская артиллерия. Несколько ядер упало даже на правый берег в нескольких шагах от меня. Надо сказать, в это время года в Березине было мало воды; она не была шире Неккара352 в Канштате353 – и между тем она поглотила столько жертв в эти три дня.

Я был совершенно изнурен этой беспрерывной борьбой со смертью. Я обратился к старому бородатому гренадеру, который был из отряда гвардии, поставленного на правом берегу, чтобы защищать переход через мост. Он опустил свою кружку в реку, где столько наших товарищей нашли свой конец, зачерпнул воды и передал ее мне. Я с жадностью выпил эту грязную воду и, несмотря на все отвращение, которое она должна была внушать мне, вода эта показалась мне восхитительной.

Утолив жажду, я желал только как можно скорее добраться до одного из биваков. Судя по кострам, их было много. Я имел большую потребность в том, чтобы согреть мои замерзшие члены, и в особенности высушить мою обувь, так как я ужасно страдал ногами.

Между тем, заметив моего кирасирского офицера, который оканчивал переход моста, – он не покинул своей дубинки, – я хотел поздороваться с ним после того, как он уже прибыл на берег, и поблагодарить его за то, что он способствовал, неохотно, правда, моему спасению.

Как только он сошел с моста, я приблизился к нему и выразил ему всю мою благодарность. По моей манере говорить по-французски он узнал во мне немца и сказал мне на моем родном языке:

– Вы немец. Я вижу по Вашему акценту. Мы компатриоты, так как я из Гамбурга354. Моя фамилия Шмидт. Я капитан 3-го кирасирского полка355. Я очень счастлив, что способствовал, сам того не зная, вашему спасению. До свидания.

Затем он ушел большими шагами, не выказывая ни малейшей усталости. Если он и дальше шел той же походкой, он должен был скоро достичь границы.

Я недолго прощался с этой злосчастной рекой и быстро направился к отдаленной деревне, расположенной на дороге и, к счастью, не сожженной. Я рассчитывал там найти убежище на ночь, которая обещала быть особенно холодной.

Я дошел до деревни, о которой говорил выше; на этот день мое путешествие окончилось. Я распрощался с моим товарищем, который отправился дальше, так как его лошадь совсем не устала. Перед одной крестьянской хижиной я заметил вюртембергского кавалериста, который стоял на часах. Я спросил его, что он здесь делает. Он мне ответил, что охраняет квартиру принца, который в эту кампанию командовал дивизией вюртембергской кавалерии356.

Я вошел в хижину, чтобы приветствовать начальника, который всегда был расположен ко мне в то время, когда мы оба служили в Королевской гвардии. Как всегда, принц великолепно обошелся со мной и предложил мне кусок хлеба и стакан водки, – прекрасная вещь, в которой я очень нуждался, чтобы подкрепиться после такой холодной ванны. Его щедрость не ограничилась одним этим. Он пригласил меня также разделить с ним его вязанку соломы.

Что особенно приятно было мне в этом гостеприимном доме, это ясное пламя огня, горевшего в громадной русской печке, – такие печки можно найти в каждой русской избе. Наконец я имел возможность хотя немного высушить мои лохмотья, которые были мокры до последней нитки.

Как только принц заснул, я развесил мои вещи подле печки; последняя распространяла так много тепла, что немного времени спустя все было сухо. Тогда я растянулся в свою очередь, чтобы вкусить несколько часов покоя раньше, чем отправиться в дальнейший путь.

(фон Зукков)

Когда мы подошли, к переправе не пускали, и все постарались, как могли, разместиться на биваках. Я бродил около костров, разведенных пришедшими раньше, надеясь найти себе местечко. Увидав костер, около которого сидели только двое, я подошел и попросил позволения погреться; мне любезно разрешили сделать это. Через несколько минут принесли кастрюлю со снегом и поставили ее к огню. Из разговора я узнал, что мой хозяин был артиллерийским генералом. «Генерал, – сказал я ему, – что положите Вы в эту кастрюлю?» «Хочу сварить немного риса», – отвечал он. «Вот случай, ей-Богу, – сказал я, – у меня в сумке с самого Смоленска лежит курица, она замерзла и затвердела, как камень. Я берег ее на крайний случай, но кто знает, что будет завтра. Хотите, сварим ее с Вашим рисом и поедим вместе?» Он согласился, я вытащил из сумки курицу, которая быстро оттаяла. Сварив ее, мы отлично поужинали и в заключение выпили по стаканчику водки.

Я улегся спать под повозкой и к колесу привязал лошадь; она поела немного скверной соломы с крыши соседнего дома, за обладание которой мне пришлось основательно сражаться. Рано разбуженный поутру толпой, двигавшейся к мосту, я взнуздал лошадь, сел верхом и дожидался своей роты, когда увидал эскадронного командира 1-го стрелкового батальона Уаффье357, который сказал мне, что офицеры эскадрона должны поодиночке перебраться через реку и собраться на другом берегу. Я поехал с ним. Приблизившись к переправе, мы увидали громадную, с каждой секундой увеличивающуюся толпу, которая в страшном беспорядке теснилась к мостам. Мой спутник Уаффье ехал на крупной и еще очень сильной лошади; сказав, чтобы я следовал за ним, он врезался в толпу, прочищая себе дорогу в ней. Я следовал за ним, стараясь держаться возможно ближе к нему и не дать отрезать себя от него. Поравнявшись с мостом, он круто повернул лошадь направо и продолжал подвигаться вперед; таким образом, мы добрались до спасительного моста, медленно двигаясь среди воплей и проклятий, которыми нас осыпали. Мост был почти пуст – до такой степени загроможден был вход на него; по обе стороны его много несчастных бились в воде, и невозможно было помочь им!

Никогда я не видал такого потрясающего зрелища!!! Перейдя мост, мы увидали офицера, поставленного для того, чтобы указывать идущим сборный пункт «священного эскадрона», – мы направились туда. Вскоре сделали перекличку по ротам, все были налицо. При этих критических обстоятельствах я, конечно, обязан спасением майору Уаффье; если бы мне пришлось одному пробиваться сквозь отчаявшуюся толпу, загромождавшую подходы к мосту, вряд ли бы я добрался до него на моей слабой строевой лошади. Встреча с ним была для меня поистине милостью Провидения!

Построенные сжатой колонной по ротам, мы стояли перед кавалерией Императорской гвардии. Император находился между двумя корпусами. Говорили, что в этом порядке мы попытаемся прорваться через армию Чичагова. При нашей решимости успех был несомненен, но наши благие намерения оказались напрасными вследствие победы, одержанной над русскими храбрым маршалом Неем. Простояв целый день на позиции, мы выступили вечером по очищенной перед нами дороге на Вильно.

Какой ужасный вид представляли эти люди, изнуренные бедствиями, скученные в одно место; это ли та армия, которая два месяца тому назад с триумфом заняла половину самой обширной империи? Наши солдаты, бледные, разбитые, умирающие от холода и голода, прикрываясь от стужи какими-то лохмотьями от когда-то существовавших шуб или наполовину сожженными бараньими шкурами, жались, дрожа от холода, друг к другу по берегу реки. Немцы, поляки, итальянцы, испанцы, кроаты, швейцарцы, португальцы, далматинцы и французы, перемешавшись друг с другом, кричали, перекликались и ругались каждый на своем собственном языке. Офицеры и генералы, укутанные в грязные испачканные шубы, смешались с солдатами, сердились на тех, кто толкал их или оказывал неуважение их власти, и устраивали такой беспорядок, который невозможно описать никакими красками. Те, кто благодаря слабости или не зная всей опасности, не торопились переправиться через реку, – те зажигали костры и отдыхали вокруг них. На этом биваке можно было наблюдать, до какой степени грубости могут довести нас несчастья.

Люди дрались за кусок хлеба. Если кто-нибудь, замерзая от холода, подходил к костру, то солдаты, зажегшие его, без всякой жалости прогоняли его прочь. Если кто-нибудь, изнемогая от жажды, просил солдата, несшего полное ведро воды, дать хоть несколько капель, то он резко отказывал. Часто можно было слышать, как люди, бывшие, несмотря на разницу положения, до сих пор друзьями, теперь ссорились из-за пучка соломы или из-за куска конины, который они вырезывали для себя. Этот поход был тем более страшен, что совершенно исказил наши характеры, и у нас появились пороки, чуждые нам до сих пор. Люди, бывшие до этого времени честными, чувствительными и великодушными, сделались теперь эгоистами, скупыми, ростовщиками и злыми.

Приготовления, делаемые нами в Борисове, имели вид, что мы хотим вновь построить мост, и этим маневром мы значительно уменьшили количество неприятельского войска, находящегося против Веселова, тем более что Кутузов, плохо осведомленный о месте, где мы должны были перейти Березину, донес Чичагову, что мы переправимся выше Борисова358. Наполеон, воспользовавшись этим обстоятельством и подкрепленный прибывшим к Веселову герцогом Беллунским, 27 ноября, став во главе своей гвардии, в два часа дня проложил себе дорогу через огромную толпу, торопящуюся к реке. Армия прошла также, но очень медленно благодаря непрерывным починкам мостов. Вице-король, который все время был около императора, велел объявить Главному штабу, что 4-й корпус перейдет мост в 8 часов вечера. Этот момент был самый удобный, чтобы совершить опасную переправу, но многие не хотели оторваться от костров, у которых они сидели, и говорили, что лучше расположиться биваком на этом берегу, чем на другом, где были одни болота, что переправа вся запружена народом и что лучше дождаться следующего дня, когда толпа спадет и проход будет более удобен. Этого мнения держалось большинство, и, таким образом, только свита принца и офицеры Главного штаба перешли реку в назначенный час. Надо было не знать всей угрожающей опасности, чтобы решиться не переправиться на другой берег. Вице-король и его свита, находясь на том берегу, расположились в болотистой местности и отыскивали себе обледенелые места, чтобы не попасть в топь. Темнота была страшная. Яростный ветер засыпал нам лицо обледенелым снегом. Большая часть офицеров, боясь замерзнуть и простудиться, не переставая бегали или ходили, стуча ногой об ногу. Ко всем несчастьям, так трудно было найти дров, что едва могли зажечь костер вице-королю, и чтобы достать горящую головню, пришлось напомнить баварским солдатам, что принц Евгений женат на сестре их короля.

28-е. Снег падал большими хлопьями; поля и леса были покрыты белой пеленой и терялись в тумане; ясно можно было только различить мрачную, наполовину замерзшую реку, которая извивалась по долине и мутные и темные воды которой пробивали себе путь между льдинами.

Несмотря на то, что было два моста – один для повозок, а другой для пехотинцев, тем не менее толпа была так велика и спуск так опасен, что люди, дойдя до Березины и столпившись в кучу, не могли двигаться. Несмотря на все трудности, все пешие благодаря настойчивости спаслись, но к 8 часам утра мост, предназначенный для повозок и лошадей, рухнул, и потому артиллерия и повозки с багажом двинулись ко второму мосту и хотели силой захватить проход. Тогда началась страшная борьба между пехотинцами и кавалерией. Очень многие из них погибли, убив друг друга, другие же были задавлены при входе на мост, и трупы людей и лошадей загромоздили въезд. Чтобы подойти к реке, надо было пройти по раздавленным телам. Многие из них еще дышали и, борясь со смертью, приподнимались и хватались за проходивших через них. Эти же, чтобы отделаться от них, яростно отталкивали их и топтали ногами. Во время этой борьбы все новые толпы людей надвигались на них, как яростные волны, и человеческие жертвы все увеличивались...

Несмотря на храбрость наших солдат и усилия их командиров, соединенные отряды русской армии сильно теснили 9-й корпус, составлявший наш арьергард. Их перестрелка нам была уже слышна, и это леденило нашу кровь; она постепенно приближалась, и вскоре мы увидели на соседних возвышенностях огонь неприятельских батарей. Никто уже больше не сомневался, что место, где сейчас находились тысячи невооруженных людей, больных, раненых, женщин и детей, вскоре сделается местом сражения...

С места сражения неприятеля с нашим арьергардом неприятельские ядра пролетали над головами этой несчастной толпы, которая вот уже 3 дня томилась около Березины. Несколько гранат разорвались даже среди толпы. Тогда напали на всех ужас и отчаяние. Инстинкт самосохранения овладел всеми. Казалось, женщины и дети, избавившиеся от стольких опасений, остались живы только для того, чтобы испытать более ужасную смерть. Они выскакивали из своих экипажей, бросались на колени перед первыми попавшимися и, плача, умоляли перевести их на другой берег. Больные и раненые, сидя на пнях деревьев или опираясь на костыли, отыскивали безумными глазами друга, который мог бы их спасти, но голоса их никто не слышал – все были заняты своим собственным спасением. В нашем 4-м корпусе находился генерал, очень пожилой человек с чудным характером. Из-за преклонного возраста и слабости он давно уже не мог идти и, как и многие другие, лежал в санях. Заметив одного из своих друзей – офицера, он с большим трудом добрался до него и, кинувшись ему в объятия, умолял о помощи. Этот великодушный офицер, хотя и был ранен, но не смог отказать старику в своей, хотя и ничтожной, помощи и пообещал ему не покидать его. Они обнялись и направились к мосту с тем спокойствием, которое обыкновенно испытывают два друга, зная, что у них остается утешение умереть вместе. Опираясь друг на друга, они затерялись в толпе, и я их больше не видал. Здесь была еще одна женщина, которая шла вместе с армией, между тем как муж оставил ее пока, а сам пошел вперед, чтобы попытаться отыскать место, где можно было бы перейти. В это время граната разорвалась около этой несчастной; все находившиеся рядом бросились бежать, а она осталась одна, но так как неприятель приближался, то толпа кинулась к мосту, увлекая за собой эту женщину, желавшую остаться на том месте, где ее оставил муж. Смятая этой беспорядочной волной людей, она почувствовала себя погибшей. Издали было слышно, как она звала своего мужа, но ее трогательный голос смешивался с грохотом орудий и криком сражающихся. Тогда, побледнев, смятая толпой, она упала молча, без чувств между солдатами, которые ее не слыхали и не видали. Наконец, русские, все подкрепляемые свежими войсками, погнали впереди себя польскую дивизию генерала Жирара, которая до сих пор сдерживала их. При виде неприятеля все, кто не успел еще перейти реку, смешавшись с поляками, кинулись к мосту. Артиллерия, кавалерия, пехотинцы – все хотели перейти первыми. Более сильные сбрасывали в воду более слабых, мешавших им подвигаться вперед, шли по телам больных и раненых, попадавшихся на их пути. Сотни людей остались здесь, раздавленные колесами пушек, другие, надеясь спастись вплавь, замерзали на середине реки или погибали, взбираясь на льдины, которые шли вместе с ними ко дну. Несмотря на эти печальные примеры, тысячи людей бросались, как попало, в Березину, где почти все умерли в мучительных конвульсиях и с отчаянием в душе. Я видел мать, затертую льдинами: она не могла двинуться, но держала над водой свое дитя, крича раздирающим душу голосом о помощи. Дивизия генерала Жирара оружием проложила себе путь через толпу, затруднявшую ей путь, и, переходя через груды трупов, достигла другого берега, куда за ними последовали бы русские, если бы мы не поторопились сжечь мосты.

(Лабом)

***

Наконец и 9-й корпус получил приказание трогаться. Дивизия Дендельса359 по обоим мостам перешла реку в невероятной давке. Польская дивизия генерала Жирара оставалась еще на левом берегу. Мы расположились на ночлег на болотистом месте, выбирая подмерзшие места, чтобы не потонуть в иле. Было страшно темно; резкий снежный ветер дул нам в лицо. В довершение бедствий и топлива оказалось так мало, что едва удалось развести несколько костров.

28 ноября, едва забрезжило утро, наша дивизия Дендельса переправилась обратно на левый берег и построилась вместе с дивизией Жирара на высотах Веселова, прикрывая переправу от корпуса Витгенштейна. Снег падал густыми хлопьями и одел поля и леса белым покровом; ничего нельзя было разглядеть вокруг, кроме печальной картины полузамерзшей реки, мутные черноватые воды которой изгибами протекали по долине, прокладывая себе дорогу среди льдин.

Около 9 часов наш корпус был атакован графом Витгенштейном, а на правом берегу Чичагов в то же время напал на герцога Реджио (маршала Удино). Леденящий сердца грохот пушек становился все сильнее, и вскоре на ближайших холмах показались огни батарей Витгенштейна, шедшего на нас с 40-тысячным войском. Мы только что разложили огни и сложили оружие, – теперь каждый спешил приготовиться к битве. Началось жаркое сражение. Русские теснили нас, несмотря на всю храбрость наших солдат, на все усилия вождей: в нашем корпусе было всего 6000 человек. Русские скоро стали серьезно угрожать нам. Наше правое крыло опиралось, правда, на Березину, но левое не доходило до леса, который мог бы служить прикрытием. Чтобы соединить его с этим лесом, была двинута кавалерийская бригада генерала Фурнье, между тем как батарея гвардии поддерживала левое крыло. Бой велся с возобновляющейся энергией благодаря геройству солдат, делавших чудеса храбрости, и выдержке генералов Гохберга, Жирара, Дама360 и Фурнье361, из которых некоторые были ранены и все же не покидали поля сражения, все время ободряя сражающихся. Кавалерия производила энергичные атаки в надежде прорвать неприятельскую цепь, и граф фон Гохберг с такой решительностью ударил со своей баденской бригадой неприятеля, что тот отступил... Русские все время получали подкрепления и, подавляя нас численностью, оттесняли назад, так что наконец нам пришлось оставить позицию; в пылу сражения несколько ядер упало уже на мосты.

Польская дивизия генерала Жирара, до сих пор мужественно отражавшая врага, была отброшена к самой Березине. Теперь все устремилось к мостам; всякий стремился переправиться, сильный сталкивал в воду слабого, мешавшего пройти, наступал на больного, лежавшего на его пути. Несколько сот человек были раздавлены колесами орудий, некоторые пробовали спастись вплавь, но замерзали в воде.

Наша дивизия до поздней ночи упорно сопротивлялась напору неприятеля; мы построились на снегу в каре, в котором в одну роту вошли солдаты разных частей. Так простояли мы несколько часов без еды и питья. Нельзя было развести огонь, он раскрыл бы неприятелю нашу позицию. В таком мучительном положении мы пробыли до полуночи, потом двинулись к мосту, имея в центре конную артиллерию и с оружием в руках прочищая себе дорогу через все препятствия. Мы шли через горы трупов, по упавшим на них живым, загораживавшим дорогу, и добрались, наконец, до моста, где все еще была большая давка. После того как мы пробились на другой берег, генерал Эбле велел на рассвете зажечь мост, чтобы русские не могли перейти.

Несчастные, оставшиеся на левом берегу, должны были неминуемо погибнуть. Некоторые пытались еще перейти по мостам, но им навстречу вздымалось пламя, и они, спасаясь от огня, бросались в воду.

Наполеон в 6 часов уехал в Зембин, оставляя позади, на том берегу Березины, невероятное смятение – мятущихся людей, живое изображение тех несчастных теней, которые, по представлению греков, в подземном мире движутся на берегах Стикса362 в ожидании лодки Харона363.

Русские завладели местом сражения, переправа была окончена, и мертвая тишина сменила страшный шум.

(Штейнмюллер)

      * * *

По прибытии нашей дивизии в Борисов, когда мост был уже взорван русскими, мы внезапно среди ночи получили приказ выступать, с требованием вести наше войско в строгом порядке, полном безмолвии и тесно сомкнутыми рядами, не дозволяя никому ни под каким предлогом удаляться в сторону.

Придя на рассвете в деревушку Студянку, мы расположились на небольшой возвышенности, господствовавшей на довольно близком расстоянии над Березиной. Артиллерия поместилась с нами там же, и был повторен приказ, запрещающий покидать свои места.

В деревне вокруг некоторых домов лежали кучи досок. Утром пронесся слух, что император был около реки, и, несмотря на настоятельное запрещение отлучаться от наших войск ввиду того, что с минуты на минуту мы могли получить приказание двигаться, я не мог устоять перед любопытством поглядеть вблизи на великого человека при тех условиях, в которых мы находились.

Пробираясь вдоль рядов, я достиг нижнего края позиции и, дойдя до берега реки, увидел его очень близко от себя. Прислонясь к мосткам, находившимся на берегу, скрестив под шинелью руки, он стоял в молчании, не обращая, по-видимому, внимания на то, что делалось вокруг него, и только по временам устремляя взгляд на понтонеров, которые были в реке в нескольких шагах перед ним, иногда по горло в воде и между льдинами, занятые установкой подмостков, которые им, по всей видимости, было очень трудно утвердить на дне, в то время как другие, по мере их укрепления, накладывали на них доски. Единственные слова, которые я услышал от императора за довольно большой промежуток времени, было замечание, сделанное с досадой и нетерпением, командиру, руководящему работой. Он обращал его внимание на то, что дело подвигалось слишком медленно. Но тот отвечал ему очень живо и с уверенностью, указывая на положение этих людей, находящихся так долго в ледяной воде, не имея ничего для своего подкрепления; положение действительно ужасное. Император не возразил ничего. С озабоченным, задумчивым видом он снова принял прежнюю безмолвную позу.

Я вернулся к своему полку и еще некоторое время находился в прежнем положении; мы получили еще несколько приказаний держаться вместе и наготове к походу. Вдруг со стороны реки раздался шум, и я увидал отряд, вступивший на мост при криках: «Да здравствует император!»

В ту же минуту, 26-го в час пополудни, мы получили приказ двинуться и сами также очутились у входа на мост, на этот хрупкий мост, где я опять увидел Наполеона все в той же позе, в какой я его оставил, таким же задумчивым и молчаливым, не обращавшим на вас никакого внимания, хотя мы все повторяли, подходя к нему, тот же возглас, которым он, по-видимому, нимало не интересовался.

Мы достигли противоположного берега, с которого неприятельские аванпосты были удалены несколькими ружейными выстрелами. Мы заняли позицию и расположились биваком на снегу до следующего дня.

Наутро мы получили приказ идти вперед по шоссе, которое вело к Борисову и в этом месте проходило через лес. Русские, имевшие с этого времени основание предполагать, что переход совершится на этом пункте, направили туда значительные силы из Молдавской армии, и их артиллерия сметала все, что попадалось на дороге. Мы были вынуждены кинуться в сторону в лес, в то время как наша артиллерия расположилась на дороге, чтобы противостоять неприятельской. Здесь завязался на целый день отчаянный бой. Мы развернули тогда нашу линию, несмотря на все затруднения, представляемые лесом, и, подвигаясь вперед, скоро повстречались с неприятелем.

Тут произошел довольно забавный случай.

Казаки, делая разведку, придвинулись к нам и очутились вдруг очень близко от одного из наших молодых су-лейтенантов (фамилия ускользнула из моей памяти), назначенного в застрельщики. Один из казаков, пришпорив свою лошадь, кинулся на него. Прежде чем успели выстрелить, он уже взял его за воротник шинели, чтобы тащить за собой, когда в ту же минуту другой казак, желая иметь свою часть в поимке пленника, примчался стремглав и схватил су-лейтенанта с другой стороны. Последний очутился почти на весу между двумя всадниками. Но благодаря широким рукавам он мог, отбиваясь, вытащить сперва одну руку, потом другую. Затем, пока его противники спорили из-за его шинели, он удрал от них и присоединился к нам, спешившим на выручку. Он отделался потерей шинели, что, впрочем, было бы очень чувствительно при таком сильном холоде, если бы немного спустя поле битвы не предоставило много лишних шинелей.

Действительно, сражение разгоралось все с большей и большей силой. Это тогда наш бравый батальонный командир Блатман364, надевший в первый раз на поле сражения командирские эполеты и орден Почетного легиона, полученный в Полоцке, упал рядом со мной, сраженный насмерть пулей в грудь. Русские употребили на этом пункте все свои усилия, чтобы отбросить нас назад и помешать переходу через мосты, совершавшемуся позади нас, в то время как мы не давали им ходу.

Так как наши ряды непрестанно редели, то было выдвинуто подкрепление.

Вот тут-то прибыл к нам Привислинский легион, прекрасный отряд, хорошо экипированный, с виду довольно сильный, хотя я и не мог достаточно оценить его силу. Это обстоятельство помогло нам твердо держаться на нашей позиции, но неприятель, по-видимому, убедившись, что атаки, производимые в других направлениях, были ложные, стал непрерывно направлять свои усилия на тот пункт, где мы находились, стараясь нас опрокинуть. Тогда против него послали эскадрон кирасир под начальством генерала Думерка. Этот эскадрон, хотя и довольно слабый, продефилировал на нашем левом фланге и углубился в лес, где произвел блестящую атаку, с которой скоро возвратился, гоня перед собой массу русских, число которых определяли тысячи в три. Но когда они все продефилировали перед нами, то число это показалось мне несколько преувеличенным. Как бы то ни было, я как теперь вижу перед собой этого бравого командира, когда он возвратился торжествующий во главе своего эскадрона и толпы пленников и, ударяя себя изо всей силы в грудь, восклицал с энергией: «Черт возьми, нельзя же посылать в атаку в лесу!»

Этой прекрасной и удачной атакой мы, казалось, сбыли неприятеля с рук, и в самом деле огонь на несколько минут прекратился, но он скоро возобновился с новой силой, показывавшей, что наши противники получили подкрепление! Мы видимо ослабевали, однако не уступали позиции.

Полковой адъютант Гюбер365 подошел ко мне и сказал: «Слушайте, капитан, если мы сделаем энергичную атаку в штыки, то мы сможем их прогнать и потеряем меньше людей».

Эта мысль показалась мне справедливой, и я отвечал: «Ну хорошо, я прикажу выступать; позаботьтесь, чтобы везде подвигались равномерно, чтобы не прорвать нашей линии; иначе мы рискуем, что нас окружат».

Затем я стал впереди и произвел атаку с тем успехом, какого мы ожидали. При начале я был легко ранен, но позднее мне раздробило выстрелом правое плечо; я должен был выйти из строя и перестать лично бить атаку, что я делал для того, чтобы увлечь за собой команду и заменить убитых барабанщиков.

Помимо меня, во время моего плена в России мои товарищи, из чувства справедливости, нашли нужным опубликовать этот эпизод в газетах. Они не знали, какое участие принимал в нем полковой адъютант Гюбер. Движимый таким же чувством, я считал себя обязанным восстановить этот факт и воздать должное тому, кому следовало.

С этой минуты я не знал, что потом происходило, кроме смерти нашего бригадного генерала Кодра366, которого убили, должно быть, скоро после того, как я был ранен. Позиция сохранялась таким образом весь день, так как я удалился только к вечеру. Я, значит, не могу ничего рассказать о переправе остатков армии, происходившей за нашей спиной, пока мы задерживали русских. Одно могу тебе сказать, что с этой минуты для меня началось самое плохое время из всей кампании.

Я провел в том состоянии, в котором находился, 8 дней, не имея возможности перевязать свои раны. Я шел день и ночь, пока не попал в руки неприятеля и, как ты поймешь, мое положение от этого не улучшилось.

(Россле367)

      * * *

27 ноября, после полудня, маршал Виктор, герцог Беллунский, прибыл на высоты Веселова и занял там позицию, чтобы прикрывать отступление; но мы узнали от батальона, составлявшего арьергард дивизии Партуно, пришедшего очень поздно, что этот генерал, сбившись с дороги, попал в плен с 3000 пехоты и 2 полками кавалерии. Эта новость, взбудоражив все скопище, которое следовало за отступающей армией, произвела значительное загромождение вокруг мостов. Одни хотели перейти и пробивались силой, несмотря на все запреты; другие желали остаться, говоря, что их заберут в плен на другой стороне реки. Это колебание до такой степени разрушило порядок, что никто больше не хотел повиноваться.

Император хорошо сознавал, что нужно было помешать неприятелю следовать за нами и поэтому необходимо было проходить как можно скорее и сжечь мосты тотчас же после перехода. Так как масса повозок могла только задерживать и быть опасной для армии, то император дал формальный приказ жечь все повозки, которые окажутся ненужными. Чтобы отнять всякий повод к непослушанию и показать всю важность этой меры, он начал с того, что велел поджечь свои. До прихода батальона дивизии Партуно переход совершался достаточно правильно. Я получил от генерала Эбле приказ сломать и взорвать мост тотчас после того, как корпус герцога Беллунского и оставшиеся в целости повозки будут на другой стороне. Мне приказано было ускорять движение последних. Я вложил всю возможную расторопность и твердость в исполнение этого поручения, но когда стало известно, что русские приближаются, мне уже сделалось невозможно втолковать что-нибудь проводникам багажа и маркитанток. Напрасно я говорил им, что при порядке все успеют спастись и что их спасение зависит от быстроты перехода, а спасение нашей армии – от уничтожения мостов; они проезжали маленькими партиями со своими легкими повозками, а большинство из них упорно оставалось на левом берегу вместе с герцогом Беллунским.

Положение мое было тяжелое. Неприятель появился снова, и опасность росла с каждой минутой. Герцог Беллунский, долго удерживавший левый берег против неприятеля, втрое сильнейшего, чем корпус, которым он командовал, был вынужден сделать распоряжение об отступлении. Только тогда проводники повозок, остававшихся на берегу, увидали всю опасность, но уже было поздно; корпус герцога Беллунского перешел в беспорядке. Военный обоз, артиллерийские фуры, повозки с ранеными – все сбилось в одну кучу при входе на мост, дорогу пробивали штыками, многие бросались вплавь в реку и погибали. Неприятель, приветствовавший нас пушечной пальбой и осыпавший нас ядрами, довершил этот беспорядок. Наконец, часть войска прошла, но я видел еще сотни нагруженных повозок, оставшихся на том берегу. При таком загромождении всякая надежда на переправу была потеряна. Целую толпу женщин и мужчин пришлось бы принести в жертву, если бы я уничтожил возможность для них присоединиться к нам. Конечно, они сами были виноваты. Но, несмотря на это, я откладывал исполнение этой тяжелой обязанности так долго, как только было возможно, и уже только в последней крайности, т.е. когда русская артиллерия стала беспокоить меня со всех сторон, я решился с великим огорчением исполнить приказ генерала, бывший также приказом императора.

Я тотчас зажег мост и был свидетелем самого печального зрелища, какое только можно было себе представить. Казаки накинулись на этих несчастных покинутых людей. Они разграбили все, что оставалось на противоположном берегу реки, где было много повозок, нагруженных огромными ценностями. Те, кто не были убиты во время этой первой схватки, были взяты в плен, а имущество их сделалось добычей казаков.

(Серюрье)

***

Пройдя через Борисов, мы шли берегом вверх по течению Березины до одной деревни, где сделан был привал часа на четыре. На другом берегу мы видели огни русских биваков. Снег продолжал падать; его навалило уже более фута, когда мы снова тронулись в путь. К счастью, было совершенно тихо. Наши начальники ничего не понимали в этом передвижении; они все еще думали, что Наполеон сделает попытку восстановить Борисовский мост.

Наконец, еще несколько раз прервав и возобновив наше движение – и все это в полнейшей тишине, – мы подошли с первыми проблесками утра к деревушке домов в двадцать, разбросанных на последних склонах целого амфитеатра холмов, господствующих над Березиной. Это и была с тех пор навеки знаменитая деревушка Студянка. Мы заметили также и два моста, переброшенных через страшную реку, и массу войск, из которых одни были по сию сторону мостов, а другие уже перебрались на другой берег. При виде этого мы, несмотря на наши страдания, испытали чувство глубокой радости и изумления...

Мы сделали привал на небольшом расстоянии от деревни. Несколько времени спустя я увидел, как из одного дома вышли император и большая часть маршалов и генералов. Он разговаривал с одним из них, стариком, который стоял перед ним со шляпой в руках; это был доблестный Эбле. Лицо Наполеона было так же бесстрастно, как в Кремле или в Тюильри; на императоре надет был серый меховой сюртук, расстегнутый, так что виден был обычный его походный мундир. Мюрат, которому никакие обстоятельства не мешали добиваться эффекта в своем костюме, был в этот день в меховой шапке с большим пером цапли. Он направился в нашу сторону и обменялся несколькими словами с полковником 2-го Вислинского полка368.

Шрам от сабельного удара по лицу, полученного им в Абукире369, обычно малозаметный, очень явственно вырисовался в данный момент вследствие холода.

–  Что Вы думаете сделать с Вашими ранеными? – сказал он полковнику.

–  Да что же, – ответил последний, – они последуют за нами, насколько смогут. Вот, – продолжал он, показывая на меня, – тот поручик, который так доблестно вел последнюю атаку в деле 4 октября; я сделаю все возможное, чтобы сохранить его при себе.

–  Это было великолепное дело, – отвечал король, – геройская атака! При случае я ее припомню. А пока я жалую ему орден.

Ордена этого я, разумеется, так никогда и не получил. Доблестному и несчастному королю Неаполитанскому с этой поры постоянно была масса других хлопот.

Бертье и вице-король одеты были в плащи на меху. На Нее, которого сразу можно было узнать по энергичному, оживленному, цветущему лицу и рыжеватым бакам, одето было что-то вроде сюртука темно-зеленого цвета. Узнал я также Мортье по его почти гигантской фигуре; Нарбонна, напудренного и причесанного в этот день с такой же тщательностью, как недавно в Версале; Дюрока, одного из честнейших и преданнейших слуг Наполеона, и многих других.

Тем временем снег перестал падать, холод заметно уменьшался; день обещал быть ясным. Было, пожалуй, часов десять, когда наша дивизия сомкнутыми колоннами, в свою очередь, перешла Березину. Наш экипаж следовал прямо за ней, но был остановлен отборной жандармерией, которая охраняла доступ к мосту: «Экипажи не пропускаются». Нам пришлось сойти, бросив повозку, которая служила нам со Смоленска и которой нам более не суждено было видеть. A жандармы все-таки не пускали нас. «Пропускаются лишь боеспособные, идущие в строю», – заявили они нам. «Но ведь это бессовестно, – закричал я, – смешивать раненых с отставшими! Уж лучше прямо пристрелить нас!» Все мое красноречие, наверное, пропало бы даром, если бы один старший офицер не взял на себя пропустить нас, «как принадлежащих к полку, который как раз проходил». Известно, что все экипажи, оставленные на левом берегу, были перехвачены, – утрата непоправимая, смертельная для большинства раненых.

(Брандт)

***

Пройдя вверх по течению около 2 часов, мы достигли небольшой деревни, имени которой не помню. Много генералов, инженерных команд и артиллерии прибыло сюда раньше нас. Работали без отдыха над постройкой понтонов370. Время было дорого; положение становилось критическим, потому что в то время, как неприятель сильно теснил наш арьергард, другой русский корпус371 ожидал нас на правом берегу Березины. Хотя я, как женщина, знала не много толку в стратегических действиях, но неминуемая гибель была столь очевидна, что на сей раз не могла ускользнуть от меня. Впрочем, еще накануне слова самого генерала Раппа дали мне понять опасность нашего положения. 27 ноября, после полудня, генерал, прискакав на лошади, приказал своим людям как можно скорее освободиться от лишних фургонов, нагрузить один припасами, а остальные сжечь со всем, находящимся в них. Так как слуги казались не очень расположенными жертвовать своим имуществом или, лучше сказать, своею добычей, то генерал повелительно повторил свое приказание.

– Вы знаете волю императора, – сказал он. – Надо уничтожить все, что не является крайне необходимым. Кто знает, может быть, сегодня же мы принуждены будем сжечь все!..

Таковы были слова генерала, который удалился только тогда, когда все было истреблено на его глазах.

Если что поразило меня и заслуживает жить в памяти столько же, сколько и сама березинская переправа, – то это самоотвержение саперов. Представьте себе людей, истомленных лишениями, которые они переносили вместе со всей армией; эти люди в сильнейший холод идут по реке, по которой несутся громадные льдины, и остаются по грудь в воде, для того чтобы кончить постройку моста. Разумеется, они погибли почти все жертвой своего самоотвержения, но они спасли армию; их цель была достигнута...

27 ноября, в первом часу пополудни, Наполеон, сев на коня, переехал через Березину по одному из мостов, которые были наведены. Мы следовали за ним в нескольких шагах. Французские войска, которые шли впереди императора, заняли позиции на другом берегу реки и отбивали атаки русских...

(Домерг372)

***

Когда мы к 9 часам вечера пришли в Студянку, император перевез уже на маленьких паромах на правый берег (Березины) несколько сотен стрелков373, которые должны были прикрывать постройку мостов; войска Нея, Удино, 400 или 500 кирасир и гвардия переправились через реку и ночью заняли позиции за Студянкой в лесистой местности. Ночь ушла на восстановление порядка, при котором снарядные ящики могли бы пройти вперед, и на починку мостов, ломавшихся под тяжестью артиллерии. Ночь была темная, в деревне офицеры и солдаты – голландцы, французы, испанцы, саксонцы, на каждом шагу попадали в ямы. Они отчаянно призывали на помощь, но ни веревок, ни лестниц не было.

До рассвета переправа шла по двум мостам без особого беспорядка; мне удалось даже несколько раз перейти по ним взад и вперед, чтобы в безопасности расположить на правом берегу то, что всего важнее было для армии; но около 8 часов утра, когда при дневном свете для всех стало очевидно, какая масса еще не переправилась, каждый устремился к мостам и начался великий беспорядок. Он усилился еще час спустя, когда русские напали с двух сторон и мы очутились между двух огней, что довело до крайности опасность нашего положения.

(Лежен)

***

Было туманное пасмурное утро. Силы мои восстановились, так как я плотно поела. Я села в карету, впереди которой шел отряд гвардейцев.

Император стоял при входе на мост и торопил переправу. Я могла вдоволь на него насмотреться, так как мы ехали очень медленно. Он показался мне очень спокойным, точно находился на смотре в Тюильри. Мост был настолько узок, что наша карета почти касалась императора. «Проезжайте, проезжайте, не бойтесь», – сказал Наполеон. Эти слова, относящиеся лично ко мне, так как, кроме меня, здесь женщин больше не было, заставили меня подумать о том, что, очевидно, опасность существовала.

Неаполитанский король вел одной рукой лошадь под уздцы, а другой опирался на дверку моей кареты. Он сказал мне комплимент. Его костюм совсем не подходил к настоящему моменту и к морозу в 20°.

С открытым воротом, с бархатным плащом, накинутым на одно плечо, с вьющимися волосами и в черной бархатной шляпе с белым пером, он больше походил на героя из мелодрамы! Я никогда еще не видала его так близко и не могла заставить себя не смотреть на него; когда он немного отстал от кареты, я повернулась, чтобы увидать его в профиль. Он это заметил и сделал мне грациозный жест рукой. Он был очень кокетлив и любил, чтобы женщины обращали на него внимание. Офицеры также вели своих лошадей под уздцы, так как верхом было опасно ехать, мост был настолько непрочен, что трясся под колесами моей кареты. Погода стала теплее, и лед на реке немного растаял, отчего опасность еще увеличилась.

Когда, наконец, мы достигли села, то остановились, как приказал император, а все офицеры вернулись к Березине. Я взяла под руку генерала Лефевра (сына маршала), и мы пошли посмотреть, что там происходит. Когда мост сломался, мы услыхали невероятный крик, вырвавшийся из уст огромной толпы. Этот крик так и раздается у меня в ушах всякий раз, как я только о нем вспомню. Все несчастные, остававшиеся еще на том берегу реки, погибли под картечью русской армии.

Тут только мы могли понять весь ужас этого бедствия! Лед не был достаточно крепок, ломался, и река поглощала мужчин, женщин, лошадей и повозки. Военные убивали всех, кто мешал их спасению. Огромная опасность не знает законов человечности; обыкновенно сокрушают все, чтобы сохранить только себя.

Мы увидали красивую женщину с ребенком на руках; она попала между двумя льдинами, как в тиски. Ей протянули ружейный приклад и эфес шпаги, чтобы она схватилась за него, но она погрузилась в воду, погубив себя движением, которое она сделала, чтобы схватиться за ружье.

Я, рыдая, отошла от этого ужасного зрелища. Генерал Лефевр, не будучи очень чувствительным, был бледен как смерть и все время повторял: «Ах, какое ужасное несчастье! Ужасно положение тех на том берегу под огнем неприятеля!»

Однако некоторым из этих несчастных удалось по льду перейти реку. Они нагнали нас в Вильно и описывали такие сцены, которые заставляли нас содрогаться.

Странная и необъяснимая вещь – судьба! Если бы я не потеряла сознания тогда на снегу, я не была бы подобрана маршалом Лефевром и неминуемо погибла бы в Березине, как это случилось с большинством беглецов из Москвы.

После моего возвращения во Францию, представляя меня какому-нибудь влиятельному лицу, употребляли следующее выражение: «Она перешла Березину!»

Я продолжала свое путешествие в карете маршала до Вильно. Здесь я уже была вне опасности!

(Фюзи)

***

В ожидании постройки мостов гвардию и Главную квартиру поместили на ночь с 24 на 25 ноября в замке князя Радзивилла, расположенном на расстоянии одного лье от места, где предполагалось совершить переход. Этот замок со всеми службами занимал восточную сторону холма на левом берегу реки.

В хуторах этого замка были огромные запасы сена и много скота, что явля