Догматическое содержание проповеднических трудов Филарета, митр. Московского. Том 1

Догматическое содержание проповеднических трудов Филарета Митрополита Московского изложено по изданию его «Слов и речей» в составе пяти томов, перечисляемых в приложении.

При выявлении догматического учения Митрополита Филарета исследованы все три «отделения» «Слов и речей», т. е. по классификации издателей:

I) Слова и речи, избранные самим проповедником для изданий 1844, 1848 и 1861 годов,

2) Слова и речи, напечатанные при жизни проповедника, но не внесенные в собрания 1844, 1848 и 1861 годов,

3) Слова и речи, ненапечатанные при жизни проповедника.

Цитация трудов Митрополита Филарета указывается тремя заключенными в скобки цифрами. Первая – римская означает номер Слова или Беседы по прилагаемому Перечню, две прочих – арабские, разделенные двоеточием указывают номер соответствующего тома и страниц.

Тексты Св. Писания, приводимые как цитаты из «Слов и речей» передаются по авторскому написанию и в случаях неточного соответствия их библейскому тексту.

Орфография своеобразных выражений, свойственных времени и речи Митрополита Филарета, сохраняется, как правило, без изменения.

Богословские воззрения Митрополита Московского Филарета отражены преимущественно в его «Катихизисе» и проповеднических трудах. Последние, являясь выражением его живого поучающего слова представляют, как отмечают издатели его сочинений, «всю полноту и разнообразие воззрений Святителя на предметы веры и нравственности христианской».

Время иерархического служения Митрополита Филарета характеризуется невысоким уровнем религиозного сознания в различных слоях русского общества. Духовные учебные заведения только начинали освобождаться от инославных влияний и отвлеченно-схоластических методов преподавания, вследствие чего основная народная масса только в редких случаях могла воспринять христианские истины в их чистоте и доступности. Высшие слои тогдашнего общества частью находились под влиянием развившихся в предшествовавшем веке антихристианских настроений, выражавшихся, в лучшем случае, в виде религиозного индифферентизма, частью уклонились в крайности мистицизма, приводившего к извращению Христианства.

В этих условиях проявилась церковно-охранительная деятельность великого Московского иерарха, выразившаяся наиболее живо и полно в его проповеднических трудах. Сознание Митрополитом Филаретом необходимости всемерного преподания вероучительных истин свидетельствуется насыщенностью его проповедей догматическим содержанием, что придаёт им учительную значимость и богословский интерес. Почти в каждом «слове» или «беседе» его раскрывается та или иная догматическая истина и, по глубине мысли, ее своеобразию и святоотеческой направленности, это раскрытие часто является действительным вкладом в православное богословие. Богословская ценность проповеднических творений Московского Святителя возвышается горячностью его веры, ревности славе Божией и попечения о пасомых. Сила воздействия его поучений усугубляется точностью выражений, проникновенностью и красотой его несравненной речи, при строгости изложения не лишённой поэтической образности и внутренней теплоты. Всё это придаёт проповедническим трудам Митрополита Филарета значение неоценимого церковного памятника, требующего изучения и вероучительного использования.

Прежде всего это относится к догматической части его трудов, представляющей первостепенную ценность как выражение богословского умозрения Митрополита Филарета. Однако надлежащее усвоение этого богословского наследия затрудняется неравномерным и случайным распределением его в проповедях Святителя, произносимых по разным случаям церковной жизни; расположение их по хронологическому признаку в издании «Слов и речей» это затруднение не устраняет. Только систематизация по содержанию или, иначе, тематическое расположение догматических высказываний Проповедника может в должной мере обеспечить их учебное и церковно-практическое использование.

Анализ проповедей Митрополита Филарета показывает чрезвычайное обилие в них догматического материала, выявившегося в виде множества высказываний по разным вопросам христианского вероучения. Обработка и расположение их по схеме учебной догматики лишило бы их авторского духа и стиля изложения, ввиду чего сочтено более целесообразным на основе естественной догматической последовательности «Бог – мир – человек» выявить внутреннюю связь множества вероучительных положений святителя Филарета и представить их в виде последовательно развивающегося догматического поучения. Только тщательное выявление и сохранение последовательной логической взаимозависимости различных догматических положений в проповедях Митрополита Филарета может, при множестве фрагментов, сохранить их внутреннее единство и приблизить изложение их к невыраженной явно догматической системе самого Автора.

Расположенное по указанному принципу догматическое содержание проповедей Митрополита Филарета составляет 7 глав различного объёма, в зависимости от наличия материала в поучениях Святителя. Наиболее характерные особенности его догматического учения излагаются ниже.

В учении о Боге (глава I) преосвященный Автор прежде всего указывает на Его непостижимость. Только по дару божественного Откровения человек узнаёт о тайне Святой Троицы, непроницаемой для тварного ума человека, которому доступно только понятие о спасительных дарах Святого Духа, посылаемого Сыном от Отца. Таким образом, тайна Святой Троицы воспринимается и усвояется верою в спасение человека, совершаемое в тройческом единстве.

Любовью определяется Существо Божие, Его проявление и действия в мире. Всё в Боге – любовь и всё от Бога – выражение любви. Особым вопросом богословия является понятие о совместимости карательного правосудия и благости Божией, согласование наказаний с любовью. Митрополит Филарет определяет правосудие как любовь, измеряющую другими «облачениями любви» – премудростью и благостью – свои дары, ниспосылаемые или удерживаемые «ради высочайшего блага» созданий. Если награда – ниспослание даров, то наказание – «удержание» их вызывается неспособностью грешника должным образом их воспринять. Правосудие Божие при этом является любовью, сообразующейся с даром свободы человека, т. е. ни сколько не теряющей своей силы и в отношении к грешнику. Божественная кара – отлучение от даров любви Божией – есть следствие отвержения этих даров самим грешником.

Божественная благость проявляется в промыслительных действиях, осуществляемых так, чтобы все было средством к добру и направлялось против зла. То, что воспринимается как зло «по неприятному ощущению и разрушительным действиям в видимой природе» является врачевством против подлинного зла, как внутреннего повреждения разумных существ в злоупотреблении свободой. Хотя пути божественного Промысла до конца неисследимы, но во всех явлениях мира можно прозревать присутствие Божие.

Ввиду этого для верующего не должно быть чувства страха в любых обстоятельствах бытия, по словам Спасителя: «зрите, не ужасайтеся, подобает то всем сим быти». Это пояснение: «подобает бо всем сим быти» указывает, что всё происходящее находится под смотрением Божиим и направляется к благим целям, Им установленным. В общем содержании учение о Промысле Божием не есть отвлечённое знание о мироправлении, а средство благодатного укрепления человека в надежде на Бога, попускающего зло для конечного блага. Цель Промысла – приготовление людей к вечной, небесной жизни. Божественный разум таинственно направляет жизнь мира и промыслительно сочетает естественные, природные явления и свободные человеческие действия в общий строй исторических событий. Не должно смущаться тем, что в бедствиях, постигающих человечество, могут погибать и люди, в них невиновные. В этом нет неправосудия, ибо Бог чрез страдания ещё более очищает и запечатлевает мученичеством и, быть может, спасает таким образом от падений, возможных при продолжении их бытия.

Степень очевидности явлений Божественного Промысла соответствует духовному состоянию человека и этим объясняется незамечаемость чудесных явлений миром, где преобладает грех, ибо явное действие Промысла, как наиболее приискреннее откровение Бога, не может замечаться там, где нет богообщения и его искания, где непризнанное чудо послужило бы к большему осуждению, подобно тому, как это было в особое время человеческой истории – явления Сына Божия.

В главе II – о мире небесном – Митрополит Филарет показывает, что с Пришествием Спасителя, установлением Нового Завета, общение земного мира с ангельскими существами стало более обычным и неугрожающим смертью, как это воспринималось во времена Ветхого Завета. Также установилось тесное общение с душами праведников, предвозвещённое в ветхозаветных молитвах именованием Бога Богом Авраама, Исаака и Иакова. Но тогда это общение не было столь твёрдым и открытым, «потому что сами праведники ещё ожидали утверждения и открытия своего союза с Богом чрез Христа».

Для сохранения и поддержания союза земного состава Церкви с миром небесным и привлечения его благотворной силы были введены «в постоянное употребление приличные средства в виде молитвенного памятования святых и ангелов, распределённого по дням года и части – по дням недели.

Бытие ангелов неприметно и непостижимо для греховного мира, хотя из рассмотрения естественных явлений, заключающих в себе нечто невидимое, из рассуждения о человеке, «в – котором невидимое может уже господствовать», можно придти к признанию истины бытия духовного мира, что и утверждается Откровением, свидетельствующим не только о бытии ангелов, но и о их общении с миром земным.

Служение ангелов людям осуществляется не только непосредственно, но и посредством хранения и направления «некоторых частей и сил стихийного мира». Святитель Филарет показывает не только эту истину, но и поясняет «как сие благо потребно», ибо если долготерпение Божие попускает диаволу действовать на стихии, как это указывается в книге Иова, то столь же согласно с правдой и премудростью Божией участие ангелов в жизни вещественного мира, для того, чтобы, имея власть над стихиями, они могли «направлять их действие к сохранению и благу человеков, а неистовные усилия губителя отражать и уничтожать». Тем же оправдывается необходимость дарования ангелов-хранителей, предстательствующих человеку по молитвенном обращении.

Борьба светлых ангелов с духами тьмы не раскрыта в полноте человеку, но Откровение, упоминая о ней, имеет целью нашу духовную безопасность, так как обращает мысль к дерзости врага, вознесшего «брань даже на небо, которое, без сомнения, и неприступнее и могущественнее земли». Опасность для человечества возрастает, ибо после извержения с неба тёмные силы угрожают земле.

В учении о человеке (глава III) Митрополит Филарет раскрывает его устроение, назначение и состояние.

Святитель, как можно думать, придерживается мнения о трёхсоставности человеческой природы, ибо, приводя текст 1Фес.5:23, он говорит об ожидании «тройственного воскресения». Мнение о тройственном составе человека он косвенно выражает и в Беседе в день Благовещения Пресвятыя Богородицы (1859 г .) , где указывается, что духовность дана человеку божественным «вдуновением» в лице его дыхания жизни, но после греха «он утратил право называться духовным и по справедливости подвергся уничижительному наименованию «перстнаго». (Достойно замечания, что епископ Феофан Затворник, придерживавшийся мнения о трёхсоставности человека, дар духовности объясняет также «вдуновением» Божиим при творении). Большое значение святитель Филарет придаёт дару слова, как отображению Ипостасного Слова и силы Его, затмеваемой злоупотреблением словом. Величайший смысл и значение имеет дар свободы, никогда не нарушаемой как выражение образа Божия, и имеющей столь большое значение в деле спасения, что даже совершение относящегося к нему божественного действия – Воплощения Сына Божия – поставлено в зависимость от человеческой воли.

Высота богообразности человека является в даре бессмертия. Истина бессмертия свидетельствуется бессловесной и безжизненной природой, а также лучшей и наибольшей частью рода человеческого и отвержение этой истины Святитель поставляет в зависимость от соответствующего нравственного состояния. В даре бессмертия заключается яснейшее указание на смысл и нравственное направление человеческого бытия.

Назначение человека – общение с Богом и разлучение человека от Бога есть состояние неестественное. Это показывается неудовлетворенностью человека ничем земным и нравственным благоустроением при искании «единого на потребу». Жизнь, направляемая по пути божественных велений, приближает к Источнику жизни, ибо предание своей воли, а, следовательно, и себя, воле Божией есть должное возвращение дара Творца – Его образа – в сокровищницу Его Благодати, приобщение Его благости. Начало такого единения, имеющего открыться в будущем веке, дано соединением естества Божественного с человеческим в Лице воплотившегося Сына Божия.

Неспособность без помощи Божией сохранить первоначальное состояние и достигнуть своего назначения человек показал в грехопадении, которое внесло повреждение во всю человеческую природу. От прекращения токов Благодати «в духовном человеке произошло нечто подобное тому, что происходит в чувственном человеке, когда останавливается обращение крови», т. е. духовная смерть, с изменением условий его земного бытия, огрубение представлений о жизни, не мыслимой человеком иначе, как по стихиям преданного суете мира. Человек – грешник и до физической смерти есть живой мертвец, для которого прекращение физического бытия есть переход к «смерти второй» (Откр.21:8) или «раскрытие первой смерти во всех её ужасах».

Внутренняя связь человека как образа Божия с данным ему в обладание видимым миром, вызвала во грехе человека и повреждение природы. Однако благость Божия в отношении человека является неизменной и все следствия греха определены Богом для того, чтобы человек узнавал в грехе «своего врага и убийцу» и чтобы смерть, как конечное следствие греха, его пресекала. Время между совершением греха и смертью, как следствием его, дано Богом для действия Благодати и покаяния.

Как прямое следствие греха показываются и общечеловеческие нестроения, трудность удовлетворения насущных житейских потребностей, страдания, нравственное разделение. Особым рассуждением Митрополит Филарет опровергает мнение о том, что заблуждения происходят от ограниченности, а пороки от слабости человеческой и утверждает истину их происхождения от греховности человечества.

Наиболее обширно учение Митрополита Филарета о спасении человека (главы IV и дальн.). Здесь Святитель изъясняет историю приготовления человечества к Пришествию Спасителя, начавшегося с возвещения тайны Христовой после грехопадения в обетовании о «семени жены». Неисполнение обетования в продолжение многих веков представляет тайну разума Божия, но можно «сказать не обинуясь, что не в Боге», а в твари причина замедления, происходящая оттого, что в ней «не достаёт готовности для принятия действия Божия», ибо «в её воле не достаёт соответствия воле Божией». Близкое явление Божественного присутствия было бы губительным для человека, неподготовленного к этому явлению. Поэтому явление Сына Божия приуготовляется «постепенными откровениями».

Невозможное для человека духовное восстановление совершает воплотившийся Сын Божий, «вторый человек Господь с небесе» (1Кор.15:47). Во Христе бесконечность Божия становится «прикосновенной для конечных существ, Божественная духовность «сближается» с духовностью человеческой, объемлет, проникает в человеческую природу Христа так, что самая телесность Его наполняется божественными силами, Божественный Дух «живет в Нем телесне» и Бог – Свет неприступный, Огнь поядаяй (1Тим. 6:16; Евр.12:22), умеряясь «Божественным Его человечеством, является в Нём отверстым источником света и воды живыя для омраченного и умерщвленного грехом естества» человеческого.

При посредстве человеческого естества Иисуса Христа в человеческий мир проливаются божественные дары и «вся внутренняя и сокровенная полнота животворящей силы Божией становится приступною и удобоприемлемою». По мысли Митрополита Филарета обо́женное человечество Иисуса Христа было прообразовано в видении пророка Исаии горящим углем, прикосновение которого к устам Пророка исполнило существо его огненною силою, очистило и освятило его.

Следует отметить, что столь глубокое учение о Воплощении, как явлении обожения человеческой природы, имеющем значение «глави́зны» как «основы, сущности» нашего спасения, а не просто его «начала», до Митрополита Филарета не было выражено в русском богословии и, как вполне соответствующее святоотеческим воззренинм, воспринято в догматических трудах лишь последнего времени.

С явлением Спасителя приблизилось царствие небесное и, провозглашая учение об этом царствии, Христос утверждает Новый Завет для приемлющих Его учение, как Завет освящения и богоусыновления. «Сень грядущих благ» Ветхого Завета (Евр.12:21) рассеивается в явлениях Нового. Приуготовительное значение первого раскрывается в последнем. В Новом Завете завершается спасение человека, начатое в Ветхом, когда Бог открывался сквозь силы видимого естества». Ничтожество и немощь человека, выражавшиеся в трепете Моисея на Синае (Евр.12,21) и жалобе Илии на Хориве, проявились в страхе апостолов на Фаворе, но теперь «сквозь ужас сияет радость» и великие ветхозаветные пророки стали свидетелями того, как «не только Божество является человекам, но и человечество является в божественной славе» и это отражается на человеческой природе в явлении духовного восторга, выражением чего был возглас апостола Петра: «добро есть нам зде быти».

Значительную часть своих догматических поучений святитель Филарет посвящает уничижению Спасителя, ради исправления человека склонного к гордости и превозношению, умалившего Себя до снисхождения к нему принятием «зрака раба». Умаление это тем поразительнее для нас, «что является в некотором противоположном соответствии с первоначальным возвеличением самого человека, ибо слово Божие не без намерения употребляет для изображения сих противоположностей одно и тоже выражение: «образ и подобие» – при творении человека (Быт.1:26) и в учении Апостола (Фил.2:7).

Крест послушания Христова, подъятый Им для перенесения на Себя бремени креста греховного непослушания человека, был несён Им в течение всей Его земной жизни, – от Вифлеема до Голгофы. Так крест гнева Божия преобразуется Христом в крест любви, «Крест, рождённый от страшного древа познания добра и зла, чрез орошение Божественною кровью, перерождается в древо жизни».

В своём толковании значения спасительного креста Христова святитель Филарет усматривает правду и любовь Божию, подвигшую на жертву Сына Божия для конечного торжества над грехом силы крестной. Правда и любовь Божии, – вот, по мысли Митрополита Филарета, «сложение креста Христова». Убивающей злобе начальника зла в кресте Христовом противостоит животворная божественная любовь. Чашею своего вольного уничижения и страдания Христос «исчерпал и упразднил чашу вечных мучений осуждённого за грех человечества. Своею смертью Он проник в замкнутую область всеобщей смерти человеческой, чтобы светом Божества рассеять мрак её, чтобы силою Божества расторгнуть узы её».

В изложении учения об откровении спасения особенно ярко проявляется богословский гений Митрополита Филарета, глубина его веры и искренность христианского чувства. Не менее возвышенно его учение о Богоматери (глава V). Преимущества живого слова здесь выявляются исключительно наглядно при сравнении широты и глубины богословия Митрополита Филарета с тем весьма ограниченным материалом по догмату о Лице Богоматери, который мы находим в учебных курсах Догматики.

В учении Святителя о Пресвятой Деве полагается основная мысль о том, что Она «есть совершенный сосуд Благодати». Этим объясняется её смирение, верность обету и молчание по Благовещении. По Своей святости она предводит подобных Ей по духу в царствие Сына Своего и Введение во храм Пресвятой Богородицы, «как некий начаток Её обручения Святому Духу», есть «некоторым образом, первый залог обручения всего человечества Божеству». В основание этого умозрения святитель Филарет берёт текст Пс.15. «Что было бы с нами, – вопрошает он, – если бы не сердце благословенный Девы Марии отерзлось невместимому глаголу Воплощения, если бы не беспредельная преданность Её в волю Божию отвечала небесному вестнику: «се раба Господня: буди Мне по глаголу твоему» (Лк.1:88)?» Чрез Неё совершилось «обручение Божества с человечеством», которое, в верующей своей части «постоянно и ревностно ублажает Пресвятую Матерь Господню».

С обычной глубиной богословствования святитель Филарет устраняет естественное удивление при мысли о том, что Пресвятая Дева Мария умирает как прочие люди, объясняя это как показание Богом ещё оставшейся некоей силы смерти, во устранение нравственной беспечности человека, угрожающей смертью вечной. Но Пресвятая Дева не приняла обычного посмертного состояния, ибо по успении Своём Она воскрешена и вознесена на небо, где и являет Своё спасительное предстательство за человечество пред Своим Божественным Сыном.

Церковь (глава VI), по учению Митрополита Филарета, – Царство Христово. Царство Христово «не от мира сего», хотя оно и в мире, и не отделено от него «безопасными границами». Мир, как царство тьмы, не видит его, но всегда противоборствует ему как царству света». Враждебность мира к Церкви есть предопределённое Богом «для пользы любящих Его человеков» попущение, ибо «мир есть то горнило, в котором огню искушений, постепенно разрушая плоть, очищает сокровище духовное и возвышает цену его пред очами неба». Единение с Церковью в этих условиях есть свидетельство свободного, искреннего служения Богу. В Церкви, как царстве братий Христовых и чад Божиих, повиновение не покупается «видимыми выгодами» и Господь «уносит от взоров наших Свою награду» и даже подвергает испытаниям, чтобы образовать вольное решение человека.

Церковь утверждена силой Креста Христова. Эта сила, как сила Божественная, беспредельна в своём величии и бесконечна в проявлении. История мира будет совершаться под воздействием этой силы, как бы ни пытались противодействовать ей силы враждебные, и «чем далее простираться будет сила Креста, тем более торжественны будут её действия», ибо все судьбы мира определялись и будут определяться этой силой, Ею сосредоточена в Иисусе распятом всякая власть на небеси и на земли, и в мире преисподних духов. Эта сила, вознесшая Иисуса «превыше всех небес, была основанием низведения Им Духа Утешителя, пришедшего только потому, что Иисус пришёл путём Креста, соделав его «путём истинно царским». Им «любы Божия изливается в сердца» верующих «Духом Святым» (Рим.5:5) и, несмотря ни на какие препятствия, поведёт крестными подвигами искупленный мир к торжеству прославления и освящения», – любовь Божия, явленная в Кресте Христовом, даёт силу для крестных подвигов в освящении искупленных и приобщении их славе спасённых. В этом – торжество силою крестною любви Духа Святаго, о которой говорит Филарет, в известном слове в Великий пяток. Сила крестная – проявление полноты Божества, чрез Христа пребывающей в Церкви – таинственном Теле Его.

Область спасения человечества Митрополит Филарет именует Церковью, не разделяя это понятие по временам Ветхого и Нового Заветов. Это можно заметить в его проповеди на день Введения во храм Пресвятыя Богородицы (1814 г.), когда он указывает на достоинство Пресвятой Девы, как всецело предавшейся воле Божией и ставшей Посредницей Воплощения. До Неё же «долго ещё сей Божественный глас» призыва к общению человечества с Богом «отзывался в Церкви, как в пустыне, и, по-видимому, не находил для себя отверстого уха. Человечество не имело дерзновения торжественно изыти во сретение Божеству».

В мыслях о Предании Митрополит Филарет объединяет апостольское и святоотеческое учение в одно понятие. Однако, после рассуждений о различении истинного предания от человеческого, неправого, он делает весьма глубокомысленное замечание о том, что «истинное и святое предание – не просто видимое и словесное предание учения, правил, чиноположений, обрядов, – но с сим вместе и невидимое, действительное преподаяние Благодати и освящения, ... так, что помазанные Духом Святым апостолы помазуют тем же духовным миром святых отцов, а сии своих преемников из века в век, святители подают освящение храмам и таинствам, и взаимно храмы и таинства подают освящение святителям, почему, прикасаясь к нынешней святыне», мы прикасаемся «к той же Благодати, которая излилась в Сошествии Святого Духа на апостолов».

Это понятие Предания, которое усматривается в действии Святого Духа на Церковь, присуще из прежних богословов, кажется, только одному святителю Филарету и является весьма знаменательным, приближаясь к понятию Предания как сохранения и православного проявления силою Святого Духа, – «научающего всему и воспоминающего вся» (см. Ин.14:26) – учения Христа и апостолов во всей его полноте и бесконечности (Ин.21:25).

В своих проповеднических трудах Митрополит Филарет даёт обширное по содержанию учение о Благодати, которою «именуется то, что Бог дарует человеку выше естества и природы, – божественная сила, источающая благодатные влияния». Святитель подробно излагает понятие о Благодати, её необходимости и действии на человека и в человеке, её преимущественно в спасении и единственном в образовании духовной жизни человека значении. Кроме способности воспринять действие Благодати, впрочем заложенной в нём как образе Божием и, следовательно, являющейся также даром Божиим, человек не имеет ничего для созидания своей духовной жизни. Человек не имеет ничего своего, он нищ и «нам нечего терять по внутреннему нашему духовному человеку, если не обогатила нас Благодать Христова».

Благодать – дар Божий, даваемый «туне», который человек заслужить не может. Она вновь созидает утерянную духовную жизнь и по смерти уготовляет «храмину нерукотворенную на небесах». Всё это осуществляется чрез Иисуса Христа – Богочеловека, Своим Божеством воссоздающего нас, а Своим человечеством приобщающего нас Своему существу.

В учении святителя Филарета усматриваются указания на те основные действия Благодати, которые упоминаются в трудах последующих за Митрополитом Филаретом богословов. Он подробно изъясняет призывающее действие Благодати, которая, воздействуя на дух человека, порождает «сердечную тугу», ощущение пустоты в духе, неудовлетворённость хождением «в стропотных путях мира и плоти». Внимание к себе, пребывание «во внутренней храмине души» даёт человеку возможность испытать это воздыхание сердца, которому совоздыхает вся тварь. Всеобщность просвещающей Благодати не только в христианском, но и языческом мире, подтверждается Митрополитом Филаретом мыслями о всеобщности молитвы, неотделимой от Благодати. Святитель высказывает три предположения для объяснения наличия молитвы у не-христиан: они молятся или под непосредственным воздействием того света, который «просвещает всякого человека грядущего в мир» (Ин.1:9), или под научением людей с возвышенной душою, которые, пребывая в язычестве, имели желание и употребляли усилия к познанию духовного мира, или, наконец, под влиянием предания о богопочитании, оставшегося от времён истинного богопознания, присущего некогда всему человеческому роду. Во всех случаях необходимо предполагается действие божественной Благодати.

В проповедях Митрополита Филарета выражены также мысли о благодатном обращении и освящении человека. Менее определённо показано оправдывающее – возрождающее действие Благодати, но оно всё же усматривается в учении о таинстве Крещения. Таким образом, в учении Святителя различаются все основные действия Благодати – от призывания до освящения.

Учение Митрополита Филарета о Благодати развито позднее в трудах епископа Феофана Затворника, который, несомненно, находился под влиянием богословия своего знаменитого старшего современника; это подтверждается сходством мыслей и даже отдельных выражений у того и другого при изложении учения о действии Благодати.

Как бы продолжением и восполнением отдела о Благодати служит у Митрополита Филарета учение об участии человека в спасении, где посредством догматических истин даётся пояснение сущности и необходимости веры, соединённой с любовью и добродетелию, приводящей к отвержению земных пристрастий и сознательному несению жизненного креста в преданности Богу.

Вера – начало богообщения, спасительное прикосновение ко Христу, подобное примеру кровоточивой женщины в Евангелии. Святитель различает три степени веры, из которых вера в бытие Божие и Его мздовоздаяние есть «только начаток или первая степень веры». Человек «вступает на вторую степень веры, когда верует в воплощенного Сына Божия Иисуса Христа» и, наконец, вера «восходит на высшую степень», когда «переходит в «упование непосрамляющее» (Рим.5:5) и в «любовь николиже отпадающую» (1Кор.13:8), проникает во всю жизнь и деятельность человека», на которого «струятся токи даров Святого Духа».

Исполнению Духом Божиим препятствует человеку его пренебрежение к духовной жизни, его жизнь по «духу мира сего», когда и разум, и воля, и чувство направляются только на мирские предметы, когда лучшие стремления и даже добродетели «заражаются тлетворным дыханием духа мира» и извращаются: «любовь – пристрастием, снисходительность – ласкательством, благородство – гордостью, трудолюбие – корыстолюбием, благотворение – тщеславием, достоинство – презрением других, подвиги – честолюбием». Но всё духовное восстанавливается и переходит в благодатное состояние у человека, внемлющего зову Христову – следовать за Ним, взяв крест искушений и скорбей, неизбежных в очищении и освящении. Сущность учения об этом может быть выражена мыслью «Слова в Великий пяток» (1813 г.): «... как Крест Христов есть дверь царствия для всех, так крест христиан есть ключ царствия для каждого сына царствия». Как Христу подобало пострадать, чтобы войти в славу (Лк.24:26), так и христианину «многими скорбьми подобает внити в царствие» (Деян.14:22), завещанное Христом.

В главе VII излагаются догматические положения, касающиеся общения Церкви земной и небесной. Здесь даётся учение Святителя о почитании икон, святых и их мощей, о посмертном состоянии человека и завершении нынешнего бытия Церкви – Втором Пришествии Христовом.

Исследование учения Митрополита Филарета показывает, что некоторые выраженные им догматические положения усвоены видными русскими богословами и включены в отдельные исследования и учебные курсы. Но они составляют лишь часть его богословского наследия. Богословский гений Святителя особенно ярко выразился в его проповедях. По обилию вероучительного содержания, по глубине мыслей, точности непринуждённому изяществу их выражения, поучения Митрополита Филарета представляют единственное, непревзойдённое явление в русском богословии, имеющее исключительно высокое вероучительное значение, вызывающее необходимость возможно полного их усвоения.

Отмеченные выше характерные особенности вероучительных умозрений Митрополита Филарета определяют общее направление его богословствования в проповеднических трудах, догматическое содержание которых более полно приводится в дальнейшем изложении.

Высокопреосвященный Филарет митрополит Московский и всея Руси

Единый в Существе Своём Бог пребывает в трёх Божеских Ипостасях (CCLI, 4:244) и пред сею недомыслимою тайною беcсильны попытки пытливого разума приблизить Непостижимое к своему пониманию, как бы ни изощрял он свою проницательность (ССХLVII, 4:224). Если бы даже человек мог вознестись «на небеса небес», мимо низших и высших чинов ангельских, до крайних высот сотворённого, туда, где нет времени, потому что там открыта непреходящая и неделящаяся вечность, «где пространство исчезает в беcпредельности», то «обратным взором» удостоверился бы лишь в том, что весь мир ничтожен пред Богом и бесконечно мал пред Ним разум тварных существ (ССIII, 4:244). Образ бытия Божия таинственен и не может быть уподоблен ничему в тварном мире, свет которого может сравниться не более как с тенью Света несотворённого (ССLII, 4:223).

Бесконечное возвышение Бога над миром и ограниченность тварных существ являются причиной того, что и мысль о Боге и знание о Нём могли возникнуть в человечестве только чрез Божественное Откровение. Будучи любовию по Существу и существом любви (XI, 1:92), Бог открывает Свои совершенства в творении и являет Своё присутствие в установленных Им явлениях жизни тварного мира и особенно в промышлении о человеке (ССХLII, 4:223).

Высочайшее возвещение о Боге и тайне Боговоплощения содержится в словах пасхального евангелия. Евангелист говорит «о «начале», в возвышеннейшем значении сего слова о «начале всякого начала», как изъяснился Царь-Пророк (1Пар.29:12), о начале, которое далеко предшествует началу времени и всего, что во времени, о начале, от которого всё начинается в самой вечности, но которое никаким дальнейшим началом, равно как и концом, не ограничивается. «Он говорит о Слове, «которое не только человеческий, но ангельский ум постигнуть, и язык изъяснить, недостаточен». Сие Слово «изрёк единственно и вечно изрекает или раждает Един вечный Отец Слова, Которое Само изрекло все прочие существа, не именовательно к слышанию и познанию, но существенно к бытию и благобытию». В этой части Евангелия находится «выспреннее сказание верховного Богослова, что «в начале бе Слово», то есть, Оно не началось так, чтобы мы могли представлять Его некогда не бывшим, но в довременном и вечном начале всегда «было», равно как всегда есть и всегда будет, поскольку есть присносущно: что «Слово бе у Бога»» то есть, «Единородный Сын сый в лоне Отчи», рождением Своим не отделился и не отлучился от Бога Отца, но есть единосущен Отцу и Святому Духу; что «Бог бе Слово», то есть, имя Бога в том же истинном смысле, в каком принадлежит Богу Отцу, равномерно принадлежит и Сыну Божию, подобно как и Духу Святому, впрочем так, что в трёх Божеских Ипостасях един токмо есть Бог по существу; что Сим ипостасным Словом Божим сотворено всё без изъятия, земное и небесное, видимое и невидимое; что в Нём заключается «жизнь» или источник жизни всего живущего, и наипаче живущего духовной и бессмертной жизнью; что сия источная жизнь всегда была и есть «светом» для человеков, который сиял для них в раю, не совсем скрылся от них на земли, не угашен язычеством, хотя им не усмотрен и не принят, знаменовал себя тенью в законе Моисеевом, зарёю в пророках, доколе, наконец, как солнце и день явилось воплощённое Слово с полным светом истины, с животворящей и чудодействующей силой, и в Его жизни, проповеди, деяниях, даже в вольном страдании и смерти, наипаче же в Воскресении – «видехом славу Его, славу, яко Единородного от Отца, исполнь благодати и истины» (CCLI, 4:244–245).

Безмерны величие и святость Божии и посему только дар божественного Откровения оправдывает наше дерзновение говорить об Отце, Сыне и «Духе Святом, как о третием Лице покланяемыя Троицы, исходящем от Отца и почивающем в Сыне; Сам только «Божий Дух испытует глубины Божия» (1Кор.2:10,11). Дух, «посылаемый Сыном от Отца» (Ин.15:26) в спасительных дарах, Дух, исполняющий человека, человек, исполненный Духа: – вот предметы, которые постигает человек, но и то человек, Духом же обитаемый; мы, едва ли «начаток духа имуще» (Рим.8:23), только издалека, чрез зерцало слова Божия, приникать можем в явления сего великого таинства» (I, 1:2–3).

Божественное совершенство открывается миру в понятии славы Божией. «Слава есть откровение, явление, отражение, облачение внутреннего совершенства. Бог от вечности открыт Самому Себе в вечном рождении единосущного Сына Своего, и в вечном исхождении единосущного Духа Своего; и, таким образом, единство Его во Святой Троице сияет существенною, не преходящею и неизменяемою славою. БОГ Отец есть «Отец славы» (Еф.1:17); Сын Божий есть «сияние славы Его» (Евр.1:3) и Сам «имеет у Отца Своего славу, прежде мир не бысть» (Ин.17:5); равным образом Дух Божий есть «Дух славы» (1Петр.4:14). В сей Собственной, внутренней славе живет блаженный Бог превыше всякия славы, так что не требует в оной никаких свидетелей, и не может иметь никаких участников» (ХLVIII,2:36–37).

Бог Существом Своим непостижимо пребывает вне времени и места. И однако видение Иакова показывает, что Бог проявляет Свое особенное присутствие в определённых местах (Быт.28:16–17). Как согласуется это с непостижимостью и необъемлемостью Божественного бытия? Это «затрудняется не только неведением чувственного человека, который не умеет сквозь чувственное проникать в духовное, чрез земное восходить к небесному, но и другим познанием человека мыслящего, – познанием вездеприсутствия Божия. Как познать присутствие Божие на месте определённом, когда никакое место не может заключить в себе Его присутствия и никакое место исключить из себя оного не может? Само слово Божие иногда представляет присутствие Божие столь удалённым, что никому не можно достигнуть оного. «Царь царствующих и Господь господствующих, Един имеяй бессмертие, и во свете живый неприступней, Его же никто же видел есть от человек, ниже видети может» (1Тим.6:15–16). А иногда то же слово Божие представляет присутствие Божие столь повсюду близким, что не можно быть вне оного. «Камо пойду от Духа Твоего? И от лица Твоего камо бежу? Аще взыду на небо. Ты тамо еси; аще сниду во ад, тамо еси. Аще возму криле мои рано, и вселюся в последних моря: и тамо рука Твоя наставит мя, и удержит мя десница Твоя» (Пс.138:7–10). Присовокупим ещё некоторые указания слова Божия о Его присутствии. Иногда указует оно присутствие Божие на небесах небес и как бы совсем устраняет от земли. «Небо небесе Господеви: землю же даде сыновом человеческим» (Пс.113:24). Но иногда Сам Бог низводит присутствие Своё на землю и полагает оное навсегда во храме Своём. «Будут очи Мои ту, и сердце Мое во вся дни» (3Цар.9:3). Наконец, и ещё меньшую и теснейшую обитель присутствию Божию, паче, может быть, вероятия многих, созидает слово Божие во внутренности человека. «Вы бо есте церкви Бога жива, яко же рече Бог: яко вселюся в них» (2Кор.6:16).

Итак, Бог – в неприступном свете, Бог – во всём мире; Бог – на небесах; Бог – во храме; Бог – в человеке; – как же столь разные образы познания согласить в одном, самом с собою сообразном, – ведении единого присутствия Единого Бога?

Не трудно на сие ответствовать вообще, что как Бог во внутренних Своих свойствах, силах и действиях есть непостижим и бесконечен, таков же Он есть и во внешних Своих откровениях и явлениях: и потому нимало не странно, а весьма естественно, что откровения единого присутствия Его непостижимо различны и явления Его бесконечно разнообразны, потому и не могут быть обняты одним каким-либо частным образом познания, но во всех возможных образах познания одно необъятное боговедение таинственно проявляют и, проявляя, оставляют таинственным.

Но дабы неведущий не имел причины жаловаться, что ему неизвестное объясняют тем, что совсем недоведомо, испытаем, если можно, приблизить необъятное боговедение к ограниченному познанию человеческому.

Слово Божие; явление Божества в мире, именно, Сына Божия, Которому особенно принадлежит «исповедовать» (Ин.1:18)» то есть, открывать, являть невидимое Божество, – изображает подобием благотворно воссиявающего солнца: «воссияет вам», глаголет Бог у Пророка, «боящимся имене Моего, солнце правды, и исцеление в крилех его» (Мал.4:2). ...Воспользуемся сим естественным подобием для некоторого созерцания истины сверхъестественной.

Мы говорим: солнце на небе. Сие очевидно всякому. Но рассматриваем далее: что есть присутствие солнца? Присутствие вещи есть ее непосредственное отношение к другим, её действование на другие вещи. Посему есть присутствие солнца повсюду, где оно действует своею силою света, теплоты, движения. И подлинно, когда мы, стоя на земле, видим на небе светлый круг солнечный, тогда мы не можем сказать, что солнце отсутствует; тогда и на земли есть для нас присутствие солнца. Но и тогда, когда облака закрывают для нас образ солнца, происходящий от него дневной свет не есть ли также действительное, хотя не столь явственное присутствие солнца, которым и отличается день от ночи? И ещё, когда та же солнечная сила, которая действует на всю подсолнечную вообще, особенным образом действует и оказывает своё действие в некоторой особенной вещи, например, во внутренности плода производит нежность, способность к питанию, вкус, зрелость: не есть ли и сие присутствие солнца в силе и действии?

Дерзнем теперь, поколику возможно, возвести сие подобие к тому, что выше всякого подобия.

Как есть первоначальное и существенное присутствие солнца на небе, в светоносном круге оного, так есть первоначальное и существенное присутствие Божества на небесах небес, в неприступном свете, в Его средоточной и всеобъемлющей вечности, для которой средоточие везде, а окружия нет.

Как солнце, не оставляя места своего на небе, деятельно присутствует во всей подсолнечной, поколику всюду светит, греет, движет: так Бог, живя в непреступном свете на небесах небес, тем не менее истинно и, действительно, присутствует во всем мире, и невидимом, и видимом, поскольку «носит всяческая глаголом силы Своея» (Евр.1:3).

Как для находящихся на земли есть особенное присутствие солнца, когда они сквозь чистый воздух видят светоносный круг его и примечают, как оно восходит, идёт и заходит: так для очищенных от мглы плотския душ есть особенное присутствие Божие, которое является им в чудных образах Божественного света, пред очами духа их открывающихся, преходящих и паки сокрывающихся. Так Исаия «видел Господа, седяща на престоле высоце и превознесение» (Ис.6:1); так Иезекииль видел над четырьмя животными и над огненными одушевлёнными колёсами «наподобии престола подобие яко вид человечь» (Иез.1:26); так Иаков видел Господа на высоте лествицы в двери небес, и многие святые многообразно.

Впрочем, как и те, от которых образ солнца закрывается туманом или облаком, по обыкновенному дневному свету и по другим действиям солнца познают его присутствие, так и те души, от которых или нижняя мгла собственной плоти заграждает или высшее облако неисповедимых судеб Божиих закрывает чрезвычайный свет чудесных откровений и явлений божественных, могут однако же иметь довольно ясное познание и живое ощущение присутствия Божия по некоторому не столь определённому, не столь поразительному, но для ока неослеплённого действительному и ничем непомрачённому свету Божества, непрестанно светящему в происхождении, возрастании, совершении, сохранении, управлении, возобновлении тварей, особенно в дивном для внимательных наблюдателей провидении о человеке.

Далее, как есть некоторое внутреннее присутствие солнца в земном плоде, в который оно входит своею силою и сообщает ему нежность, питательность, вкус, зрелость: подобным сему образом, – испытавший знает, а неиспытавший, для поощрения себя к опыту, может предварительно догадываться, что есть внутреннее присутствие Божие в человеке, которого, по его собственному желанию, по его вере и любви, по молитве и преданности, Бог посещает Своею благодатною силою в сердце, внутренно умягчает, питает, услаждает, и, действием духовного света и теплоты, – истины и любви, постепенно приводит к духовной зрелости или совершенству.

Можно бы продолжать разносторонние применения взятого нами уподобления, но лучше не простираться далеко на сем пути. Не всё можно и должно изъяснять: многому должно только верить, потому что и можно только верить. Видимые создания Божии, по слову Самого Создателя, представляют только «задняя» Его: лица же Его показать не могут. Свет сотворённых вещей есть не более, как тень Света несотворённого; а тень, конечно, не может быть так ясна, как свет. Имеют и твари свои таинства, которых действие не может не признать естествознание, встречаясь с оным на опыте, но которых истолковать оно не умеет. Можно ли же быть недовольну, если непостижимый Бог предлагает нам таинства, для которых пытливый разум тщетно изощряет свою проницательность? Не сего ли надлежало и ожидать от Непостижимого Бога? ... Не испытуйте же тайн Солнца духов, не требуйте отчёта в действиях Благодати Отца светов. Когда Евангелие и Церковь вводят вас в освященный храм, как в дом Божий, приближают вас к его престолу, яко к престолу Благодати, указуют вам на воду крещения или кропления и сказуют, что есть над нею осенение Духа Божия; указуют на миропомазания и образуют им печать дара Духа Святого; указуют на тайнодействованные виды хлеба и вина, и возглашают: сие есть истинное Тело Господне, сия есть истинная Кровь Господня: веруйте не испытуя, приобщайтесь веруемому с любовию и преданностью, и вы обрящете в видимом невидимое, в чувственном духовное, в знамениях и видах истину и силу, в естественном вышеестественное, приближитесь к Божественному даже до «причастия», как говорит Апостол, «Божественного естества» (2Петр.1:4); «вкусите и увидите», только не оком тела, «яко благ Господь», получите участие в «блаженстве невидевших и веровавших» (ССХLII, 4:218–224).

Блаженный в Своих совершенствах Бог «желает сообщить блаженство Своё, иметь благодатных причастников славы Своея». По благости Своей «подвизает Он Свои бесконечные совершенства и они открываются в Его творениях; Его слава является небесным силам, отражается в человеке, облекается в благолепии видимого мира; она даруется от Него, приемлется причастниками, возвращается к Нему, и в сем, так сказать, кругообращении славы Божией, состоит блаженная жизнь и благобытие тварей. Так Херувимы стоят пред престолом Господним, в полноте славы Его, и во славу Пресвятыя Троицы взывают друг ко другу трисвятую песнь: «свят, свят, свят Господь Саваоф» (Ис.6:3); ... они «покоя не имут день и нощь» (Откр.4:8), не потому, чтобы им возбранен был покой, но потому, что блаженство, которым преисполняет их созерцание и причастие славы Божией, как будто из переполненного сосуда, непрестанно изливается в радостном журчании славословия, и таким образом «слава, яже от единого Бога» (Ин.5:44), возвращается к Богу. Так человек, в своем первобытном состоянии, был «образ и слава Божия» (1Кор.11:7), и без одежды не знал наготы, будучи одеян сею славою. Так и видимые небеса «поведают славу Божию; день дни отрыгает» о ней «глагол, и нощь нощи возвещает разум» (Пс.18:2,3). (ХLVIII,2:37–38).

В мире нравственном слава Божия просиявает в любви. Истинная любовь – сила, действительно, соединяющая воедино разрозненные по сущности своей разумные творения и определяющая должный строй бытия их обществ. Сие – потому, что любовь, как свойство Творца, есть основание бытия мира и, следственно, – закон его жизни.

«Бог есть любовь по существу и самое существо любви. Все Его свойства суть облачения любви; все действия – выражения любви. В ней обитает Его всемогущество всею полнотою своею; она есть Его истина, когда осуществует возлюбляемое; она есть Его премудрость, когда учреждает существующее или существовать имеющее, по закону истины; она есть Его благость, когда премудро раздает истинные дары Свои; наконец, она есть Его правосудие, когда степени и роды ниспосылаемых или удерживаемых даров Своих измеряет премудростью и благостью, ради высочайшего блага Своих созданий» (XI,1:92).

Бог – Высочайшее Существо, беспредельно возвышающееся над миром и, как Творец, достоин поклонения и благоговения твари. Но Он же достоин сего и как Высочайшая Любовь, которую Он проявляет с первых времён Откровения. Эта любовь не только усматривается в даровании Закона, предназначенного для блага человека, но и прямо свидетельствуется в содержании первой заповеди Десятисловия. «Аз есмь Господь Бог твой; да не будут тебе бози инии».... Вслушайтесь разборчиво. Когда Небесный Законодатель провозглашает Себя «Господом» и «Богом», Он возвещает Свою власть и требует нашей покорности; возвещает Свое величие и поставляет нас в благоговение пред Ним. Когда же «не стыдится», как выражается в сем самом предмете Апостол (Евр.11:16), «нарицатися» Господом и «Богом нашим, – что являет Он нам в Себе, как не любовь? Ибо что может быть полнее любовию от лица говорящего, что любезнее для слышащего, как сказать, как услышать говорящего: «Я есмь твой». И так вот заповедь любви. Но что далее? «Да не будут тебе бози инии разве Мене». Что сие значит как не то, что Бог, постановив между Собою и человеком союз любви, желает укрепить его и возвысить до такого совершенства» чтобы любовь сия исключила всякую другую любовь, которая с нею не согласна и ей не подчинена...» (LV, 2:85).

Бог есть любовь и проявление Его любви по отношению к человеку – многообразно: «Бог есть любы» (1Ин.4:8) в Существе Своём и милосердие в Своих действиях относительно к человеку; сколько ни многоразличны сии действия, они имеют единое начало – благость, и единый конец – благо. Посему Бог является то в образе отца и дает нам славное имя сына: «Даждь Ми, сыне, твое сердце» (Притч.23:26); то в образе врача и покупает нам здравие Собственными болезнями; «язвою Его мы исцелехом» (Ис.53:5); то в образе пастыря, и не забывает глашать по имени овец, забывших Его в своем заблуждении: «ины овцы имам, яже не суть от дворе сего; и тыя Ми подобает привести» (Ин.10:16); то в образе гостя и усильнее старается войти в убогую хижину нашу, нежели мы в славный чертог Его: «се стою при дверех и толку» (Откр.3:20); то в образе жениха и всюду приближается к невесте Своей, куда бы она ни удалялась: «прииди ближняя Моя» (Песн.2:1), (XLII,1:294).

Божественная благость, полагающая жизнь мира по закону любви, обращается в суд над презревшими и воздаяние сохранившим этот закон. Есть Правосудие Божие наказательное, полагаемое Богом для исправления или осуждения грешника, есть Правосудие воздаятельное, определяемое Богом для награждения достойно понесшего Его испытательные действия (LVI, 2:93).

Бог, по любви Своей призывающий всех к добру и благу, является праведным Судией, поражающим зло: «Души не соответствовавшие любви Жениха Небесного, вы скоро испытаете пламень Его ревности! Сердца не приявшие Божественного посещения, «се оставляется вам дом ваш пуст» (Мф.23:38)! Овцы слышавшие глас Пастыря своего, но ему не внимавшие, Он предаст вас зверям хищным! Больные члены отвергнувшие помощь Врача душ и телес, Он уже приемлет железо, дабы отсещи вас и извергнуть из града бессмертия! Непокоривые дети, презревшие спасительные советы Отца, вы увидите в Нем строгого судию! Се Он слагает с Себя Свою кротость и облекается в славу! Се он взирает молниею, громом вещает, ужасом окружен! Смерть поселяется там, откуда Он отвращает очи! Вы, которые не хотели приити к Нему, когда Он звал вас: «приидите ко Мне вси труждающиися и обременении, и Аз упокою вы» (Мф.11:28), – вот, Он теперь увольняет вас от Себя: «идите от Мене проклятии во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его» (ХLII, 1:294–295).

Господь является грозным Судиёю во имя и в осуществление добра. В «страшном действии» воздаяния грешникам, отвергнувшим божественный призыв, «Бог более не «проявит» любы и милосердия. Та же любовь, которая приходила «не судить мирови, но да спасется Ею мир» (Ин.3:17), придёт осудить тех, «иже любве истины не прияша, во еже спастися им» (2Фес.2:10). Осудит злых, поскольку любит добрых. Милосердый судит нераскаянных, потому что милует кающихся. И для чего иначе возвещает Он погибель отверженных, если не для того, что не хощет ничьей погибели? Посему за несколько ещё веков дает нам услышать последнее проклятие на шуюю страну, дабы заблаговременно спастись бегством на десную!»

Итак, правосудие Божие есть выражение любви, есть её охранение. «Блажен, кто слушает сие проклятие, не уклоняясь от намерения любви Божией! Тогда и проклятие рождает благословение. Мы должны внимать ему сердцем и умом, а не слухом. Должны познавать в нём ужас состояний отверженных: не ждать для ясности самого опыта» (ХLII, 1:295).

Человеческое своеволие и забвение Божественного господства есть в сущности своей то же, что и прямое отрицание Божественной воли: «Толь многие надменные помышления, толь многие своевольные желания, толь многие дела, в забвении Бога совершаемые, не говорят ли громче, нежели оные обличаемые Давидом «устны льстивыя» и «язык велеречивый: кто нам Господь есть?» (Пс.11:4,5). О, если бы могли мы хоть несколько утишить сей возмутительный вопль исповеданием и ощущением Божия над нами господства!» (ХХVIII, 1:206).

Истинно есть господство Божие и несомненны его основания: «Бог есть Господь наш по праву сотворения, Господь – по праву Своего в нас образа, Господь – по праву Искупления, Господь – по праву непрестанного хранения и промышления благодатного» (ХХVIII, 1:206).

Основания Божественного господства над человеком и необходимость подчинения воле божественной несомненны потому что «Бог есть Господь наш по праву сотворения». Если человек считает собственностью созданный им дом или насаждённый им сад, то без сравнения большее право располагать тем, что мы имеем и тем, что мы сами, имеет Бог, ибо материал нашего дома и плоды нашего сада произвели не мы. «... Ты что имаши», о человече, «его же неси приял» (1Кор.4:7) от Бога? Откажись хотя на минуту от даров Того, Которого владычество над тобою желал бы ты ограничить; возврати то, что приял: что же осталось? – ничтожество и, что ещё хуже ничтожества, – грех, разоряющий создания Божии!» (ХХVIII, 1:207).

«Бог есть Господь наш по праву Своего в нас образа». Как человек полагает свою печать на вещи, утверждаемые им в свою собственность, «так Бог запечатлел человека Своим образом, как Свою собственность, которую бы никакое существо не дерзало себе присвоить». И хотя человек «сокрушил сию священную печать, обнажил сокрытую в себе тайну познания добра и зла и Божественную собственность продал под грех», но и теперь сохраняются некие следы Божественной печати, «останки образа Божия, и сохраняются для того, что бы по сим знамениям человек вновь усвоен был Богу и запечатлен для Него». Образ Божия «есть самое основание человеческого естества, которое хотя ныне засыпано прахом и сокрыто в земле, но которым однако держится всё здание. Дабы лучше уразуметь отношение наше к Богу посредством Его в нас образа, представим себе образ тела, помощью окружающего света начертаваемый тенью его на земле. Что была бы сия тень без тела и света? – сие-то есть перстный человек без силы и света Божия!» (ХХVIII, 1:207).

«Бог есть Господь наш по праву Искупления». Иногда мы «жертвуем другою собственностью несправедливым притязаниям, дабы обеспечить себе обладание тем, что любим. Так бесконечная любовь Божия дивным образом усугубляет вечное право своё над нами в беспримерном деле нашего Искупления. Человек не восхотел принадлежать Богу; похитил себя у Бога; отвергся господства Божия; возмечтал сам для себя быть господом и богом. Обличён святотатец и крамольник нелицеприятным правосудием, осуждён и предан вечной смерти. Но любовь не хощет потерять человека. Она предприемлет отнять его у ада и вновь усвоить его себе паче прежнего. «Искупляет» преступника «от клятвы законныя» (Гал.3:13), и как? – Сделавшись сама «клятвою»; ...О непостижимое господство любви, которая дабы преобладать нами, предает нам саму себя; и приобретает нас для того, чтобы вся нам дарствовать! Христиане! Господь не мог соделать для вас большего блага, как то, что вы «несте свои» (1Кор.6:19)» (ХХVIII, 1:208).

«Бог есть Господь наш по праву непрестанного хранения и промышления благодатного...». Всё существует токмо непрестанным действием Сущаго. Человек может оставить своё дело; поскольку он не творит, а токмо претворяет готовое; но Бог если бы отвратил только взор от Своих творений, то их бы не осталось. «Отвращу Тебе Лице возмятутся, и исчезнут» (Пс.103:29). Далеко ли убо нам искать Тебя, Господи! Если мы только не исчезаем, то и сие уже служит знамением того, что Лице Твое обращено к нам. Возгарается ли в нас чистое желание? Совершается ли нами благое дело? – Ты «действуешь в нас и еже хотети, и еже деяти о благоволении» (Фил.2:13).... Минуют ли нас опасности, прискорбия растворяются утешением, побеждаются искушения? – «Ты не оставляеши нас искуситися паче, еже можем: но твориши со искушением и избытие» (1Кор.10:13)... . Если бы и ныне вера отверзла очи духа нашего, – мы узрели бы окрест себя все небесные силы подвигнутыми для охранения безопасности нашей и для споборствования нам противу царства тьмы, – так! Все небесные силы; ибо не «вси ли суть служебнии дуси в служение посылаеми за хотящих наследовати спасение?» (Евр.1:14)» (ХХVIII, 1:208–209).

Итак, Бог есть Владыка наш по действию творения, дарованию нам Своего образа, совершению Искупления и непрестанному хранению в промышлении. В Его владычестве – Его благость.

«Толь мощный, толико благодеющий, толь присущий нам Господь и Владыка чего не властен требовать от рабов Своих, которых жребий в единой руке Его и которые «о Нем» едином живем, движемся и есмы» (Деян.17:28)? Какое иго, Им возлагаемое, дерзнули бы мы назвать тягостью для нашей свободы? Какую дань, Им взыскуемую, – несоразмерною правам Его над нами? Какую жертву – довольною для Него? Если бы Он сказал нам, что желает паки взять у нас всё, что когда-либо даровал, – что могли бы мы отвещать Ему, кроме сего: да будет, Господи, воля Твоя, ибо мы не имели никакого права ни на единую крупицу даров Твоих, ниже на единое мгновение бытия? Но Бог не возлагает на нас никакого ига и бремени, разве «благое и легкое»; не взыскует никакой дани, кроме простёртой руки для приятия даров Его; не хощет жертвы и всесожжения, удовлетворив Сам Себе за нас вечною жертвою Своего Сына. И Сей Сын Его, толикою ценою стяжавший право царствовать над нами, господствует нами токмо для нас, и Его беспредельное величество, дерзнем сказать во славу благости Его, – есть токмо разнообразное служение тварям Своим» (ХХVIII, 1:209–210).

Высокопреосвященный Филарет

митрополит Московский и всея Руси

Всё в мире пребывает по действию силы Божией. «Един Бог есть Основатель всякой твари и в Нём Едином её глубочайшее основание. Всякая вещь стоит на том, на чём поставлена в начале. Посмотри в дальнозрительное стекло духа пророческого и увидишь. «Рече Бог: да будет свет, и бысть свет» (Быт.1:3). То же и для каждой последующей твари. Итак – рече Бог: да будет: вот коренное начало всех вещей! Сила Божия, слово Божие: вот глубочайшее основание их бытия и благобытия! Ибо не должно воображать слово Божие подобным произносимому слову человеческому, которое, выйдя из уст, тотчас прекращается и в воздухе исчезает. В Боге нет ничего прекращаемого, ничего исчезающего: слово Его исходит, но не преходит: «глагол Господень пребывает во веки» (1Петр.1:25). Творческое слово есть как адамантовый мост, на котором поставлены и стоят твари, под бездною Божией бесконечности, над бездною собственного ничтожества» (СХСVII, 3:436).

Не может тварь пребывать в жизни и действовать без божественного сохранения и укрепления. И человек обманывается, если думает сам собою положить основание своего совершенства, радости и благополучия. Чтобы понять это, «довольно взять в соображение простую истину, что человек есть тварь, а Бог Творец его». Что такое тварь сама в себе, вне Бога? Ничто, поскольку она из ничего сотворена. Что может она произвесть сама собою, разве опять то же ничто, из которого сама произведена, хотя, может быть, покрытое призраком вещественности, что называется «суетою«? Бог есть всё для Себя Самого и всё для тварей Своих, которым Он чрез сотворение дал и бытие и свойства, и силы, и благоустройство, и благобытие. Если в день сотворения не иначе, как от Бога имели они своё совершенство и благобытие, могли ли как-нибудь иначе иметь их на другой день и могут ли ныне, поскольку и ныне существуют они также зависимо, как в день сотворения? Кто думает, что тварь, быв однажды произведена, существует потом самостоятельно, подобно как построенное здание стоит, хотя бы построившего художника уже и не было на свете, тот смешивает два весьма различные понятия создания человеческого и создания Божия. Человек делает из чего-нибудь такого, что уже было до начатия делания, потому надлежит чему-нибудь остаться, когда он и перестал делать. Бог творит из ничего, потому, если бы Он прекратил Свое действие, осталось бы не более, как ничто. И потому, что Он есть вечен, Его действия не должно воображать так преходящими, как действия тварей, существ временных. Действие творения кончилось для тварей, яко временных, но вместе и продолжается со стороны Бога, яко вечного. Поколику сим действием Божиим даётся и продолжается бытие, человек не властен уклониться от сего действия, или иначе сказать, не властен обратить себя в ничто, ибо сия власть равнялась бы власти производительной из ничего. Но поколику действием Божиим даётся благобытие, человек, яко свободный, властен более или менее уклониться от сего действия, и что иное может от сего последовать, разве то, что он может лишиться благобытия, которое Бог дарует?

Если кто в сих понятиях неохотно верит «обычному разуму»,... то да внемлет Слову Божию. «Отец Мой доселе делает, и Аз делаю» (Ин.5:17), глаголет Сын Божий. И в другом месте: «без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15:5). И Апостол проповедует о Боге, что мы в «Нем живем и движемся, и есмы» (Деян.17:28). И Пророк взывает к Богу о тварях вообще: «отверзшу Тебе руку, всяческая исполнятся благости; отвращшу же Тебе лице, возмятутся» (Пс.103:28–29), и в особенности о человеках: «се удаляющий себе от Тебе погибнут» (Пс.72:27)», ибо они лишатся божественного управления и укрепления, сохраняющих благодатную жизнь. (СХСIV, 3:419– 420).

От «благодатного действия или содействия Божия, без которого не можем творить ничего духовно-доброго», должно отличать «вообще действие творческой и промыслительной силы Божией в природе вещей, или, по выражению Апостола, «ношение всяческих глаголом силы Божией». Из сей всегда и везде, когда и где только существуют твари, открытой сокровищницы Божией имеют более или менее для своего употребления и нечестивые, и богопротивники, что предоставляется им как тварям, а не как нечестивым и богопротивникам, во-первых, потому, чтобы их не уничтожить, что было противно намерению и славе Творца, во-вторых, чтобы не лишить их свободы, которая есть также нераскаянное или невозвратное дарование Божие, в-третьих, по долготерпению, чтобы дать им время на покаяние, в-четвертых, по порядку самого правосудия, которое обычно является пресечь преступление, когда преступление уже существует, ибо иначе как можно было бы признать, что то – правосудие? Знаменательно изъясняется о делах грешников Священное Писание: «прозябоша грешницы, яко трава» (Пс.91:8). Как дикая трава, прозябающая на возделанной земле, пользуется вместе с благородными растениями трудом и удобрением земледельца, но, тем не менее, она чужда для него, поскольку он не сеял диких семян, и ежеминутно должно ожидать посекающего железа или исторгающей руки, так дела грешников пользуются всеобщим действием творческой и промыслительной силы Божией, но, тем не менее, они чужды для Бога, потому что Он не сеял греховных склонностей, побуждений и намерений, а возникают оные без Его воли и вопреки Его воле, из злоупотребления свободы и потому ежеминутно должны ждать суда, очищающего от них поле или вертоград Божий». (СХСIV, 3:421).

Итак, Промысл Божий распространяется и на грешников, хотя и является в ином образе божественного действия. Следовательно, все происходящее в мире находится под воздействием божественного Промысла. «Поелику Бог беcконечен, вездесущ и всемогущ, то нет во вселенной никакого состояния тварей, которое было бы Ему недоступно, чрез которое бы не лежал какой-нибудь путь Господень; нет происшествия, которое бы не было ведено путем Господним, впрочем так, что путь Господень никогда не стесняет путей свободы для существ нравственных. поскольку Бог вездесущий и всем управляющий есть также Бог премудрый, праведный и всеблагий, то все действия Провидения Его, все происшествия мира, касающиеся существ нравственных, ведутся так, чтобы всё было средством к добру и противу зла; чтобы то, что называют злом по неприятному ощущению и разрушительным действиям в видимой природе, сие, так сказать, поверхностное явление зла, было врачевством или противоядием против зла более глубокого и подлинного, которое, рождаясь из злоупотребления свободы существ нравственных, повреждает их внутренно и делает источником беcчисленных и беcконечных злых последствий, внутренних и внешних, если пути оного не пресекаются путями Господними. «Вси путие Господни», в том числе и, так названные, «стези гнева» (Пс.77:50), или карательные действия Провидения, и бедствия, по-видимому, случайно находящие, по-видимому, без разбора поражающие, суть «милость и истина», относящаяся преимущественно ко «взыскающим завета Его и свидения Его«; – истина, когда поражается грешник и предупреждается умножение грехов и распространение греховной заразы; – истина, когда в общем бедствии спасается праведник; – милость, когда пощажён бывает грешник, в котором или уже возбуждено, или предусматривается имеющее возбудиться покаяние; милость и истина вместе , когда бедствием, которое угрожало многим, и постигло не многих, многие приведены в познание своего греховного состояния и возбуждения к исправлению» (СХLIV, 3:167–168).

Пути божественного Промысла даже в жизни отдельного человека до конца неисследимы. «Случаи сынов человеческих, которые многоразличная премудрость Божия ведёт путями праведного и благого Провидения, так многочисленны, так разнообразны, так соплетены взаимными отношениями, так глубоко сокрыты своими началами в сердцах, которые един Сердцеведец испытует, так далеко простерты последствиями по смертному и беcсмертному бытию человеков, что желать всё тёмное в оных понять, все трудное изъяснить, значило бы хотеть пересчитать песок или горстью вычерпать море» (СХLIV, 3:170). Но сие не означает, что действия Промысла Божия вообще недоступны нашему разумению, ибо во всех явлениях мира можно прозревать присутствие Божие.

«Осмотримся во вселенной. Кто положил под нами землю, которая нас держит над бездною, дает нам жилище, одежду, пищу? Кто пролил на землю воду, которая нас поит и омывает? Кто засветил в небесах светила, которые дают нам возможность видеть вселенную с ее чудесами, которые из мертвой земли вызывают для нас жизнь, красоту, благоухание, сладость, пищу, лекарство, и которые нашу собственную земную жизнь питают тонкою, но не менее земной существенною пищею? Чей это воздух, которым мы дышем? Кто учредил нам день, который возбуждает нас к деятельности, и ночь, которая благоприятствует нашему покою? Кто дал злаку благодетельный для нас закон, – сверх немногого числа семян, нужного для продолжения рода, производить преизбыточествующее множество на хлеб нам? Кто заповедал древу, сверх нужного ему семенного зерна приносить плод, нам, а не ему надобный? Кто велел гордому коню смириться над нашею тяжестью и смиренной овце, даже малому червю – прясть из своего тела нашу одежду? Кто, на случай скупости солнца, приготовил нам сокровища света и огня в кремне и стали, в дереве и масле? Не всё ли сие и прочее неисчислимое – Божие устроение, Божия собственность и, когда предоставлено в пользу нашу, – Божие нам благодеяние? Точно, мы погружены в благодеяниях Божиих, как в бездне». (СХLIV, 4:229–230).

Благодетельный Промысл Божий распространяется и на общественное устроение человечества. «При рассмотрении человеческих обществ мысль о благодеющей руке Божией застеняется нередко мыслью о свободной воле человеческой. Но независимое от Бога и неуправляемое Им общество человеческое препятствовало бы Ему исполнять благодетельные намерения о мире и человеке, ограничивало бы Бога, что противоречит коренному понятию о Божестве.

Никто, признающий Бога Творца и Промыслителя, не станет спорить, что общество пчел или муравьев есть устроение Божие в природе... Что ж? Общество человеков менее ли достойно быть устроением премудрого Бога и всегдашним предметом Его благодетельного управления? Существует над человеками человеческое правление и сие нимало не противоречит тому, что каждый из них имеет по естеству свободную волю; равным образом существование сей свободы нимало не противоречит существованию верховного правления Божия и над родом человеческим и над семейством, и над государством. Сие правление Божие не бездейственно оттого, что невидимо, и средствами достигать своих целей оно, без сомнения, богатее всякого правления человеческого». (ССХLIX, 4:231–232).

В Промысле Божием проявляются премудрость, всемогущество и благость Божия, соединенные с Его правдой. «От одной и той же мудрости, которая вдунула в перстный истукан дыхание жизни», происходит дух благоустройства, одушевляющий государства. «То же могущество, которое водит звезды в кругах, им предписанных», возводит правителей к славе и величию. «Один Промысл назирает червей, пресмыкающихся во прахе», и бодрствует над жизнью народов. «Благость, дающая пищу всякой плоти», подаёт совершенствующие их мир и благоденствие. Правда Божия, определяющая истинную цену мыслей и деяний человеческих, оценивает государства и народы, и проявляет себя в законе воздаяния. «Благо добрым, зло злым»: сей вечный закон неизгладимо написан в книге совести нашей и во внутреннем составе всех обществ. Его влияние не менее простирается на всех вообще, как и на каждого в особенности» (XIV, 1:118–119).

Жизнь народов и государств проходит в промыслительном явлении правды Божией. «Напрасно говорят, что тело общества подвержено такому же разрушению, как тело животных; что падение государств есть только следствие состава их. Можно без присвоения высокого дара пророчества, сказать с Пророком каждому Иерусалиму, оставившему Бога своего: «накажет тя отступление твое, и злоба твоя обличит тя» (Иер.2:19). Для совершения сего предсказания не всегда требуется сверхъестественная месть; стрелы нечестия, пущенные на небо, медленно или скоро собственною тяжестью низвергаются поразить развращенных народов» (XIV, 1:120).

Промышление Божие о народах и царствах осуществлялось во времена Ветхого Завета явно и ощутимо, что особенно наглядно проявилось в истории народа израильского, в отношении которого промышление Божие свидетельствовало видимыми знамениями и чудесами. «Может быть, некоторые возразят, что все сие происходило во времена «Феократии», то есть, Богоправления, и что теперь иные времена. Никто, конечно, не станет спорить, что времена переменяются и что нынешний год уже иной, а не тот, который прошёл. Но разве какие-нибудь иные времена имеют иного Бога? Разве Бог когда-нибудь отрёкся от Своего правления над миром и человеческим родом и преимущественно над царствами и народами, в которых преимущественно заключено и распространено или которым особенно соприкосновенно Его духовное царство, истинная вера, святая Церковь? Если думают, что Богоправление ограничено было временами Ветхого Завета и окончилось с началом времен христианских, то мы можем сказать напротив, что с Ветхим Заветом окончился только прежний, более частный и чувственно-образный вид Богоправления, и в то же время начался новый, более общий и духообразный. Это не наше гадание, а созерцание Пророка. Бог Отец рек воплощаемому Сыну Своему: «проси от Мене, и дам Ти языки достояние Твое, и одержание Твое концы земли» (Пс.2:8). И по Иоаннову Откровению, Иисус Христос есть «Князь царей земных» (Откр.1:6), – Князь царей, конечно, не по тщеславному и бездейственному имени, но по власти и по употреблению власти.

Можно даже сказать, что действие особенных Божиих судеб над царствами земными и Божий над ними суд во временах в некотором отношении необходимее, нежели для человеков порознь. Каждый человек имеет своё бессмертие и потому награда или наказание за дело его во времени без нарушения правосудия могут быть отсрочены до вечной жизни. Но царства земные не имеют бессмертия и другой жизни в вечности; следственно, Божий над ними суд и воздаяние им за правду или неправду должны совершаться во временах, как-то, посредством благотворных или карательных действий природы, посредством благоустройства или нестроения общественного, посредством браней» (СССХХХ, 5:19).

Одна из истин, открываемых в повествовании о суде над Ниневией и покаянии ниневитян (Ин.3:10), состоит в том, «что великие общественные бедствия не суть действия случая или некоей совершенно непонятной судьбы, но суть действия Провидения Божия, управляемые правосудием и милосердием. «Востани», говорит Бог Ионе, «и иди в Ниневию град великий и проповеждь в нем, яко взыде вопль злобы его ко Мне». Что значит: «вопль злобы«? Значит умножение пороков, неправд и беззаконий, от которых вопиют утесняемые неправдами «и тварь повинувшаяся суете неволею», уже не только воздыхает» (Рим.8:20,22), но, по чрезмерности злоупотреблений, вопиет к Богу о правосудии. Бог видит и малый грех, и слово греховное слышит, и мысль греховная от Него не скрыта; однако до времени Он долго терпит, ожидая исправления грешника. Но когда к Нему «восходит вопль злобы», Он укрощает её грозными судами Своими, чтобы она не истребила добра. Так вообще бывает попущение общественных бедствий, хотя для особенных случаев есть особенные судьбы Божии, как например, в общественных бедствиях между грешниками страждут и умирают иногда и праведники, без оскорбления их достоинства, потому что своим терпением они назидают других и умножают свои венцы, и смертью приобретают вечную жизнь» (CCXCIX, 4:509).

Промысл Божий в отношении человеческих обществ для многих сокрыт таинственностью его и сложностью жизненных явлений. «Царствование Божие над царством человеческим не для всех и не всегда бывает явно, во-первых, потому, что Царь Небесный безмерно высок и непостижим и Его нисходящее действие нередко скрывается в цепи посредствующих естественных причин и действий; во-вторых, потому, что, царствуя над существами, которым даровал свободу, Он хранит неприкосновенным Свой дар, оставляет довольно простора свободе человеческой; и оттого случается, что мы довольно долго слышим шум и видим движение дел человеческих, нередко смешанных и беспорядочных, и не примечаем, как за ним тихо шествует Божий Промысл и суд, утверждающий, охраняющий и возвышающий то, что служит царствию Божию, и ранее или позже низлагающий то, что ему противоборствует. Посему, чтобы видеть царствование Божие над царством человеческим, надобно наблюдать со вниманием особенные случаи, в которых оное, по требованию обстоятельству особенной ясностью открывается». (СССХХХV, 5:40–41).

Однако и очевидные для некоторых явления Промысла Божия не замечаются людьми духовно-слепотствующими.

«Время и случай», так на языке мира называет Премудрый (Еккл.9:11) недоведомую миру причину происшествий. Но что есть время, как не движение вещей под перстом Вечного? Что есть случай, как не сила невидимая, сокрытая в действиях видимых, но непредвидимых, тень руки Вседержителевой, облачение Провидения? – О, время, ... колико верным показалось бы ты нам, если бы внимательнее наблюдали твоё вышнее измерение – милостью и судом, искушением и воздаянием, долготерпением и наказанием! О, случай, которому слепотствующие зрители мира приписывают собственную их слепоту, колико бы ты явился провидящ и праволучен, когда бы мы довольно имели прозорливости, чтобы открыть тайную руку, направляющую твои стрелы на их мету, и отличить, подобно Пророку, «стрелу спасения» (4Цар.13:17) от стрелы всегубительства!» (ХХVI, 1:192), поражающую «образ века сего» (Рим.12:2). Но в земном пребывании трудно представить себе ясно и определённо даже сей образ, потому что «посреди его тайною рукою» начертывается «образ века грядущего в нерешительных, смешенных и пресеченных чертах». Совместное пребывание в мире добра и зла в трудноразличимых границах допущено Богом «до предопределённых времён совершения, когда, наконец, и на целых сонмах рабов и врагов Божиих, и на каждом челе явится там светлое «имя Отца» небесного (Откр.14:1), а там – страшное «начертание зверя» (Откр.14:2), имеющего сотворить открытую, но гибельную для себя брань со Агнцем Христом». Ныне известно только то, что в мире «рождается и воспитывается зверь» и вместе «с пшеницею зреют плевелы огню блюдомые», но этого разумения недостаточно для того, «чтобы оно управляло заповеданною нам осторожностью». Поэтому «чем глубже «весь мир лежит во зле» (1Ин.5:19), так что различие зла и блага становится в нём как бы едва видимым, тем с большею осмотрительностью мы должны в нём прикасаться даже к тому, что кажется благом» (X, 1:86).

Божественная Премудрость предопределила события в жизни мира, совершающиеся в его истории под воздействием Промысла. Всё происходит под божественным направлением или попущением, конечной целью которого указуется завершающее бытие нынешнего мира явление благости и правды.

Предрекая судьбы Своей Церкви, Христос Спаситель «указует Своим последователям на будущие брани и заповедует им быть мужественными: «услышати имате брани и слышания бранем; зрите, не ужасайтеся» (Мф.24:6).

Господь даёт и причину, почему при виде угрожающих событий мы не должны быть боязливы, а должны быть мужественны. «Зрите, – говорит, – не ужасайтеся, подобает бо всем сим быти». Вот слово, из которого не вдруг можно почерпнуть углублённый в нём разум. По рассуждению обыкновенному, от беспокоящего слышания можно было бы найти успокоение в тех мыслях, что угрожающего не будет, по крайней мере, вероятно не будет, или оно не коснётся тех, которые видят опасность; а мысль, что угрожающее непременно должно последовать, может, по-видимому, только увеличить, а не уменьшить страх. Но не так велит рассуждать Христос, Божия Премудрость и Божия Истина. «Зрите, – говорит, не ужасайтеся, подобает бо всем сим быти». Если бы события происходили случайно, то как рассудком нельзя поставить предел угрожающему случаю, так нельзя было бы поставить предел страху. Но когда знаем, что события происходят не как случится, что жребий человеков и человеческих обществ не предан неограниченно произволу и страстям человеческим, когда помышляем, что все явления на зрелище мира, не только благоприятные, но и могущие потревожить и устрашить, каковы – брани и слышания бранем, бывают как «подобает быти», по предусмотрению Божию, под невидимым управлением Промысла Божия, в направлении к благим целям божеского мироправления, – тогда, хотя бы все народы мира восстали, чтобы устрашить нас, этот страх, если Уповаем на Бога, может быть так мал, как малы пред Богом все народы, а они, по слову Пророка, «аки капля от кади, и яко претяжение веса вменишася» (Ис.40:15)». Всё произойдёт так, как попустит Бог, «а Он попускает, растворяя Свой суд милосердием, защищая правых и побуждая к исправлению согрешивших, дабы потом исчерпанную ими меру скорбей и лишений наполнить утешением и воздаянием.

... Ум пытливый может сказать: каким образом «подобает быти» и таким событиям, как брани, слышания браней, бедствия, страдания даже лучших из человеков, и это – под управлением премудрого, праведного благого Провидения? Это возражение может показаться сильным, но в самом деле оно только дерзновенно, потому что чрез него земной прах покушается возлететь на небо, судить Творца и Судию мира и постигнуть тайны Его мироправления. ... Дадим совопроснику краткий ответ. ... Христос есть сама Премудрость, сама Правда, сама Благость. Как же можно сомневаться в том, что если чему по Его предусмотрению, под Его владычеством «подобает быти», то непременно бывает и будет сообразно с премудростию, правдою и благостию? Можно усмотреть сие и в самих событиях, если смотреть чистым оком. Например, нечестивые ассирияне воздвигают брань против благочестивого царя Езекии, наносят вред царству его, угрожают столице его. Но это после того, как пророк Исаия уже обличил Иерусалим и Иудею в беззакониях и говорил им от лица Божия: «аще не хощете, ниже по слушаете Мене, мечь вы пояст» (Ис.1:20). Итак, не видно ли здесь правды Провидения Божия? Благочестивый Езекия охранён от врагов и, по вере его, и город, и народ его помилованы. Не видно ли здесь и правды, и благости Провидения? Враги поражены не оружием видимым, человеческим, но невидимым оружием Ангела Божия, дабы Израиль не возмечтал о себе, но смиренно благодарил защитника Бога; а для язычников сие было сильною проповедию об истинном Боге израилевом. Не видно ли здесь премудрости Провидения?» То же можно усмотреть и в истории противохристианских гонений, когда «кровь мучеников сделалась семенем христианства и послужила к перехождению мира языческого в мир христианский» (CCCLXXXIV, 5:261–263).

Степень очевидности явлений Божественного Промысла соответствует духовному состоянию человека; другими словами – явление знамений и чудес соответствует степени веры. «Роду иудейскому, неверному и развращённому, Господь угрожает, что не дастся ему знамение» (LXXXI, 2:240) (Мф.8:12). Чем более возвышается дух человеческий к Богу, тем доступнее для него становится зрение всемогущества Божия и укрепление веры. Это подтверждается историей христианства. «Да! Было время, когда Христиане обильно сеяли не в землю и в плоть, но в дух и в небо; и соответственно с тем в обилии получали плоды духовные и небесные: сеяли веру, и пожинали знамения и чудеса, благотворные и спасительные, питающие и укрепляющие дух для жизни вечной, И взаимно Бог сеял с небес знамения и чудеса; и они приносили на земли, между человеками, плоды покаяния, исправления, веры, надежды, благодарения Богу, добродетелей всякого рода. Бог нередко творил чудеса, не только чрез святых человеков, но и чрез святые знамения, или чрез видимые знаки и воспоминательные образы святыни, как-то – чрез чистые телеса Святых, чрез святые иконы; и творил Он чудеса столь очевидно и торжественно, что Церковь торжественному воспоминанию некоторых чудес или чудодейственных знамений особенные дни посвятила». (LXXXI, 2:240–241).

Знамения для утверждения веры, исцеления недугующих телом и стяжания других даров благости Божией нужны и теперь. И не на время «Сам Господь дал верующим сей закон и право: «веруяй в Мя дела, яже Аз творю, и той сотворит, и больша сих сотворит» (Ин.14:12). «Веруяй – сотворит»: следственно, доколе есть на земли верующие, дотоле должны быть творящие дела Христовы, «и больша сих», а в числе сих великих дел, без сомнения, заключаются знамения или чудодействия. Скажем ещё свободнее: как всегда Бог существует, так всегда же и действует; если Он действует, то, очевидно, есть дела Божии: дела Собственно Божии суть чудеса. «Ты еси Бог творяй чудеса» (Пс.76:15)!» (LXXXI, 2:243).

«Но если посему и ныне можно и должно быть чудесам, отчего же мы их не видим? Не станем изъяснять сего догадками, которые обманчивы. Посоветуемся с опытами, которые верны.

В то время, которое все называют временем знамений и чудес, во время земной жизни Господа нашего Иисуса Христа, видели ль знамения? Были ль чудеса?» Вопрос – странный для верующих. «Но спросите фарисеев того времени, спросите вообще людей рода того: видели ль они знамения? Были ль тогда чудеса? – Не видали; не было. Так по необходимости должно им ответствовать. Ибо, если бы они видели знамения, то на что бы им «искать знамения», и сим исканием «искушать Господа», как они сие делали». (LXXXI,2:243–244).

Но знамения Христовы были и это «исповедует един от рода того: «никтоже может знамений сих творити, яже Ты твориши, аще не будет Бог с ним» (Ин.3:2)». Знамения и чудеса указуются «ученикам Иоанновым: «слепии прозирают, и хромии ходят, прокаженнии очищаются, и глусии слышат: мертвии востают, и нищии благовествуют» (Мф.11:5).

Что же всё сие значит? ... Видят знамения и чудеса Христовы, и не видят их; они есть, и нет их. ... Никодим видит чудеса Христовы. Фарисеи не видят их. Немногим ученикам Иоанновым даёт Господь многие знамения: но роду тому или ни одного, или одно «знамение Ионы пророка», то есть, Свою крестную смерть и воскресение. Не трудно из сего усмотреть, что так должно быть и во все времена. Для верующих есть знамения и чудеса, и они видят их: для неверующих частью не даются знамения, частью и совершающихся чудес они не видят, как бы их не было». (LXXXI, 2:244–245).

«Одна из причин, по которым чудеса бывают невидимы, находится в самих Чудотворцах. Истинные Чудотворцы не любят показывать чудеса свои. Сам Иисус Христос, Глава и совершеннейший образ чудотворцев, Который для того и пришел на землю, чтобы чрез Него человеки познали спасительно чудодействующую силу Божию, ... – и Он однако не столько, по-видимому, открывал, сколько сокрывал Свою чудодейственную силу. Кроме торжественно обещанного и данного всему роду тому, или и всем родам и народам «знамения Ионы пророка», то есть чуда смерти и воскресения Христова, которое необходимо нужно было поставить в свете и славе, как солнце на тверди чудес, и кроме немногих ещё знамений, каковы, например, воскресение Лазаря и небесный глас над Сыном Божиим, прославляющий в Нём Имя Божие, в которых видна открытая торжественность чудодействия, – большая часть чудес Христовых совершена не только без усилия огласить оные, но и с некоторым старанием скрыть оные». Таковы чудеса исцеления прокажённого (Мф.8:4), воскрешение дочери Иаира (Лк.8:56), Преображения на Фаворе (Мф.17:9). «Для чего такая скрытность? – Для того, чтоб, по Его притче, «не метать бисера пред свиниями» (Мф.7:6), чтобы святые дела Божии не были оскорблены нечистыми и хульными устами грешников или попраны презрением невежд; – для того, чтобы действию тайны, глаголанной ко уху, не повредить преждевременным проповеданием на кровех; – для того, чтобы нам оставить образ – не вдаваться славе человеческой, опасной для добродетели. Сей премудрой и святой скрытности чудодействующего Богочеловека, и по долгу, и по страху искушения, последуют все чудо действующие человеки, во все времена, во всём мире. Укажем на домашний пример: пока жил преподобный Сергий, хотя по некоторым его действиям, не укрылась в нём чудодейственная сила», но его важнейшее чудодействие, – воскрешение отрока, закрыто было строгою заповедью отцу воскрешённого.

Другая причина, по которой чудеса не только не бывают видимы, но и совсем не совершаются, есть неверие или маловерие – или тех, которым надлежало бы совершать оныя, или тех, для которых бы они совершались, или тех и других вместе. Сказано, что «вся возможна верующему» (Мк.9:23): чрез сие сказано и то, что маловерному мало возможно, а неверующему невозможно ничего такого, для чего нужна мощь, высшая человеческой». (LXXXI, 2:245–246).

«... Сии общие рассуждения о чудесах обратите, если угодно, в особенности на наше время, и на себя самих.

Отчего мы не видим чудес? – Кто может, пусть ответствует иначе: а мне кажется, что мы по необходимости приведены к сему ответу: не видим чудес, или редко видим их, или потому, что они скрываются от нас как недостойных доверенности, или потому, что и не совершаются по нашему неверию или маловерию.

Как чудодействовать над нами молитве, когда молитва наша и кратка, и хладна и невнимательна, и не столько по вере и сыновней любви к Богу, сколько по некоторой невольной покорности закону Его приносится?

Как чудодействовать над нами слову духовному, когда сердце наше, как одичавшая нива плевелами, тесно засеяно и зарощено словами суеты, желаниями плоти, помыслами беззакония?

Как чудодействовать над нами таинствам, если мы приступаем к ним только по неизбежной необходимости, без тщательного предварительного очищения, без пламенного стремления к соединению с Богом? Апостол Павел, обличая Коринфян в недостойном причащении Тела и Крови Христовы, заключает: «сего ради в вас многи немощни и недужливи, и усыпают довольни» (1Кор.11:30), то есть, многие поражаются внезапною смертью за оскорбление святыни. Мне кажется, для многих из нас и то уже есть чудо милосердия Божия, если в подобных случаях подобные казни нас не постигают». (LXXXI, 2:246–247).

В отношении сверхъестественных явлений Божественного Промысла есть «воззрение на события в мире и между человеками, которое изобрела мудрость, но не богомудрая, а мудрствующая по стихиям мира. Она полагает, что всё в мире, от великого до малого, с точностью определено законами вещей и действием причин и потому бесполезно думать о каких-либо чрезвычайных распоряжениях Промысла, которые только возмутили бы порядок и стройное движение мира и его частей. О мудрецы машинальные! Вы хотите полную жизни вселенную с её свободными существами превратить в мёртвую машину, которой бы все части невольно движимы были одна другою и к которой бы великий Художник, её устроивший, ... не смел прикоснуться для исправления или улучшения какой-либо части», установленный порядок которой нарушен «злоупотреблением свободы нравственных существ! Вы свободно располагаете у себя в доме вещами, которых вы не только не могли сотворить из ничего, но и произвесть из готового вещества», и думаете о невозможности «Сотворившему из ничего и украсившему вселенную располагать всем, что в ней есть, с Его неограниченною свободою и премудростью! – Говорят: всё в мире определено естественными законами и причинами, и установленным при сотворении порядком. Но разве закон выше законодателя? Разве законодатель порабощён закону, истекшему от его власти? Закон не требует ли не только законодателя, но и блюстителя? Причины естественные разве могут воспрепятствовать действованию причины причин сверхъестественной? Напротив того, не имеют ли они нужды в её действии, содействии, направлении для своего продолжения, так же, как и для своего начала?..

О, как, преимущественно пред всяким мудрованием земным, удостоверительно, успокоительно, благотворно небесное учение о Творце мира всеназирающем и всепромышляющем!

«Не две ли птицы ценятся единым ассарием, и ни едина от них падет на земли без Отца вашего. Вам же и власи главнии вси изочтени суть. Не убойтеся убо» (Мф.10:29–31). Какая безопасность личная!

«Се не воздремлет, ниже уснет храняй Израиля» (Пс.120:4). Какая безопасность общественная!...

Рече Господь: «Аз убию, и жити сотворю; поражу, и Аз исцелю» (Втор.32:39). Какой сильный страх для прогневляющих Бога и вместе какое сильное предохранение от дерзости прогневлять Бога! И, с другой стороны, какая животворная надежда для бедствующих и находящихся в опасности!

«Судити имать Господь людем Своим, и о рабех Своих умолен будет» (Втор.32:36). Какая отрада и для наказуемых за грехи!» (СССХСIV, 5:307–308).

Доступны духовному восприятию человека знамения Промысла Божия, ибо цель Промысла – не только совершение судеб мира, но и назидание человеков. Посему, может быть, воспринимаем духовным слухом «глас» Божий в происшествиях мира. поскольку всякое «слово Божие живо и действенно» (Евр.4:12), и всё сущее и действуемое в мире «носимо глаголом силы» Божией (Евр.1:3): то несомнительно, что во всех происшествиях мира, поколику они суть действия Провидения, заключен глагол Божий, и в особенности в происшествиях, действующих на человека, – глагол Божий, простирающийся к человеку. Опыт и благоговейное внимание к делам Промысла, или, точнее, Сам Промыслитель мира отечески вводит чад Своих в познание сего непреложного языка случайных, по-видимому, событий: и чада, не отвергающие наказания Отча, разумевают, как благоденствие возвещает им любовь и милосердие Божие; искушения и внезапные избавления поучают верованию и упованию на Провидение; бедствия обличают грех и призывают к покаянию; лишения временных благ и наружных преимуществ проповедуют смирение и самоотвержение; препятствия и преткновения в путях мира и плоти призывают на путь Господень. Но если кто еще не слышит, или не узнаёт тихого гласа Божия в приключениях собственной жизни, да не затворит, по крайней мере, слуха и сердца от тех всемирных гласов судеб, которые вдруг поражают племена и народы, наполняют веки, потрясают небом и землёю. «Да плачет земля и да помрачится небо» (Иер.4:28), взывает к Богу Пророк, когда все другие гласы призывания, обличения, сетования, угрожения не могли остановить стремившегося к своей погибели народа Израильского. Так обыкновенно «глаголет» Бог «суды Своя» к языкам преогорчивающим. Он повелевает сему небу, которое поведует славу Его, проповедовать Его гнев и ярость гласом страшных знамений и тлетворных влияний; заповедует сей земле, которая от года до года износит Его благословение, вознести стенания глада и шум нестроения, обрушивает грады и царства, дабы громом падения их пробудить спящих в бесчувственном забвении о Нём: все превращает в пустыню там, где «мерзость запустения» (Мф.24:15) проникла до самого святилища, но все токмо для того, чтобы, погубляя путь нечестивых, очистить пространство, да «уготовится путь Господень, и правы сотворятся стези Его» (VII, 1:62–63).

Итак, сила Божия – источник бытия и жизни всего, составляющего мира. «Сила Божества безконечно велика, так как все Его свойства беcконечны, и вечно деятельна, так как все Его свойства вечны и непреходящи». Поэтому «сила Божества не только деятельно исходила из Его сокровенности во время шестидневного творения, но деятельно исходит и после оного, по реченному Господом: «Отец Мой доселе делает, и Аз делаю» (Ин.5:17). Она исходит в мир невидимый и действует как первоначальный свет, просвещающий вторые светы, чистые умы, – как источная жизнь, оживляющая и облаженствующая бессмертное бытие духов. Исходит в мир видимый и действует как «свет», который «во тьме светится» (Ин.1:5), который «просвещает всякого человека, грядущего в мир» (9), как жизнь, которая оживляет смертное и мёртвое воскрешает. Святый апостол Павел видит и свидетельствует, что Сын Божий «носит всяческая глаголом силы Своея» (Евр.1:3), что мы в Боге «живем и движемся, и есмы», что Он дивным образом приближается к нам, «да поне осяжем Его, и обрящем, яко недалече от единого коегождо нас суща» (Деян.17:27,28). (СССLХXI, 5:201).

Бог устрояет мир и ведёт человека неисповедимыми путями премудрости Своего Промысла: «И зная лучше нас, чего мы требуем, Он нередко ведёт нас, куда не знаем; и желая нам блага более, нежели мы самим себе, Он нередко творит с нами, чего не желаем. ...Но когда видит нас способными вступить в училище высокого Божественного воспитания, или на самое поприще духовных подвигов, тогда «его же любит Господь наказует; биет же всякого сына, его же приемлет» (Евр.12:6); тогда крест и искушение предлагается нам непременно, и от времени до времени обильнее, как «твердая пища совершенных» (Евр.5:14). Скорби, лишения, болезни, события внезапные и поражающие нас посещают, как наставники в уреченные часы, и поучают нас в силе и существе самоотвержению, презрению мира, бесстрастию, преданности в волю Божию – знаниям неведомым в мире, кроме их имени» (XXXIII, 1:244).

Премудрость Божия определила смысл и необходимость промыслительных, наказующих действий Промысла Божия: «Кто ещё «не мыслит яже суть Божия», пусть судит хотя токмо по-человечески, или слагает буквы стихийной природы, и читает хотя в окаменелых и раздробленных скрижалях, единый всюду закон духовный. Какая земля благословеннее? – та ли, которая хотя под благотворным небом, но без возделывающего, если не лежит в запустении, то производит токмо дикое былие или служит пажитью бессловесным; или та, которая, будучи раздираема ралом и утруждаема питанием вверенного ей семени, приносит, наконец, жатву, питающую человека? Какое древо любезнее вертоградарю? – не то ли, которое более страждет для вертоградаря? Какая вода неповреждённее сохраняет естество своё? – не та ли, которая менее покоится и более стонет, будучи гонима судьбою, изреченною ей в законе тяжести, и сокрушаема о камни? Какая сила более возрастает и укрепляется? – не та ли, которая более находится в борьбе с трудом и утомлением? Что более возвышает и совершенствует добродетель? – благополучие ли, которое большую часть сил её приводит в покой, или бедствие, которое поставляет её на поприще, её достойное, и вводит в подвиг, ей свойственный? Кто не мужествен, когда нет брани? Кто не великодушен, когда не о чем сетовать? Внезапно является враг, и воздремавшее мужество едва находит своё оружие. Постигает скорбь, и мечтательная твёрдость духа, как утлое древо, сокрушается. Искушение, посылаемое Провидением, есть соль земного счастия; в избытке своём она уязвляет вкус, но без неё в том, что услаждало вкус, осталась бы одна гнилость и смрад. Так бывает в порядке естественном, так и в духовном. «Отнимите искушения, и не будет спасаемых», сказал один из тех, которых искушение соделало искусными (Антоний Великий).

Не удивимся же и тому, что знающий цену даров Божиих, как бы пренебрегая благоденствием, просит себе дара быть искушаему: «искуси мя, Боже» (Пс.138:23); паче же и сами последуем совету и увещанию Апостола: «всяку радость имейте братия моя, егда в искушения впадаете различна» (Иак.1:2)». (ХХХIII, 1:244–245).

Промыслительно наказующие искушения и скорби человеков, в дольнем пребывании ожидающих видения горнего мира суть средство их возвышения к оному, отторгающее их от греховного мира.

«Если вере даруется Благодать и вечность – упованию», то ради этих благ «не нужно ли отдалить видение, чтобы дать место вере и упованию?» Если «кроткие наследуют землю» блаженства (Мф.5:5), то на земле испытания не должно ли быть причины для терпения? «Если любовь к Богу, чтобы мы были Его достойны, должна взять в нас верх над всякою другою, то не обязаны ли мы Ему тем, что Он облегчает нам исполнение сея должности, делая нашим врагом прелестный мир, который, при отсутствии скорбей «так трудно перестать любить?» (ХVII,1:136–137).

Кто-нибудь может сказать: «По крайней мере самая любовь христианская не заставляет ли желать, чтобы те, которые не суть от мира, были бы от него исхищены, дабы не иметь опасности прикасаться его нечистоте?» Но неотделима от благости высочайшей премудрость Промысла, не отлучающего от мира истинных рабов Божиих. «Ты любишь христиан; Христос – и христиан, и человеков, – говорит он. – Ты благоприятствуешь верным; Он печется о всех. – Ты хочешь соблюсти сущих Его, а Он чрез Своих приобресть и тех, которые не суть Его. Он окружает свет тьмою для того, чтобы мало-помалу, сколько можно просветить и тьму, позволяет сынам света смешиваться с сынами неприязненными, дабы и сим подать случай «приять любовь Божию во еже спастися им» (2Фес.2:10). Если бы царство света отделилось так, чтобы ни одна искра не падала из него в царство тьмы, то что был бы мир, как не ад, и что сталось бы с теми несчастными, коих Христос теперь и не числит Своими, так как ещё не распявших плоть со страстьми и похотьми, но и не отревает в надежде их исправления?» (ХVII, 1:137).

Проникнутая благостью премудрость Божия промыслительно поставила в соприкосновение добро со злом, истину – с ложью, чтобы победить зло, восстановить падших. «Предположим на минуту возможность такового совершенного разделения сынов царствия от сынов века сего. Вообразим, например, что Христос внезапно явился бы в сем храме, подобно как некогда в Иерусалимском, и нашед здесь, как там, «продающих и купующих» (Мф.21:12), продающих фарисейское благочестие и покупающих славу ревностных служителей Божества, продающих свою пышность и покупающих удивление легкомысленных, продающим обманчивую лепоту взорам и покупающих обольщение сердцу, приносящих в жертву Богу несколько торжественных минут и хотящих заплатить ими за целую жизнь порочную, – всех сих, немедленно, навсегда извергнул бы отселе, да не творят дома молитвы домом гнусной купли, и, как недостойных, отсек бы от сообщества истинно верующих... Какая надежда осталась бы тогда сим изгнанникам? Покаяние? Но кто бы научил их ему? Кто бы уверил, что ещё может оно быть принято? Кто бы поддержал в постоянном его совершении? Ныне, если совесть их усыплена, то пробуждает её наставление; когда наставление не действует, пример добродетели влечёт за собою; стыд исправляет; самая благопристойность, принуждающая до некоторой степени подражать действиям благочестия, есть уже род наставления в нём. Посему-то Сеятель небесного семени повелел рабам Своим отсрочить разлучение Своея пшеницы от плевел, доколе всё созреет: «оставите расти обоя купно до жатвы» (Мф.13:30)». (XVII, 1:137).

При сем благотворном воздействии добра возвышаются нравственные воззрения людей и посему промыслительные действия Божии сообразны с духовным возрастом человечества. Об этом можно заключить, в частности, из того, что «в ветхозаветном учении о воспитании видно более строгости, а в евангельском более свободолюбивой кротости». Апостол Павел учит: «В елико время наследник млад есть, ничим же лучший есть раба, но под повелители и приставники есть» (Гал.4:1–2). Мы видим, что «он говорит о строгом воспитании как непредосудительном, обыкновенном и должном». Это примечательно тем, «что он строгое воспитание представляет образом того, как Бог воспитывает человечество. Сие видно из непосредственно следующих слов: «и мы, егда бехом млади, под стихиями бехом мира порабощени». Ветхий Завет есть детство человечества и его начальное воспитание под рабским страхом закона. Христианство есть высший возраст человечества и его совершительное под Благодатью воспитание; здесь, соответственно возвысившемуся познанию и силе духа, ему вверяется духовная свобода; и тогда человек внутренно уже не раб, но сын и наследник Божий Иисус-Христос». (ССХLIV, 5:475–476).

Так промыслительно ведётся спасающаяся часть человечества к «почести вышняго звания» (Фил.3:14) и «если владычество Божие «уничижает, то единственно тех, которые думают быть сами творцами своего величия, мечтают «взыти выше облак и быти подобны Вышнему» (Ис.14:14). Если же оно и возносит жребий нечестивого, то не иначе разве как возносится жезл, который вскоре поразит некоего виновного, сокрушится, и отвержется» (VI, 1:43).

Божественной премудростью в Промысле обусловлена и неравномерность даров познания, которая определена для лучшей возможности его распространения ко благу людей, совершенствующихся в процессе взаимообщения поучающих и поучаемых. «Если дух ведения нисходит свыше, – то для чего правда Божия разделяет его между людьми не равною мерою? Не для того ли, чтобы сосредоточенная сила его тем беcпрепятственнее и обширнее была в своих действиях, и чтобы чрез преимущество некоторых возрастало благо всех и каждого?» (ХХII, 1:166). Жизнь человечества в её разнообразии устрояется по единому промыслительному начертанию, в котором «различные состояния земных гражданств непрестанно направляются к тому, чтобы они уготовляли в себе граждан небесам: для сего действует Провидение и чрез общество на человека и взаимно чрез человека на общество» (VI, 1:4–3).

Так, «связав природу необходимостью и оставив человека в руце произволения его» (Сир.15:14), великий Художник мира простирает Свой перст в разнообразное сплетение событий естественных и свободных деяний, и таинственным движением то неких сокровенных нитей, то видимых орудий, образует и сопрягает все в единую многохудожную ткань всемирных происшествий, которую время развертывает к удивлению самой вечности» ( VI, 1:42–43).

Беды и скорби, постигающие человека, необходимы для вразумления его и пресечения греха; в них проявляется исцеляющее действие премудрого и благого Промысла Божия, направляющего человека на путь правды.

«Отец Небесный хощет образовать в тебе Своего благодатного сына и для сего назначает тебе трудные уроки, строгие испытания, сильно вразумляющие наказания и, по уверению Апостола, «аще наказание терпите, якоже сыновом обретается вам Бог; всяко бо наказание в настоящее время не мнится радость быти, но печаль, последи же плод мирен правды наученным тем воздает» (Евр.12:7, 11). Тяжки тебе уроки, испытания, наказания: но разве лучше было бы тебе облегчену быть от них и оставаться без плодов правды, и не достигнуть достоинства благодатного сына Божия?

Небесный Врач подаёт тебе горькое врачевство против болезни, может быть самим тобою не примечаемой, но не скрытой от Его всепроницающего всеведения. Тебе не хочется горечи, но разве лучше тебе не вкусить горечи и носить в душе болезнь и семя смерти вечной? Небесный Подвигоположник выводит тебя на поприще нравственных и духовных подвигов, чтобы ты видимому и невидимому злу противопоставил веру, мужество, терпение, и чтобы ты «не побежден был от зла, но победив благим злое» (Рим.12:21), получил нетленный венец...

Случается от впадшего в несчастие слышать жалобу: за что я так стражду? – Ответ близок: ты страждешь за этот самый вопрос. Ибо в вопросе: за что я так стражду? – заключается решительная мысль: я не заслуживаю того, чтобы так страдать, или, что то же, я стражду несправедливо. Но кто послал или попустил на тебя страдание? Не Бог ли и Его Провидение? Итак, не видишь ли, что твоим вопросом ты в сердце величаешь себя и укоряешь Бога, если и не ропщешь на Него явно? Не думаешь ли оправдаться тем, что сия несчастная мысль родилась после несчастия и от самого несчастия? – Нет. Ты в несчастии тот же, который был прежде несчастия. Несмиренная и непокорная Богу мысль спала у тебя в сердце прежде несчастия, но не имела случая пробудиться; несчастие пробудило её и вызвало наружу. Итак, поспеши сам себе отвечать праведно на неправедный вопрос: я стражду за грехи мои, потому что «аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем, и истины несть в нас» (1Ин.1:8), и если не усматриваю явных грехов, явно привлекших наказание, «от тайных моих очисти мя», Боже! (Пс.18:13). Можешь ещё о том же предмете предложить вопрос более рассудительный: для чего я стражду? И на сие можешь иметь утешительный ответ: по намерению Божию, ты страждешь для твоего спасения. Господь рек: «претерпевый до конца той спасен будет» (Мф.24:13). Где же было бы место терпению, если бы не было ничего неприятного, если бы не от чего было скорбеть и страдать? Но «скорбь терпение соделовает, терпение же искусство, искусство же упование» (Рим.5:3–4) и таким образом исполняется обетование Господне: «претерпевый до конца той спасен будет» (СССХСVIII, 5:315–316).

Божественное воздаяние осуществляется в судьбах не только отдельных людей, но и целых народов неукоснительно по закону правды и силе всемогущества Божия, «по делам правды или греха, по господствующему в них благочестию или злочестию, по добродетелям или порокам, ознаменовывающим свойство того или другого народа, состояние того или другого царства». И это воздаяние народам нужно мыслить осуществляемым в условиях земного бытия. «... Удобнее представить человека без воздаяния по делам его в настоящей жизни, поскольку для него есть другая жизнь, в которой воздаяние сие совершится, нежели представить царство и народ без воздаяния по правде или грехам царства и народа: ибо как для земных царств и народов нет другого царственного и народного бытия, кроме земного, то не иначе, как в сем их бытии должно совершиться над ними всё дело правды Божией. Таким образом, по свойствам Божиим, действующим в Божественном правлении мира, и по коренным законам царствия Божия, необходимо то, чтобы добро или зло в нравственной жизни царства и народа вело за собою добро или зло в бытии государственном, чтобы «правда», или добродетель, «возвышала язык», то есть, доставляла благоденствие народу; чтобы «умаляли», то есть, в низкое и бедственное состояние приводили, «племена греси» (Притч.14:34).

Это «можно видеть в действительном бытии царств и народов, особенно тех, и в те времена, в которых, и в которые, правда или грехи достигают высокой степени силы и действия.

Народ Египетский, один из сильнейших в древности, что могло умалить или унизить пред малочисленным и порабощенным племенем Еврейским, если не грехи вопиющего на небо угнетения невинных и ожесточения против Бога?

Семь народов Хананейских, отличавшихся исполинскою породою, сведущих в войне, обитавших на земле обильной и защищаемой природою, что могло умалить и низложить пред изнуренным трудностями и бедствиями четыредесятилетнего странствования народом Еврейским, если не грехи, над которыми ещё за несколько столетий видел Авраам вознесённую руку Божию, готовую низвести карательным удар, но удерживаемую долготерпением до предопределённой минуты правосудия; «не бо – как сказано ему в то время, – исполнишася греси Аморреов до ныне» (Быт.15:16).

Малый и многими многократно покоряемый народ Иудейский, что сделало сильным при Давиде, счастливым при Соломоне, непобедимым для победоносных ассириян при Езекии, – что, как не благочестие и правда царей, которые и в народе примером и властью правду возвращали, а грехи искореняли? Напротив того, сей же избранный Богом народ, сие священное царство, чем разделено, ослаблено, умалено, унижено, разрушено и почти без остатка свержено со священной земли в языческий плен, – чем, если не многими грехами, в подражание язычникам содеваемыми? Сие так верно, что пророк Иеремия, провещая Иерусалиму и Израилю наказание за грехи, не представляет сего неким особенным действием карающего Бога, но как бы естественным действием самых грехов; не говорит: накажет тебя Бог; но говорит: грехи тебя накажут. «Накажет тя отступление твое, и злоба твоя обличит тя» (Иер.2:19). (СХVIII, 3:42–43).

Дух своеволия и преобладания противен Божественной Правде, как посягательство на Божественное Величество и определённые Им судьбы человечества, согласные с Божественною Премудростью и Благостию. Этот дух «... должен быть истреблён правосудием Вседержителя», ибо производит «в Его державе крамолу и возмущение» и преступает «пределы судеб Его. «Егда разделяше Вышний языки», говорит первый дееписатель мира, «постави пределы языков по числу Ангел Божиих» (Втор.32:8): конечно, в сие время положено было и то, да будет един Вышний «царем всея земли». Каждый, кто когда-либо с царём Вавилонским желал в сем «быти подобен Вышнему», и домогался всемирного единовластительства, подвергался единому с царём Вавилонским осуждению: «во ад снидеши и во основания земли» (Ис.14:14 и 15). (ХXVI, 1:195).

Господь бесконечно благ и наиболее полно выражающее свойство Его сущности есть понятие любви. Посему и Промысл Божий есть проявление божественной благости. Она усматривается не только в явно благих, но и в карающих, наказательных действиях Промысла. Даже в явлениях общенародных бедствий, когда из среды живых исторгаются люди противоположных нравственно-духовных состояний, благость Божия находит своё выражение. «В общем бедствии» долженствуют «пасть и виновные, которым продолжение жизни послужило бы токмо к умножению их преступлений«; но могут «без неправосудия по страдать и невинные, которых бы страдание более очистило и запечатлело мученичеством, нечаянная кончина только ускорила привести к блаженному концу бытия их и которые, может быть», будут «спасены таким образом от преткновений, угрожавших им в спокойном продолжении земного странствования» (VII, 1:64).

Посему христианская религия может «сказать страждущему, что его бедствие или послано, или допущено Небесным Отцом милосердым; что, следственно, бедствие не без нужды, не без правды, не без пользы, ибо такого не попустил бы такой Отец: что Он милует и тогда, когда поражает, и готов ежеминутно даровать облегчение, по способности приемлющего, сообразно с истинным благом его». Она может «уверить, что страдание может быть велико, но не может быть несносно, по реченному: «верен Бог, Иже не оставит вас искуситися паче, еже можете, но сотворит со искушением и избытие, яко возмощи вам понести» (1Кор.10:15). Если болящий оттого болен, что грешен и, следственно, сугубо несчастен», она может «подать ему и сугубое утешение, именно: для скорби душевной – надежду прощения грехов, по вере и покаянию; для болезни телесной – надежду исцеления, вследствие прощения, или же то уверение, что Врач душ и телес употребит болезнь как средство очищения, обратит болезнь тела во врачевство Души чрез подвиг терпения, и что, следственно, надобно благодушно принимать страдание болезни, как благодушно принимают горькое лекарство, в пользе которого уверены». Христианская религия может «из самой горькой мысли о смерти извлечь сладкое утешение, ибо» она видит в смерти «не конец только настоящего, но и начало будущего, – не предел, но продолжение, не закрытие зрелища, но открытие лучшего, – не мрачную бездну, в которую наудачу может броситься отчаяние, но область света, куда благонадежно может вступить вера, где претерпевших до конца ожидает не только прекращение бед, но и наслаждение благ, и выше всякого понятия щедрое воздаяние за терпение» (СLVII, 3:240).

Зло, присущее миру, неизбежно, но не может искоренить добро. «Един Иисус Христос творит сие чудо, что зло, которое мир делает, и которое уничтожить не может, не только уничтожается, но и превращается в добро для тех, которые злостраждут от мира; что на событие, в высочайшей степени ужасное и ненавистное, можно взирать спокойно и с любовью; что вопреки естественным понятиям и чувствованиям, по которым самая благополучная смерть бывает печальна, самая злополучная смерть становится предметом праздника», как память мученика.

«Так мир во зле самоосужден и бессилен. Так Иисус Христос во благе могуществен и победоносен».

Посему Иисус Христос, предваряя Своих учеников и последователей о ненависти мира, не подает им средств, не требует от них усилий против сего врага; не мирит их с миром» как достойным сего союза, и не вооружает их против мира, как недостойного их противоборства. Он только предостерегает их, чтобы ненависть мира не привела их в страх и смятение: Он учит взирать на нее равнодушно, как на дело уже не новое. «Аще мир вас ненавидит, ведите, яко Мене прежде вас возненавиде» (СII, 2:373–374).

Не страшен злобствующий мир достойно уповающим на божественную благость, ибо «... те, которые сами ничего не ищут, кроме славы Божества и блага человечества, обретают в покорении себя Промыслу свою надежду и безопасность, в Его власти – основание своего могущества, в Его славе – источник своего величия. И каких чудес премудрости и благости не творит Он для совершения в их начинаниях Своих Собственных намерений! Он призирает на них еще прежде, нежели они взирают на свет, и от начала до конца их течения блюдет их, яко зеницу ока, украшает дарами природы, наставляет примерами, умудряет опытами, очищает искушениями, благоденствием укрепляет, провождает в путях света, предводит стезями мрака, теснотою «изводит на широту» (2Цар.22:20), ограждает в опасностях, одушевляет в подвигах, соделывает спасением и радостью народов в жизни, венчает в смерти,, наконец, в самый гроб сопровождает славою и благословениями» (VI, 1:43–44).

Времена двух заветов – Ветхого и Нового – ясно отличаются по степени божественного Откровения миру человеческому. Если первый Завет можно именовать временем «сени и гаданий», когда многие религиозные истины были сообщаемы прикровенно, то второй стал явлением самого «образа вещей» (Евр.10:1), доступных духовному зрению земнородных, уготованных Промыслом Божиим в «людех совершенных» (Лк.1:17) к принятию ведения духовного мира. По сему только в Христианстве открывается человечеству полнота общения с миром небесным. Указав «на грозное преподание закона израильскому народу чрез Моисея на горе Синае, причем народ не допущен был «приступить к Богу Уразумети», и от страха говорил Моисею: «да не глаголет к нам Бог, да не когда умрем» (Исх.19:21; Исх.20:19), апостол Павел продолжает в своем послании к Евреям: «но приступисте к Сионстей горе, и ко граду Бога живаго, Иерусалиму небесному, и тьмам ангелов, торжеству, и Церкви первородних на небесах написанных, и Судии всех Богу, и духом праведник совершенных, и к Ходатаю Завета Нового Иисусу» (Евр.12:18–24). То есть: древние, вступая в завет с Богом, предстояли видимой горе Синайской и чувственным знамениям присутствия Божия; вы, Христиане, вступая в завет с Богом и Христом, приступили к невидимой горе Сионской, вступили в ближайшее, духовное общение с Небом. Те имели своим ходатаем или посредником пред Богом человека, раба Божия, Моисея, который и сам трепетал пред знамениями присутствия Божия; ваш Ходатай пред Богом есть Иисус Христос, Сын Божий, истинный Бог и человек, в Котором обитает все благоволение Отца к Нему, и чрез Него к человекам. Те и повелением, и собственным страхом удержаны были от приближения к Богу, от прикосновения к месту Его присутствия, от непосредственного общения с вышними силами; вам открыт свободный и невозбранный доступ к общению со множеством ангелов, с величественным собором и Церковию духов праведных человеков, достигших духовного совершенства, «написанных на небесах», в качестве граждан Небесного Иерусалима, приискренне усвоенных Богу, подобно как некогда прообразовательно усвоялись Ему «первородные»; наконец, в сем сообществе небесных граждан вы имеете дерзновение приближаться и к Самому Царю небесного града – к Богу и Христу.

Но кажется, приведенные теперь и несколько нами объяснённые слова святого Павла возбуждают ещё вопрос: когда же и как произошло то, что мы «приступили к Сионстей горе, и ко граду Бога живаго, Иерусалиму небесному, к тьмам ангелов, торжеству, и Церкви на небесах написанных»? Евреи ясно знали, когда и как приступили они «к горе осязаемей», Синайской, и приняли закон. То, что в соответствии сему явному событию поставляет Апостол, может ли быть указано с такою же очевидностью? Ходатай Нового Завета Господь Иисус, как только начал созидать Свою Церковь призванием апостолов, сказал первым ее членам: «отселе узрите Небо отверсто, и ангелы Божия восходящия и нисходящия над Сына человеческаго» (Ин.1:51). Это почти то же, как бы Он обещал им, что они скоро «приступят к тьмам ангелов». Когда же и как исполнилось то, что Господь обещал и что Апостол видел уже исполнившимся? – Видно, что сие началось от самых слов обещания Господня: «отселе узрите Небо отверсто»; вполне и торжественнее совершилось, думаю, в Воскресении Господнем и в Вознесении на небо. Со времени грехопадения первого человека и его изгнания из рая двери рая и Неба были затворены для рода человеческого; херувим пламенным оружием заграждал вход. Кровию и водою страждущего на кресте Иисуса погашен пламень оружия сего. Воскресшему... Иисусу отверзлись двери Неба, как Богу: но как Он есть купно и человек, то и для человечества они отверзлись, и нам открылась возможность приступить ко граду Бога живаго, к тьмам ангелов, к Церкви первородных, на небесах написанных. «Возшед», по выражению пророка и апостола, «на высоту», то есть, на Небо, «пленил» Он «плен», то есть, освобождённых Им пленников ада привел к Иерусалиму Небесному» «и даде даяния человеком» (Еф.4:8), то есть, дары небесные и божественные. Таким образом, твёрдо и торжественно установленное ближайшее общение земного с небесным, без сомнения, не могло не оказать... влияния на события в Христианстве. Сие самое и показывает история евангельская и апостольская. Ангелы открывают гроб воскресшего Иисуса и остаются при нем в ожидании человеков, чтобы обрадовать их вестью о Его Воскресении. «Многа телеса усопших святых восташа«, и воскресшие «исшедше из гроб, по Воскресении Его, внидоша во святый град, и явишася мнозем», без сомнения, служа тем союзу земного с небесным, славе Небесного Спасителя и вере земнородных спасаемых. Ангел вывел апостола Петра из заключенной и стрегомой темницы. И достойно примечания, что когда освобождённый таким образом Петр пришёл к воротам дома, в котором собрано было много христиан, и когда до них дошла неожиданная весть о его пришествии, тогда они, не поверив, сказали: «Ангел его есть» (Деян.12:15). Такое близкое было знакомство с ангелами в Христианстве, «что казалось вероятнее встретить ангела из области света, нежели Петра из темницы».

Правда, и во время Ветхого Завета не неизвестны были явления ангелов; но тогда и благочестивые взирали на сие как на необычайность, угрожающую смертию. И тогда, в отшедших к Богу праведниках, живущие на земле полагали некоторую связь с Небом, ибо для чего бы иначе так любили именовать Бога в молитвах Богом Авраама, Исаака и Иакова? Но тогда сия связь была не так тверда и открыта, потому что сами праведники еще ожидали утверждения и открытия своего союза с Богом чрез Христа.

Когда же Христианская на земле Церковь и учением познала, и опытом открыла свой, хотя, большей частью, невидимый, но действительный союз с Церковью небесной, с тьмами ангелов, с душами праведников совершенных, – тогда мудрости её свойственно было избрать и ввести в постоянное употребление приличные средства к сохранению и поддержанию сего союза в его благотворной силе. Для сего память святых введена в богослужение, распределена по дням года и, частью, по дням недели. Церковь восхваляет пред нами их подвиги и добродетели, чтобы возбуждать нашу к ним любовь и вслед за нею – подражание; обращает к ним молитвенные гласы, чтобы преклонять к нам их любовь, для нас благотворную. Ибо основание чистого союза духовного есть чистая любовь. И если начало церковной памяти святых небесных не может быть изъяснено иначе, как из живого дознания союза с ними в первенствующей Церкви, то продолжение и распространение сей памяти также не иначе изъясняется, как непрестанно являющеюся и испытуемою благотворностью сего союза. Церковь полна славою святых, потому что, по благодати Божией, полна их благотворениями». (СССХХ, 4:603–606).

Ветхозаветный закон не дал особенного установления в честь святых ангелов, ибо это были времена, «когда человеки наклонны были воздавать служебным силам честь Божескую, и когда всего более нужно было напомнить о подобающем служении единому Богу».

Во времена христианства истина единства Божия «как солнце озаряет умы». Но как при солнечном свете незаметны звезды, так при «Свете несотворенном некоторые уже не примечают светов сотворенных, малых, конечно, пред Оным, впрочем чистых и благодетельных, – не примечают «служебных духов, посылаемых» от Бога в «служение для тех, которые должны наследовать спасение»; а не примечая их, устраняются от их благодетельного сообщества и помощи. Для таких времён прозорливо и премудро установила Церковь торжествовать в честь Собора небесных Сил, дабы мы немощные земнородные получали назидательное напоминание о сих споспешниках нашего спасения» (ХLVI, 2:24–25).

Истина бытия ангельского мира для некоторых представляется невероятной, но, «если бы не имели мы о сем свидетельства в книге Откровения, мы могли бы найти оное в книге природы. На всём видимом написано свидетельство о невидимом. Апостол Павел говорит, что «невидимо Божие, Его присносущная сила и Божество от создания мира, чрез рассматривание тварей, есть видимо» (Рим.1–20): но как не всё может отнесено быть непосредственно к невидимой силе Божией, то на основании апостольского изречения, можно видеть мир невидимый сквозь мир переходящих образов – мир постоянных сил, посредством которых вседетельная сила Божия держит, «носит» (Евр.1:3), движет, управляет и сохраняет все видимое. Посмотрите на древо или траву: то, что вы видите, может только увянуть, засохнуть и разрушиться; а то, что производит зелень, рост, цвет и плод, не есть ли невидимое? Оглянитесь на самих себя: то, что в вас чувствует, желает, мыслит, не есть ли невидимое? Приметьте подобную лествице постепенность тварей, которые потолику совершеннее одна другой, поколику более открывается в них действие невидимого; начните от земли и камня, в которых невидимое совершенно погребено; взойдите по лестнице видимых тварей до человека, в котором невидимое может уже господствовать: не естественно ли над сею степенью предполагать твари, в которых видимое совершенно поглощено, – существа чисто невидимые, духовные» (ХLVI, 2:26–26).

«Правда, в нынешнем омрачённом состоянии человека и мира, сквозь письмена видимых вещей тускло мелькает свет мира невидимого. Но зато в книге Откровения очищенное верою око ясно усматривает не только существование мира невидимого, но его близость и тесный союз с видимым»(ХLVI, 2:26). Начиная от упоминания о Херувиме, стрегущем путь к древу жизни, находятся многочисленные свидетельства Священного Писания Ветхого Завета об участии ангелов в жизни видимого мира, проявившемся в видениях пророков и судьбах людей, вверяющих себя Промыслу Божию. Премудрая Благость Божия являет Себя в посредничестве умных служителей Своих, утверждающих духовный союз небесных и земных тварей. «О, Господи сил! Какие воистину Соборы небесных Сил вбираешь Ты для земнородных! Как дивно «ополчаешь ангелов Твоих окрест боящихся Тебе» (Пс.33:8)! Каким содружеством, каким единством сопрягаешь духи ангельские и человеческие!» (ХLVI, 2:27).

Не следует думать, «что ангелам покорены были только ветхозаветные времена теней и гаданий, подобно тому, как видимые звезды поставлены для обладания нощию. Посмотрим, откроем Новый Завет. Се восходит солнце духов; является Царь откровений, Иисус Христос. Что же? Должны ли исчезнуть звезды? Должны ли удалиться служебные духи Света? Или присутствие солнца не уничтожит звезд, а только сделает их менее приметными? Или и в присутствии Царя, царственные служители будут учреждать и облегчать доступ к Нему? Но почто вопрошать о сем? Сам Царь провозглашает, чему быть надлежит: «отселе узрите небо отверсто, и ангелы Божия восходяща и нисходяща к Сыну Человеческому» (Ин.1:51) и мы узнаём о явлениях ангелов по апостольским повествованиям. (ХLVI, 2:27–28).

Ангелы существуют и всегда готовы помочь людям. Почему же так мало слышат об этой помощи и еще менее верят в неё? Причина – в том, «что мы или не примечаем их или даже удаляем от себя».

В действительности многие обстоятельства в жизни человека в виде добрых нравственных расположений возникают без участия ангелов. «Как в видимых своих явлениях святые ангелы нередко принимаемы были человеками за подобных человеков, так легко случиться может, что и невидимые их действия человек примет за собственные человеческие или обыкновенные естественные действия. Не случается ли, например, что cреди недоумения или некоего бездействия ума, вдруг, как молния, просиявает чистая, святая и спасительная мысль; что в обуреваемом или хладном сердце мгновенно водворяется тишина, или возгорается небесный пламень любви к Богу? Если всякое явление по роду своему свидетельствует о присутствии действующей силы, то сии внутренние явления души нашей не свидетельствуют ли о присутствии небесных Сил, по человеколюбию бросающих лучи свои в наш ум и искры в наше сердце? Не суть ли это действия ангелов, по изречению пророка Захарии, «глаголющих в нас»? Как достойно сожаления, если мы не примечаем сей ангельской помощи! Ибо, не примечая, не приемлем ее, как должно, и не пользуемся ею; не пользуясь, остаемся неблагодарными и виновными, не приготовляем себя к другим подобным посещениям и, таким образом, даже удаляем от себя хранителей наших» (ХLVI, 2:29).

Ангелы удаляются от людей при их нравственном бесчувствии, порождаемом невниманием к духовной жизни и увлечением земными пристрастиями. И это удаление вполне закономерно: «Если мы, человеки, удаляемся от человеков, которых расположения противны нашим расположениям; если наставник, наконец, отрекается от ученика, не внемлющего наставлениям, пестун от воспитанника, отвергающего руководство; если сам отец удаляет от себя непокорливого сына, то как не удалиться ,наконец, от нас святым ангелам, когда мы не следуем их спасительным внушениям и оставляем бесплодным для нас их служение? Как не удалиться от нас небесным Силам, когда мы предаёмся токмо земному? Как не удалиться чистым духам, когда мы живём в нечистотах плоти? Как не удалиться ангелам Божиим, когда мы непрестанно имеем в мыслях и в деланиях не Бога и Христа Его, но мир и самих себя?» (ХLVI, 2:29–30).

Высокопреосвященнейший Филарет Митрополит Московский и Коломенский

Ангелы «невидимы для нас, без сомнения, и мы не всегда видимы для них, как не вездесущих и не всевидящих». Но празднества, установленные в их честь, показывают, что Церковь признаёт близкое общение людей с ангелами. «Главное и общее изображение отношения ангелов к человекам находим в сих словах апостола Павла: «не вси ли суть служебнии дуси, в служение посылаеми за хотящих наследовати спасение?». Апостол преподает в сих словах три достопримечательные сведения: первое, что ангелы суть «духи служебные», хотя по роду служения и называются иногда «властями» и «господствиями», а по благодати «сынами Божиими», и, следственно, достоинства их отнюдь не должно смешивать с верховным достоинством Иисуса Христа, Сына Божия по естеству, единосущного и сопрестольного Богу Отцу, истинного Бога и Господа Вседержителя; второе, что хотя ангелы живут на небесах, однако «посылаются» Богом «в служение» и на землю; третье, что служение ангелов особенным образом направляет Он в пользу тех из человеков, которых провидит, по вере и доброму или покаянием исправляемому житию, способными «наследовать спасение» и вечное блаженство.

Если же хотим и несколько подробнее узнать, каким образом ангелы совершают свое служение в пользу хотящих наследовать спасение, – сказует нам святый Иоанн Дамаскин, научась от святых Дионисия Ареопагита и Григория Богослова, чтο ангелы «хранят части земли, народам и местам предстательствуют, яко не на сие от Создателя учинены суть, сущая наша управляют и помогают нам, обаче всячески по божественному хотению и повелению, яко вышше нас суще и Богу присно предстояще (Богосл. кн. 2, гл. 3).

В Откровении св. Иоанна видим Ангела, «имеющего область на огни» (Откр.14:18), «Ангела воднаго» (Откр.16:5), «четыри Ангелы стоящия на четырех углех земли, держащия четыри ветры земския» (Откр.7:1). Итак, есть ангелы, которым вверяется хранение и благоуправление некоторых частей и сил стихийного мира. И можно понять, как сие благопотребно. Ибо если долготерпением Божиим попускается и диаволу действовать на стихии, как попущено ему возбудить в воздухе огнь, чтобы сжечь овец и пастырей Иова, и воздвигнуть бурю, что бы обрушить храмину и побить детей его, – то кольми паче прилично и благопотребно, чтобы благие ангелы имели власть над стихиями, дабы направлять их действие к сохранению и благу человеков, а неистовыые усилия губителя отражать и уничтожать.

В видениях пророка Даниила усматриваем небесного посланника, который извещает его о своем небесном (без сомнения, молитвенном) подвиге за судьбу народа еврейского и присовокупляет: «и се Михаил, един от старейшин первых» прииде помощи мне», и далее: «и несть ни единого помогающего со мною о сих, но точию Михаил князь ваш» (Дан.10:13,21). Итак, есть ангелы хранители и небесные помощники народов и царств.

Наконец, – что всего ближе должно быть к каждому из нас, есть ангелы-хранители каждого человека, принадлежащего к царству Благодати Божией. Сие можем уразуметь из слов Самого Иисуса Христа: «блюдите, да не презрите единого от малых сих: глаголю бо вам, яко ангелы их на небесех выну видят лице Отца Моего Небеснаго» (Мф.18:10) . Сила сего изречения состоит в том, что Господь, убеждая не пренебрегать детей, указует на пример ангелов, которые, хотя «выну видят лице Отца Небеснаго» в славе небесной, однако не почитают для себя низким пещись о малых чадах человеческих и называться «их» ангелами. Если же таким образом для малых детей, которых духовные силы и способности еще не довольно раскрыты к самодеятельности, и которые потому менее, нежели возрастные, подвержены искушениям, не излишним признано сие устроение, чтобы они имели ангелов, – то тем паче надлежит заключить, что не исключены из сего устроения и возрастные, более искушаемые, следственно, имеющие более нужды в духовной помощи, и, при высшем раскрытии сил духовных, более способные к духовным общениям. Православная Церковь так сильно убеждена в потребности сего ангельского служения для каждого из хотящих наследовати спасение, что каждый день несколько раз просит нам от Бога «Ангела мирна, верна наставника, хранителя душ и телес наших» (ССХLVI, 4:208–210).

Ангел предстательствует человеку по молитвенному общению. «Аз приидох в словесех твоих», говорит небесный посланник Даниилу пророку (Дан.10:12), – без сомнения, в словесах молитвы: молитвою своею Даниил проложил стезю, или поставил лествицу, по которой низшел к нему небесный посланник.

... Младенцам ангел хранитель даётся и не просящим, по их немощи... . Душа младенца, крещением очищенная, произвольными грехами не оскверненная, своею невинностию, простотою, незлобием представляет некоторую содружность естеству ангельскому и потому не только не поставляет преград приближению ангела-хранителя, но, может быть, и привлекает его. Мы, возрастные, сохранили ль душу нашу в сем ангелосодружном состоянии? Не отражаем ли мы от себя чистоту ангельскую нашею греховностию? Ибо как пчелы удаляются оттуда, где распространяется смрад, так ангелы удаляются оттуда, где распространяется грех. Удивительно ли же, что нас так часто приглашают, как новой милости Божией, просить себе ангела хранителя, хотя мы получили его еще при купели Крещения?» (ССХLVI, 4:211).

Ангелы Божии явлены человеческому миру не только для хранения, но и для назидания. Так, например, в день собора «небесного воинства с его военачальником» христиане мысленно созерцают «некую войну небесную», если посмотрят «очами небозрителя Иоанна». Посмотрите, что он видит. «И бысть брань на небеси: Михаил и ангели его брань сотвориша со змием, и змий брася и ангели его. И не возмогоша, и места не обретеся им к тому на небеси. И повержен бысть змий великий, змий древний, нарицаемый диавол и сатана, льстил вселенную всю, и повержен бысть на землю, и ангелы его с ним повержени быша» (Откр.12:7–9)» (LХХХVIII, 2:288).

Не раскрывается в полноте для человеческого разумения смысл этой борьбы светлых ангелов с духами тьмы в области неба. Но свидетельство Тайновидца внушает мысль о необходимости «нашей безопасности. Опасно, когда война в соседстве; а область небесная, в которой видим брань, ... сопредельна с областью земнородных. Опаснее, когда враг и на сильнейшую область, нежели наша, не усомнился сделать нападение: а он дерзнул вознести брань даже на небо, которое, без сомнения, и неприступнее, и могущественнее земли. Еще опаснее, когда война уже в наших пределах: а брань небесная и подлинно продолжается низверженным с неба врагом уже в наших земнородных пределах». Вражда низверженных темных сил со всею силою угрожает земле. «Правда, враг низвержен к нам уже побежденный на небе: но то радость только для неба; для земли же новый ужас, как возвещает Тайновидцу небесный глас: «сего ради веселитеся небеса и живущии на них: горе живущим на земли и мори, яко сниде диавол к вам, имея ярость великую, ведый, яко время мало имать» (Откр.12:12). Война, проигранная в высшей области, превратила давнюю вражду в ярость; скорый ход судеб, совершающихся над землёю, угрожающий ему новым низвержением в преисподнюю, доводит ярость его до крайней степени неистовства». Эту ярость можно приметить в самом действии. Адская брань вносилась «в небесную область Церкви с оружием ересей и расколов, лжеучений и соблазнов, суеверий и невежества» (LХХХVIII, 2:288), но не могла «поколебать «твердого основания Божия», которое доныне «стоит» непоколебимо, имущее печать сию: «позна Господь сущия Своя, и да отступит от неправды всяк именуяй Имя Господне» (2Тим.2:19). Но «враг оный сошёл» и на «землю, устремился на возмущение и разрушение» земной жизни оружием разнообразных злодейств, «которых устыдились и ужаснулись бы языческие гражданства». «Воистину», грозное предостережение должны мы видеть в словах Тайновидца и «горе живущим на земли и мори! Сниде диавол!» Итак, «блюдите, како опасно ходите. Трезвитеся, бодрствуйте, зане супостат ваш диавол, яко лев рыкая ходит, иский кого поглотити» (1Петр.5:8) (LХХХVII, 2:289).

Но в день празднования в честь Архистратига Михаила и прочих светлых ангелов, «в день, в который мы торжествуем и радуемся о небесных и земных защитниках наших от врагов видимых и невидимых, обратим взоры к зрелищу не столь грозному, но также в своём роде поучительному, в котором представится нам не самая война, ... не ярость врага, но искусство победителя. «Михаил же Архангел, егда со диаволом препирался, глаголаше о Моисеове телеси, не смеяше суда на вести хульна, но рече: да запретит тебе Господь». Разумеется, здесь не было умаления власти «Архистратига, ... которому некогда в глазах Тайновидца надлежало одержать решительную победу над диаволом». Это может казаться странным и непонятyым для людей несведущих в деле брани духовной, или водимых еще дерзостью плоти». В бесстрастном противодействии Архистратига диаволу показывается истинное поведение рабов Божиих, побеждающих зло и неправду верой в торжество добра в надежде на Божественную помощь. «Да научатся же от Михаила Архангела, и в подвигах противу диавола, и в обращении с людьми оокорбляющими или непокорными, побеждать ярость не сильнейшею ярости, но совершенною кротостию, гордость – смирением, дерзость – скромностию, несправедливость – великодушным терпением, словом, – «побеждать благим злое» (Рим.12:21) (LХХVIII, 2:289–290).

«Со диаволом препираяся, глаголаше о Моисеове телеси» (Иуд.9), – так сказано о споре Михаила Архангела с диаволом. «Повествователь не объясняет, в чём именно состоял» сей спор; «и трудно дополнить сию краткость удовлетворительною догадкою. Сказывают, пишет один из православных толкователей Священного Писания, «что Михаил Архангел послужил погребению Моисея, а диавол противился тому, принося обвинение в убиении Египтянина, полагая, что Моисей в том виноват и потому недостоин честного погребения». Если кто спросит, какая была бы выгода для диавола оспорить погребение Моисея, – пусть приведёт себе на мысль, как часто злоба в своём упорстве безумствует; притом, если бы удалось врагу показать евреям поверженное или, ещё, повреждённое и хищными животными истерзанное тело чудодействовавшего прежде вождя их, сие могло повергнуть их в крайнее уныние, и нанести вред их вере и благосостоянию» (LХХVIII, 2:291).

В кротости Архангела при споре его с диаволом о теле Моисея показывается, что «нам, чадам Отца всеблагаго, нам, рабам Господа распятого, приличие терпение и долготерпение: ибо гнев не укрощается гневом, и злоба не уничтожается злобою, подобно тому, как не гасят огня огнём, и от яда не лечат тем же ядом. К сему сказано: «не побежден бывай от зла, но побеждай благим злое» (LХХVIII, 2:294).

Само по себе дарование Богом ангелов хранителей является назидательным, ибо в нём Господь показывает высоту значения человеческой души, независимого от естественного земного возрастания. «... Лучшее в отношении «к младенцам «естественное чувствование, может быть, есть жалость о их беспомощности, а не уважение к сему малому и слабому существу: но сего-то уважения требует Господь. «Блюдите, да не презрите». Что же делает Он, дабы вдохнуть сие благодатное чувствование человеколюбия? – Отъемлет завесу плоти; от верзает пред нами духовный мир и, на месте младенца и няни, показывает нам душу и Ангела её. Теперь осмелимся ли пренебрегать? И что ещё сказывает Он? – «Ангели их на небесех выну видят Лице Отца Моего Небеснаго». Почему говорит Он о их только ангелах? А мы, возрастные, разве не имеем также ангелов? Разве наши Ангелы не «выну видят Лице Отца Небеснаго? Не вси ли суть служебнии дуси, в служение посылаеми, за хотящих наследовати спасение?» Ах! Трудно говорить о наших ангелах так, как об ангелах младенцев. Кто знает, – не уклоняются ли уже от нас духи света, будучи отражаемы тёмными делами и помышлениями нашими? Может быть и тогда, когда они приближаются к нам для некоего служения, принуждены ограждать себя облаком от нашей нравственной нечистоты, не сносной для них и не могущей сносить прикосновения чистого света их. Но ангелы хранители младенческого сердца, ещё не омрачённого страстию, не растленного пороком, без препятствия обращаются между малыми сими и Отцем Небесным, и приемлемым от Него светом ограждают их от мрачных сил, и своим сообщением с ними дают им то, что в детях и незнающие ангелов признают ангельским. Итак, благо человекам, которые христианским попечением о малых сих входят в участие небесного ангельского служения, охраняя их и руководствуя со стороны видимого мира, подобно как ангелы охраняют их и руководствуют со стороны мира невидимого. Сие значит дружиться с их и своими ангелами небесными содружеством» (LХIX, 2:169–170).

Из Евангелия известны три воскрешения, совершённые Спасителем: сына вдовы Наинской, дочери Каира и четверодневного Лазаря. «Воскрешая их, Он проповедует нам, что «веруяй, аще и умрет, оживет» (Ин.11:25) и тройственным сего рода знамением внушает ожидание тройственного воскресения, да, по пророчественному желанию Апостола, «всесовершен» наш «дух и душа и тело непорочно» в Его славное пришествие сохранится (1Фес.5:28)». (ХХI, 1:158–159).

Дух человека, как некая высшая часть его невещественной природы, показывается Апостолом в его изречении: «Помолюся духом, помолюся же и умом» (1Кор.14:15).

«Чтобы разуметь» мысль Апостола, «надлежит вникнуть, что значат слова «дух» и «ум» в языке апостольском. Когда слышим Апостола, говорящего, что «сущии по плоти плотская мудрствуют, а иже по духу, духовная» (Рим.8:5), тогда разумеем, что Дух есть нечто высшее в человеке, противоположное плоти или чувственности. Когда тот же Апостол говорит ещё: «сам аз умом моим работаю закону Божию, плотью же закону греховному» (Рим.7:25), из сего усматриваем, что и ум есть нечто высшее в человеке, противоположное «плоти». Посему, кажется, что дух и ум составляют почти одно, как и подлинно соединяет их апостол, когда излагает истину или существо христианского учения, состоящее в том, чтобы «обновляться духом ума». Если можно здесь примечать какое различие ума от духа, то разве такое, что «дух» представляется в самом «уме» чем-то более возвышенным, более внутренним, открывающимся в уме, подобно как душа открывается в чувствах» (СХХХVI, 3:124).

Возвышение духа над душевными силами показывается состоянием человека в молитве. «Молитва духом» есть такое молитвенное состояние, в котором человек, воскриляемый верою и любовью, самою, так сказать, вершиною существа своего, своею высшею способностью и силою, которою он как бы сопределен с Божественным, стремится и восторгается к Духу Божию, приемлет наитие Духа Божия, предается сему наитию, так что уже тогда не столько сам человек молится, сколько «дышет» в нём «Дух» Святый, дыщущий «идеже хощет», – «Сам Дух» Святый «ходатайствует» о нём «воздыхании неизглаголанными» (Рим.8:26), или глаголами, нередко превышающими разумение человека чувственного.

Различаемая от сего состояния у Апостола «молитва умом» есть такой образ молитвы, когда ум молящегося хотя возвышается к Богу с благоговейными мыслями, с благочестивыми желаниями, со святыми чувствиями умиления или радости, но не предаётся влечению духовного восторга неограниченно, а управляет своими мыслями, желаниями, чувствиями так, что в сем случае духовные силы действуют в обыкновенном, им свойственном порядке...» (СХХХVI, 3:125–126).

Духовность есть главное свойство человека, возвышающее его над всеми земными тварями и заключающее в себе основание сопутствующих даров, полученных при творении.

В числе великих даров Божиих «слово» есть один из знаменательнейших и посему надлежащее хранение этого дара есть ответный долг человека. «... Словеса правая любит Господь», говорит Соломон в книге Притчей (16:13). «Привычка легко мысленно метать слово на ветер, к сожалению, очень обыкновенная, не даёт нам приметить, какое сокровище часто расточаем без пользы или со вредом для себя и для ближних. Размышлял ли когда-нибудь, ты, словесное творение Божие, ты, «глаголивый» (Иов.38:14), как назвал тебя праведный Иов, – не знаю, в похвалу ли твоей природе или в укоризну твоему многоглаголанию, – размышлял ли, любомудрствовал ли ты о слове, восходил ли мыслию к его началу, созерцал ли его достоинство и силу на высоте его? – Где начало слова? – На небесах, превыше небес, в вечности, в Боге. «В начале бе Слово, и Слово бе к Богу; Сей бе искони к Богу» (Ин.1:1). Какое достоинство слова? – Достоинство божественное: «Бог бе Слово». Сын Божий для выражения Своих божественных свойств не нашёл в языке человеческом лучшего наименования, как наименование Слова: «нарицается имя Его Слово Божие» (Откр.19:13). Какую силу имеет слово? – Силу «вседетельную»: «вся Тем быша»; словом сотворён видимый мир; «Словом Господним небеса утвердишася» (Пс.32:6). Скажешь, что это не такое слово, как у тебя и у меня. – Так, Слово Божие безконечно выше слова человеческого. Но поскольку ты сотворён по образу Божию, то и в слове твоём должен быть некий образ Слова Божия и силы Его, если ты не затмеваешь его злоупотреблением слова, если не обессиливаешь слова невниманием и легкомыслием.

Слово поставило человека на лествице творений выше всего земного и выше луны и солнца; слово соединило людей в общества, создало города и царства; в слове живёт и движется знание, мудрость, закон; словом образуется, поощряется и распространяется добродетель; слово в молитве восходит к Богу, беседует с Ним и приемлет от Него просимое. Мир видел, что слово подобострастных нам человеков в союзе с истиною боговедения и правдою веры и, вследствие сего, в союзе со Словом и Духом Божиим, владычествовало над природою, исцеляло больных, прогоняло тёмные силы, воскрешало мёртвых. Из сего видим, какое сокровище расточает человек, какой высокий дар повергает и попирает, какую могущественную, животворную и благотворную силу делает бездейственною и мёртвою или, напротив, злотворною, когда употребляет слово не для истины, правды и благости, но на празднословие, на срамословие, на ложь, на обман, на клевету, на злоупотребление клятвы, на распространение зломудрия!» (СХХХV, 5:452–453).

Величайший смысл и значение имеет дар свободы, сообразно которому совершается дело спасения. К сей мысли приводит исследование беседы небесного Вестника с Пресвятою девою при Благовещении. «Для чего Архангел не довольствовался изрещи к Ней слово благовещения, но употребил, можно сказать, настоятельные средства, чтобы достигнуть слова Её согласия? Неужели без сего слова Мариами не совершилось бы воплощение Сына Божия? Неужели всемогущей воле Божией нужно соизволение воли человеческой? – Вопросы, по-видимому, трудные, не могут быть разрешены просто. Их разрешение можно найти там же, откуда они заимствованы, – в евангельском повествовании. Архангел Гавриил, без сомнения, исполнял в точности то, что внушил ему Божий повелевающий глагол. Но Архангел, не ограничиваясь словом благовещения, не прекратил беседы своей с Пресвятою Девою дотоле, доколе не услышал от Неё слова согласия: «буди мне по глаголу твоему». Следственно, так угодно было Богу. Следственно, так должно было. Следственно, сего непременно требовала Божия премудрость и Божия судьба.

Если желаем несколько уразуметь, почему всемогущая воля Божия в деле, принадлежащем собственно всемогуществу, действует не без соизволения воли человеческой, обратимся к началу и к существенным свойствам естества человеческого. Человек сотворён по образу Божию. Важная черта образа сего положена в его воле и есть разумная свобода, отличающая человека от низших созданий Божиих, образа Божия неимеющих. Посему Бог хранит ненарушимую свободу воли человеческой», оберегая «в ней черту образа Своего; а потому и при действии неограниченного всемогущества, когда Его действие должно коснуться внутреннего, духовного состояния человека, приемлет во внимание свободное изволение человека. И человек, со своей стороны, если почему может быть способен к ближайшему общению и соединению с Богом, то по силе Божия в нём образа, потому что лучшее в сотворённых существах, достойнейшее Божия воззрения и благоволения, приближения к Богу и блаженного с Ним соединения, конечно, есть образ Божий: а потому для достижения общения и блаженного соединения с Богом и должен человек обращать к Нему свои способности, ознаменованные чертами образа Его, устремлять к Нему свой ум, волю, сердце, особенно же соединять свою волю с Его волею движением свободного изволения, посредством веры и любви». (СССLIII, 5:123–124).

Образ Божий, запечатленный в духовности человека, заключает в себе дар бессмертия, столь вожделенный для живых духов и неудобоприемлемый для иных. В этом даре – высота богообразности человека и яснейшее указание на смысл и нравственное направление его бытия.

Бессмертие души человеческой уясняется из сопоставления того, что составляет человека. «То, что видим умирающим, есть видимое грубое тело; а то, что живёт в человеке, есть невидимая тонкая сила, которую обыкновенно называем душою. Тело само изъясняет свою смертность, поскольку на части делится и разрушается; душа не только не показывает в себе никаких признаков делимости, разрушимости, но являет совершенно противоположное тому свойство в способности рассуждения, которая разделённые понятия о вещах представляет в нераздельном и неслиянном единстве, никак несовместном со свойствами делимого вещества. Тело ещё в продолжении жизни умирает и, конечно, несколько раз, по частям, ежедневно отделяя от себя часть своего вещества мёртвую; между тем, душа во всё продолжение жизни чувствует в себе одно постоянное бытие.

...Свидетелями бессмертия души человеческой можно бы поставить лучшую и наибольшую часть рода человеческого и целые народы, от наиболее просвещённых до наименее образованных, так что в сем случае самые заблуждения могут некоторым образом свидетельствовать об истине. Сколь ни чувственны понятия о будущей жизни у последователей Магомета, сколь ни грубы сказания об оной у язычников, сколь ни поразительна власть духа тьмы и злобы над некоторыми из сих, у которых почитается за добродетель живому отдать себя на сожжение для умершего, – но и в сем превращении и смешении понятий и чувствований, и в сем преобладании скотских и зверских свойств над человеческими, – ещё, как искра в груде пепла, не совсем угасла истина, – та истина, что после настоящей есть для человека жизнь будущая. Если древние или новые саддукеи силятся отвергать сию истину, то потому только, что она препятствует им быть саддукеями, то есть, беспечно наслаждаться чувственными удовольствиями, поскольку мысль о бессмертии требует и смертной жизни, сообразной с будущею бессмертною». (LХХVI, 2:208–209).

«Бессловесная и безжизненная природа» свидетельствует о бессмертии, «ибо в целом мире нельзя найти никакого примера» никакого признака, никакого доказательства уничтожения какой бы то ни было ничтожной вещи; ...всякая особенная жизнь, когда сходит в свойственный ей гроб, оставляет в нём только прежнюю, обветшавшую одежду телесности, а сама восходит в великую невидимую область жизни, дабы паки явиться в новой, иногда лучшей и совершеннейшей одежде». Возобновляются природные явления, «целый мир земных прозябений умирает осенью, а весною оживает; умирает в земле семя, воскресает трава или дерево; умирает пресмыкающийся червь, воскресает крылатая бабочка; жизнь птицы погребается в бездушном яйце, и опять из него воскресает. Если твари низших степеней разрушаются для восссоздания, умирают для новой жизни, – человек ли, венец земли и зеркало неба, падет во гроб для того только, чтобы рассыпаться в прах, безнадёжнее червя, хуже зерна горчицы?» (LХХVI, 2:209). «... Один ли человек, – толь громкое имя, издаст минутный звук и более не отзовётся? Напротив, если бы даже существование видимого мира могло сократиться в пределы земной жизни человеческой, бытию духа человеческого не свойственна было бы стесниться в существовании видимого мира. Бытия чувственные совершенствуются поспешно и достигают своего назначения: человек, возрастая непрестанно и всегда чувствуя внутреннее воззвание к высшему совершенству, дотоле старается приблизиться к небу, доколе не снидет в землю; и возможно ли, чтобы сей сын неба родился токмо для младенчества и воспитания? Животные, водимые чувственностию, находят своё счастие и покой в удовлетворении нужд, ограниченных сохранением бытия. Человек, управляемый высшими побуждениями, живёт более в будущем, нежели в настоящем, и не может насытить безконечного желания. Неужели в сем случае владыка мира должен быть несчастнее покорённых под ноги его? Неужели никогда не постигнет сего будущего, которое он столь неутомимо преследует? Неужели сие бесконечное желание могло быть насаждено в конечной природе? Что будут сии высокие побуждения любви к Богу и ближнему, если один из сих предметов никогда не достигается, а другой всегда исчезает? Что будет кроткая добродетель, если дерзкое злодеяние, которое иногда упреждает её в снискании благ земных, смешается с нею в прахе могилы и, может быть, переживёт её в памяти потомства? – Жив Господь порядка, правды и благости, – и в Нём жива по смерти душа наша!» (XXI, 1:159–160).

И в глубине сердца человеческого можно услышать «предвестие о жизни по смерти. Всё живущее на земли, кроме человека, по внушению природы, печется только о настоящей жизни»; от чего же происходит, «что человек, даже тогда, когда забывает о собственной будущей жизни, много делает для, так называемого, бессмертия в потомстве? Сие стремление человеческого сердца не есть ли отрасль от корня истинного бессмертия, – отрасль неправильная, но обнаруживающая силу корня? – Также, всякое сердце человеческое признаёт, а чем оно благороднее, тем сильнее и любит добро и правду, несмотря на то, что в настоящей жизни, добро и правда очень часто страждут от зла и неправды: откуда же происходит сие глубокое в естестве человеческом признание достоинства добра и правды, или совесть, если не от глубочайшего, сокровенного ощущения царства добра и правды, которое граничит с настоящею жизнию посредством гроба?» (LХХVI, 2:209–210).

Для христиан «будущее воскресение не требует никаких исследований и удостоверений, как дело верного, засвидетельствованного и признанного опыта. «Аще бо веруем, – говорит апостол Павел, – яко Иисус умре и воскресе, тако и Бог умершия во Иисусе приведет с Ним» (1Фес.4:14). «Христос воста от мертвых, начаток умершим бысть» (1Кор.15:20) (LХХVI, 2:210).

Значимость и несомненность истины воскресения утверждается тем, что «апостолы называют себя «свидетелями воскресения» (Деян.2:32) Христова, хотя должность их была свидетельствовать не о воскресении только, но и о всём учении Его. Такою важною почитают они истину воскресения. И подлинно, как скоро утверждена сия истина, то сим самым утверждена истина всего, что творил и чему поучал Господь наш. Но как важна истина Воскресения Христова для веры, так истина воскресения нашего важна для жизни». Вера в воскресение особенно ясно показывает связь догматического учения Христианства с его нравственными нормами: «Как скоро утверждена сия истина, то сим самым непоколебимо утверждены все правила жизни святой и богоугодной.

«Да ямы и пием, утре бо умрем» (1Кор.15:32). – Сие правило, которое Апостол, от лица незнающих или нехотящих знать воскресения мертвых, произнес в поругание им, которое очень годилось бы для нравственной философии бессловесных, если бы они имели преимущество философствовать, в самом деле составило бы и у людей всю мудрость, всю нравственность, все законы, если бы удалить от них мысль о будущей жизни.. Тогда, не прогневайся, ближний и брат, если и ты сделаешься пищею людей, которые любят ясти и пити: ибо, если не стоит труда благоучреждать собственную жизнь, потому что «утре умрем», то также не стоит труда щадить и жизнь другого, которую завтра без остатка поглотит могила. Так забвение о будущей жизни ведёт к забвению всех добродетелей и обязанностей, и превращает человека в скота или зверя» (LХХVI, 2:211).

Таким было бы нравственное состояние человечества, если бы оно утратило познание основных истин человеческого бытия в его бесконечности и неизбежности воздаяния.

Но никогда не переводились люди добра и правды, которые стремились сохранить истинный закон жизни и оправдать звание человека, помня, что по благости Своей Бог создал человека и он должен быть достойным Его благости, ибо «человек живёт непрерывными благодеяниями Божиими: он весь составлен из даров и благодеяний Божиих; он погружён в благодеяниях Божиих, как в бездне.

Бытие и жизнь человека в своём начале есть свободное даяние Творца, – дар, которого никто не мог у Него вынудить, никто не имел права истребовать; следственно, и продолжение бытия и жизни есть непрерывное продолжение того же даяния Божия. Жизнь временная есть ежеминутное благодеяние Божие. Бессмертие человека есть бессмертное, бесконечное благодеяние Божие.

Разберём состав наш. Душа, основание жизни, есть дыхание Бога Творца. Тело, жилище и орудие души – дело рук Божиих. Ум, без которого не существовали бы для тебя ни истина, ни мудрость; сердце, без которого не было бы для тебя ни блага, ни блаженства; чувства, без которых вселенная, тебя окружающая, была бы для тебя закрыта и недоступна, – всё сие не так же ли Божие дело, Божии дары тебе – ничтожеству? Точно, ты весь составлен из даров и благодеяний Божиих» (CCXLIX, 4:229).

Всё, чем человек обладает, он имеет от Бога – Творца и Промыслителя. «Человек Богу не безмерно ли больше обязан, нежели между человеками сын отцу? Отец дал сыну жизнь: но не свою, а полученную от Бога Творца. Отец воспитал сына, ввёл в общество, обеспечил его благосостояние: но это всё не иначе, как по благословению и под покровительством Бога Промыслителя. Сын действует умом не отца, но своим, волею не отца, но своею, силою не отца, но своею: но человек не может ни действовать, – особенно действовать правильно, ни мыслить, – особенно мыслить доброе, ни жить, – особенно жить – блаженно, не может без Бога, Который «носит всяческая глаголем силы Своея» (Евр.1:3), о Котором «живем и движемся, и есмы» (Деян.17:28), без Которого «не довольни есмы от себе помыслити что, яко от себе» (2Кор.3:5), Которому «отвращщу лице, возмятутся всяческая, и исчезнут, и в персть свою возвратятся» (Пс.103:29). При таком отношении человека к Богу, довольно ли требовать от человека, чтобы он иногда вспомнил Бога? И не излишне ли такое требование? Можно ли человеку забыть Бога? Даже не оскорбительно ли, не только для Бога, но и для самого человека не оскорбительно ли, когда предполагается, что он может забыть Бога? – Нет сомнения, что совесть каждого на сие скажет: точно, так, или так должно быть» (СССLXI, 5:159–160).

Человек сотворён так, чтобы быть в общении с Богом, в близости к Нему. «Если душа человека есть дыхание жизни от уст Господних, как сказует книга Бытия, то, какова близость между дыханием и дышащим, такова должна быть близость между человеческою душою и Богом. Разлучение человека от Бога есть состояние неестественное. О причине сего разлучения то же должно сказать в отношении ко всем человекам, что сказано Пророком в отношении к иудеям: «греси ваши разлучают между вами и между Богом» (Ис.59:2). Посмотрите на первых человеков после первого греха. «Услышаста глас Господа Бога ходяща в рай по полудни»: вот след первоначального общения человека с Богом! «И скрыстася Адам же и жена его от Лица Господа Бога» (Быт.3:8): вот изображение греховного разлучения от Бога! Примечайте, что милосердый Бог идёт к человеку и после греха его, но грешник не готов во сретение Богу своему и убегает от Него. И это не в раю токмо, но и по изгнании человека из рая Бог всё ещё сдается приблизиться к грешнику, чтобы обратить его к Себе, и потому не гнушается говорить даже с братоубийцею Каином; а грешник продолжает удаляться от Бога, и не Бог Каину, но Каин сам себе произносит приговор изгнания от Лица Божия. Так от первых дней мира и далее Бог всё идёт к человеку, приближается, является в делах природа и Провидения, в чудесах, в откровениях, в законе, в пророках, и в последок дний сих в Единородном Сыне Своём Иисусе Христе. Прислушайся, внимательная душа: не слышится ли и тебе «глас Господа Бога ходяща», не только «в рай по полудни», но и по всей вселенной, в полудни и полунощи, утром и вечером? Скажет ли напротив душа рассеянная, что она ничего такового не слышит? На сие ответствуем ей: Бог однако не переменился, не отступил вспять, не перестал действовать; если ты не слышишь, то ты невнимательна» (СХХХVIII, 3:146).

«Если нам не довелось собственными очами видеть какого-нибудь великого и чудесного шествия Божия, в котором «земля потрясеся, небеса кануша от Лица Бога Синаина» (Пс.67:9), – не видим ли мы, по местам, по временам, хотя меньших путей Его, которые идут иногда прямо к нам? Не случается ли, что земное, нас окружающее, потрясается, отслоняется от нас и оставляет пространство между нами и прочими тварями? Болезнь, печаль, потрясение благосостояния, разлука с людьми искренними и верными, ненадёжность оставшихся, гонение, угнетение, презрение, превратности внезапные, бедствия поражающие, опасности грозные, а в некоторых случаях неизъяснимое внешними причинами внутреннее действие, не приводят ли нас иногда в такое расположение духа, что предметы, дотоле занимательные и приятные, уже не привлекают нас, но становятся неусладительны, безвкусны, чужды; мы чувствуем пустоту, ничтожность всего, что испытали, потребность и некое ожидание, которых ничто не удовлетворяет? Знаете ли, что это такое? – Невидимое, однако же не совсем неприметное «шествие Бога» нашего, «глас Господа ходяща». Он идёт к душе нашей и уготовляет Себе путь, отстраняя от неё твари, около неё теснящиеся и путь Ему преграждающие.

...Когда мысль о будущем и страх суда Божия, как громовый удар, пробуждает нас от дремоты беспечности, когда совесть, как молния, внезапным грозным светом озаряет мрак души и обличает всё, даже до сокровенных нечистот, помыслов и желаний, даже до забытых давно грехов юности: – что и это, как не «шествие Бога» правосудного и вместе милосердого, «глас Господа», преследующего грехи в то же время ищущего благодатно приблизиться к грешнику?

...Чувствуешь ли расширение, облегчение, возвышение сердца при совершении доброго дела, во время прилежной молитвы, при посещении храма Божия, при слушании слова Божия? – Знай, что это «глас Господа Бога ходяща в рай» внутреннем, благодатное приближение, сладкое в двери сердца толцание Того, Который сказал: «се стою при дверех и толку; аще кто услышит глас Мой, и отверзет двери, вниду к нему, и вечеряю с ним, и той со Мною» (Откр.3:20)».(СХХХVIII, 3:147–148).

Божественное призывание человека и действительное назначение его показуется и в тщетности его земных стяжаний.

Стремления человеческого сердца, направленные к земным вещам – беспредельны. Свойство человеческих желаний – таково, что сердце «простирает их от предмета к предмету с такою неудержимою скоростью, как брошенный в тихое море камень рождает от себя круги, один другого преследующий и «теряющийся в отдалении. ...Сперва ищем необходимого, потом думаем о полезном и приятном, наконец, излишнее нам представляем необходимым.

... Но да не падет сия укоризна на одно своенравие и неопытность человеческую. Глад желаний неутолим, потому что пища непитательна и несвойственна. ...Можно ли быть спокойну и не искать всегда большего, если приобретённое не удовлетворяет и обманывает? Чистый дух и грубое вещество, бытие бессмертное и удовольствие мгновенное, существо мыслящее и прелесть чувственная – есть ли тут какая сообразность?» Простой образ поясняет сию несоизмеримость: «Мир есть коловратный круг; наша душа есть образ троичного божественного единства. Круг, положенный в треугольник, не может занять всего пространства, так целый мир не наполнит души человеческой» (ХХХVIII, 1:278–279).

Всё земное не даёт удовлетворения душе, несмотря на всe искания человека: «... всё, что есть плоть, слишком жестоко и грубо для опочивания духа, и на таком одре, по минутной дремоте, он пробуждается с новым каждый раз беспокойством. ...Так всякая душа в мире «желает и скончавается», истаивает яко воск от огня желаний, – и течет по предметам дольнего мира, истощаясь подобно потоку, разделённому на многие ветви и теряющемуся в дебрях, – истощаясь бесполезно, если не умеет дать единого истинного направления своему стремлению» (ХХVII, 1:198).

Все мирские приобретения «суть только трата времени; одна та потребность, которую всё здесь открывает, но ничто не может удовлетворить, заслуживает всё внимание: «едино есть на потребу». Сие внушает каждому здравый разум, но он уже не в состоянии руководствовать нас; сие внушает каждому Откровение, оно нас приемлет там, где сей вождь изнемогает. Едино сие, говорит оно, которое составляет всегдашнюю, существенную нужду человека, есть царствие Божие, или благодатное с Богом соединение. ...Одно только нужно – приобресть царствие Божие, восстановить внутреннее с Богом соединение посредством веры, любви и упования: тогда во внешнем вы получите все возможные выгоды и удовольствия; ибо всё для вас обратится в дары и благословения Отца Небесного: «ищите прежде царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам» (Мф.6:33)».

Промысл показал первый опыт оного в таких обстоятельствах, в которых оно менее всего было вероятно. Мир дольний удивлялся, как горний рукоплескал, взирая на людей, кои признавались всему свету, что они и «алчут, и жаждут, и наготуют, и скитаются» (1Кор.4:11) лишени скорбяще, озлоблени» (Евр.2:37). И кои в то же время уверяли торжественно, что они были «яко нищи, а многи богатяще, яко ничтоже имуще, а вся содержаще» (2Кор.6:10)». (ХХХVII, 1:279–280).

В Боге весь смысл и радость бытия. «Чего в самом деле может не доставать обладающему Богом?.. Одна мысль у него – Бог; одно желание – наслаждаться Им; одно начало действования – Его любить; одна цель – угодить Ему; богомыслие – пища его, вечность – поле славы его, небо – сокровище его: с сей высоты духа низводит он взоры свои на своё внешнее состояние и мнимые блага, которые составляют предмет наших забот. Он смотрит на всё иначе, нежели малодушные чада мира. Власть, рассуждает он, не для властелина, а для подчинённого: убо ничего не имеет в себе лестного, – кроме удовольствия делать добро, но сие удовольствие и без неё возможно; богатство, кроме необходимого и нужного, – есть собственность сирых и бедных: и если же небо не благоволило мне даровать его, оно блюдет меня или от искушения, или вернейшие имеет руки. Пышность более бремя, нежели украшение; удовольствия чувств более суть залог будущих болезней, или раскаяния: чем менее я имею к ним случая, тем менее труда охранять себя от опасного излишества. Убожества, несчастия, оскорбления, гонения... Ах! Не Провидение ли посылает всё сие? Буди имя Господне благословенно!..» (ХХХVIII, 1:280).

Образ Божий в человеке определяет и смысл его жизни, и направление деятельности. «Приближение к Богу, по благотворному намерению Творца, соответственно потребности существа, сотворённого по образу Божию, есть для человека истинная и законная цель стремления на поприще жизни. Сотворённый по образу Бесконечного, человек не удовлетворяется конечным, и если гоняется за тем, что ему представляется желательным в тварях, то, и по достижении желаемого, не остается довольным, вскоре находя оное для себя маломерным и недостаточным. Ум, сотворённый по образу Бесконечного, только вечною истиною может удовлетворить жажду ведения. Сердце, сотворённое по образу Бесконечного, только бесконечным благом может насытить алчбу благополучия и блаженства. Так, конечно, мыслил Царь-Пророк, когда взывал к Богу: «насыщуся, внегда явитимися славе Твоей» (Пс.16:15). Посему и увещевает другой Пророк: «приближайся к Богу своему присно» (Ос.12:6). И Апостол поощряет к сему обещанием облегчающей сие взаимности: «приближитеся Богу, и приближится вам» (Иак.4:8). (СССLХ, 5:154).

Душа человеческая принадлежит Богу и должна привестись «к Нему повиновением и любовию». Вожделенна Царю эта «доброта» души (Пс.44:12) и ею душа поклоняется Богу и приносится Ему: «зане Той есть Господь» её. (ХХVIII, 1:206).

«Но как может» земной «человек приблизиться к Богу невидимому и непостижимому? – Очевидно, не может лететь, как скоро пожелает, всем существом своим от земли на небо, из видимого в невидимое, а может и должен направлять к Богу движения своих сил и способностей, преимущественно знаменованных образом Божиим, не связуемых телесным, не ограничиваемых пространством; может и должен устремлять к Богу помышления и желания, приближаться к Богу умом и сердцем, созерцанием и молитвою, верою и любовию» (СССLХ, 5:154–155).

Жизнь по воле Божией есть приближение к Источнику жизни, ибо предание себя воле Божией, – направление своей воли по воле Божественной, – есть должное возвращение дара Творца – Его образа – в сокровищницу Его Благодати, без чего не может быть не только приумножен, но и сохранён этот дар. К этому расположению – преданию себя воле Божией и Его действованию в человеке – «приготовляет человека внимательное наблюдение над собственными усилиями сделать себя совершенным и благополучным». Можно видеть бесплодность попыток, предпринимаемых человеком в целях и на началах самоутверждения: «Желает он сделаться мудрым; образует свои способности; напрягает силы ума; подкрепляет себя силами других избранных умов; составляет себе образ ведения: что же? Между тем, как он старается уяснять для себя в сем образе одну черту, другая в нём затмевается, пресекается, исчезает; по той мере, как расширяет круг своих познаний, за чертою знаемого ещё обширнее открывается область недоведомого; истина, давно признанная за достоверную, приводится в сомнение вновь открытою истиною; конец самодеятельных изысканий по признанию беспристрастнейшего из древних мудрецов, есть открытие того, что человек сам собою ничего не знает»· Это – в области знания; то же самое наблюдается и в, т. н. явственной нравственности. «Желает он сделаться добрым; старается познать закон справедливости; возбуждает сердце к добродетельным чувствованиям; предприемлет добрые дела: что жe, и здесь опыт доказывает, что делание быть добрым нередко бывает слабее страсти, влекущей к пороку, и ею побеждается; что познанный закон предлагает добро, но не дает силы творить оное; что добродетельные чувствования, из жестокого сердца, как огонь из кремня, выедаются с трудом, а легко угасают; в мягком же сердце, хотя и скоро возгораются, как огонь во льну, но так же тлятся слабо и не долго; что дела, внешнею своею стороною добрые, со внутренней стороны своей часто бывают осквернены нечистыми побуждениями: своекорыстием, самоуслаждением, тщеславием; что природа человеческая, как принуждён был признать в новейшие времена один из самых ревностных почитателей, так называемого, нравственного разума, из самого корня своего зло производит».

При разумном отношении к результатам этих опытов, человек «как бы по необходимости вознесёт желание и надежду свою к Богу, и, ещё не предвидя и не предчувствуя, каким образом она может совершиться, предаст себя Ему, как расстроенную собственность, которою владетель располагать не умеет.

Совершенно иным становится состояние человека, предающего свою деятельность Богу: «Начав предаваться Богу, человек встречает другие опыты, совсем противоположные тем, которые имел он, управлял сам собою. Прежде собственные усилия познать истину едва производили в нём слабый, кратковременный свет, оставлявший по себе сугубую тьму: теперь из самой тьмы, в которой он повергается пред Отцем светов, раздается для него внезапный свет, а если остаётся он иногда во тьме, то и в ней познаёт непостижимую близость Того, Который есть Свет превыше света. Прежде усилия делать добро или совсем подавляемы были в нём злыми склонностями, или производили несовершенное действие: теперь, когда он положил сердце своё в силу Божию, в самой немощи его начинает совершаться сила Божия, разрушающая зло и созидающая благо. ...Нет для такового человека слишком тяжкой заботы, потому что он всю печаль свою возверг на Господа; нет страха, потому что он живёт под кровом Всемогущего; прошедшее для него не потеряно, настоящее безопасно, будущее верно, – в руках Вечного» LII, 2:65–66).

Источник вcяческого блага – близость к Богу и «...праведно Давид избрал единым достаточным предметом своих желаний близость к Богу, как область свободы и безопасности, как убежище от суеты и злобы мира, как открытое хранилище вышних сил, как твердыню от нападений, как дверь милосердия, как горнило чистоты, как чертог света, как святилище высочайших таинств, как небо еще на земли и вечность еще во времени» (XXX, 1:227). Только в Боге душа находит покой и блаженство, пристанище от житейских волнений. И так можно сказать странствующей в земном бытии душе человека: «Познай, бедная душа, всегда пришельствующая в мире, всегда томимая гладом, всегда обуреваемая страстями, всегда утомлённая разнообразием сует, твоё пристанище, твоё жилище, твоё насыщение, твоё покоище, твоё богатство, твоё существенное благо. Един Бог есть всё сие. Как вещи земного свойства естественно стремятся к земле и, только упадая на неё, приходят в покой, только на ней обретают своё постоянное пребывание: так небесное существо души, «яко дыхание жизни» от уст Божиих, естественно стремится взыти паки к Богу и в Нём долженствует вечно жить, покоиться и блаженствовать» (ХХVII, 1:198–199).

Душа человека драгоценна в очах Божиих и благость Божия особенным образом явилась в предвечном определении о человеке, предназначенном Богом к единению с Собою. «Дивный в судьбах Своих Бог, дабы облаженствовать сущия от Него бытия высочайшим и неизреченным блаженством, от века положил соединить Естество Свое с естеством человеческим в Лице Единородного Сына Своего: дабы чрез Него простирая сие соединение и на всё исполнение Церкви, которая, по закону вочеловечения, «есть Тело Его», и таким образом срастворяя и как бы взаимно изравнивая «всяческая» Божества с ничтожеством «всяческих, в смотрение исполнения времен» (Еф.1:10), как говорит Апостол, «возглавити всяческая о Христе, яже на небесех и яже на земли в Нем, да будет»,, наконец, – «Бог всяческая во всех» (1Кор.15:28) (ХХVIII, 1:204).

В сем богообщении, духовном лицезрении Бога, – величайшее блаженство разумной твари и, напротив, отлучение от Источника жизни и всякого блага – величайшее бедствие её. Святые люди духовно проникали в эту истину и оставили свидетельства её разумения. «Богодухновенный царь, который, кажется, научился у серафимов песням их и старался, сколько можно, совершеннее испытать на земле небесное их упражнение – славословить Царя царей, не ожидает и там другого блаженства, как быть ближе к Нему и вечно хвалить Его. «Блажени, – поёт он, – живущии в дому Твоем, в веки веков восхвалят Тя» (Пс.83:5). Апостолы, утверждая нас в вере, думали,что сказали всё, когда сказали, что мы узрим Бога лицем к лицу, узрим Его, якоже есть. Сам Божественный Учитель их описывает высокое состояние ангелов сею одною чертою, что они «выну видят Лице Отца Небеснаго» (Мф.18:10)» (XLII, 1:296).

Как у людей святых некоторые духовные состояния являются как бы предощущениями близости к Богу в Небесном Царстве, так и у прочих людей противоположные состояния лишь в слабой степени являют подобие состояния отверженности: «Мы, не видя Его ныне, по грубости наших чувств и естественной немощи, сколько от того терпим! Какая тьма в разуме! Какая пустота в сердце! Какой глад в желании! Но какой ужасной крайности достигнут сии бедствия, когда они будут не слабостью нашею, но бесконечными следствиями гнева Божия, когда сии случайности существа нашего перейдут в самую природу! Авессалом, отверженный Давидом, просит Иоава, чтобы он испросил ему позволение видеть царя и отца своего, или убил бы несчастного. Так отверженный Богом грешник предпочтёт смерть своему состоянию; только он не найдёт её. Он будет умирать непрестанно, а не возможет умереть и один раз. Совокупите тысячу геенн, восклицает Златоуст, это отнюдь не так тяжко, как быть извержену от славы, быть ненавидиму Богом!» (XLII, 1:296–297).

Блаженство видения Бога поясняется земными примерами: « ... Праведный Судия лишит осуждённых права и возможности наслаждаться Его лицезрением: «идите от Мене проклятии». Сию великую потерю нельзя довольно чувствовать» в земных условиях «неиспытавшим высокого блаженства – видеть Бога! Когда мы видим совершенное произведение ума человеческого, порываемся любопытством видеть творца; когда слышим о достохвальных человеколюбивых деяниях, наши взоры желали бы почить на груди, в коей бьётся сердце столь доброе; когда внемлем славе сильных земли, наше воображение устремляется в места их пребывания, и мы почитаем себя счастливыми, если можем поставить себя пред ними. Впрочем, видя лицо мудреца, ещё не видят его мудрости; взирая на добродетельного, не видят добродетели, обозревая великолепие, окружающее сильных, не видят того сильного духа, который проходит и движет огромные члены государственного тела. Телесный взор объемлет только тело, но видеть Бога – конечно уже не сим бренным оком – есть созерцать (по возможности ограниченной твари) и Его премудрость – и озаряться от неё всегда новым светом познания, и Его благость – и исполняться от неё любви и радости бессмертия, и Его величие – и возвышаться до блаженства чистейших духов».

Земные духовные состояния, при всей их возвышенности – суть только отдалённые подобия состояний небесных: «Если неослеплённый страстями, неомрачённый предрассудками разум находит удовольствие, рассматривая следы Божества в царстве природы, если верующая душа погружается в восторгах, проходя мысленно чудесные пути Благодати в её таинственном царстве, то что должен чувствовать тот, кто, оставя сии неотдалённые области Вседержителя, проник бы во внутренность державы Его, вступил бы в_Его бессмертный град, ощутил бы всюду и окрест себя, и в себе Его славное присутствие?» (XLII, 1:295–296).

Истинная жизнь человека, даже пребывающего на земле, есть жизнь небесная, ибо так утверждает Апостол: «Наше бо житие на небесех есть...» (Фил.3:20). «Чтобы сделать истину сию внятною и ощутительною, надлежит различить и сравнить жизнь временную и вечную, телесную и духовную».

Если бы городского жителя во время путешествия, в поле или в деревне, спросили: где он живёт? Без сомнения, он не сказал бы: вот здесь на дороге, или вот здесь в сельской гостинице; но сказал бы, что живёт в городе, где у него дом и семейство, хотя бы во время вопрошения и далеко был от города. И справедливо: ибо мы живём не там, где случайно странствуем, где ночуем в постоялом доме, но где имеем постоянное пребывание. Примените сие к Апостолу: и просто будет его необычайное по первому виду изречение. Святый Павел жизнь временную представлял только странствованием, землю – не больше, как постоялым домом; как мысль странника упреждает его и находится уже в доме, когда он ещё на пути, так сердце Апостола во время земного странствования было уже там, идеже есть сокровище его, где Бог живёт во свете, где Христос царствует во славе, где обители святых и жизнь их истинная и вечная. Так он мыслил и чувствовал, такие мысли и чувствования предполагал и во всех христианах, как участниках той же веры, как наследниках той же вечной жизни, и потому не о себе только, но вместе с собою и о всех нас уверительно сказал: «житие наше на небесех есть».

Как жизнь временная есть едва приметное мгновение пред вечною, так жизнь телесная или чувственная едва заслуживает название жизни в сравнении с духовною. ...Не иная, как только жизнь духа, есть истинная жизнь, «жизнь, в которой «разум пленяется в послушание веры» и от неё получает и истинный свет, дабы видеть истину, и силу, дабы непоколебимо стоять в оной, – жизнь, в которой «вселяется Христос в сердца» человеков, «и любовию действует» в них к миру внутреннему, к благополучию внешнему, к благоустройству общественному, к блаженству вечному. Сия жизнь не есть земная, потому что она земное умерщвляет; не есть земная, потому что рождается от семени небесного и божественного. Она есть небесная жизнь, потому что хотя сеется на земли, но растёт в небо к даже превыше небес, она есть небесная, ещё прежде окончания видимой жизни земной, потому что нам возвещен живот вечный, иже бе у Отца, и явися нам», и вследствие сего есть общение наше со Отцем и с Сыном Его Иисусом Христом» (1Ин.1:2–3), есть «общение Святого Духа со всеми нами» (2Кор.13:13); а сие общение, без сомнения, есть небесное и пренебесное» (СLVIII, 3:244–246).

Посему человек призван к духовному совершенствованию, достижению святости. «Божественная истина ещё во дни Ветхого Завета говорила сынам тогдашней Церкви: «Господь избра вас днесь, да будете Ему люди избраннии, якоже рече тебе, хранити вся заповеди Его, – и быти вам людей святым Господу Богу вашему» (Втор.26:18–19). Сие изречение книги Второзакония, во-первых, вразумляет нас, что обязанность «быть святыми» соединена, и почти тождественна с обязанностью «исполнять все заповеди Божии» и что исполнение заповедей Божиих есть путь к святости; во-вторых, показывает, что ещё в Ветхозаветной Церкви все члены её вообще Самим Богом и законом Его призваны были подвизаться во исполнении всех заповедей Божиих даже до того, чтобы достигать святости. И, конечно, не было сие неудобно для них, потому что премудрости Божией несвойственно требовать неисполнимого. поскольку же Христос пришёл «не разорить» древний «закон», но «исполнить» (Мф.5:17), дал нам Новый Завет совершеннейший Ветхого, который был только «сень грядущих благ» (Евр.10:1), посредством веры «подал нам» новые «божественный силы, яже к животу и благочестию» (2Петр.1:3), – то на нас с новою силою падает обязанность, а с тем вместе даровано нам и преимущественное удобство, в силе веры подвизаться в исполнении заповедей Божиих до того, чтобы достигать святости» (ССХХХII, 5:438–439).

В Новом Завете призвание человека к святости подтверждается с напоминанием о Ветхом Завете и Апостол выражает это словами: «По Звавшему вы Святому, и сами святи во всем житии будите. Зане писано есть: святи будите, яко Аз свят есмь» (1Петр.1:15–16). Это – заповедь к деятельному исканию христианского совершенства и «если мы небрежно и беспечно думаем, что нам не быть святыми, то сами на себя пишем приговор – не узреть Господа, быть чуждыми вечного блаженства» (CCCI, 4:520). Сие означает отчуждение от блаженного сонма святых, пребывающих в Церкви.

Нужно понять, «в какое противоречие со словом Божиим поставили бы мы себя и какой сами о себе сделали бы приговор, если бы, под предлогом неудобства, отказались от подражания святым и от стремления к святости: мы поставили бы себя не только ниже совершенства новозаветного, но и ниже несовершенства ветхозаветного; мы низвели бы себя далеко ниже имени и достоинства христианского.

Христос Спаситель учит: «будите вы совершени, якоже Отец ваш Небесный совершен есть» (Мф.5:48). Сему последуя, и Апостол учит: «бывайте подражатели Богу, яко же чада возлюбленная» (Еф.5:1). Если можно, если должно подражать Самому всесвятому Богу, то как отказываться от подражания святым человекам, очевидно, более нам доступного и могущего Нам служить руководством к богоподражанию? Нас призывают на высоту лествицы, досязаюшей до небес: как же откажемся мы от вступления на посредствующие степени? Где же мы при сем отказе останемся?

Говорят, что в нынешние времена уже неудобно подвизаться в подражании святым. Какие это времена? Когда они начались? Найдётся ли на это твёрдый ответ? И могли ли какие-нибудь времена изменить обязанность, возложенную на нас Богом для нашего спасения? Если есть для освящающих подвигов неудобства в настоящие времена, – разве не было их в древние времена? Удобнее ли нынешнего было в первые веки Христианства подвизаться в христианском благочестии, в добродетели, в святости, среди соблазнов от мира идолопоклоннического, безверного, в крайней мере развращённого, среди гонений от властей враждебных Христианству?

Признаём с горестию, что нынешний мир, именуемый христианским, слишком обилует примерами суеты, роскоши, плотоугодия, неправды, частью даже неверия, и что соблазны его сильны: но разве мир, соблазняющий нас на зло, сильнее Бога, «подающего нам вся божественный силы Его, яже к животу и благочестию?» Бог имеет и даёт силы; мир имеет и даёт слабости: кто велит нам принимать не силы от Бога, а слабости от мира? Наше произвольное маловерие не возвышается к Богу, чтобы принять от Него силы благие и победоносные над злом; наше малодушие унижается пред миром и заимствует у него слабости, пролагающие путь пороку и злу. Соблазны мира сильны не сами собою, но нашею произвольною слабостию».

Божественный призыв к совершенствованию не возлагает на нас непосильных подвигов, равных совершённых великими святыми. Мы должны подражать святым и это «может затруднять нac и ycтрашать, когда взираем на высоту их подвигов. Но подражать святым не значит равняться с ними, чего не требует долг и на что притязания не допускает смирение. Слово апостольское заповедует нам «подражать» не каким-либо чрезвычайным подвигам или чудесам святых, но «вере наставников, иже глаголаша нам слово Божие» (Евр.13:7). Если ты искренним сердцем содержишь веру в единого триипостасного Бога и в Единородного Сына Божия Иисуса Христа, Спасителя мира, как ее словом и писанием предали нам святые апостолы, как её, охраняя от лжемудрия, с точностью определили святые отцы; если ты, по учению и примеру духовных наставников, подвизаешься, чтобы сия вера была в тебе всегда живою, чтобы одушевляла всю твою жизнь и приносила плоды добрых дел и благоугождения Богу; если «сердцем веруя и усты исповедуя» (Рим.10:10) православную веру, ты радуешься о сем и готов понести скорбь, чтобы не изменить сему исповеданию, то ты уже «подражатель наследствующим обетования Божия верою и долготерпением» (Евр.6,12). Что же касается особенных подвигов, благочестивых упражнений и духовых опытов, которые встречаем в житиях святых в их обилии и разнообразии, мы можем и должны находить и усвоять, каждый для себя, то, что может послужить руководством применительно к состоянию нашей души к обстоятельствам нашей жизни, а зрелищем высоких подвигов частью смирять свои домыслы, частью поощрять себя к ревности в наших посильных упражнениях благочестия и благоделания., Например, если плоть твоя тяготится постом, устыди её и укрепи твоё благонамерение воспоминанием четыредесятидневного совершенно беспищного поста пророка Илии. Если кому, по долгу верного служения Церкви или отечеству, предлежал бы подвиг, угрожающий лишениями и опасностями, таковой мог бы употребить в подкрепление своего мужества и самопожертвования память Святителя Алексия, который для охранения мира и безопасности Церкви и отечества неоднократно беззащитный, беспомощный ходил в чуждую землю, к властителям неверным и жестоким, и которого вера и самопожертвование оправданы были вожделенными успехами предприятий и даже чудесною Божиею помощию» (CDXXXII, 5:439–441).

В Самом Творце заключена и цель творения, и назначение человека. «Вся содела Господь Себе ради», сказует избранный ведец дел Божиих, Соломон (Притч.16:4). Не потому «Себе ради», чтобы нужду имел в творении Творец, и без него вседовольный Сам в Себе; но потому «Себе ради», что Для творения нельзя назначить иной решительной цели, если надобно сделать оное совершенным и блаженным. поскольку в Боге источник жизни и блаженства для твари, то и должна она к Богу взирать и стремиться, и для Бога жить и действовать, чтобы таким образом непрерывно почерпать от Него жизнь и блаженство» (СССХII, 4:572–573).

В Боге сокрыта цель творения и посему всё должно совершаться в Боге и для Бога, Источника жизни и блага. Приемля дар жизни, человек должен жить и действовать для Бога. «Но что значит жить и действовать для Бога? Можно сделать что-нибудь для человека и это будет нечто значить для него. «Сыну человеческому правда твоя», говорит глубокомысленный друг Иова (Иов.35:8). Но для Бога бесконечного, что значит действие твари, всегда ничтожной пред Ним? «Что даси Ему? Или что из руки твоея возмет?» (?). Что можешь для Него сделать?» – Человек может «простираться к Богу не как дающий, но как приемлющий даруемое. Может верою отверзать Ему своё сердце. ...Может соответствовать дарующему верным хранением даруемого и употреблением по воле Его. Может возносить к Богу мысли исповедания Его совершенств и даров, и чувствования удивления, любви, благодарения, подобно как цветок возносит к небу благоухание, возбуждённое влиянием неба. Наконец, поскольку Неприступный в Своей неограниченности и высочайшей святости не всегда непосредственно подаёт Свои дары существам ограниченным, а часто, и обыкновенно подаёт посредством одних другим, тο можно и должно явленное человеку и в человеке от Бога и о Боге, при благовременности являть словом и всегда впечатлевать в свои дела и жизнь, чрез это и познание совершенств Божиих и самое причастие даров Божиих, при общении его с другими, будет распространяться, и на низшие создания Божии им будет нисходить действенное благословение. И сие-тο есть вообще «прославлять Бога», и в особенном отношении к христианам, – «возвещать добродетели» их «Призвавшего в чудный Свой свет» (ср. 1Петр.2:9).

И что может быть свойственнее сего назначения? – Как естественно потоку во всём течениии своём представлять то, что принял он от источника, так же свойственно человеку во всём течении своей жизни являть то, что приял он от всеблагого и премудрого Бога, частью в сотворении, наипаче жe в благодатном обновлении чрез Христа, и таким образом возвещать Божии совершенства и добродетели. Как свойственно привитому дереву приносить благородный плод, по силе, сообщённой ему привитием, также свойственно христианину, которому верою и таинством привита божественная сила Христова, приносить плод духовный и тем прославлять Бога, по слову Самого Христа: «о сем прославися Отец Мой, да плод мног сотворите» (Ин.15:8).

Что может быть и справедливее сего назначения? – Если всё, что христиане имеют, имеют от Бога; если особенно чрез Христа «призвал» Он их «в чудный Свой свет», от тьмы неведения – во свет истины, от тьмы греха – в свет Благодати и правды, от тьмы осквернённой и смущённой совести – в свет совести очищенной и мирной, от тьмы смертной – во свет жизни, то в чём они могут отказать Ему в воздаяние за толикие дары? Как же ещё умеренно требование, чтобы они, не отъемля их у себя, употреблением посвятили оные Даровавшему и, таким образом, «возвещали добродетели» их «Призвавшего в чудный Свой свет»!

Что может быть и счастливее сего назначения? – Имеющие чувство доброго и прекрасного не потребуют доказательства на то, что теперь скажу. Высшая степень счастья есть – благотворить, а вторая по сей степени – быть благодарным. Итак, если человек, облагодетельствованный человеком, живее чувствует своё счастье, когда возвещает добродетели своего благодетеля, то «возвещать добродетели Призвавшего в чудный Свой свет» и тем распространять сей свет, – не есть ли больше, нежели счастье? Не есть ли это самое блаженство?

Если же кто, не смотря на все сие, уклоняется от назначения прославлять Бога и возвещать Его добродетели, таковому должны мы указать, что он выходит из порядка всех созданий Божиих, потому что это есть их всеобщее назначение, хотя разнообразно исполняемое, по разнообразию и степеням тварей.

Что делают там, в невидимом небе, ближайшие предстоятели престола Вседержителя? – По сказанию Тайновидца, «покоя не имут день и нощь, глаголюще: свят, свят, свят, Господь Бог Вседержитель» (Откр.4:8). Что значит: «покоя не имут»? Не то, чтобы они изнурялись непрестанными славословиями, как трудом без отдыха, но то, что, находят в славословиях радость и блаженство, не желают прекратить славословия, как не желают прекратить радость и блаженство. Если бы на сие кто сказал, что это выше нас, то сему, не кстати боящемуся высоты, я бы ответствовал, что и в невысокой нашей жизни на земли мы должны готовиться к высокой жизни небесной: потому что земля есть рассадник и училище для неба и потому надобно нам обучать себя хотя некоторым начаткам того, что делают на небе, чтобы оно после жизни земной не отвергло нас, как неспособных.

Но если угодно, понизим взор. Что делают сии видимые небеса? – Ты, может быть, не слышишь; но чуткий и верный слух Пророка слышит, что «небеса поведают славу Божию» (Пс.18:2)

Сойдем ещё ниже, к тварям земным, и даже к низшим между земными. Не слышим ли в псалме, к чему призывает их Пророк? «Хвалите Господа от земли, бездны, огнь, град, снег, горы, холмы, древа, зверие, скоти, птицы» (Пс.148:7–10). Если призывает, то, конечно, видит в них способность и знает их назначение «хвалить Господа».

Итак, когда видимые «небеса», которым Бог не даровал слова, тем не менее «поведают славу Божию», – какая превратная несообразность, если не поведает её свойственным себе образом словесное творение Божие! Если все земные, даже низшие твари хвалят Господа, то не ниже ли всех их сам себя поставляет человек, когда не возвещает добродетелей своего великодаровитого Творца, Промыслителя?» (СССХII, 4:573–575).

В грехопадении человек показал неспособность сохранить своё первоначальное состояние и без божественной помощи достигнуть своего назначения. Греховное повреждение коснулось всего существа первых людей и перешло на их потомство. В мире живых тварей осуществляется закон наследственности, знаменующий собою единство природы и в человечестве душевные свойства родителей образуют и свойства детей. «Может быть спросят: каким образом что-нибудь душевное может сообщаться детям чрез рождение, когда душа есть существо несложное и потому ничего не может отделить от себя для сообщения другой душе?» Но если наблюдается сходство в теле, подверженном влиянию внешних стихий, то не удобопонятнее ли «открытие чего-нибудь наследственного в душе, которая, как существо несложное, все свои способности и силы раскрывает из себя самой, из внутреннего духовного корня бытия, полученного с рождением, нежели в теле, которого устроение так много зависит от внешней, стихийной природы?

Но дабы не поставить истину в зависимость от «помышлений человеческих», которые все без исключения «суть суетны» пред «ведением Господним», призываю вас пред суд сего вечно непреложного ведения и вопрошаю: кому дано сие благословениe Божие: «раститеся и множитеся», – телу ли человека, которoe без души и не понижает сего благословения и не может исполнить оного, или целому человеку, и особенно душе его? К телу ли относится сие слово Писания: «сотвори Бог человека, по образу Божию сотвори его» (Быт.1:27)? Бог бестелесен: следственно человек сотворён по образу Божию в душе. После сего ещё один вопрос – и мы получим разрешение на многое. Что значит написанное об Адаме: «роди сына по виду своему и по образу своему» (Быт.5:3)? То ли, что между Адамом и Сифом было сходство в чертах лица и в строении тела? Стоило ли труда вносить столь мелочное замечание в повествование столь священное и притом столь краткое? И сличение представляемого теперь «образа Адамова» с недавно указанным «образом Божиим» не ясно ли даёт разуметь, что Священный Писатель говорит о внутреннем образе, духовном и нравственном? Творческое слово: «раститеся и множитеся» насадило в Адаме способность рождать благословенных чад и передавать им в наследие образ Божий, по которому он сам сотворён; но когда грехом повреждён сей образ в нём, тогда, хотя по силе первоначального творческого слова, и мог он родить сына, но не мог сообщить ему более того, что в самом оставалось, – «роди сына» не по образу Божию полному и совершенному, но «по виду своему и по образу своему», – то есть, с некими останками образа Божия и с неким применением греха и повреждения Адамова. Вот и первоначальный Божественный, и последовательный естественный закон рождения человеческого! Будучи внесён в книгу Бытия по случаю Сифова, он никогда не уничтожен. И теперь, естественно, чтобы родители рождали детей «по виду своему и по отраву своему», – чтобы от грешников рождались грешники, подобно как от чахотных родятся чахотные, но чтобы от тех, которые свободным упражнением в покаянии, молитве и делании добра, при помощи Благодати Божией, ослабили в себе греховные и усилили добрые склонности, рождались и дети с некоею предварительною помощью к добру, против силы греха, впрочем, всегда преодолимой свободою и наипаче Благодатью» (СХХIХ, 3:98–99).

«Чтобы общий закон рождения согласить с особенными случаями, которые, по-видимому, составляют исключение из онjго и даже противоречат оному, когда, например, от добрых родителей родятся дети их недостойные, или добрые дети от родителей недостойных, или от родителей обыкновенных дети необыкновенные, – для сего надлежит вспомнить, что Бог есть сколь всемогущий и неизменный в судьбах Своих Законодатель мира, столь же премудрый и всесвободный Правитель оного, и всеправедный Судия не только видимых дел, но и сокровеннейших расположений человеческих. Чтобы избежать долгих рассуждений, объяснимся скорее примерами.

Один и тот же Адам каких разнообразных рождает детей, – Каина, Авеля, Сифа! Где же тут один общий закон рождения? Будьтe внимательны и примечайте. Адам, свежим, так сказать, ядом недавно соделанного греха напоенный и недавним обетованием избавления, поставивший себя в некую ещё незрело обдуманную дерзость надежды, рождает Каина, дерзкого грешника. Адам, в несчастном рождении Каина испытавший тяжесть проклятия, привлечённого грехом, обманутый надеждою, уничиженный суетою, рождает Авеля, кроткого, но непрочного. Наконец, Адам, продолжением скорбей глубже укоренившийся в смирении, терпении утверждённый в надежде и надеждою в терпении, рождает Сифа, надёжное основание своего потомства» (СХХIХ, 3:100).

...Ещё страннее казаться может от Исаака и Ревекки одним разрешением утробы рождение столь непохожих один на другого сынов, как Исав и Иаков. Что же можно сказать в изъяснение сего необычайного явления? – То, что сказано Богом самой Ревекке: «два языка во утробе твоей суть». Два противоположные начала в одно время действовали во чреве её, – прирождённый грех Адамов и Божие благословениe; одно усилилось в Исаве, другое превозмогло в Иакове» (СХХIХ, 3:101).

«...Мне кажется, сии размышления и примеры показывают, что супружество и звание родителей не суть такие предметы, которые бы можно безнаказанно предавать в жертву страстям и в игралище легкомыслию, и что желающие иметь достойных детей благоразумно поступят, если предварительно самих себя сделают достойными родителями» (CXXIX, 3:102).

Божественная премудрость определила закон, по которому в проникновении божественной славой и отражении её в духовном совершенствовании, – постоянном движении, «обращении» славы Божией, – Его благодатного света, – от Бога к твари и от твари к Богу, – жизнь твари, жизнь человека. Но «человек остановил в себе присноживотное обращение славы Божией, решаясь не возвращать её к Богу, но присвоить её себе, в надежде, по обещанию обольстителя, самому «быть якo Бог». От сего в духовном человеке произошло нечто подобное тому, что происходит в чувственном человеке, когда останавливается обращение крови. Человек духовно умер для славы Божией, или, по крайней мере, омертвел так, что в нём остались слабые, в сравнении с прежним состоянием, движения жизни душевной, омрачённой, обнажённой, болезненной и тленной. поскольку же и во всём мире слава Божия распространялась преимущественно чрез человека, отражаясь в нём, как в образе Божием, то, сокрывшись от человека, она уже не столь ясно, как в начале, просиявает и во всём видимом мире» (ХLVIII, 2:38). В мире, предназначенном в обладание человеку, отразилось состояние обладателя, ставшего в зависимость от вещественных условий бытия.

Греховное состояние человека явилось причиной не только изменения условий его земного бытия, но и огрубения его представлений о жизни, не мыслимой им иначе, как по стихиям преданного суете мира. Он, «потеряв опыт первоначального чистого бытия своего и вселенной, потерял и понятие об оном. Как рыба, движущаяся в воде, не знает лучшей и более совершенной жизни, какою животные живут в воздухе, так бедная душа человеческая, погружённая в грубый и тленный стихийный мир, и в нём живущая, как рыба в воде, не знает тонкой и нетленной жизни райской. Отсюда недоумения своемудрствующего разума о том, была ли подлинно такая жизнь и как она могла быть. Я приведу теперь одно только из сих недоумений для примера их ничтожности. Разум рассчитывает, что если бы люди всё рождались и ни один из них не умирал, то умножение людей сделалось бы, наконец, несообразным с пространством и способами земли обитаемой, и, таким образом, теснота вселенной требует смертности человеков, чтобы умирающие очищали место преизбыточествующему множеству рождающихся. Таковым мелочным счётчикам жизней мы можем сказать тоже, что Господь сказал саддукеям, которые из законов брака вздумали извлечь опровержение учения о жизни будущей: «прельщаетеся, не ведуще Писания, ни силы Божия» (Мф.22:29). Кто вам сказал, что земля была бы вечною темницею для человеческого бессмертия? И неужели вы думаете, что с земли на небо нет иной дороги, кроме той, которая лежит чрез гроб и могилу? Неужели также вы думаете, что землю, и прежде её проклятия в делах человека, так же, как ныне, надлежало размерять десятинами на каждого человека для его обитания и продовольствия? «Прельщаетеся, не ведуще». Нерастленный грехом человек несравненно менее зависел в жизни от произведений земли, нежели ныне; а земля, без его труда, несравненно щедрее была для него в своих произведениях, нежели ныне. Совершив на ней определённое поприще, он восходил бы на небо так легко, как в Иаковлевом видении лествицы, досязающей до небес», «ангели Божии восхождаху и нисхождаху по ней» (Быт.28:12). Возможность сего перехода в Енохе и в Илии отчасти нам показана. Не опасайтесь! Нетленная жизнь безгрешного человека рассчитана была Провидением лучше, нежели вами ныне. поскольку же вечное Провидение от века провидело и то, что превосходный и необходимый для блаженства дар свободы будет человеком употреблён во зло и тем рушится первоначальное устроение человека и земли, то нет сомнения, что премудро и благодетельно рассчитано им и последовавшее за сим смешение добра и зла, которое нас изумляет и поражает» ( СLXI, 259–260).

«...Первое и всеобщее начало всеобщей болезни человечества, начало всякого несовершенства и несчастия, или иначе, начало всякого греха и наказания человеков, есть неправильная мысль ума и беcпорядочная решимость воли не смотреть более на невидимое, а смотреть только на видимое. Что иное называют «падением» человека, ...если не то, что его ум, воля, деятельность отвратились, уклонились, ниcпали от Бога к твари, от небесного к земному, от невидимого к видимому?» По описанию книги Бытия, «... жена смотрит только на видимую красоту запрещённого плода и засматривается, и вкушает, и привлекает мужа к такому же вкушению. И, таким образом, от страстного внимания к видимому рождаются грех, нагота, изгнание, проклятие, труды, печали, болезни, смерть, нетление» (СХХII, 3:53).

Одним из признаков греховного состояния человека является необходимость одежды, несознаваемая наше только приближающимися к состоянию бессловесных. Понятие наготы появилось вместе с грехом, когда нарушилось естественное состояние тела и возникли страсти, «и похоть ли, которая «заченши раждает грех» (Иак.1:15), сама тотчас родилась от первого греха, или несчастные родоначальники устыдились будущего племени, которое носили в чреслах своих и которого сделались теперь убийцами, – только они прежде всего поспешили закрыть сии чресла. «И сшиста листвие смоковное, и сотвориста себе препоясания» (Быт.3:7). Вот происхождение одежды!» (ХIII, 1:109).

«Что было в источнике, то и в потоках протекает. Забвение невидимого и пристрастие к видимому было началом зла в человеке: то же начало действовало и действует в распространении зла между человеками. Некоторые из них упорно не захотели взирать к невидимому Богу, – и родилось нечестие; другие, по пристрастию к видимому, и Бога видимого иметь захотели: отсюда произошло идолопоклонство и суеверие. Презрели невидимую часть существа своего – душу, а стали смотреть только на видимую часть своего состава – тело, и вместо человеческой жизни, управляемой разумом и законом добра, открылась в человеках жизнь скотская, чувственными похотями водимая, и зверская, необужданною яростью порываемая. Страстный и жадный взор на видимое в неудержанном направлении становится некоею злотворною силою, которая из всех видимых предметов, по их различию различный извлекает яд, тем более страшный, что в ком он образуется, того и отравляет. Так, смотрят на видимую красоту телесную и впадают в неистовство сладострастия, – на злато и другие видимые блага и заражаются любостяжанием; – на видимые блага в руках других и отравляют собственное сердце завистию; – на видимые преимущества собственные и сами себя ослепляют гордостию. Так, по выражению пророка Иеремии (9:21), «восходит смерть сквозе окна ваша», то есть, чрез чувства, которыми вы сообщаетесь с видимым миром, слишком отверзтые по неосторожности, а ещё более по пристрастию к видимому, входит греховная смерть в душу» (СХХII, 3:54).

Запрещённое вкушение породило алчность и неудовлетворённость в пище и можно сказать, что одно из распространённейших пристрастий греховного человечества – излишество в пище и питии в ущерб духовной природе – ясное свидетельство греха первородного. «Сколько различных искусств, веществ, орудий употребляет разумный человек для того, чтобы наполнить малое и несмысленное чрево! Как унижается разум, когда истощается в изобретениях, чтобы дань, ежедневно требуемая чревом, как неумолимым владыкою, была ему приносима как можно в большем изяществе и была им приемлема как можно в большем количестве! И как ругается над сим раболепствующим разумом чрево, концом всех его забот о изяществе полагая нечистоту и смрад!» (СХXV, 3:73). А ведь сама телесная природа человека как бы показывает низменность такого пристрастия. «Восклонись, несчастный поклонник чрева, и если ты не можешь вдруг выше себя вознести твоих очей, стань прямо перед зеркалом и посмотри, не написан ли на самом тебе закон против раболепства чреву? – Не видишь ли, что выше чрева твоего есть грудь, в которой живёт сердце, желающее добра, чувствующее любовь; что над нею ещё возвышается глава, в которой царствует ум, созерцающий истину, разум, мыслящий о вероятностях; что под тою и другою, как бы под небом и землёю ад, низверженно тёмное чрево, неумеющее ни мыслить, ни желать? Много ли нужно проницания, чтобы приметить, что оно не владычествовать должно над высшими областями, но быть в служении, в презрении? Если, напротив, ты стараешься более и более угождать чреву в том, чего оно слепо требует, для него желаешь, для него вымышляешь, – то берегись, чтобы оно не сделалось у тебя сильнее и выше головы и своею безобразною тяжестью не стало стеснять и подавлять благороднейших действий ума и сердца. «Внемлите себе, да не когда отягчают сердца ваша объядением и пиянством» (Лк.21:34) (СХХV, 3:73).

Под именем «сердца» Господь разумеет вообще «внутренность» человека, что можно видеть из Его Собственного другого изречения, в котором Он сии слова соединяет, изъясняя одно другим: «извнутрь бо», глаголет, «от сердца человека помышления злая исходят». Итак, под именем сердца, как внутренности вообще, в изречении Господнем разуметь должно духовные силы человека с их действиями и совершенствами, в особенности разум, силу хотеть и способность познавать. Смотрите, на что, наконец, может обрушиться подавляющая тяжесть пресыщенного чрева. «Внемлите себе, да не когда отягчают сердца ваша».

Принижающее значение невоздержания для многих непонятно. «Мы не примечаем, – скажут, может быть, – чтобы люди менее других воздержные в пище и питии, менее потому пользовались способностью разума и силою воли. Не спорю, что некоторые из них даже лучше других пользуются способностью разума· чтобы понимать и изобретать тонкости удовольствий для чувств и воображения, и сильнее других влекутся к оным желаниями. Дух таких людей носится как пар над теплыми яствами или немного выше. Но когда надобно вознести мысль и сердце горе, выше сих видимых небес, которые хотя и тонки, но суть телесны, и потому ещё ниже области, свойственной духу чистому; когда надобно устремить желание к Богу, – тогда оказывается, что пресыщением отягчённое чрево как гиря висит под крилами духа и тянет его к земле, так что при всех усилиях, он более бьется о землю, нежели возлетает к небу. Животные многопищные и тучные не могут бегать так скоро, как малопищный олень: подобно сему чревоугодник не может быть так деятелен и благопоспешен в подвигах, как воздержный» (СХХV, 3:73–74).

Бытие человечества выявляет духовную гибельность невоздержания. Нам известно, что человек пал. И как? «Не отягчённое ли запрещённым плодом чрево низринуло его из Раженного рая на несчастную землю? Отягчай оное более, и – 126 оно и извлечет тебя с земли в глубину ада» (СХХV, 3:74).

Недостойное человека уклонение в чувственность происходит от недолжного направления воли, желательной стороны человеческого духа.

Желание, воля – определяющее начало сознательной жизни. «Испытатели естества человеческого знают» что мыслями управляет сердце (как и слово Божие говорит: «от сердца исходят помышления» (Мф.15:19); а сердце управляется желаниями; и потому воля или господствующее желание есть господствующее начало или движущая сила всякой жизни». Желания, управляющие мирским человеком в мирской жизни, «многоразличны... в отношении к частным случаям, но если взойти к общим их источникам, то усматриваются следующие коренные желания: желание собственного удовольствия чувственного, желание владеть тем, что видим, желание быть выше других; – то же короче: плотоугодие, корыстолюбие, честолюбие – то же словами Апостола: «похоть плотская, похоть очес и гордость житейская» (LIX, 2:113). При сем забывается истина, что любовь к Богу и миру не могут совмещаться в сердце человека. «Если враг Божий зачинается и живёт в сердце мира, то может ли любовь Божия обитать в любви к миру?» (X, 1:87). А между тем, «сколь прискорбно для плоти слышать, что Царство Христово не есть от мира сего, столь низко было бы» для души «ревновать лукавнующему миру сему. Он не царствует, но рабствует. Если исключить от него тех, которые всем его званиям предпочитают звание христианина, то в нём останутся одни рабы – рабы честолюбия, рабы злата, рабы чрева, рабы сладострастия, и все вместе – рабы самолюбия. Отчего иначе все они так спешат переходить от приобретения к приобретению, от удовольствия к удовольствию, от чести к чести, если не оттого, что каждый в настоящем его состоянии слишком чувствует своё рабство?» (ХVII, 1:138).

Итак, любовь к миру суетна, вредна и богопротивна. Все виды ее не примиряются с любовию к Богу: «любы мира сего вражда Богу есть» (Иак.4:,4). Человек, отвергая путь приближения к Богу, своему Первообразу, подвергает природу свою разладу и неудовлетворенности, с ним происходит то, что Екклесиаст называет «крушением духа», ибо «...если мы, употребляя блага мира, не поспешим уразуметь в них «суету суетствий и суету всяческих», то, между тем, как сии тленные блага ежечасно будут исчезать в руках наших, «суета» будет оставаться в сердце нашем, как терние после цветов, и разнообразными уязвлениями будет производить «крушение духа». Тогда в самом пресыщении чувств поселится вечный глад; сладость приобретения и обладания отравляема будет заботами сохранения и страхом потери; счастие и слава других будет касаться несчастием и бесславием нашим; свет познаний, как ночной призрак, то будет непостоянно мерцать в дыме гордости, то ниспадать отчаянно в брение нечистой жизни; наипаче же смертный помысл, как строгий пестун, шляясь нечаянно, будет приводить в смятение и трепет резвых чад удовольствия» (X, 1:83).

Греховность отнимает величайшее благо – мир в душе человека, указываемый в приветственных пожеланиях апостолов и в словах Самого Иисуса Христа: «Внимательные узнают» в душе «ту брань, о которой говорит один из опытных подвижников» «яко несть наша брань против крови и плоти, но против начальств и властей и миродержителей тьмы века сего, духов злобы поднебесных» (Еф.6:12). Сею-тο бранию утомлённый, вопиет Давид: «несть мира в костех моих!». Отчего нет мира у того, который победил всех врагов народа Божия и создал «град мира», Иерусалим? – «Несть мира, – говорит он, – от лица грех моих» (Пс.37:4). Кто из нас дерзнет похвалиться, что в нём нет греха? Посему кто не должен признаться и в том, что в нас нет собственного внутреннего мира, ни мира с Богом, ни мира с самими собою? «Ты, Господи Боже наш, мир даждь нам» (Ис.26:12)!» (ХLIII, 2:6).

Внутреннее нестроение, разлад ь стремлениях, «двоякость и противоречие направлений» наблюдается в природе человеческой, утерявшей сей мир: «с одной стороны – чувство нужды в божественном и желание общения с Богом, с другой – какая-то тайная неохота заниматься божественным и наклонность убегать от собеседования с Богом. И не трудно понять, отчего это так. Первое из сих направлений принадлежит природе первозданной, а последнее – природе, поврежденной грехом. Это есть продолжение доныне того движения, которое оказалось в прародителях по первом нарушении заповеди Божией. «Услышаста глас Господа Бога ходяща в рай по полудни, и скрыстася Адам же и жена его от лица Господа Бога». (ССLIV, 4:266). Как и некогда, неизменно взыскует человека Дух Божий, «вся исполняли». «Но почто же не все мы Им «исполняемся»? – Видно, что самих себя должно вопросить о сем. Можно ли нам «исполняться Духом», если плоть, непрестанно враждующая на духа, не находит в нас никакой преграды своему владычеству? ...Если мы токмо и живем в сию плоть, в которой, как по собственному опыту нас уверяет человек Божий, совсем «не живет доброе» (Рим.7:18)? В таком случае мы сами течем под тяжкий суд Божий, изреченный на первый мир: «не имать Дух Мой пребывати в человецех сих во век, зане суть плоть» (Быт.6:3). «Еже бо аще сеет человек, тожде и пожнет: яко сеяй в плоть свою, от плоти пожнет истление, а сеяй в дух, от духа пожнет живот вечный» (Гал.6:7–8). (VIII, 1:70). «Наша нечистота есть оплот, которым заграждаем мы от себя токи «Духа» Господня, подобно устремлениям весенних вод «посланнаго» всюду «созидать» новую тварь и «обновлять лице земли» (Пс.103:30). (VIII, 1:71).

Забвение нужды в обновлении своего греховного существа есть признак духовной гибели, ибо нет безразличного состояния в духовно-нравственной жизни человека: «...в сем мире, в котором всё движется и преходит, нет и для нас неподвижного состояния, и если человек не старается непременно приближаться к небу, то неприметным образом приближается к аду» (XLIII, 2:3–4), и естественно, что небрежение к духовной жизни, безразличие к своему состоянию имеют сопровождающим признаком преимущественно чувственную жизнь, заглушающую проявления богоподобной природы, до того, что «есть люди, которые не видят и не признают греховной смерти и погибели. Они живут в своё удовольствие и чаще или реже уловляют, как им кажется, минуты счастья. Не завидно ли это? – Напротив, это очень жалко. Такие люди подобны сидящему в темнице, который во сне не видит себя в темнице, а мечтает быть на свободе, или – больному горячкою, который в бреду не чувствует себя больным, а воображает себя здоровым, и который тем опаснее болен, что не чувствует своей болезни. Если кто не сознаёт своей греховности, сокрытой в ней смерти и погибели, тот сам себя делает чуждым Того, Который «прииде взыскати и спасти погибшаго» (Мф.18:11). (СDLХХ, 5:537–538). «Горе смеющимся ныне» (Лк.6:25) предрек Спаситель в указание гибельности сего небрежения и в напоминание о том, что духовный плач, скорбь от сознания недостоинства пред Богом – следствие утери райского состояния и «желающий достигнуть» его «не должен миновать пути слезного». Чин церковный повелевает провозгласить слово об этом в евангельском чтении в день памяти святого: «Блажени плачущи ныне» (Лк.6:21).

«Первозданный непорочный человек блаженствовал в раю без слёз и путём радости шёл к высшему блаженству небесному. Но когда, прельщённый духом злобы, человек преткнулся и пал грехом, райский путь радости скрылся от него; и Сам Бог, как праведный судия, и вместе как человеколюбивый врач, поставил его на путь плачевный, когда сказал Адаму, указуя на проклятую в делах его землю: «в печалех снести тую вся дни живота твоего» (Быт.3:17); когда сказал Еве: «умножая умножу печали твоя, и воздыхания твоя» (Быт.3:16).

Что Бог поступил в сем как праведный судия, сие понятно само собою. А что Он поступил в сем и как человеколюбивый врач сие требует изъяснения.

Христос Спаситель сказал: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк.17:21). Оно есть в нас, конечно, не в полноте, как оно есть на небе, но, по крайней мере, в начатке, когда живёт в нас Благодать Божия, когда «вселяется Христос верою в сердца» (Еф.3:17). По прямой с сим противоположности справедливо можно сказать, что и царство диавола или иначе ад и самый огнь геенский, не в полноте, а в начатке, внутрь человека есть, когда живёт в нём грех. Сей скрытый огнь оказывает себя в действиях. Он непрестанно возжигает в душе грешника желания к новым грехам и «жжёт совесть» (1Тим.4:2) тёмным, но всегда мучительным сознанием зла, при особенных обстоятельствах разгорающимся в пламя отчаяния. Посему, как для угашения пожара нужна вода, так для угашения неестественного огня греховного в душе нужны слёзы покаяния. Как для уврачевания расстройства в здоровье, произведённого роскошью и неумеренностью в пище и питии, употребляются горькие врачевства, так для уврачевания души, заражённой впечатлениями греховных услаждений, требуются скорби покаяния и горькие слёзы». (СССLXX,5:197). Тогда как бы снимается пелена с духовных очей человека и он начинает всё более сознавать свою греховность, всё более проявляется образ Божий, ибо «если сия прирождённая нечистота мало примечаема человеками, сие точно потому, что, подобно лютой проказе, она внедрилась в существо их и смешалась с самою природою» и только слезы покаяния могут отделить её. «Но не она ли, будучи сознаваема, хотя темным, но тем не менее постоянным ощущением в таинственной глубине души, заставляет их чуждаться бессмертного естества своего, заниматься только временными нуждами, питаться только чувственными удовольствиями, жить в суете, в рассеянии, далече от себя самих – «Адаме, где еси?». Бегут во мрак, дабы скрыться от мрачного вида внутренности своей и, страшась испытать снедающую жалость обветшавшего дома Божия, предают его в мерзость конечного запустения.

Кто сделает решительное усилие войти в себя самого, тому представится первою потребностью и первым его желанием будет – «очищение» (ХХIV, 1:177), выявляющее истинного человека, истинную «соль» земли, на которой греховность часто скрывается под личиной мирской «добропорядочности». Не следует, «обманываться привлекательным видом, который имеет обыкновенная мирская честность. Не быть врагом веры, не делать вопиющих несправедливостей, оказывать иногда благодеяния, убегать вредных излишеств, – кратко, исполнять только необходимые и наружные обязанности человека и члена общества – значит только «повапливать» свой «гроб» (Мф.23:27), который, между тем, остается «внутрь-уду полн костей мертвых»; значит срывать «листвие древа животнаго», данное во «исцеление языком», но на вкушать «плодов» (Откр.22:2) его, долженствующих питать христианина; значит иметь «правду книжников и фарисеев», которая не вводит «в царствие небесное» (Мф.5:20). А проникнуть в изгибы своего сердца, отколе «исходят помышления злая» (Мф.15:19), и там водворить чистоту и святость, а «соблюсти весь закон», и не согрешить ни «во едином», дабы «всем» не быть «повинну» (Иак.2:10), – какой своему токмо разуму и силам оставленный человек похвалится, что исполнит сие? Един «Бог «зиждет» в человеке «сердце чисто, и дух право обновляет во утробе» его (Пс.50:12). Должно «родиться свыше», чтобы «видеть царствие Божи» (Ин.3:3) (I, 1:7–8). И путь к сему – покаяние и смирение, указанные в молитве Господней: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим».

«Сколь многочисленны долги наши Богу! Есть долг наследственный. Наш первый Праотец купил запрещённый плод ценою жизни своея и своего потомства: мы родимся должниками. Есть долги собственные. Бог невидимо нам раздает многоценные «таланты», внутренние и внешние, «комуждо противу силы его» (Мф.25:15): употребление их во благо и во славу Его есть лихва, Им требуемая: каждое беззаконное действие, каждое порочное желание, каждый лукавый помысл почитываются Всеведением и составляют ужасное множество долгов наших. Они неоплатимы». (IV,1:28). «Часто мы произносим имя «Отца y небеснаго»; но размышляли ль мы когда о нашем праве так именовать Его? Занимаясь земными мыслями, земными желаниями, земными действиями, охотно покорствуя суете вместе с тварию, которая покорена ей неволею, беспечно продолжая быть так же «плотью», как и «родились от плоти» (Ин.3:6), какую часть имеем мы в «Отце небесном», и как можем поставлять себя в сан Его сынов, вместе с Единородным, «Иже есть сияние славы и образ Ипостаси Его» (Евр.1:3)? Именуя «Отца небеснаго» не для того, чтобы благодарственно исповедывать наше благодатное усыновление, но для того только, чтобы ульстить (если бы то возможно было) Его милосердие, ужели мы думаем нашими воплями обезоружить «правду Бога, испытующаго сердца и утробы»? – Нет, отвещевает Он на дерзновенные взывания чад мира и плоти. – Я не Отец ваш, доколе вы не тщитесь внутренно соделаться Моими чадами: вы «отца есте» того, коего «вожделения хощете творити» (Ин.8:44); Мне подобает быть для вас токмо Господем рабов и Судиею повинных». (IV, 1:22–23). Каждый человек увеличивает тяжесть креста Христова, ибо «будучи все потомками единаго грешника и «чадами гнева по естеству» (Еф.2:3), мы наследовали горестную необходимость быть виною страданий Сына Божия; мы были Его врагами прежде, нежели могли возлюбить Его, – прежде, нежели вкусили жизнь, Он терпел от нас и для нас болезни смертные. ...Грех наследственный не есть единственное бремя, под тяжестью которого мы страждем и которое возвергаем на страждущего Искупителя. С какою неутомимою деятельностью мы умножаем печальное наследие Адама даже и тогда, когда поклялись обнажить себя, «совлещися ветхаго человека и облещися в новаго» (Кол.3:9 и 10)». (ХХIII, 1:173). Столь сильно греховное начало в человеке, влекущее его к гибели.

Во грехе человек погибает. «Пророк открыл, можно сказать, закон погибели, когда воззвал к Богу: «се удаляющии себе от Тебе, погибнут» (Пс.72:27). Не просто сказал: «погибнут», при чём можно было бы думать о погибели только вероятной или отдалённой, но сказал: «вот, погибнут», указуя на гибель близкую и неизбежную.

В самом деле, если верно апостольское выражение отношения человека к Богу, что мы «в Нем живем, движемся и есмы» (Деян.17:28), то не менее верно и то, что по мере удаления от Бога человек лишается свойственной себе жизни, деятельности, благобытия, – словом, погибает.

Но как может человек удалиться от Бога вездесущего? Конечно, не местом, а умом, волею, сердцем. Человек удаляется от Бога сердцем, когда перестаёт любить Его; удаляется от Бога волею, когда желает противного воле Божией; удаляется от Бога умом, когда забывает Его и погружается пристрастными мыслями в твари» (CDLХХVI, 5:536–537).

«Так удалились от Бога первые прародители всех человеков, когда отвратились от Него умом и сердцем, и вняли клевете, и предались прельщению врага Божия, когда отступили волею своею от воли Божией и нарушили заповедь Божию. Они пали в грех и чрез грех – в смерть и погибель» (CDLХХVI 5:537). Так же продолжает действовать грех и в их потомках.

Удаление от Бога, лишая человека божественной силы для истинной жизни, нарушает его природу и она подвергается смерти. Таким образом, «природа первых человеков подверглась глубокому повреждению и уже в сем состоянии повреждения началось от них потомство и Адам, как сказует священное Бытописание, и как естественно было, «роди сына по виду своему, и по образу своему» (Быт.5:3), то есть, родил грешный грешного, смертный смертного, погибший или, по крайней мере, погибающий погибающего; вследствие сего и все мы, потомки Адама, от утробы матерней износим с собою семя греха и начало смерти и погибели». (CDLХХVI, 5:537).

«Бог, – как говорит Премудрый, – смерти не сотвори» (Прем.1:13). От источника жизни могло ли что проистечь, кроме жизни? Дав бытие ничтожеству, Он дал бытию закон, по которому бы оно действовало ко благу: действование по сему дакону есть «жизнь». Благороднейшие твари получили свободу, которая есть способность исполнять закон, по сознанию его совершенства, из любви к Законодателю, и которая посему не исключает возможности отступить от оного; а такое произвольное отступление от закона есть «грех». Но поскольку тварь, выходя из пределов, премудростью и благостию Творца ей поставленных, не может взойти к высшему совершенству, которого, будучи сама в себе ничтожество, не только дать, но ниже возвратить себе не может; то её уклонение от закона по необходимости есть падение в низший круг действования, расстройтво, разрушение, «смерть». Вот путь, по которому «единем человеком грех в мир вниде, и грехом смерть». Он входит как тать, и потом неистовствует, как разбойник: обнажает, порабощает, убивает. Человек, по троякому отношению своего действования к самому себе, ближнему и Богу, может наслаждаться троякою жизнию: естественною, как существо видимого мира, гражданскою, как член общества, и духовною, как «умаленный малым чим от ангел»: преобладающий грех и на жизнь естественную , и на целые общества, и на безсмертный дух человеческий налагает дань смерти. «Оброцы греха, смерть» (II, 1:10–11).

«Есть однако «некоторый род зла в поврежденной природе, которое находится не столько во внутреннем существе вещей, сколько во мнении, в действии токмо наружном и преходящем ощущении. Оно не всегда есть бич карающего Правосудия; но часто поражающий жезл любви, горькое врачество, и, так сказать, благо несозревшее. Убожество, болезнь, печаль, унижение, гонение, суть зло разве тогда, когда мы виновны в них» (IV, 1:29).

Греховность человека имеет не только внутреннее для него значение. «...Поелику Бог при сотворении человека даровал ему «обладание» (Быт.1:26) тварями видимого мира, действующее не поверхностною внешнею властью, но внутреннею силою образа в нём Божия, – то повреждение природы человека должно было отразиться на природе видимого мира и вследствие сего проникшая в неё смерть и погибель вырывается тлетворными действиями и разрушительными переворотами, доколе, наконец, «нынешняя земля, и яже на ней дела сгорят» (2Петр.3:10) и нынешние видимые «небеса погибнут» (Евр.1:11) (CDLХХVI, 5:537).

Но в отношении и падшего человека неизменно проявляется божественная благость, нехотящая его гибели.

«В первобытной невинности человек был бессмертен по телу, равно как и по душе. Покоренные ему твари подвержены были естественным изменениям, – однако так, что ни владыка их, ни они сами от того не страдали. Едва грех овладел сим владыкою, как и в его владениях, и в нём самом, по непостижимому действию правосудия Божия, восстал мятеж: и скоро бы, может быть, опустошило всю землю» единое «беззаконие», если бы милосердый Бог не положил между им и его пагубными последствиями некоторого расстояния, дабы оставить место покаянию и благодати. Между тем, дивный Промысл заповедал смерти в различных видах преследовать и поражать грех в такой соразмерности с его шествием и силою, чтоб его же порождение было препятствием его могуществу, и чтобы ослеплённый в прочем грешник без труда узнавал в нём своего врага и убийцу. Дабы показать вам действие сего Божия суда, я не укажу на первый мир, вдруг погребенный в волнах за умножение неправды; или на древние грады, которые воплем своего разврата низвели на себя небесный огнь; или на гробы похотения, которые в бесплодной пустыне создала себе роскошь Евреев и проч. Кто имеет очи, тот, не обходя веков и стран, всегда и везде видит меч Божий на преступление, сокрытый в самой природе и в обыкновенном течении дел человеческих. Не видите ли вы, как смерть, по выражению Пророка, «восходит сквозе окна ваша» (Иер.9:21), – проникает во все чувства и силы, поколику открываем их для греха? Как чаша земных удовольствий изливает, если не всегда скоропостижный, то, без сомнения, медленный яд в уста неумеренности; корысть не столько наполняет сокровищницы златом, сколько душу мучением; обида вызывает против себя если не правосудие, то другую обиду; коварство упадает в яму, которую изрыло ближнему, и «мужие кровей и льсти не преполовляют дней своих» (Пс.54:24)? Как самое тонкое злоупотребление способностей естественных изощряет на себя столь же тонкое оружие: гордость убивает рассудок; мудрость, «неискусившая имети Бога в разуме, предается в неискусен ум творити неподобная» (Рим.1:28); и в самый корень греха – самолюбие – от времени до времени ударяет гром злополучия? И когда Бог, «не хотящий смерти грешника», говорит о Себе, что Он «наводит грехи отцев на чада и на чада чад, до третияго и четвертаго рода» (Исх.34:7); не то ли сие значит, что самый грех, неограниченно возобладавший человеком, внедривается в существо его, распространяет власть свою вместе с жизнью, которую он дает другим, и если не свергнуть сего наследственного ига, собирает свои «оброки» с сынов, внуков, правнуков?» (II, 1:11–12).

Всё сие определено Богом для вразумления и для утверждения духовной бдительности человека.

При исцелении расслабленного (Мф.9) , «мнением книжников, что грехи может прощать один Бог», Господь «воспользовался для преподания глубокого учения, что, так называемое, физическое зло, то есть страдание, болезни, тление, зависит от нравственного зла, то есть, греха, как последствие, с ним родившееся и с ним уничтожающееся; почему то же божественное действие, которое, простираясь на душу, выражается словами: «отпущаются ти греси», простираясь и на тело расслабленного, здесь выражается словами: «востани и ходи», то есть будь исцелён» (ССХХVI, 4:102).

Но проникший в человечество грех, хотя и умеряется в своём развитии Промыслом Божиим, всё же продолжает оказывать своё губительное действие. Всё нестроение в мире есть следствие греха. «Не было бы никакого зла на земле и никакого бедствия в человеках, если бы не было греха. Единем человеком грех в мир вниде, и грехом смерть» (Рим.5:12), в имени которой заключается» соединение «всех бед и зол. За грех определён человеку принуждённый и изнурительный труд вместо свободного лёгкого делания: «в поте лица твоего снеси хлеб твой» (Быт.3:19). За грех – болезни: «в болезнех родили чада» (Быт.3:16). За грех – смерть: «в оньже аще день снесте» от древа запрещённого, «смертью умрете» (Быт.2:17)». (СLXI, 3:259).

Первородный грех выделил человека из среды прочих тварей трудностью удовлетворения насущных житейских потребностей – в пище и одежде; чрез первую грех произошёл, чрез вторую – обнаружился. «Жилище созидает себе человек; созидают себе и прочие животные: в сем они равны между собою· Но для пищи – «птицы небесныя не сеют, не жнут, не собирают в житницы», а человеку в день проклятия сказано: «в поте лица твоего снеси хлеб твой», и посеянное, сжатое, собранное в житницы, ещё не пища для него, если не придёт на помощь зерновный камень, сила дрожжей, огня и многоразличное искусство; самый дух Благодати, упраздняющий проклятие, хотя разрешает нас от заботливого попечения о пище: «не пецытеся, что ясте», но ещё не освобождает от труда для снискания пропитания: до нынешнего часа труждаемся, И для одежды – «крины сельные не труждаются, ни прядут», также и бессловесные животные; их одежда, без всякого их усилия, вырастает из самого их тела, и таким же образом, когда обветшает, заменяется новою: а человек не только не найдёт себе в целом мире готовой одежды, не только имеет нужду в трудной и долговременной работе, чтобы составить себе одежду, но даже принуждён для сего или грабить, или убивать другие твари, например, обнажить овцу от естественной её одежды, чтобы одеться её волною, или совсем убить её, чтобы одеться её кожею». Лишение средств для удовлетворения этих нужд, недостаток их, создают нищету, которая «есть один из горьких плодов проклятия», посеянного «на лице всея земли» грехом человеческим, и допущенного произрастать гневом Божиим. Эта нищета, в смысле нуждаемости и изыскания средств для существования, является всеобщей и показывает «как самыми обыкновенными предметами в жизни обличаются действия первородного греха, и с самою природою смешенного повреждения человеческого рода». Затем возникла и частная нищета, произшедшая из того, «что человеки всеобщую нищету свою, по неизбежному ли последствию общежития, или по действию корыстолюбия и других страстей, не поровну между собою разделили». (LIV, 2:137).

«Скорбь» порождённой грехом «нищеты есть одна из тяжких скорбей потому, что стесняет жизнь в самых необходимых её требованиях: не так как многие другие скорби, которые рождаются от неудовлетворения случайным только, или даже только мнимым потребностям. ...Когда лишён я пищи, одежды, тогда никакая философия не может уверить меня, что я не голоден и не наг: здесь одна вещественная помощь сострадания может облегчить вещественное страдание».

Недостаток необходимых жизненных благ есть бедствие, порождающее другие виды расстройства в бытии человечества. «Собственная тягость нищеты увеличивается тем, что она «очень часто служит» причиною «других бедствий. Если с нищетою встречается болезнь, – они усиливают одна другую, чтобы совокупно подавлять бедное человечество: нищета не дотекает отражать болезнь врачеванием; болезнь не оставляет местa трудолюбию сражаться с нищетою. Если нищета постигает начальника семейства, – тяжесть бедствия умножается над ним по числу домашних его, между тем, как над каждым из них то же бремя тяготеет; для сына его нет воспитания; для дочери его нет супружества. Не скажу, чтобы нищета прямо пролагала путь порокам, преступлениям и последующим за ними бедствиями, ибо неоспоримо сказанное, что «от сердца исходят помышления злая» (Мф.15:19)» , но она может содействовать умножению зла и «...внимательно наблюдающие сердце человеческое могут примечать, что тайное в нём слово беззакония или подавляется внутри его, или произникает во внешние дела при содействии внешних обстоятельств; таким образом, крайняя скудость изощряет искушение к неправедному приобретению; привычка к неблаговидной наружности, столь обыкновенной в нищете, представляет не слишком отвратительными неблагородные поступки и, по странному превращению причины в её последствиях, от нищеты телесной иногда не менее бедствует душа, как и тело; – бедствует тем опаснее, чем менее чувствует тяжесть сего духовного бедствия в сравнении с телесным». (LXIV, 2:137–138).

Недостаток жизненных благ у неимущих – следствие недостатка любви, очерствляющего сердца многих обеcпеченных людей, стремящихся умножить своё богатство при равнодушии к лишениям других, так «что тяжесть, особенно подавляющая братий наших, есть именно наше изобилие и роскошь». «Бог живый дает нам, – как говорит Апостол, – вся обильно в Услаждение» (1Тим.6:17); отчего же иной не имеет даже насущного хлеба на сей день? – Оттого, что другой запер у себя «многа блага, лежаща на лета многа или в один день истребляет более годового пропитания бедного». Пользование имуществом только тогда законно, когда осуществляется «по закону надежды на Бога, Который употреблённое для нищих приемлет в заём Себе, и, без сомнения, не оставит в нужде Своего заимодавца» (LXIV, 2:138).

Жестокосердие многоимущих в отношении бедных есть следствие извращённого грехом чувства человека, породившего чрезмерное пристрастие к земным благам и неумеренное, неразумное, противонравственное их употребление, при котором излишества для одного обращаются лишением для другого. (LXIV, 2:139–140).

Всё сие увеличивает страдание человеков и подверженность ему стала всеобщей. Иногда же оно постигает существа неповинные и в сем случае оно особенно трудно воспринимается человеческим разумом. «...Не легко привыкнуть к мысли о неповинном страдании. Против неё восстаёт, некоторым образом, вся природа, как человеческая, так и прочих тварей Божиих. поскольку всё сотворил единый, премудрый и всеблагий Бог, то всё сотворено в единстве, расположено по закону порядка и направлено к блаженству; «смерти» же «Бог» и «не сотворил» (Прем.1:13). И так естественно, что никакая вещь не расположена к тому, чем рассекается единство, чем нарушается порядок, что уклоняет от блаженства. Таким образом, всякая жизнь любит жить и не хочет смерти; всякое орудие познания или ощущения желает находить свою пищу и радость в предметах, сообразных с его устроением, а не страдать от тех, которые несообразны с его свойствами и разрушительны для его состава.

В человеке, кроме естественного отвращения от страдания, против мысли о неповинном страдании восстаёт чувство справедливости, свойственное высшей его природе. Если чувственная природа, по началу своего устроения, требует, чтобы жизнь пользовалась безопасностию, то нравственная природа, по началу свободы и правды Божией, в ней впечатленному, ещё сильнее требует, чтобы невинный был безопасен» (LXIV, 2:90).

Но страдание – неизбежно. «Та же природа, которая внушает отвращение и ужас от страдания, особенно неповинного, та же самая природа возвещает, что страдание, даже и неповинное, неизбежно. Пройдите по всем степеням видимых тварей, пройдите по всем областям земной природы: где нет страдания? Что не страждет? И не более ли страждет то, в чём более видны черты невинности? Агнец трепещет от волка, кроткая птица от хищной; сильнейшие животные, то по естественному побуждению и необходимости, то по случаю, истребляют слабейших, а иногда и сильнейших хитрейшие; то, что есть лучшего в растениях, терзается и разрушается животными, составляя их пищу. Всякое благо, всякая радость, всякое удовольствие в природе, более или менее дорого покупается страданием. Зерно должно исторгнуться и совсем погибнуть, чтобы родилось растение в плод; чувство чадолюбия, источник живейшей радости в животной природе, очевидно растворено и в беcсловесных тоскою и заботами; приятность питания и насыщения почти соразмерна бывает с предшествовавшим изнурением глада, и сладость сна, – с утомлением бдения. Во всех и самых благодетельных силах природы открыты источники страданий и разрушения. Солнце согревает, но и палит зноем; хлад укрепляет, но и убивает; вода орошает, но и потопляет; ветер освежает, но и наносит болезни; земля приносит человеку хлеб, но требует у него пота. Человек родится, живёт и умирает также под законом страдания, и ещё более прочих тварей покорён сему закону. Рождающая мучится, рождаемое плачет; умирающий страдает, плачут оставшиеся после умершего. С начала жизни человек страждет от недостатка сил, от несовершенного развития способностей; под конец жизни – от утраты сил и способностей: если между сими крайностями есть какая средина, она через край наполняется страданиями оттого, что человек никогда не находит способностей и желаний своих удовлетворёнными. А сколько разнообразных случайностей! Болезни, страсти, оскорбления от людей, беспомощная бедность, обременительное богатство, тяжкая подчинённость, расстроенное управление, – сколько стрел, или, точнее, сколько тулов, наполненных стрелами, на уязвление сердца человеческого!

Какая участь! Страдать не хочется, но страдать надобно! Несносно, а неизбежно!».

Языческая мудрость призывала к терпению, пытаясь облегчить страдание сознанием его неизбежности. «Горькие утешения! Как будто горькая чаша может сделаться сладкою от соединения с морем той же горечи и от той мысли, что она менее горька быть не может!». Бессилен человек «усладить чашу судьбы своей» без познания действительной истины. (LVI, 2:90–92).

«Для сего воззрим на человечество не нашим взором поверхностным, но глубоко проницательным взором людей просвещённых свыше. В каком виде им представляется человечество? «Вси согрешиша, и лишени суть славы Божия» (Рим.3:23), говорит святый Павел. «Кто чист будет от скверны? – вопрошает Иов, и ответствует: – никтоже, аще и един день житие его на земли» (Иов.14:45). «В беззакониих зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя» (Пс.50:7) – исповедует Давид, не опасаясь нарушить сим отзывом заповедь почтения к родителям. Что же сие значит? То, что все человеки согрешили ещё во Адаме, который, поскольку начал рождать детей уже после греха, то не мог без чуда передать им того, чего уже не имел, – безгрешности и нетления, а естественно передал им то, что имел, – грех и тление. – Если бы кто из нас дерзнул ещё спросить: чем же виновны мы, невольно наследовавшие от Адама грех и тление? Таковому, если он сколько-нибудь внимателен к себе, вместо меня могла бы ответствовать и заградить ропотливые уста его собственная совесть, которая может в жизни каждого указать случаи, в коих мы не были верны добрым побуждениям, быв для того довольно сильны и при наследованном повреждении. «Болий есть Бог сердца нашего» и весть вся» (1Ин.3:20) и потому видит в нас и тонкие нравственные нечистоты, которых более или менее огрубевшая совесть не примечает. Итак, «аще беззакония назриши Господи, Господи, кто постоит?» (Пс.129:3). Сим размышлением вопрос: почему бедствуют и невинные? – не толькo разрешается, но и уничтожается, потому что, по строгому суждению, нет на земле невинных, и следственно все бедствующие бедствуют как более или менее виновные, кроме Единого, «Иже греха не сотвори» (1Петр.2:22) и Которого страдания, высочайше таинственные, имеют блаженнейшее для нас изъяснение, ибо «Той язвен бысть за грехи наша, и мучен бысть за беззакония наша, наказание мира нашего на Нем: язвою Его мы исцелехом» (Ис.53:5); Он подъял и понёс тяготы, нас подавляющие, чтобы с тем вместе восставить нас от падения» (СLXI, 3:260–261).

...«Бог действует на временную жизнь человека, повреждённого грехом, не только в качестве судии, чему ещё будет особенное время в конце веков, но также, и преимущественно, в качестве врача, чему теперь-то и есть время. Посему Он определяет человеку меру бедствия и скорби иногда не как отсчитанное воздаяние за дела, но как приём врачевства, способный препобедить силу греховной болезни: а это совсем другой расчёт. Есть болезненные состояния, которые кажутся маловажными и неугрожающими, но против которых сведующий врач находит нужным употребить жестокие врачебные средства. Притом жe Врач небесный не всегда начинает врачевать болезнь душевную по её уже раскрытии: взор Его проницает в глубину души, самой сей душе невидимую, и, открывая там тонкий зародыш греха, страсти, самоволия, самоугодия, тонкую примесь зла и нечистоты к добрым склонностям и расположениям, орудием искушения извлекает наружу сии болезненные начала для их уврачевания и для возведения души к высшей чистоте» (СLXI, 3:262).

Итак, «...только в Христианстве можно найти чудесный камень, превращающий мрачное железо в чистое золото, горечь в сладость, зло в добро, смерть в жизнь, страдание в блаженство». Итак, страждущие по воле Божией, Ему, как верному Создателю, да предают души свои.

От мысли, что мы «страждем по воле Божией», неверующий ужаснулся бы и возроптал бы на верного Создателя. Но верующий, углубляясь в сию мысль, обретает в ней обильный источник утешения, который растворяет сладостию всякую горечь. Ободряющая и обнадёживающая мысль о «воле Божией», о воле «верного Создателя», мирит верующего с угрожающею мыслию о неповинном страдании.

Это утешение верующий получает от сознания истины, что от воли Божией может совершаться только добро.

Мы страждем по воле Божией, по воле Того, от Которого «всякое даяние благо и всяк дар совершен сходит свыше»(Иак.1:17); по воле Того, Который питает птицу, не стоющую ассария, Который траву сельную одевает великолепнее, нежели Соломон облачался в славе своей, и Который чрез Единородного Сына Своего уверяет нас, что мы, даже маловеры, дороже у Него какого-нибудь крина или врабия. ...Как же можно, чтобы Тот, Который есть, и от Которого происходит единое благо, имел волю поставить нас в такое состояние, в котором нет ничего кроме зла? Как можно, чтобы Тот, Который бережёт врабия и травное былие, не хранил человека, хотя бы проводил его сквозь огнь и воду, когда то находит нужным? Как можно, чтобы Тот, Который являет милосердие Своё даже злым, не явил даже правосудия Своего невинно страждущим? Если Благий посылает страдание, то, конечно, и в страдании есть некоторое благо. Если Милователь и Питатель наш «питает нас хлебом слезным, и напояет слезами» (Пс.79:6), то, конечно, есть нужда и польза приготовить нам такую пищу, подобно как находят нужным, с туком или сладостию обыкновенной пищи соединить остроту соли, кислоту или горечь. Если бесконечно Милосердый бесконечным милосердием не удерживается от того, чтобы «показать людем Своим жестокая» (Пс.59:5), то, конечно, не может статься, чтобы он допустил сие вопреки правосудию» и даже «если ...и есть страждущие» из среды менее повинных в отношении к себе и своим делам, – правосудие и благость Божия с избытом являются над ними в делах Божиих чудесных и спасительных, совершаемых в воздаяние за неповинное страдание. Осязательный образ сего представлен нам в евангельском слепорожденном: если слепота его была тёмною загадкою в отношении к понятию о правосудии наказательном; «сей согреши, или родителя его, да слеп родися?» (Ин.9:2), то загадка сия совершенно разрешена правосудием воздаятельным: «ни сей согреши, ни родителя его, но да явятся дела Божия на нем» (Ин.9:3). Тяжко ли, – не видеть несколько лет света телесного, чтобы в награду за сие узреть свет духовный, Божественный, просвещающий всякого человека в жизни вечной?» (LVI, 2:92–93).

Таким образом, понятие о Боге, «яко верном Создателе», не лишающем Своей благости каждую тварь, может облегчить христианину неповинное страдание, и «мысль об Иисусе Христе, яко возлюбленном Спасителе, может сделать страдание любезным, сладостным, блаженным», ибо может быть сладостным страдание, принимаемое по любви и благодарности. Терпением в страдании испытывается любовь и благодарность Богу, понесшем страдания в Сыне Своём, пришедшем взять грехи мира. «Кто может так любить тебя и кто так достоин любви твоей и благодарности, как Тот, Который из любви к тебе оставил славу небесную, вкусил все скорби и горести земные, пострадал на кресте, прошёл даже сквозь адские мучения, дабы похитить тебя из ада и возвратить в славу Божественную? Можешь ли ты отречься, если нужно из любви к Нему, вкусить несколько капель из чаши, которую Он для тебя испил без остатка? Что я говорю? Не чувствуешь ли ты неизъяснимой сладости сей чаши, которая так обильно растворена Божественною любовию, что горечь страдания составляет в ней едва приметную пряность?» (LVI, 2:94) .

Итак, нет случайности в страданиях человеков. Только греховный разум отвергает сию истину, потеряв просвещение от Высшего Разума и извратив установленный порядок во всех областях тварного бытия. Ибо «что произвело столько разнообразных мнений об истине, которая есть одна, столько споров за мнения, столько заблуждений? Что произвело в философии секты, в Церкви ереси, в царстве Божием безбожников, между ангелами диавола? Что? Мнимая мудрость, мнимая, а не истинная, именно потому, что сей недоставало смирения. Мнимые мудрецы земные вместо земли насаждали вертоград свой в воздухе, а диавол насадил его в огне, то есть легкомыслие и гордость вздумали сделать грунтом мудрости. Но если мнимая мудрость без смирения приближает к диаволу, то, напротив, удаляясь от мудрости, куда приближается человечество, разве к бессловесной природе?» (CI, 2:372).

Оскудение смирения и любви, горделивое самоутверждение и безудержность в стяжании вещественных благ до незаконного их присвоения, приводят греховный мир к насилию и человекоубийству и «...с тех пор, как есть на земле немирные люди, мира нельзя иметь без помощи военной» (ССLVI, 4:271).

Грех внёс разделение в нравственном мире.

По сущности своей люди, «происходят первоначально от Бога-Творца, последовательно от подобных себе человеков, но «в жизни разделяются на доброе семя и плевелы, становятся сынами царствия или сынами лукавого». «Доброе семя» в притче о плевелах «означает дух и свойство сынов царствия; почему и сказано согласно с сим изъяснением» в изъяснении другой притчи, что «семя есть слово Божие» (Лк.8:11), – поскольку от слова Божия происходит в человеках дух и свойство сынов царствия. А посему и в противоположную сторону притчи также следует заключить, что плевелы означают дух и свойство сынов лукавого в некоторых человеках. Как развитие доброго духовного семени в человеке есть истина веры, благо любви, сила надежды, чистая мысль, непорочное желание, здравое слово, праведное и святое дело, духовная, небесная, ангельская, Христова жизнь, – так, напротив, прозябение душевных плевел есть ложь неверия или суеверия, зло нелюбления, ложная сила самонадеяния или бессилие отчаяния, нечистая мысль, порочное желание, неверное или нецеломудренное слово, неправедное и беззаконное дело, жизнь плотская, земная, скотская, адская, или, – то же одним словом, – нехристианская» (LXXX, 2:235–236).

Господь пронёс «с Собою на землю дух Божественный, свойство небесное». «Полем» Его «были сердца избранных человеков». В них посеяно слово Божие, согрето «теплотою Духа Святаго», напоено «Божественною кровию» Спасителя. И «оно прозябло, процвело, принесло плод в жизнь вечную... в апостолax, в мучениках, во святых всякого рода; чрез них засеяло страны, народы, веки».

«Откуду убо имать плевелы?». «...На поле Христианства, которое возделано крестом Богочеловека, насеяно словом Божиим, откуда плевелы ..? Откуда заблуждения ума между вами, ученики Слова Божия? Откуда пороки сердца между вами, питомцы Духа Святаго?» (LXXX, 2:236).

На эти «нелёгкие, но не безполезные вопросы», можно слышать «лёгкие, но весьма вредные», ложные ответы. Заблуждения, говорят, от ограниченности человеческой; пороки – от слабости человеческой». Но может ли ограниченность быть причиною заблуждений? Ограниченность бесплодна, «она не рождает ничего, потому что и сама не есть нечто, а только... недостаток существенности. Возьмём в пример способность зрения. Глаз твой ограничен: по сей причине удаляющийся от тебя предмет в известном расстоянии ты перестаёшь видеть, и более ничего. Но если глаз твой вводит тебя в заблуждение, представляя окружающие тебя предметы в ложном движении кружащимися и падающими, отчего и ты падаешь, – напрасно стал бы ты искать сему причины в ограниченности глаза; причины сему должно искать в твоём головокружении, происшедшем от употребления одуряющего зелия или вина в излишестве. По сему рассуждай и о духовном зрении ума. Ум твой ограничен; по сей причине удалённые от мысленных взоров его предметы для него неизвестны или непонятны, – и более ничего. Но если в уме твоём оказываются понятия, которые противны явственному, всеми здравомыслящими согласно примечаемому и признаваемому порядку вещей, понятия, «которыми ты думаешь всю вселенную обратить вверх дном, но вместо того дергаешь сам себя в нелепости, – можно ли сие изъяснить ограниченностью, которая не есть начало действующее, и которая есть недостаток, общий всей человекам? Не должно ли, напротив, по необходимости производить сие от упоения не чистым и бродящим вином или одуряющим зелием такой мудрости, которая хотя по области явления её называется земною и человеческою, но которой источник хуже, нежели что-нибудь просто земное, которой корень ниже человечества?» (LXXX, 2:236–237).

То же и в отношении пороков. Пороки от слабости! – Поэтому, чтобы добродетельным быть, надобно быть исполном! А мы, напротив, как из священных сказаний знаем, что когда «исполини бяху на земли, тогда умножишися злобы человеков на земли» (Быт.6:4–5), так и ныне видим нередко, что люди, и крепостию духа более других хвалящиеся, и менее других имеющие причины жаловаться на телесные слабости или недостатки, впадают в пороки более тех, которые и телесным немощам и недостаткам более других подвержены и отличной крепости духа себе не приписывают». Согласимся, что в некоторых случаях порочность может возникнуть от слабости, «например, когда голодный нищий крадёт кусок хлеба у богатого. Но когда... видим, что богатый, не только отказывает в куске хлеба нищему, но и грабительствует, и разоряет бедных, между тем как есть нищие, которые сохраняют бескорыстие, – как можно изъяснить сие одною слабостию человеческою? Невидны ли здесь две противоположные силы: в одном – сила добра, может быть выше, нежели человеческая, в другом – сила зла, без сомнения, хуже, нежели человеческая?».

Итак, нельзя «почитать плевел обыкновенным порождением и естественною принадлежности пшеницы. И если не можем догадаться, откуда они подлинно, то вопросим о сем Господа и от Него приимем вразумление. «Господи, не доброе ли семя сеял еси на селе Твоем? Откуда убо имать плевелы?» – Он ответствует: «враг человек сие сотвори, – спящим человеком прииде враг его, и всея плевелы посреде пшеницы, и отьиде; – враг всеявый их, есть диавол» (LXXX, 2:238).

Сон человеков в притче о плевелах, без сомнения, значит «беспечность и недостаток бдительного внимания к себе самому и к своим действиям. Спят человеки духовно, когда беспечно смыкают очи ума и не стараются взирать на свет истины евангельской и закона Божия, чтобы непрестанно им просвещаться и просвещать пути жизни своей; когда, подобно во сне мечтающим, не управляют мыслями своими, не обуздывают желаний своих, попускают воображению своему блуждать по предметам чувственным и суетным. Так спят они; а враг между тем не дремлет; он крадётся во тьме забвения о Боге и законе Его и сеет в пшенице плевелы, во сне человеков мечты адские, в легкомысленном нерадении о добродетели и спасении, мысли нечистые, желания греховные, дела беззаконные и погибельные (LXXX, 2:239).

Греховное семя возрастает в стремлении подавить доброе семя умножением вражды против истины и добра, прельщением чувственностию, увлечением в жизнь по стихиям мира, где истинная, христианская жизнь представляется неразумной и презренной. Христос указал на сие отпадение от Него, когда рек: «Иже бо аще постыдится Мене и Моих словес в роде сем прелюбодейном и грешнем, и Сын Человеческий постыдится его, егда приидет во славе Отца Своего со Ангелы святыми» (Мк.8:38). Суд Его строг по Правде, но и снисходителен по Благости, он точен и строг, ибо наказание с преступлением измеряется одною и тою же мерою. Если человек постыдится Христа» – вот преступление; и Христос постыдится человека, – вот наказание. Нo как вместе и снисходителен суд сей! Сколько дерзновенный раб захочет унизить пред очами своими Господа Славы: столько, а не более Господь Славы хочет унизить пред Собою раба дерзновенного: «иже аще постыдится Мене: и Сын Человеческий постыдится его».

При всей низменности для верующего указываемого Христом преступления, история христианства неизбежно будет сопровождаться явлениями этого «стыда». «...Каким бы в сем случае ни являлся нам Верховный Судия, – строгим ли, дабы устранить нас и стыдом спасительным предупредить стыд законопреступный, самое преступление, на которое произносится суд, кажется, может возбудить в нас весь ужас отвращения и всё внимание осторожности. Как? Будут люди, которые подумают, что Сын Человеческий и словеса Его, то есть Христос и Христианство, делают им стыд? – К сожалению, невозможно в сем сомневаться. Будет то, что предсказывает Истина. Всеведущий не провозглашал бы наказания, если бы не предвидел преступление» (LХV, 2:142–143).

Должно заметить, что то же преступление, которое Иисус Христос называет стыдом Имени Его и учения, иначе называет Он «отвержением Его», или отречением от Него: «иже отвернется Мене пред человеки, отверзуся его и Аз пред Отцем Моим, Иже на небесех». Стыдиться Христа есть начало, а отречься от Него есть совершение одного и того же преступления. Как «сердцем веруется в правду, усты же исповедуется во спасение» (Рим.10:10), так сердцем стыдятся Христа в осуждение, чувствуют тягость и затруднение от Его учения, как несообразного с понятиями гордого разума, с похотями плоти, с обычаями века сего; и, следствие таковых внутренних расположений, устами, делами и всею жизнию отрекаются от Него к погибели» (LХV, 2:144).

Оскудение веры, пренебрежение к христианству, переходящее в «стыжение» его, – знамение отступления, предреченного Христом. «Войдём в какое-нибудь из обыкновенных собраний, в доме или «на преддверии»; поищем христиан между сынами века сего; вслушаемся в разговоры. Тотчас услышим ласкательство, злоречие, голос тщеславия, корысти, смех легкомыслия, вопли нетерпеливости, суждения о всём, что знают, и чего не разумеют. Но скоро ли найдём беседу, и в беседе человека, который бы свободно произносил слово, солию мудрости евангельской растворенное, рассуждал с чадами плоти о душе, и сынам века сего напоминал о вечности? Отчего же так редко говорят христиане языком христианским? – Они боятся, чтобы их не узнали как христиан и за то не поругались им сыны века сего; чтобы им не сказали: «беседа твоя яве тя творит». Итак, они таятся и молчат; – и не примечают, что стыдятся Сына Человеческого, и что их молчание иногда довольно внятно говорит миру об Иисусе: «не знаю человека!». (LХV, 2:147).

И греховное прельщение и духовная гибель в отвержении Христа – удел многих.

«О, Царю Христе! Мир не хочет верить, но Ты Сам уверяешь нас, что знамение не принадлежащих Тебе есть многочисленность; что «мнози суть звани» во Царствие Твое, «мало же избранных» (Мф.20:16); что те, которым Отец Твой благоволил дать царство, суть «малое стадо» (Лк.12:32); что «узкая врата и тесный путь вводяй в живот, и мало их есть, иже обретают его» (Мф.7:14)!» (X, 1:86).

Столь велика греховность человека и все человеческие средства бессильны устранить её и восстановить человека истинного. «Веки и тысячелетия произвели ли его? Общества сложили ли его в один состав? Законы начертали ли образ его? Мудрецы вдунули ли ему душу живу? Если бы род Адамов мог ощутить себя единым общим ощущением, – оно было бы ощущением беспомощного Иерусалимского расслабленного, и весьма естественного, изобразилось бы его же словами: «человека не имам»! (Ин.5:7) (XXXI, 1:234).

Отпадение от Источника жизни и блага повергает в жизнь ложную и суетную, чуждую мира и благоустроения.

«Впрочем же все казни, преследующие беззаконие в естественной и общественной жизни, суть токмо припоминательный образ и, так сказать, след истинной смерти, совершенно не разлучной от греха. «В оньже аще день снесте от древа, смертию умрете» (Быт.2:17). ...Известно, что Адам девять веков жил на земле по снедении от древа запрещенного: или не сбылось сие слово, коего ни единая черта не может прейти, хотя бо небо и земля поколебались? – Нет! Адам точно «умер» в день грехопадения: умер в своем уме, который, быв причастен Божественного света, облекся во мрак чувственности; умер в своей воле, которая утратила силу стремиться ко благу духовному; умер в своем сердце, которое упало с высоты небесной любви и блаженства, и раздробилось по числу земных прелестей; умер в своей деятельности, которая с сего времени могла производить только «мертвые дела» (Евр.9:14). Что убо и мы, рожденные во грехах и слишком богатящиеся сим наследием Адамовым, – что мы в «теле смерти сея» (Рим.7:24), как не живые мертвецы во гробах своих? Смерть тем более убийственная, чем менее ощущаемая, и ужаснейшая всех смертей, которые мы видим и знаем! Ибо те убивают временное, а сия вечное; те сами смертны, а сия может быть бессмертною. Гроб, по словам одного христианского учителя (Ф. Тертуллиан), есть убежище от смерти; но это не для умирающего во грехе, ибо его и за гробом ожидает «смерть вторая» (Откр.21:8) или раскрытие первой смерти во всех её ужасах». (II, 1:13).

Поелику человек «не может сам собою изгнать воцарившееся в нём зло», то «...единая для нас надежда мира с Богом» и в Боге «есть милость Бога мира, по которой Бог не только не хощет мстить нам за греховную против Него вражду, но и хощет нас освободить от порабощающих нас сею враждою врагов Его и наших». (ХLIII, 2:7).

Высокопреосвященный Филарет

Примирительно к состоянию человечества Господь даровал Своё Откровение в Ветхом и Новом Заветах, каждый из которых имеет своё значение на все времена, и «хотя Христос Спаситель дал Своей Церкви Новый Завет, высший Ветхого, и новое Священное Писание, в новом свете открывающее тайны боговедения и учение жизни, – однако чрез сие не сделалось бесполезным Писание ветхозаветное. Особенно заключённые в нём пророчества, когда сокрытый в них свет открывается чрез отражение в событиях, чудным и благотворным образом освещают пути спасительного Провидения Божия в мире и в роде человеческом. Посему апостол Петр тогда, как пишет сам богодухновенное послание, и уже не первое, находит ещё не излишним отсылать читателей к ветхозаветному пророческому Писанию. «Имамы, – говорит, – известнейшее пророческое слово, ему же внимающе, якоже светилу, сияющу в темнем месте, добре творите, дóндеже день озарит, и денница воссияет в сердцах ваших». (2Петр.1:19)». (СССLХХIII, 5:211).

Из ветхозаветного Откровения мы узнаём, что «после того, как «погрузившийся в твари», не могши сносить несозданного света, человек «скрылся» (Быт.3:8) от Бога, и Бог скрылся от человека, дабы не истребить преступника святым Своим присутствием, «Единый» Триипостасный, «по неизреченной благости, вновь приблизился к отчуждённому», в постепенных откровениях, да «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца и общение Святаго Духа» (2Кор.13:13) восставит и паки превознесет падшего» (I. 1:1).

В ветхозаветных пророчествах с необходимой степенью ясности показывается образ Христа. В них, как «чистых источниках израилевых, то есть проистекших от Духа Божия глаголах пророческих, духовным оком, то есть богомыслящим умом», можно «созерцать образ Солнца правды, Господа нашего Иисуса Христа, представленный хотя не в таком полном свете, как в Евангелии, впрочем в таких чертах, в которых внимательный созерцатель удобно может усматривать Его Божественные свойства, чудесные действия, глубокие и спасительные таинства» (LХХII, 2:181).

Начало тайны Христовой открылось в земном раю. «Когда лукавому искусителю удалось прельстить первых человеков и разрушить их райское блаженство, когда смерть, прежде возвещённая предохранительно, а потом уполномоченная правосудием, наступала на человека по следам греха, тогда милосердый в самом правосудии Бог, приостановив её, благоволил в умирающем уже и погибающем человечестве посеять новое семя жизни и спасения. Чудным образом в слове осуждения частию скрыл Он, частию открыл тайну помилования, когда осуждаемому искусителю рек: «вражду положу между тобою, и между женою, и между семенем твоим, и между Семенем тоя; Той твою сотрет главу» (Быт.3:15). То есть: ты, дух злобы, мечтаешь, что, прельстив жену, как слабейшую часть человечества, и чрез неё увлекши в преступление и Адама, будешь иметь весь род человеческий твоим всегдашним рабом. Нет! От побеждённых тобою человеков восстанет против тебя вражда, противоборство, брань; она продолжится в их потомстве; наконец, Тот, Который до времени сокрывается под таинственным наименованием «Семени жены», – «Той твою сотрет главу», победит тебя решительно, уничтожит твою власть, которая есть область греха и держава смерти, и, следственно, возвратит человечеству похищенную у него святость и жизнь, безопасную от смерти.

К уразумению таинственного наименования «семени жены» пролагает путь самая необычайность сего наименования. «Семя», без сомнения, означает потомство, или определённое лице в потомстве. Но что значит «семя жены»? В обычае всего рода человеческого и особенно в древних родословиях видим, что «семя» или потомство всегда относимо бывает к мужу, а не к жене, и родовое наименование детей или потомков заимствуется от отца или праотца, а не от матери или праматери. На что же указывается необычайным наименованием «семени жены»? – или ни на что, в порядке природы, или на таинство , которое выше природы, – на рождение, о котором природа спрашивает: «како будет сие, идеже мужа не знаю?» и о котором благодать ответствует: «Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя», – на чудесное рождение Сына от жены без мужа, на рождение Христа, Богочеловека, от Девы.

Что Адам уразумел тайну изречения Господня о Семени жены, сие можно примечать из того, что вслед за сим он дал жене своей новое имя, которое было бы совсем неблаговременно и неуместно, если бы не относилось к сей самой тайне. «И нарече Адам имя жене своей: жизнь, яко та мати всех живущих» (Быт.3:20). Жизнь, мати живущих, – имена сии бы ли бы приличны праматери в состоянии непорочности, поскольку тогда она точно рождала бы всех живущих и никого не рождала бы умирающего; но тогда не дано ей сих имен, а наречена она просто женою. К чему же после грехопадения, когда она будет рождать умирающих, будучи притом сама причиною, что смерть будет общим наследием её потомства, – к чему «нарече Адам имя жене своей: жизнь?» Разве в поругание? – Нет, конечно, не в поругание, а вероятнее, в утешение себе и ей, смотря на неё сквозь Божие определение о «Семени жены», сокрушающем главу змия. Отцом, думал он, буду и я; но не буду отцом истинной Жизни; Её матерью предоставлено быть жене без мужа: итак, да наречется ей имя: «Жизнь, яко та мати всех живущих», не сама по себе, но потому, что некогда от Евы будет Дева и от Девы родится Тот, Который есть «Истина и Живот», и Который имеет силу всех умирающих перерождать в присноживущих».

Из сказанного можно усмотреть, «что благовещение спасительного для нас Воплощения Сына Божия начато не Архангелом в Назарете, но Самим Богом в раю: ибо там провозглашено Божие определение о победоносном «Семени жены», то есть, о рождении Христа Спасителя от Девы» (ССLХХХV, 4:441–442).

«Но если Божие определение о Воплощении Сына Божия было уже постановлено и даже провозглашено в первые дни мира, то почему оно не исполнилось в продолжение столь многих веков? Не дерзнем приписать себе способности дать на сие полный ответ. «Кто бо разуме ум Господень?» (Рим.11:34). Однако можем сказать не обинуясь, что не в Боге причина медленности. «До скорости течет слово Его» (Пс.147:4). «Той рече, и быша: Той повеле, и создашася» (Пс.32:9). У Вечного всегда всё готово. Для Всемогущего всегда всё возможно. Тварь медлит по необходимости, потому что движется в определённых кругах времени, которых не может ускорить. В твари свободной не достаёт готовности для принятия действия Божия, когда в её воле не достаёт соответствия воле Божией. Особенно трудно устроить сию готовность в твари падшей и разрушенной, которую нужно восставлять и пересозидать. Таким образом, слово Божие о Спасителе мира как молния блеснуло над человечеством в первые минуты греховного омрачения и неоднократно просиявало в последующих откровениях; но мрак греховный продолжал тяготеть, и веки и тысячелетия должны были пройти, прежде нежели, действительно, «Слово плоть бысть» (Ин.1:14) и «Бог явися во плоти» (1Тим.3:16). В сие долгое время благословение, которым Бог Отец благословил нас в небесных о Христе прежде сложения мира, как молниеносный облак носилось над землёю, между тем как тайное действие Провидения изыскивало в роде человеческом и уготовляло благословенную в женах, которая бы могла своею чистотою божественную молнию привлечь, принять, вместить, удержать, не быв опалена огнём Божества, и таким образом чрез себя существенно усвоить всему человечеству благословение Христово» ( ССLХХХV, 4:442–443).

Приуготовление человечества к таинству спасения запечатлено в писаниях пророческих. «Так, один из пророков, видев человечество уже прошедшее дни младенчества и под пестунством закона возраставшее в то исполнение лет, когда оно долженствовало соделаться способным к предуставленному обручению своему с Божеством и рождению Безлетного Чада, представляет Сына Божия царём, грядущим на брак, и, восприняв на себя лицо невестоводителя или друга женихова, как бы с нетерпением убеждает человеческую природу – не отдалять более сего блаженного союза изменою и непокорностию, но предаваться ему со всею искренностию и верностию. «Слыши дщи и виждь, и приклони ухо твое, и забуди люди твоя и дом отца твоего. И возжелает царь доброты твоея» (ХХVIII, 1:204–205).

Для укрепления веры в Спасителя Господь являет особые знамения, промыслительно отмечая особенные судьбы не только отдельных людей, но и некоторых мест. Одним из таких мест является гора жертвопринесения Исаака.

«Бог, чтобы в лице Авраама показать опыт веры в наставление родам грядущим и вместе предзнаменовать тайну будущей крестной жертвы Христовой, повелел ему принести в жертву единородного сына Исаака. Почему бы, кажется, не исполнить сего на том месте, где Авраам в то время жил «и при зывал имя Господа Бога вечнаго» (Быт.21:33)? Но, нет. Бог послал для сего Авраама на иное место, дальнее, Аврааму неизвестное, не имевшее имени. «Иди на землю высоку, и вознеси его тамо во всесожжение, на едину от гор, их же ти реку» (Быт.22:2). ...Для чего нужны были дальний путь, неизвестная гора?» Ответ на сие можно найти в последующем.

«Сия неизвестная прежде гора получила от Авраама наименование горы «Боговидения» и, без сомнения, сделалась незабвенною для Авраама и для Исаака, и отчасти для их потомков, особенно для благочестивых чтителей и хранителей священных отеческих преданий; и предание о ней пережило веки и народы.

Но гора Боговидения стояла в земле язычников, не знающих истинного Бога и тайн Его. Прошли веки: близ места жертвоприношения Авраамова построен языческий город Иевус.

Ещё прошли веки: потомок Авраама царь Давид оружием взял Иевус, наименовал его Иерусалимом и сделал столицею царства Израильского.

Ещё прошли веки: явился в земле Израильской воплощенный Сын Божий, по плоти сын Авраамов и Давидов, Господь наш Иисус Христос, проповедал евангелие вечного спасения и, по слепой зависти обличаемых Им беззаконников, наипаче же по сокровенному предусмотрению и предопределению Отца Небесного, близ стен Иерусалима, на месте древнего жертвоприношения Авраамова, распят на кресте как жертва за спасение всего мира, погребён и воскрес.

Теперь можно дать ответ, для чего Аврааму была указана гора Боговидения. Это для того, чтобы он, стоя на сем месте, верою видел то, что на сем месте должно произойти чрез две тысячи лет после него, чтобы он, по Собственному слову Христову, «видел день» Христов «и возрадовался» (Ин.8:56) о Спасителе своём. Авраам видел тогда в Исааке, несущем жертвенные дрова на гору Боговидения, образ Иисуса Христа, несущего крест на гору Голгофу; в Исааке, возложенном на жертвенник, – образ Иисуса Христа, вознесенного на крест; в Исааке, после принесения его в жертву живущем, – образ Иисуса Христа, после крестной смерти воскресшего; в благословении о семени Авраама всех языков земных – обетование всем человекам вечного спасения чрез Иисуса Христа.

Авраамова гора Боговидения открывает и нам величественные и прекрасные виды действий божественного Провидения в устроении спасения и приуготовлении к нему. «Как разумна от века суть Богови вся дела Его»! (Деян.15:18). Как от веков у Него предусмотрено и предопределено дальнее будущее! Как современно питал Он веру древних, предлагая им тайну Христову в обещаниях и предзнаменованиях! Как сильно подкрепляет Он нашу веру, являя нам тайну Христову в совершенном согласии с древними о ней обетованиями и предзнаменованиями! Как чудно жертвоприношением Авраамовым освятил Он место для крестной жертвы Христовой!» (CDL 65:494–498).

В показание богоугодности веры Авраама Господь избрал потомство сего праведника для явления в нём чудес Своего спасительного Промысла и ради сего хранил избранный чрез Арваама народ от уничтожения и прекращения благодатного наследования веры. Слова: «семя свято стояние его» (Ис.6:13) указывали на сие сохранение. «...Представляется вопрос: что за святое семя, которым сохраняется согрешающий и бедствующий народ? – Если приведём себе на память признание Давида: «в беззакониих зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя» (Пс.50:7) и если примем в рассуждение, что нет причины относить признание сие к особенной личности Давида и матери его, а потому относить оное должно вообще к природе сынов Адамовых, то принуждены будем заключить, что семени святого совсем нет между рождёнными по закону падшей природы человеческой. Какое же святое семя Сам Бог указал Пророку? – Верно то, которое обетовал Адаму, когда рек первому врагу человеческого рода: «семя жены сотрет тебе главу» (Быт.3:15); то, которым благословил Авраама, глаголя: «благословятся о семени твоем вси язы́цы земнии» (Быт.22:18); то, которое с новою знаменательностию проявил царю Давиду в качестве вечного царя и Сына Божия: «восставлю семя твое по тебе; управлю престол его до века; Аз буду ему во Отца» (2Цар.7:12–14). Кратко сказать: единственное в роде человеческом существенно святое семя есть зачатый от Святого Духа и родившийся от Святыя Девы Господь наш Иисус Христос.

Бог, Которому, по выражению Писания, «разумна от века суть вся дела Его» (Деян.15:18), и Которого всевидящие «очи видят еще несоделанное наше» (Пс.138:16), от века видел все, бесчисленные для нас, роды сынов падшего Адама, и провидел, и избрал один, если не во всех своих лицах достойный, по крайней мере в некоторых сохранявший наиболее останков первосозданной добром, менее уступавший заразе греха, преимущественно расположенный к принятию и верному хранению Благодати, способный, наконец, при постепенном благодатном очищении, произродить чистую Деву, могущую быть приятелищем воплощаемого Божества, – света, сообщительного только чистому, огня, опаляющего нечистое. Посему и надлежало беречь сей род, доколе он принесёт прекраснейший цвет и совершеннейший плод человечества, – Деву Марию, Матерь Богочеловека. поскольку же сей род заключался в народе еврейском, то надлежало беречь и народ сей. И вот почему к сему народу, преимущественно пред другими, посылаемы были пророки напитывать его благодатным светом, чтобы он не утратил веры и не погиб от своих грехов и заблуждений. А чтобы он не погиб от врагов и бедствий, для того нередко употребляемы были чудесные силы и действия, как например, преведение чрез море по суху, сорокалетнее питание манною, избиение Ангелом ста осмидесяти пяти тысяч ассирийского войска, когда царь Езекия не силен был защититься от его многочисленности.

Так святое семя было твердынею и защитою народа еврейского, доколе, наконец, «изыде жезл от корене Иессеова, и цвет от корене его взыде» (Ис.11:1 ) , родился Сын Божий от дщери Иессеовой, явился на земли, жил, учил, чудодействовал, пострадал, умер, воскрес, вознёсся на небо, ниспослал Святого Духа, соделал спасение наше посреде земли. Цель Провидения достигнута. Не нужно стало беречь иудеев по- прежнему. Притом же они сами отреклись от святого семени, предав Христа на смерть. И потому, они, хотя в последнее время были довольно многочисленны и сильны*, однако побеждены, лишены отечества, рассеяны по всей земле, и если не исчезли, то для того, чтобы оставаться печальным и вместе поучительным памятником хранившегося в них, но не признанного ими святого и спасительного семени, ещё же и в той надежде, что исшедшее от них святое семя возродит некогда их останки.

...Если счастливы те, которым даровано святое семя сокровенное, – Христос грядущий, сокрытый в обетовании, – менее ли должны быть счастливы мы, которым даровано святое семя явленное, – Христос пришедший, приемлемый верою? Не «порождены» ли мы, как сказует Апостол, «не от семене нетленна» но неистленна, словом живого Бога и пребываща во веки» (1Петр.1:23)? «Или не знаете себе», говорит другой Апостол, «яко Иисус Христос в вас есть, разве точиго чим неискусни есте?» (2Кор.13:5). «Христос в вас, упование славы» (Кол.1:27). О, Христе «благочестие на все полезно есть, обетование имеюще живота нынешняго и грядущаго» (1Тим.4:8). От Христа истинная Церковь Его имеет обетование, что и «врата адова не одолеют ей» (Мф.16:18). ... – Так и для нового Израиля, подобно как для древнего, имеет своё значение древнее слово: «семя свято стояние его» (СССХХVII, 5:7–9).

До совершения сего спасительного обетования не прекращалось наследие веры Авраамовой и ею в бедствиях греховного человечества оно взывало к Подателю спасения: «Прииди, воцарися, Царь блаженства и славы! Без Тебя – «мир во зле лежит» (1Ин.5:19); мрак Египетский распространяется и угрожает всей земле; Твои враги рыкают, яко скимны, или беспечно засыпают на трупах добыч своих; остальные капли елея догорают, кажется, в лампадах бдящих рабов Твоих...» (1Ин.1:134). Наконец, ожидавшийся веками день приближается. «Сокрушенный скипетр Иуды, совершение седмин Данииловых, молва о предопределённом судьбою новом царстве, имеющем начаться от Иудеи, распространившаяся между самими язычниками, предварительно возвещают о нём; Ангел приносит непосредственное о грядущем Семени обетованном предсказание» (ХVII, 1:134).

В событии Рождества Христова особенно ясно сказалось промыслительно-вразумляющее, вероутверждающее значение пророчеств, явившихся одним из приуготовительных действий Божиих, не только осуществившихся в эпоху Ветхого Завета, но и продолжающих своё влияние на разум человеческий и в дальнейшие времена. Как «неоднократно замечает святый евангелист Матфей, ...все обстоятельства и происшествия, которыми ознаменовалось рождение на земли воплощенного Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, были не просто стекшиеся обстоятельства и происшествия, но точные события пророческих предсказаний. Замечание, важное не для одних иудеев, которые и на то, что можно рассмотреть простыми глазами, не иначе хотели смотреть, как сквозь зрительное стекло Пророков, но и для всякого, кто желает в перепутанных случайностями путях человеческих открывать следы Провидения и в происшествиях мира усматривать дела Божии. Не очевидно ли Божие дело, когда предсказанное за несколько столетий точно сбывается, и особенно, когда сбывается то, что по обыкновенным понятиям и соображениям представлялось несбыточным?» (LXXI, 2:175).

В пророчестве Захарии о Входе в Иерусалим «можно усматривать необычайность события, им возвещаемого». «Кто бы мог ожидать, чтобы какой-нибудь царь, в царственный город, торжественным шествием вступил на юном жребяти, рожденном от подъяремныя ослицы? И если бы кто явился в таком виде с именем царя, – можно ли было думать, что его примут с искренним веселием и торжественными восклицаниями, а не с посмеянием или пренебрежением? Издревле цари победоносные шествовали на конях; мирные вельможи, по простоте древних обычаев, путешествовали, правда, на ослицах; но на осля, ...царю воссесть, свойственно ли, вероятно ли было? Как же пришло на мысль Захарии предсказывать торжественное шествие и сретение Царя, «вседшаго на подъяремника и жребца юна»? Как могло исполниться такое предсказание? И то, и другое не могло быть иначе, как необыкновенным, от Бога устроенным образом. По сей необычайности предсказываемого действия самые иудеи признают издревле доныне, что пророчество Захарии о кротком Царе относится к Мессии или, иначе, ко Христу, хотя не узнают Его, бедные, в кротком Иисусе». (LΧΧII, 2:182).

Но если самое пророчество о Входе в Иерусалим необычайно по смыслу предсказываемого, «то внимательное рассматривание самого события ещё более может открыть чудесного и прямо Божественного.

Когда какому царю надлежит торжественно вступить в царственный город, – торжественность сия составляется посредством предварительных распоряжений и приготовлений. Но ничего такового не видим у Господа нашего до самого дня, почти до самого часа царского вшествия Его в Иерусалим.... Нет никаких приготовлений. Никто не думает о Его воцарении. «Сих же не разумеша ученицы Его прежде» (Ин.12:16). Внезапно сие начинается, и вдруг совершается. «И бысть». ...Христос «видит пророчество; видит близкую минуту, когда ему надлежит исполниться, но нет ещё орудий к исполнению онаго. Он взирает не телесным оком Своим, но Своим всеведением: и потребнее тотчас обретается. «Абие обрящета осля привязано и жребя с ним». Чудесно, как найдено сие орудие, но и то не менее чудесно, как оно взято. « ...Божественное ведение Царя нашего провидело готовность посылаемых, а Божественная власть Его над сердцами укрепила их против всякого сомнения. То же ведение провидело вопрос хозяина осляти: «почто отрешаета?» Та же власть над сердцами предварительно дала на сие, по-видимому, нимало не убедительный для незнакомого, но на самом деле непреоборимым оказавшийся ответ: «Господь требует» (Лк.19:31). И посланные взяли и привели осля, не зная чьё; и хозяин осляки отдал его, не зная, кому и на что. Между тем народ много, не царски созванный, но «пришедый в праздник» (Ин.12:12) не по гласу провозвестника, но по славе воскресения Лазарева, исходит в сретение Иисусу; и, объятый внезапным восторгом, вместо приготовленных украшений постилает Ему ризы; вместо царских знамений и оружия вземлет ветви древесные; предшествует, последует, восклицает кроткому Царю, без всякой царской пышности несомому спокойно ослятем, которого никакая человеческая рука не приобучала до сей минуты ни к какому бремени. Как произошли все сии нечаянности? – Поистине, сие все бысть, да «сбудется реченное пророком». Сбылось несбыточное, дабы ясно было видно, что действует Тот, у Которого «не изнеможет всяк глагол» (Лк.1:37). (LХХII, 2:183–184).

По пророчеству Исаии, «знамением» явится «принятие Девою во чреве Того, Кто, по предсказанию другого Пророка, произойдет от Вифлеема. И подлинно «Господь Сам» ответствует за верность слова пророческого. «Дух Святый найде» на Марию, «и сила Вышняго осени» Её (Лк.1:35): и Она прияла во чреве, пребывая девою, и соделавшись материю Сына, тем не менее осталась девою. Чтобы незнающие тайны сего зачатия не могли оскорбить зачавшую, она обручена мужу прежде сего зачатия; а дабы всякому здравомыслящему явно было сие знамение Господне, что дева зачала без мужа, зачатие последовало за обручением, «прежде даже не снитися има» (Мф.1:18), прежде нежели Иосиф «приял жену свою» (Мф.1:24) в дом свой. Иосифу, чтобы он не остался в недоумении, открыть сию тайну и указать сие знамение послан был Ангел; а для прочих, которые не могли видеть и слышать ангелов, не менее Ангела верным свидетелем знамения и вестником тайны был самый Иосиф, всем известный как «праведный» (Мф.1:19), который потому не мог обманывать людей, и тем ещё более не мог клеветать на Бога и на Святаго Духа» (LXXI, 2:176).

Это – «знамение» в девственном рождении. «Но как сделать, чтобы знамение, уже открывшееся в языческом почти «Назарете», дано было, по предречении Исаии, «дому Давидову» (Ис.7:13); чтобы дева, которая, по приятии во чреве от Духа Свята, и после трёхмесячного пребывания в доме одной родственницы, до последнего времени чревоношения оставалась жить в «Назарете», не помышляя ни о каком путешествии, ни о каком переселении, – чтобы она родила Вождя Израилева, по пророчеству Михея, «в Вифлееме» (Мих.5:2)? Подлинно здесь, как намекает опять Исаия, «труд дан Господеви» (Ис.7:13), то есть, надлежало произвести трудные, по человеческому понятию, и необъятные дела, чтобы предсказанное знамение совершилось. Дабы Марию, по совету Ангела,, наконец, принятую в дом Иосифов, привесть из Назарета в Вифлеем, и достоверно, и торжественно показать происхождение Сына Её от Давида, к сему избрана средством всенародная перепись; но как такая перепись в народе Божием не была в употреблении, даже запрещена была законом, то надобно было народ Божий предать власти другого народа. И так Бог поколебал почти все царства мира и покорил их Риму; над Римом воздвиг Августа», от которого вышло «повеление написати всю вселенную» (Лк.2:11), пред тем временем, когда надлежало родиться Сыну девы; сия перепись сколько нечаянно, столько же необходимо повлекла Иосифа в отечественный ему город Вифлеем; Мария должна была следовать за Иосифом; земной род Еммануила открылся в то самое время, как приспело Его рождение; и, – что немногими днями ранее казалось ещё несбыточным, – Он родился точно, по предсказанию пророческому, в Вифлееме.

Подлинно, всё сделано, чтоб исполнилось предсказание, и чтобы сквозь малые и великие дела человеческие видно было единое великое знамение господствующего над ними Дела Божия. «Сие все бысть, да сбудется реченное от Господа пророком глаголющим: се Дева во чреве приимет, и родит Сына , и нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог» (LXXI, 2:176–177).

При уяснении точного исполнения пророчеств, «относящихся к Рождеству Господа нашего Иисуса Христа, может кто-либо спросить: почему не столь по-видимому, точно исполнилось предсказание о Его имени? поскольку пророк Исаия преднарек Ему имя «Еммануила», но вместо того Ангел повелел нарещи Ему имя «Иисус».

На сие, во-первых, ответствую, что если прочие предсказанные подробности о Сыне Девы, а в числе их и менее существенные, каково, например, есть назначение места рождения Его, сбылись в точности, – возможно ли, чтобы Творец Пророчества, Дух Святый, допустил оному быть не точным в том, что составляет сущность, дух и цель всех предсказанных подробностей, именно, что в Сыне Девы сближается «с нами Бог», или иначе сказать, что мы Им «спасаемся»!

Во-вторых, признаю, что, при сличении пророчества о имени Еммануила с событием, усматривается нечто неточное по наружности, в словах; но при сем не обинуясь утверждаю, что сия видимая неточность не только не есть недостаток или несовершенство в пророчестве, или в событии, но даже принадлежит к совершенству и новым образом открывает божественное происхождение того и другого». Еммануил пришёл на землю для верующих, а потому в Его явлении должно быть испытание веры, для которой «открытое и полное видение не оставило бы места». «Посему вы согласитесь, что Еммануил в пришествии Своём на землю долженствовал быть и столько видим, чтоб Его можно было узнать, и столько сокровен, чтобы в Него можно было веровать, и чтобы неверующие не могли проникнуть в тайны Его и повредить делу Божию, которое совершить Ему надлежало. Посему, что Пророк открывал верующим в необыкновенном имени Еммануила, то же самое Ангел представил миру под покровом не столь необыкновенного для слуха евреев имени Иисуса, которое имели уже прежде один Судия и один Первосвященник.

...В-третьих, если, не останавливаясь на одном видимом, с помощию веры или прозрения в невидимое, сличим назначенное в пророчестве имя «Еммануил», и явившееся в событии имя «Иисус», то не трудно усмотреть в них не только точную, взаимную сообразность внутреннюю, но и единство. Что препятствует нам человекам, да будет «с нами Бог“? «Грехи ваши, – говорит Пророк, – разлучают между вами и между Богом» (Ис.59:2). Итак, разлучение от Бога и состояние греховное есть одно и то же. Следственно, приближение к Богу и спасение от грехов есть опять одно и то же. Следственно, и пророчество точно, и событие верно пророчеству. «Еммануил» есть «Спаситель»; «Иисус» есть «с нами Бог» (LXXI, 2:178–-179).

Таким образом, явление в мир Спасителя в Лице Иисуса Христа даёт познать глубокую мудрость пророчества об «Еммануиле» и восчувствовать высокое блаженство события Его Рождества:

«С нами Бог» во «Иисусе» по самому Воплощению: поскольку в Нём естество «Божеское» и «наше» человеческое, не только сближены, но соединены нераздельно, впрочем и неслиянно, во единое Лицо Богочеловека; и потому Он «не стыдится», как говорит Апостол, «братию нарицати» нас (Евр.2:11).

«С нами Бог» во «Иисусе» по Искуплению: поскольку без Иисуса с нами был грех, который мы и от Адама наследовали, и сами творить не преставали; а «всяк творяй грех, раб есть греха» (Ин.8:34); с нами был диавол, ибо «творяй грех от диавола есть» (1Ин.3:8); но Иисус, пришедши на землю, жизнию Своею исполнил закон Божий, который мы нарушали; страданием Своим загладил грех, который мы творили; смертию Своею умертвил смерть, на которую мы за грех осуждены были; Сошествием Своим во ад освободил нас от темныя власти диавола; Воскресением Своим вновь приобрёл нам «жизнь Божию» (Еф.4:18), от которой мы грехом «отчуждены были».

«С нами Бог» во «Иисусе» по дару Святого Духа: поскольку Сын Божий, пришедший на землю для искупления нас, возвратился на небо, «да умолит Отца, и иного Утешителя даст нам, да будет с нами в век, Дух истины» (Ин.14:16).

«С нами Бог» чрез «Иисуса», в нашем уме и познании: поскольку «Бога никтоже нигдеже виде; Единородный Сын, сый в лоне Отчи, Той исповеда» (Ин.1:18).

«С нами Бог» чрез «Иисуса» в нашем сердце и чувствии: поскольку «Христос вселяется верою в сердца наши» (Еф.3:17), и с тем вместе «любы Божия изливается в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим.5:5).

«С нами Бог» чрез «Иисуса» во всей нашей жизни и делах, если только мы совершенно предаем себя Ему: поскольку тогда «живем не ктому мы, но живет в нас Христос» (Гал.2:20) и «Бог действует в нас еже хотети и еже деяти о благоволении» (Фил.2:13).

«С нами Бог» чрез «Иисуса», если только желаем того, во всех состояниях и приключениях жизни нашей, так что даже, страждем ли, можем «с Ним страдать, да и с Ним прославимся» (Рим.8:17); умираем ли, можем «умирать Господеви» (Рим.14:8). (LXXI, 2:179–180).

Дерзновенная попытка самообожения устранила в человеке возможность действительного богоуподобления. Но «Бог славы», ведая, что без славы Его нет блаженства для Его тварей, употреблял, скажем по человечески, многоразличные и необыкновенные усилия, дабы паки проявить её в человеках; но сии усилия долго казались тщетными, и в самом деле были только более или менее отдалёнными и частными приготовлениями к действительному, всеобщему, единственно возможному явлению славы Его между теми, которые «лишены ея» потому, «что вси согрешиша» (Рим.3:23).

Приобщение человека славе Божиеи, происходит вновь по благости Божией. И что же, наконец, творит неистощимый в средствах милования и спасения Бог, дабы восстановить человека «в упование славы»? поскольку человек не дерзал приблизиться к Богу и приобщиться славы Его, – Бог приближается к человеку, и приобщается его уничижения. Дабы грешник не убегал более присутствия Божия, Сын Божий является ему «в подобии плоти греха» (Рим.8:3). Дабы немощная тварь не исчезла от славы всемогущего Творца, Он уже не «облекается во исповедание и в велелепоту» (Пс.103:1), но в немощное и немотствующее младенчество и в убогие пелены. Как искусный врач, видя, что болящий страшится сильного врачевства, скрывает сие врачевство под иным видом, и, таким образом, врачевство принято и больной спасён, – так и Небесный Врач душ и телес, видя, что человечество, заражённое смертоносною болезнею греха, страшится Божественного, между тем, как ничем не может быть излечено, кроме Божественного, заключает Божество Своё в образ человечества, и, таким образом, человеческий род, прежде нежели узнал, действительно, вкусил Божественное, всецелебное врачевство Благодати». Начало исцеления от греха полагается Боговоплощением: «Как скоро Божество в человечестве, то и «вся нам Божественный силы Его, яже к животу и благочестию, поданы» (2Петр.1:3); и потому наша немощь восполнена будет силою Божиею; наша неправда изглаждена будет правдою Божиею; наша тьма просвещена будет светом Божиим; наша смерть упразднена будет жизнию Божиею; в самом сокрытии для нас славы Божией мы получаем надежду славы; и когда слава сия откроется, она не ослепит, не устрашит, не разрушит нас, но, просияв в нас, просветит и весь мир, в котором мы её затмили. «Христос в вас, упование славы» (2Кор.13:5), обнадёживает Апостол. Се славная тайна и таинственная слава настоящего дня! Небесные служители Света прежде нас увидели зарю сея славы и тотчас, обратись к нам, воскликнули: «слава в вышних Богу!» Теперь уже не заря, но полный день сея славы: да востанет и наша слава; да взыдет взаимно к небожителям; да вознесётся в радостном восхищении сердец к самому престолу Всевышняго. «Слава в вышних Богу!»

Тайна духовного обновления человечества выражена апостолом Павлом словами: «Первый человек от земли, перстен: вторый человек Господь с небесе» (1Кор.15:47). «Кого разуметь под наименованием первого человека? – Естественно разуметь праотца Адама. Он по телу, взят был от земной персти Богом Творцем: и хотя с тем вместе был и духовен, потому что Бог от уст Своих вдунул в лице его дыхание жизни, но потом его духовность омрачена и ослаблена грехом, стеснена, подавлена и закрыта плотию; а потому он утратил право называться духовным и по справедливости подвергся уничижительному наименованию «перстного».

Кого разуметь под именем второго человека? – В порядке сотворения вторым человеком была Ева, но, очевидно, что к ней на может относиться изречение Апостола. Она не с небесе, а из ребра Адамова, и сотворена не для господства, но в помощь и послушание Адаму; а за то, что на минуту возгосподствовала над ним и вовлекла его во грех, отдана ему даже в повелительное обладание.

Хотите ли искать второго человека в порядке естественного происхождения от первого человека? – Пройдите веки и тысящелетия, пересмотрите тысячи и миллионы людей, всмотритесь в избранных и высоких между ними: не найдете второго человека, которого созерцает и желает вам показать Апостол; нет между ними «человека Господа с небесе». Показалось было Пророку, что он нашёл таких людей, но он вскоре усмотрел, что это призрак: «Аз рех: бози есте, и сынове Вышняго: вы же яко человецы умираете» (Пс.81:6–7). Что же такое сии тысячи и миллионы сынов Адамовых? – Все они суть отрасли первого человека, следственно, все одинакой с ним природы, все как он перстны, все как он заражены язвою греха, все как он должны заплатить греху «оброк» (Рим.6:23) смертию телесною, временною и смертию духовною, которая может сделаться вечною.

Здесь встречается грозный вопрос: что же должно последовать с первым человеком перстным и со всеми отраслями его, к которым и все мы принадлежим? Может ли человек, может ли род человеческий исцелить себя от смертоносной заразы греха, проникшей в самую природу? – Не может. Вы можете переломить или перерубить дерево у корня: оно завянет и засохнет, но потом уже не можете сделать его зелёным, цветущим, плодоносным; для сего потребна творческая сила. Подобно сему и древо рода человеческого, в корне сокрушённое грехом, не может изнести цвет и плод истинной, духовной жизни: для произведения сего потребна творческая сила. Посему-то и вопиял к Богу один из лучших сынов Адама перстного: «сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей» (Пс.50:12). То есть: сознаю нечистоту моего сердца, но не имею довольно силы, чтобы сделать его чистым; оно требует не только исправления, но и пересоздания: Ты вновь «сердце чисто созижди во мне», Боже! Признаю себя повинным за грех и не нахожу в себе средства возобновить утраченную правоту: Ты, беспредельный в правде и милосердии, «дух прав обнови» во внутренности моей.

Молитва пророка Давида о воссоздании сердца и о внутреннем обновлении духа должна быть всеобщею молитвою сынов Адама перстного, поколику они не поверхностно познают себя и глубокое повреждение своей природы и её деятельности. Но никто из них, без особенного откровения Божия, не мог постигнуть, как молитва сия могла бы исполниться; как в человека, грехом не только заражённого и осквернённого, но и умерщвлённого, может быть введена благодатная жизнь и святыня, как осуждённый навеки вечным правосудием может быть избавлен от сего осуждения без оскорбления вечного правосудия; как может человек, при наитии силы творческой, сделаться «новою тварию» (2Кор.5:17), пребывая одною и тою же личностию. Это, как говорит Апостол, «тайна сокровенная от веков в Бозе» (Еф.3:9), «тайна сокровенная от век и от родов» (Кол.1:26).

Но Апостол возвещает и открытие сокровенной от веков в Бога тайны. «Ныне же, – говорит, – явися святым Его» (Кол.1:26)». А день Благовещения, «заимствуя у Апостола слово, торжественно воспевает в церкви: «днесь спасения нашего главизна, и, еже от века таинства явление: Сын Божий Сын Девы бывает».

И сей есть «вторый человек, Господь с небесе», поставляемый Апостолом в соответствие «первому человеку, от земли перстному», дополняющий и разрешающий судьбу его и обращающий бедственную участь в блаженную. Иисус Христос есть «человек» по естеству человеческому, от предочищенныя Духом Святым Пресвятыя Девы восприятому: и вместе есть «Господь с небесе» по естеству Божескому, яко Единородный Сын Божий, единосущный и сопрестольный Отцу, сошедший с небеси, чтобы явиться на земли Богочеловеком и явить в Себе живый примирительный союз Божества с человечеством. Он есть «вторый человек», минуя миллионы людей, не в соответствии первому человеку на нисходящей лестнице естественных, не свободных от греха, рождений, – «вторый человек» без последующих, потому что он един среди рода человеческого является в соответствии «первому человеку», происходя от Бога непосредственно, чудесно, неприкосновенно греху, открывая в Себе новый источник благодатного рождения для рода человеческого. «Господь с небесе», соделавшись «человеком», вводит в человечество посредством веры благодатную божественную жизнь духа, света, чистоты, святыни, пред которою тёмная плотская жизнь греха ослабевает и умирает. Приняв на Себя всё, принадлежащее первому человеку, кроме греха, Он приемлет и его повинность, и его смертное осуждение, и тремя днями крестной смерти, которые, по соприсутствию Божества, не меньше вечности, удовлетворяет за повинного вечному правосудию и крестом отстраняет пламенное оружие, преграждавшее человеку вход в рай. Как грех, глубоко повредив природу человека, сделав его ветхим, тленным, даже мертвым, Не мог, однако, разрушить его бытия и личности, то Господь с небесе наитием на сие бытие, на сию личность, Своей творческой силы, Своего Духа, подобно как над водою первого творения, носящегося над водою крещения, возрождает ветхого человека в новое творение, в образ Божий; из плотского соделывает его духовным, из земного – способным к небесной жизни.

Рассматривая таким образом черты первого человека, перстного от земли, и второго человека, Господа с небесе, не можем не усмотреть, как бедственна была бы судьба первого, если бы не пришёл ему на помощь вторый. ...Все мы – естественные отрасли человека, перстного от земли, и его бедственная судьба есть и наша неизбежная судьба, если не прибегнем и не предадим себя совершенно пришедшему на землю спасти нас Господу с небесе, если не прилепимся к Нему верою в Него, любовию к Нему, последованием Его учению и примеру, исполнением заповедей Его» (CDXLVI, 5:482–485), ибо бессилен человек в спасении своем без помощи Божией. Душа его не может «сама собою исторгнуться из области тьмы, потому что наследственным и произвольным поползновением продана под грех; а как область греха принадлежит к владычеству имущаго державу смерти, то она ли, порабощённая, преодолеет своих поработителей? Она ли, проданная, искупит себя от рабства? «Что даст человек измену за душу свою?» (Мф.16:26). (ССLIV, 4:265).

Невозможное для человека совершает воплотившийся Сын Божий. Ради души человеческой «Он сошёл с небес, чтобы к Ней приблизить Божество, к Которому без сего она не могла приблизиться. Дивно и непостижимо приобщился Он её сотворённого естества, её плоти и крови, кроме греха, дабы Своим крайним снисхождением положить основание её восхождению, да возможет благодатно и спасительно быть причастницею Его Божественного естества, Его животворящей плоти и крови. Будучи безгрешен, Он взял на Себя её грехи со грехами всего мира, чтобы тяжесть их не подавила её и всего мира. Понёс на Себе заслуженную ею клятвою, осуждение, смерть, мучение и тем заслужил и приготовил ей благословение, оправдание, жизнь, блаженство. Чрез смерть и чрез самый ад пришёл Он для неё, чтобы отвсюду ей открыть новый и живый путь, и Своим Воскресением и Вознесением отверз ей не только райские, но и небесные двери, ниспослав также и свет, и силу свыше для ее восхождения по стопам Его. Как сокращение Своих для неё дел, как залог Своих даров, как ключ к сокровищам Благодати, дал Он её вере, любви и надежде Своё Божественное имя и сказал: «елика аще чесо просите от Отца во имя Мое, даст вам» (ССLIV, 4:265).

Апостольское слово указывает на величие божественной благости в Боговоплощении: «Велия есть благочестия тайна, Бог явися во плоти» (1Тим.3:16). Некоторые спрашивают, то с любопытством, – почему для спасения человеческого рода употреблено столь необычайное средство – Воплощение Божества; то с сомнением, – неужели без сего невозможно спасение человека. А где любопытство, там ещё нет чистого ведения; где сомнение, там ещё нет полной веры.

Тайна гонит от себя прочь любопытство по тому самому, что есть тайна. Она призывает к себе веру; впрочем не возбраняет ей мимоходом пользоваться пособием скромного размышления, для снятия с её пути претыканий, которые бросает на него сомнение.

Если посему осмелиться размышлять о потребности Воплощения Сына Божия нас ради человек и нашего ради спасения, то верующий может положить в основание своего размышления следующие изречения Самого Иисуса Христа.

Первое изречение: «никтоже знает Сына, токмо Отец; ни Отца кто знает, токмо Сын, и емуже аще волит Сын открыти» (Мф.11:27). Что без познания Бога нельзя быть спасену и блаженну, в том не усомнится никто здравомыслящий. Но если сокровище богопознания лежит сокрыто во внутренности Самого Божества, недоступно по недосязаемой высоте Его, ...то как же может совершиться спасительное открытие богопознания? – Надобно, чтобы Сын Божий из недоведомости Божества, которая превыше всех образцов познания, так сказать, выступил в некие познавательные образы, как Он и нарицается «образом Бога невидимаго» (Кол.1:15). ...Надобно, чтобы Сын Божий, когда Он «волит открыти» спасительное богопознание нынешнему человеку, снизшёл ...и вступил в образы познания, ближайшие к человеку; чтобы Слово Божие, не преставая быть Словом Божиим, вступило в образы человеческого слова; чтобы «образ Бога невидимаго», не преставая быть тем, что Он есть, вступил в образы видимые для ока земнородного ума; чтобы Он явился или в образах преходящих, – и вот откровения и видения святых; или в образе пребывающем, – и вот Воплощение Сына Божия.

Второе изречение: «никтоже приидет ко Отцу, токмо Иною» (Ин.14:6). Что значит приити к Богу? ...Приходят к тому, от кого бывают удалены. ...Волею греховною, злою человек удаляется от Бога, как и сказано в Писании: «греси ваши разлучают между вами и между Богом» (Ис.59:2). Волею покаянною и благою человек приходит к Богу. И сего-то не может быть без воплощенного Сына Божия, как Он Сам сказует: «никтоже приидет ко Отцу, токмо Мною». Если ты спросишь: для чего же бы человеку не приити к Богу одною собственною волею, которая свободна? – Ответствую: в добрый час! Сделай опыт. Но если будешь внимателен, то, без сомнения, найдёшь и признаешь то, в чём признавались лучшие нас с тобою: «еже хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю; не еже бо хощу доброе, творю, но еже не хощу злое, сие содеваю» (Рим.7:18–19). Как ни странно пред глазами разума сие противоречащее само себе явление в человеческой природе, но оно давно замечено даже и теми, которых сему наблюдению не научило Христианство; и если вникнуть в причину онаго, то можно удостовериться, что так и должно быть при известных обстоятельствах. Источник добра и силы есть един Бог. Если человек стоит в добре и чрез то в общении с Богом, то он непрестанно почерпает из Бога силу делать добро, и потому как свободен желать добра, так и силен делать оное. Но если он допустил себя до греха и чрез то вошёл в разлучение с Богом, то, по мере удаления от Бога, уменьшается для него удобность почерпать от Бога силу, и потому, когда воля его, по природной свободе своей, делает обратное движение к добру и к Богу, сила делать добро не отвечает хотению делать оное, и человек не может приити к Богу сам собою, без особенного, чрезвычайного низведения к нему силы Божией; – без такого посредства, которым бы расстояние между Богом и человеком было наполнено, разделение уничтожено, общение, ничем непресекаемое, восстановлено; – без посредства, которое бы с совершенным единством касалось обеих разделённых сторон, – Бога и человека. И такое посредство есть Богочеловек.

Третие изречение: «тако возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Онь, не погибнет, но имать живот вечный» (Ин.3:16).... Смерть и погибель приходят на человека и как естественное следствие удаления от Бога, и, вместе, как действие правосудия Божия над грехом. Посему для спасения человека нужно, во-первых, удовлетворить правосудию Божию (потому что никакое свойство Божества не может лишено быть свойственного ему действия и потому, что объявление безусловного прощения или ненаказанности стоящего уже на пути греха человека, всего легче повело бы далее по сему пути, и следственно не ко спасению, а к погибели); во-вторых, вновь ввести в человечество жизнь Божию, которая бы воцарившуюся в нём смерть победила и уничтожила. Требования трудные и естественно невозможные! Удовлетворить правосудию Божию значит предать грешника вечной смерти: за сим совершенно исчезает для него возможность вечной жизни. Как и приблизить жизнь всесвятого Бога к человеку грешнику? Столь резкая противоположность сближаемых крайностей более угрожает истреблением недостойной твари как сена от огня, нежели обнадёживает спасением. Что же творит Бог чудес? Он вводит Свою Ипостасную Жизнь, Своего Единородного Сына, в малую, избранную долю человеческого естества, долгим, сокровенным действием судеб Его приготовленную, от заразительной примеси греха предохранённую, соединяет Божество и человечество в едину Ипостась Богочеловека; низводит облечённое человечеством Божество в состояния человеческие, кроме греха, даже в немощи, в страдания, в смерть. И что же? – Правосудие Божие всесовершенно удовлетворено, потому что в Лице Богочеловека человечество понесло присуждённую себе смерть, и понесло вполне, так как и мгновение смерти Богочеловека, по соприсутствию вечного Божества, равняется вечности; на удовлетворении правосудию основано право Искупителя простить кающегося грешника без пагубной надежды ненаказанности для некающегося; и в то же время жизнь Божия, низшедшая в глубину человеческой смерти, но смертию по своему естеству неодержимая, из глубины смерти сияет во всё умершее грехом человечество и вносит вечную жизнь во все души, которые ей открывают себя верою, а не отражают её от себя неверием и ожесточением. «Тако возлюби Бог мир» (СLХХVII, 3:338–343).

Посему в тайне спасения нашего Воплощение Сына Божия – величайшее чудо снисхождения Божия, ибо при сем совершается приобщение Творца твари для её обожения. «По воле и предопределению Бога Отца, Сын Божий, единосущный Отцу, сходит на землю, не оставляя неба; под осенением Святого Духа, Отцу и Сыну единосущнаго, входит во утробу Девы, предочищенную Духом (стих. на Благовещ.) Святым; приемлет человеческую душу и тело и соединяет с Собою в единое Лице Богочеловека Иисуса Христа, сохраняя свойства и действия Божества и человечества неизменными в сем соединении: дабы таким образом родиться в нашу человеческую жизнь, пройти чрез её степени и состояния, и чрез самую смерть, и всё человечество, грехом падшее и тяготеющее ко аду, но прилепляющееся к Воплощенному соестественностию и верою, на раменах божественной силы восподнять и вознести выше, нежели откуда оно пало, – в небесное вечное царствие Божие.

Какое высокое и дивное домостроительство Божие! Какое глубокое и неисследимое таинство! ...Мысль пред безмерною высотою и глубиною таинства теряет крила. Созерцание изнемогает пред силою невидимого света, подобна как телесное Око пред видимым солнцем. Слово немеет пред необъятностию созерцания.

Какой ум проникнет в «совет превечный», в недоступном для твари святилище Триипостасного Божества?

Какой слух вместит, в ответ на изволение Бога Отца, соизволительное слово Бога Слова, впрочем, коснувшееся некогда слуха одного из пророков: «се иду сотворити волю Твою, Боже» (Пс.36:9; Евр.10:9)?

Как не поколебались и не сокрушились небеса схождением на землю Живущего превыше небес и небесами невместимого?

Как земля, «проклятая в делех» ещё первого человека и в течение многих веков оскверняемая грехами рода человеческого, не поядена огнём при сошествии на неё Бога, Который «есть огнь поядаяй» нечистое (Евр.12:29)?

Как не опалена утроба Девы, «огнь Божества приемшая»?

Когда и как Дух Святый «предочистил» её для сего и возвёл до чистоты, достойной непосредственного соприкосновения с чистотою Божества?

Как, превыше законов естества, родился в ней Новый Адам, Который есть «Господь с небесе», и не возгнушался Господь с небесе облещись в зрак раба, в естественный образ ветхого Адама, который есть «персть от земли, в землю отходящая»?

Удержим движение испытующих помышлений словом Премудрого: «высших себе не ищи, и крепльших себе не испытуй; яке ти повеленна, сия разумевай» (Сир.3:21–22).

Можно ли горстью исчерпать море? – И если бы и возможно было сие, потому что море имеет пределы и меру глубины, то всё же невозможным оставалось бы малым сосудом разума человеческого исчерпать бездну премудрости Божией, которой широта беспредельна и глубина безмерна. Посему премудро и праведно возбранено нам дерзновение испытывать тайны Божии, а поведено чтить оные и прилепляться к ним верою; и в вере положена для нас надежда блаженства: «блажени не видевшии, и веровавшие» (Ин.20:29)» (СDХХII, 5:402–403).

Непобедимой была бы сила греха без Божественного содействия человеку. Господь пришёл на землю для избавления твари от греха и бедствий, порождаемых грехом. «Грех лишает душу мира, ум – света, тело – нетления, землю – благословения, всякую тварь – всякой доброты. Он начинает тем, что вселяет ад в человека, и оканчивает тем, что человека во ад вселяет. Итак, велия, воистину, радость, что, наконец, является Тот, Который «спасет люди Своя от грех их».

Сын Божий рождается на земли. «Из бессмертной, Божественной жизни рождается в жизнь человеческую, – смертную. Отлагает славу, оставляет блаженство, сокрывает святыню и приемлет на Себя все бедствия греха, кроме только самого греха. «Неведевшаго бо греха по нас грех сотвори» Его Бог Отец, «да мы будем правда Божия о Нем» (2Кор.5:21). За то, что мы не захотели оставаться блаженными чадами Божиими в раю, теперь Он младенчествует бедственно на земли; за то, что мы употребляли во зло все наши силы и способности, Он является теперь без всякия силы и способности. За то, что ноги наши текли на зло и руки наши творили дела неправды, ноги Ходящаго на крилу ветреню и руки Вседержителя связаны пеленами. За то, что уста наши так часто глаголют суету и язык наш сплетает льщения, что мы, «благословляя языком» Имя «Бога и Отца», им же «клянем человеки бывшия» сотворены «по подобию Божию» (Иак.3:9), за наши безрассудные проклятия и празнословия, – благословляющее Слово немотствует. За то, что «человек, в чести сый, не разуме, приложися скотом несмысленным, и уподобися им» (Пс.48:21) зверскими страстьми и скотскими похотями, «Иже, во образе Божии сый» не только «Себе умалил зрак раба приим в подобии человечестем быв, и образом обретеся, якоже человек» (Фил.2:6–7), но и с бессловесными вменился жилищем и местом покоя. И что ещё? «Да мы будем правда Божия о Нем», Он исполняет «всякую правду», весь закон Божий; не нарушает даже никакого человеческого закона, и при всём том «со беззаконными вменися» (Ис.53:12), чтобы нас «искупить от клятвы закона» (Гал.3:13), осуждающего дела наши во ад и погибель. Благословенный во веки соделается «за нас клятвою», чтобы возвести нас от погибели. Спаситель наш Сам снидет в погибель; Он рождается на земли не для того, чтобы жить, ибо для сего не нужно было Ему земное рождение, но чтобы умереть, чтобы в самый ад низвести небесное рождение,, наконец, – чтобы из смерти породить жизнь, из ада сынов неба, из погибели извести спасаемых. Так спасет Он «люди Своя от грех их» (LXXXIX, 2:296–297). Посему так торжествует Церковь в день Благовещения – день спасительного восстановления человечества. «Слава и благодарение Творцу времён, сотворившему день, который» христиане возобновляют «воспоминанием и торжеством, – день Воплощения Сына Божия! Это есть один из немногих дней, на которые опираются все дни земли, чтобы не обрушиться в одну нескончаемую адскую ночь. Потому что Воплощение Сына Божия есть такое событие, которым поддерживается стояние и благосостояние человеческого рода, вместе с другими творениями, созданными для служения ему и подчинёнными его судьбе. Сия, как мне кажется, мысль подана пророку Исаии, когда ему сказано: «семя свято стояние его» (Ис.6:13) (СССХХVII, 5:6).

В Благовещении предвечное определение Божие о спасении падшего рода человеческого приведено в действие. «Смотрение тайны, сокровенныя от веков в Бозе» (Еф.3:9), непостижимыя и ангелам, открыто Дщери человеческой, конечно, не к постижению, но и не к верованию только, а к самому исполнению чрез Неё; и Её вера возмогла вместить невместимое и для ангельских умов. «Семя Жены», которое должно «сокрушить главу» адского «змия», смертельно уязвившего в раю человеков, или, иначе сказать, ввести в человечество божественную жизнь, чтобы ей истребить в нём яд смерти, семя Авраама, о котором должны благословиться все народы земли, прозябает в утробе Девы. Пророк, на Которого указывал Моисей и все прочие пророки, в Котором одном Закон и Завет ветхий достигнуть должен своей «кончины, оправдания всякому верующему», приблизился, и сокрыт за завесою нерукотворенного храма. «Дух Святый найде» на Преблагословенную Марию, «сила Вышняго» осенила «Её»; Сын Божий, собезначальный Отцу по Божеству, не оставляя престола Его, зачался на земли, по человечеству, яко младенец. «Слово плоть бысть, и вселися в ны», и становится отныне, – если позволительно сказать сие, не в духе превозношения, но в удивлении неизреченному снисхождению, – становится отныне ближe к нам, нежели к ангелам, потому что естество ангельское только приближается к Нему, а естество человеческое находится уже в единстве Ипостаси Его. «Не от ангел бо воистину приемлет, но от семене Авраамова приемлет» (Евр.2:16)» (СССVI, 4:541–542).

На протяжении тысящелетий ожидал род человеческий сего явления. «Но се пришел, наконец, столь долгое время ожиданный, Человек, долженствующий исцелить расслабленного или, лучше сказать, от смерти, которая по тому только могла называться жизнию, что была ощущаема, воздвигнуть к истинной жизни, превышающей чаяния и желания расслабленного. Явился Вторый человек, Господь с небесе, дабы первого человека, перстного, возвращаемого «в землю, от нея же взят бысть» (Быт.3:19), возвести на «новый и живый путь» (Деян.2:28) возвращения к Богу, «вдунувшему в лице его дыхание жизни» (Быт.2:7). (XXXI, 1:234).

Божественная премудрость является в самих обстоятельствах Рождества Христова, знаменующих наше спасение. Поистине, указание Ангела на «младенца повита, лежаща в яслех» есть «знамение» и это «беспримерное зрелище ...есть «знамение» не столько беспримерной нужды и бедствия, сколько беспримерной радости. ...Не доброе ли знамение, что родившийся нам Спас начинает показываться там, где оказалось первое наказание греха, по изречению Судии: «в болезнех родиши чада»? Как премудрый врач, Он приближается Своею врачебною, божественною силою к самому началу и корню нашей болезни, нашего греховного растления: какое же могло быть лучшее знамение чаемого исцеления? По сему глубокому и премудрому началу не трудно заключить, сколь совершенное готовит Он врачевание. Не маловажно и то, что нисходя до смиренного рождения, Он нисходит ещё до уничиженных яслей. Чрез сие даёт Он особенное знамение, что, хотя бы грех унизил тебя до скотоподобных страстей и похотей, хотя бы ты совестию принуждён был сам на себя обратить пророческое обличение: «человек в части сый не разуме, приложися скотом несмысленным и уподобися им» (Пс.48:13), и тогда не должен ты отчаяваться в снисхождении Спаса твоего, Который, не возгнушавшись возлечь в яслях, не возгнушается и в яслях души твоей почить Своею Благодатию и Своим миром, если только ты покаянием и верою пред Ним себя повергнешь» (СLХХΙΙ, 3:311–312).

Безмерна благость Божия по отношению к человечеству, нуждающемуся в спасительном прикосновении Божием, подобно одержимым недугами, стремившихся прикоснуться ко Христу во время Его видимого земного пребывания, когда «сила от Него исхождаше, и исцеляше вся» (Лк.6:19). И Он сошёл с высоты небес для всех миллионов людей живших, живущих и когда бы то ни было имеющих жить на земле. поскольку Божественная сила Его, будучи выше самых небес, недостижима была низкому и недостойному естеству человеческому, – Он низвёл её в самое человечество; влил её в сосуд плоти подобострастной нам, кроме греха, для исцеления от коего и потребна нам особенно сия сила; по избытку милосердия Своего к нам, Он, так сказать, переполнил сосуд пречистыя Плоти Своея Своею Божественною силою, так что ею оросилась самая одежда Его и уврачевала кровоточивую; а когда, по воскресении, «дадеся» Ему «всяка власть на небеси и на земли» (Мф.28:18), когда восприятую Им плоть нашу вознёс Он с Собою и посадил одесную Бога Отца, тогда «сшедый и возшедый превыше всех небес, исполнил всяческая» (Εф.4:10), следственно, – и всю землю, на все времена, Своею Божественною спасительною не только телесно, но и наипаче духовно «вся исцеляющею силою» (LХХV, 2:203).

Плоти человеческой в Боговоплощении даётся сила, по которой телеса праведников «прежде общего воскресения «процветают» начатками нетления. От чего сие и для чего? От чего нетленны телеса праведников? Для чего Бог дарует им сие нетление?»

Человек создан нетленным (Прем.2:23). «Дух его жил словом Божиим и потому наслаждался блаженным бессмертием; тело его питалось от древа жизни, и, таким образом, должно было сохраняться в безболезненном нетлении». Но вошёл грех и грехом – смерть. «Итак, причина, по которой человек смертен, и тело его тленно, есть грех, – и яд, который принял человек первоначально душою, но который в дальнейшем действии своём отравил и тело, медленною отчасти, но вообще смертоносною отравою. Из сего нетрудно усмотреть, что возвращение человека «в неистление» возможно только тогда, когда он перестанет отравлять себя грехом».

Но возможно ли это после того, как грех вошёл во весь мир, когда грех стал как бы естественной необходимостью? Разве можно избежать его? «Притом для исцеления заражённого ядом потребно нечто более, нежели только прекратить употребление яда. Никто не может быть творцом самого себя: смертно болящий или умерший не может даровать себе здравия или жизни, которых источник в нём затворился». Поэтому, если в неповреждённом состоянии человек жил словом Божиим, то «кольми паче смертного восславить в бессмертие, и растленного в нетление, не может ничто, кроме творческого слова Божия».

Творческое слово вновь изречено в человеке для его восстановления и проникает его до такой глубины, до какой грехом ниспали человеки. «Слово плоть бысть» (Ин.1:14). Теперь всё падшее и отчужденное от жизни Божией получает новый, возвратный ход. Источник Божественный вновь открывается во глубине человеческой природы и внутренно изливает в неё благодатный свет и силу. ...Животворное действие Благодати, также, как некогда смертоносное действие греха, простирается по всему существу человеческому от духа до тела; и поскольку сила Божия, конечно, могущественнее, нежели сила греха, которая собственно есть немощь, то не удивительно, что Благодать, по выражению Апостола (Рим.5:20), «преизбыточествует» паче «умножившагося греха», что она действительнее исцеляет и восстановляет, нежели грех заражает и разрушает. ...Таким образом, Слово Божие, нисходя до Воплощения, самой плоти открывает путь восходить до нетления и прославления; Иисус Христос становится «воскрешением» нашим (Ин.11:25) и когда вселяется верою в сердца наши, тогда и в самых телесах, верою очищенных и освященных, скорее или медленнее просиявает сила Его воскресения».

Сила воскресения, являемая в нетлении мощей, свидетельствовалась «соразмерно с постепенным откровением воплощенного Слова Божия. В первые веки, когда всею тайну Христову находим заключенною в одном слове «о семени жены, сокрушающем главу змия», и силу воскресения усматриваем во одном Энохе, который, как уединенный орёл в обновленной юности, воспаряет в нетлении над целым миром, чрез господствующее растление нравственное приближающимся ко всеобщему нетлению естественному. Во времена Пророков, когда обетование о Христе, как «о семени, в котором благословятся все народы», многократно повторённое и более объяснённое, ощутительнее возбуждало веру, и потому обильнее вселяло в сердца, хотя и глубоко ещё сокровенную силу Христову, и сила воскресения не только, по подобию Эноха, явилась в Илии при взятии его на небо, но кроме того ещё в продолжение земной жизни открывалась в Илии же и Елисее воскрешением умерших; и даже, – что составляет единственный в священных сказаниях пример прежде пришествия Христова, но согласный с многочисленными сего рода явлениями по пришествии Христовом, – сила воскресения сверх чаяния воздействовала некогда чрез кости умершего уже пророка Елисея (4Цар.13:21). ...Когда же, столь давно предреченное и постепенно приуготованное, воплощение Слова Божия, наконец, совершилось, тогда, кто не знает, какими быстрыми потоками сила воскресения потекла по сей, ещё и не обновлённой, земле? Когда Иисус Христос вольным страданием нашего ради спасения допустил низвести Себя в область смерти для того, чтобы ввести туда Собственную силу жизни, и, таким образом, разрушить царство смерти в самых основаниях его: тогда сила Его немедленно проникла всё, и в том, что способно было принять её, тотчас ознаменовала себя животворным действием. Вот изъяснение того, что в то время «и гроби отверзошася, и многа телеса усопших святых восташа» (Мф.27:52)». (XLV, 2:16–19).

Залог обожения человека дан чрез Боговоплощение и «знамение» божественного предопределения о спасении и показуется в Рождестве Христовом. «Он – Сын Божий, Он – сын человеческий. Он – Бог, чтоб иметь силу понести на себе немощи человеческие; Он – человек, чтобы соделать человеков «причастниками Божественного естества» (2Петр.1:4). Он – сын Адамов, чтобы стать Вторым Адамом. Он – сын Авраамов, «чтобы по образу Исаака представить себя чистейшею, совершеннейшею жертвою Господу; – Давидов, чтобы наследовать и восстановить царство Благодати., наконец, Он есть вечная любовь, низшедшая соединить с собою отчужденных от неё грехом смертных, удовлетворив за них Небесному Правосудию» (ХV, 1:123–124).

Пастырям вифлеемским ангел возвещает Христа, Который есть Сам Господь, – Христа, то есть помазанника Божия, Которого Бог, как сказует другой пророк, «помаза, благовестити нищим посла, исцелити сокрушенная сердцем, проповедати плененным отпущение, и слепым прозрение, утешити вся плачущия, дати ...украшение славы вместо духа уныния» (Ис.51:1–3), но Который в то же время и Сам есть Господь и Бог, Сам Собою сильный, спасти не только угрожаемых погибелию, близких к погибели, погибающих уже, но и погибших спасти, умерших воскресить, осуждённых оправдать, под клятвою за нарушение закона сущих благословить, рабов ада в чад Божиих претворить.

О радость беспредельная, простирающаяся от неба до ада, вожделенная, как спасение, сладостная и восхитительная, как помазание Духа Божия, могущественная, как виновник её Господь!» (СLХХII, 3:310).

Двойство естеств Спасителя определяется необходимостью и сущностию нашего спасения. «Благопотребно и совершенно необходимо для нашего спасения со Апостолом мудрствовать о Христе Иисусе, что Он, «во образе Божии сый, не восхищением непщева быти равен Богу» (Фил.2:6): ибо без естества Божественного и силы Творческой, каким образом могло бы совершиться спасение человечества, грехом погибшего, низверженного ниже ничтожества? Но так же благопотребно и совершенно необходимо мудрствовать о едином и Том же Христе Иисусе и то, что Он «Себе умалил, зрак раба приим, и образом обретеся, якоже человек, смирил Себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя» (Фил.2:7–8); ибо каким образом низверженное, немощное и недостойное человечество возникло бы и достигло к общению с Божественною спасающею силою, если бы Сын Божий не низшёл во глубину нашей немощи и недостоинства Своим Воплощением, не очистил нашей смертоносной заразы греха, не загладил нашей смертной виновности Своим неистленным страданием в соостественном нам, но безгрешном теле, и Своею смертию и Воскресением не отверз нам заключенных врат Благодати и жизни божественной?» (ССLХХVIII, 4:396–397).

Христос Богочеловек – Посредник между Богом и человечеством. «Божество представляет Апостол исполнением или полнотою всякого совершенства, блага и блаженства. Но поскольку Божество беcконечно, то никакое конечное существо не может принять и вместить сего исполнения. поскольку Божество и всё Его исполнение духовно, то никакая бренная тварь естественно не может причаститься от сего исполнения. поскольку Божество свято и праведно, то как может, особенно человек-грешник, приступить к Его исполнению без того, чтобы не быть пожерту всепоядающим огнём строгого суда Божия? Что же творит «не хотяй смерти грешника? – Он «благоизволил, – говорит Апостол, – всему «Божественному «исполнению» Своему «вселитися» во Христе Богочеловеке «и тем примирити всяческая к Себе, умиротворив кровию Его чрез Него, аще земная, аще ли небесная» (Кол.1:19–20)» (IX, 1:75).

Во Христе соединяются два естества – Божеское и человеческое.

«...Апостол Павел ...говорит, что «Христос Иисус, Иже во образе Божии сый не восхищением непщева быти равен Богу», для Которого, то есть, быть и почитаться равным Богу не было похищение чуждого достоинства, поскольку Он есть существенный образ Божий, что Сей Христос Иисус «Себе умалил, зрак раба приим, в подабии человечестем быв и образом обретеся, якоже человек» (Фил.2:6–7), то есть столько же истинно и совершенно восприял на Себя малый и рабский об раз человека, сколько непреложно и неизменно был и есть в Нем великий и славный образ Господа и Бога» (IX, 1:74).

Фаворское явление завершает свидетельства Божественного достоинства Спасителя, данные для уверения человечества. До Пришествия Христа на землю, «дабы приготовить мир к принятию Его, предварительно «многочастне и многообразне древле Бог глаголал отцем во пророцех» (Евр.1:1), предвозвещая Его явление, и образы будущего явления Его представлял в праотцах и в «законе, имевшем сень грядущих благ» (Евр.10:1). Когда же Он, действительно, явился в мире, но явился в естестве человеческом, тогда к открытию того, что скрывалось под сим покровом, употреблены были чудеса, являющие божественную силу. Но как и чудеса, являя присутствие божественной силы, не проявляют решительно Божеского существа в лице чудотворца, потому что могут быть и человеками совершаемы по воле и силе Божией, то что ещё надлежало делать, чтобы явить истинного Сына Божия в Лице Иисуса? Провозгласить ли Ему Самого Себя? Не обинулся Он сделать сие, когда, например, сказал: «Аз и Отец едино есма» (Ин.10630); и Его слово твёрдо было само собою, как слово самой истины и подтверждаемо было Его чудесами. Но поскольку Он признал также, что для человеческого удостоверения недостаточно собственное о себе свидетельство: «аще Аз свидетельствую о Мне, свидетельство Мое несть истинно» (Ин.5:31), то ...преизбыточествующею мерою восполняется сей недостаток: Бог Отец, Который, по изъяснению Апостола, «во свете живет неприступней, Егоже ничтоже видел есть от человек, ниже видети может» (1Тим.6:16), подвигся от Своей неведомой высоты, преклонил небеса, облек Свой неприступный свет в доступный созерцанию светлый облик, сократил Своё бесконечное ведение и откровение бесконечного в подобие человеческого гласа, и Сам проповедал единосущное с Собою Божество рабий зрак носящего Иисуса, нарекши Его Своим «Сыном возлюбленным»: ибо сын «возлюбленный» в священном языке означает сына «единороднаго» (Быт.22:2,12,16; Суд. 11:34; Иер.6:26; Ам.8:10; Зах.12:10), а Сын Единородный не иный быть может, как Единосущный Отцу Своему» (CCLXXIX, 4:402–403). Не напрасно и те, которые были свидетелями великих явлений на Синае и Хориве, – не напрасно Моисей и Илия являются на Фаворе. Они увидят здесь более, нежели там. На Синае и Хориве сила и слава Божия открылась человекам сквозь силы видимого естества: на Фаворе не только Божество является человекам, но и человечество является в Божественной славе. Моисей трепетал на Синае (Евр.12:21); Илия жаловался на Хориве (3Цар.19:14): в Апостолах на Фаворе сквозь ужас сияет радость: «добро есть нам зде быти» (ХII, 1:99).

«Таким образом бесконечность Божия вселяется во Христа и делается прикосновенною для конечных существ; высочайшая духовность Божия вселяется во Христа и не только сближается с низшею духовностию души человеческой, но проникает, объемлет и наполняет Божественными силами самую телесность Его человечества, – «живет в Нем телесне»; оный «Свет не приступный», оный «огнь поядаяй», каким представляет нам негде Бога самое слово Его (1Тим.6:16; Евр.12:29), вселяется во Христе и, умеряемый Божественным Его человечеством, является в Нём отверстым источником света и воды живыя для омраченного и умерщвленного грехом естества» (IX, 1:75–76). Посему «человечество Иисуса Христа есть полный сосуд Божественных даров, которые при едином прикосновении преливаются из него; есть устие Божественного источника, в котором вся внутренняя и сокровенная полнота животворящей силы Божией становится приступною и удобоприемлемою; есть оный, пророком Исаиею в таинственном откровении виденный, «горящий уголь» (Ис.6:6), который чрез одно прикосновение к устам Пророка, все существо его проникнул своею огненною силою, и очистил, и освятил его»(IХ, 1:76).

Умаление Сына Божия в принятии Им «зрака раба» есть возвышение человека. Светоносное Преображение Господне есть предначинательная слава естества человеческого в Лице Богочеловека и дарование надежды и одушевления к подвигу «для достижения того, чтобы Он «преобразил тело смирения нашего, во еже быти ему сообразну телу славы Его» (Фил.З:21)» (ССLХХVIII, 4:396).

Соединяясь с плотию человеческою Христос воспринял и естественные немощи её. Посему «Иисус Христос... «искушен был по всяческим, по подобию» человеческих недостатков и немощей, «разве греха» (Евр.4:15), который собственно не принадлежит к образу человека, но к образу диавола» (IX, 1:74). Если же «воплотившийся Сын Божий истощил всего Себя; если Он искушен был по всяческим по подобию человеков, то не удивительно, что благоволил искуситься и тем, что принял на Себя подобие человеческого неведения, в котором сокрывал свет Божественной Премудрости, и сквозь которое свет сей просиявал токмо, когда было нужно, для озарения человеков» (IX, 1:74).

Господь добровольно воспринял немощи наши, чтобы исцелить их. Но они не препятствовали проявлению полноты божественных сил, усвоенных человечеством Иисуса Христа, а посему – и Божественности Его Ипостаси. Сие свидетельствуется описанными в Евангелии действиями Его: «Он приемлет в руки хлебы, и Его неоскудевающее исполнение творит пять хлебов достаточными для пяти тысяч народа. Он берёт брение, и Его вседействующее исполнение сообщает сему брению силу отверсти очи слепому». Он прикасается к мертвому, и Его животворящее исполнение возбуждает жизнь угасшую. Он получает от жены кровоточивой прикосновение только к краю ризы Его, и Его беспредельное исполнение достигает ее чудотворною своею силою, «и абие ста ток крове ея», – она исцелела» (IX, 1:76).

Познание Бога – познание истины, ибо она – в Боге и сама – Бог. «Аз на сие родихся, и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину» (Ин.18:37). «Аще вы пребудете во словеси Моем, воистину ученицы Мои будете; и уразумеете истину» (Ин.8:31–32). «Аз есмь путь и истина и живот» (Ин.14:6). Это суть Собственные слова Небесного Учителя. Ревнителям знания, просвещения, мудрости, следственно, ревнителям истины, не радостно ли видеть, какую высокую важность даёт Он истине и как сильно побуждает к исканию и уразумению её.

Бог Слово сходит с неба; «одеяйся светом, яко ризою» отлагает одежду славы, облекается в одежду нищеты, – в естество человеческое: «приходит в мир», добровольно идёт навстречу пререканиям, лишениям, бедствиям, гонениям, неправедному осуждению, многострадальной смерти: для чего столько необычайностей, столько без меры усиленных подвигов? Он ответствует: «да свидетельствую истину». Видно, истина нужна миру; видно, нужно чрезвычайное о ней свидетельство; видно, не была бы она достойно и удовлетворительно засвидетельствована; если бы не свидетельствовал о ней воплощенный Бог-Слово.

Истина есть одна из естественных и существенных потребностей духа человеческого.

Божественное Откровение говорит в глубоком значении, что слово Божие или истина Божия есть хлеб жизни. «Не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих» (Мф.4:4). Подобно и естественный разум, хотя не в таком глубоком разумении, может сказать, что истина есть жизненная пища духа человеческого. Уничтожьте истину, – в уме останется пустота, глад, жажда, томление, мука, если только он не в омертвении или не в обмороке от крайнего невежества. Если вздумаете питать его образами воображения, имеющими преходящий блеск, но не заключающими в себе твёрдой истины, ему вскоре наскучит черпать воду бездонным сосудом и жажда его останется неутомимою и мука неисцельною.

Что значит любопытство детей, их желание о всём спросить и всё узнать? Это – естественная жажда истины, ещё не знающая, определительно, чего жаждет и потому стремящаяся поглотить что только можно.

Чего ищет судья в законе и в судебном деле? – Истины. Если бы вы могли уверить его, что он не найдёт истины, вы уничтожили бы закон и правосудие.

Чего ищет наука в неизмеримом пространстве вселенной и в тайных хранилищах природы человеческой? – Истины. Утвердите, что нельзя найти её, вы поразите науку смертельным ударом.

Но можно ли, действительно, находить истину? – Должно думать, что можно, если ум без неё не может жить, а он, кажется, живет и, конечно, не хочет признать себя лишённым жизни.

Были люди, которые хотели доказать, что истина недоступна познанию человеческому. Но что значит доказать? – Значит, истину, скрывающуюся во мраке неизвестности или во мгле сомнений, вывести на свет посредством одной или нескольких истин, ясно познанных и несомнительно приданных. Итак, истина существует прежде доказательств, уже присутствует при их рождении и смеётся над теми, которые хотят доказать её отсутствие или несуществование, но для сего принуждены её же призвать на помощь.

От любомудрия новейшего времени можно услышать, что ограниченное, многочастное, условное, относительное, чувственно являемое, изменяющееся, преходящее не представляет совершенной истины; что коренная и совершенная истина должна быть найдена в непреходящем, в неизменяемом, в умосозерцаемом, в отрешённом, в безусловном, в единичном, в бесконечном. В сих словах нечто слышится о истине, но не слишком ли мало в них ясности? Многие ли удобно и верно выразумеют каждое из них? Но разве истина только для немногих мучителей собственного ума, а не для всего человечества? И неужели к началу света надобно идти непременно тёмным путём? Менее ли удовлетворительно и не более ли понятно для всех, если скажем, что корень и основание истины, средоточие истин, солнце мысленного мира есть чистое умопредставление или, по иному, «идея Бога, Творца, Вседержителя, и что сия истина весьма доступна познанию всех человеков: понеже разумное Божие яве есть в них; Бог бо явил есть им; невидимая бо Его от создания мира твореньми помышляема видима суть, и присносущная сила Его и Божество» (Рим.1:19–20).

Вслух столицы язычества, вслух народов и мудрецов языческих сказал апостол Павел, что «разумное Божие яве есть в них». Так он был уверен, что против сей истины не может быть основательного возражения. Но, вслед за сим, он же, не опасаясь быть в противоречии с самим собою, сказал, что сии самые люди, для которых «разумное Божие яве есть, премениша истину Божию во лжу, и почтоша и послужиша твари паче Творца» (Рим.1:19–25). И на сие очевидным доказательством также имел он пред собою целый мир языческий и опыты веков и тысящелетий.

После сего могут усмотреть ревнители истины в каком положении находится человечество в отношении к истине. Истина так необходима ему, как пища; истина доступна его познанию: и, между тем, целый мир в продолжение веков и тысящелетий не умел найти и привести в действие первую, коренную, преимущественно необходимую, «яве» поставленную истину. Но несчастно ли человечество, не умея познать истину преимущественно необходимую и спасительную? И ещё не виновно ли оно пред Богом, не приняв истины, которую «Бог явил есть»? Что не далее, по естественному последствию предыдущего и вместе по правосудию Божию? – Неразрешимая мгла сомнений? Блуждение во мраке неизвестности или вслед за обманчивыми призраками? Гладная смерть духа и, по кратковременной призрачной душевной жизни, погибель всего человечества? – Такова точно была и была бы навсегда судьба человечества, если бы Бог, Который познавательное о Себе явий человекам посредством естества сотворённых вещей, по преизбытку милосердия, не явил Себя вновь посредством Своего воплощенного Слова, Своего Единородного Сына, Господа нашего Иисуса Христа.

Так определяется значение и открывается сила изречений Христа Спасителя, что Он «на сие родился, и на сие пришел в мир, да свидетельствует истину»; что только «пребывающие в словеси Его» имеют надежду «уразуметь истину»; Что «Он» Сам «есть истина», и «путь» к «истине и жизни». «Благодать и истина Иисус Христом бысть» (Ин.1:17) – говорит возлюбленный ученик Его. Почему прежде «благодать», и потом «истина»? – Потому, что человек не только не знал истины, но и был виновен в непринятии истины, и за то – не достоин её нового откровения; и потому потребна была «благодать», преизбыточествующая милость, чтобы удостоить его нового и высшего откровения истины. Какого откровения истины? – Тот же возлюбленный ученик объясняет: «Бога никтоже виде нигде же; Единородный Сын, сый в лоне Отчи Той исповеда» (Ин.1:18); – исповедал Бога, не только как Творца и Вседержителя, но, что особенно и дивно, и вожделенно, как Отца, милующего, любящего и спасающего. «Тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына Своега Единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Него не погибнет, но имать живот вечный» (Ин.З:16).

Не скажет ли кто-нибудь: это истина Божия, – предоставляем её богословам; нам предлежит подвиг о истине естественной, полезной для человека и для общества человеческого», – но не следует отстранять от себя истины Божией. «Для чего хотят рассекать истину? – Рассекать значит убивать. Нет жизни без единства. Неужели думают, что истина Божия и Христова есть нечто постороннее для истины естественной, полезной человеку и обществу человеческому, и что последняя так же может жить без первой, как и в соединении с нею? – Посмотрите на народы и на общества христианские и не христианские. Не там ли ясно светит истина естественная: естествоиспытательная, умственная, нравственная, созидательная, благоустроительная и благоукрасительная для человеческих обществ, где сияет солнце истины Божией и Христовой? Не ночь ли покрывает естественные способности и жизнь народов, над которыми не взошло благодатное солнце истины Божией и Христовой?! Исторгните солнце из мира: что будет с миром? Исторгните сердце из тела: что будет с телом? Надобно ли сказывать? Исторгните истину Божию и Христову из человечества: с ним будет то же, что с телом без сердца, что с миром без солнца».

Пусть некто «по призванию любомудр и естествоиспытатель: какое же должно быть моё отношение к истине Откровения?» – может спросить он. – «Не мечтай, что ты можешь создать мудрость; помышляй лучше, что мудрость может прийти и пересоздать тебя: и когда с Соломоном найдёшь, что «во множестве» самодельной, неудовлетворяющей «мудрости множество досады» и только «крушение духа» (Еккл.1:17–18), тогда не стыдись и не медли исповедать и твоему естественному любомудрию призвать на помощь Того, в «Немже суть вся сокровища премудрости и разума сокровенна» (Кол.2:3), «Иже бысть нам премудрость от Бога, правда же и освящение, и избавление» (IКор.1:80).

Пусть некто «изыскатель истины бытописаний человеческих: чем должен я истине Божией?» – может спросить он. – «Не попусти себе тупым взором видеть в бытиях человечества только нестройную игру случаев и борьбу страстей или слепую судьбу; изощри твоё око и примечай следы Провидения Божия, премудрого, благого и праведного. Остерегись, чтобы не впасть в языческое баснословие, доверчиво следуя тем, которые в глубине древности мира указывают, так названные ими, «доисторические времена». У язычников басня поглотила истину древних событий, мы имеем истинную «книгу бытия», в которой нить бытия человеческого начинается от Бога и первого человека и не прерывается, доколе, наконец, входит в широкую ткань разнонародных преданий и бытописаний».

Пусть некто «исследователь звезд, планет и их законов: чего требует от меня истина Божия?» – может спросить он. – «Ты очень искусно возвысил проницательность своего зрения, чтобы видеть в небесах невидимое простому оку: потщись возвысить также искусно проницательность твоего слуха, чтобы ты мог ясно слышать и возвестить другим, как «небеса поведают славу Божию».

Пусть некто «любитель и возделыватель изящного слова: должен ли и я свободу и красоту слова поработить строгости высшей истины?» – может спросить он. – «Рассуди, велико ли будет достоинство твоего дела, если красивые цветы твоего слова окажутся бесплодным пустоцветом? Не лучше ли, чтобы в них скрыто было плодотворное семя назидательной истины, и чтобы они издавали благоухание нравственной чистоты?»

Все христиане «и любомудрствующие, и в простоте смиренномудрствующие, да не забывают никогда, что Христос есть не только «истина», но и «жизнь». В Своём слове и в Своём примере Он соделался для нас «путем», чтобы привести нас к «истине» и чрез истину к истинной «жизни». Кто думает обеспечить себя достижением некоторого познания истины Христовой и не довольно старается обратить её в действительную жизнь по учению и примеру Христову, тот самою истиною обманывает себя и подвергает себя опасности умереть на пути и никогда не достигнуть истинной, вечной, блаженной жизни со Христом в Боге. – «Тако тецыте, да постигнете». Путём истины нужно стремиться «к истинной жизни» (СССХСIV, 5:294–299).

Для приобщения истине и истинной жизни Христос мрежей истины уловляет человеков, пребывающих в глубинах мысленного моря греха. «Когда Он, смотря на ловление рыб, по подобию сего, назначил Петра и прочих быть ловцами человеков, тогда чрез сие самое человеков назначил в ловитву по подобию рыб. Не скажут ли на сие некоторые из нас: «Что есть притча сия?» В какое море погружены мы, как рыбы? Для чего нужно нас ловить? Лучше ли нам быть уловленными во мрежу, более или менее стесняющую, нежели на свободе плавать в пространстве моря? Некоторое разрешение сих вопросов может быть не бесполезно для того, чтобы мы не убегали от уловляющей мрежи Христовой или, уловленные, не покушались из неё исторгнуться.

Подобно рыбе в воде ...дух человека, вследствие первородного греха, погружён в плоти, в чувственности, в море житейском, в мире чувственном, который также поврежён от грехопадения Адамова, «во зле лежит», обуревается, как ветрами, «похотию плоти, похотию очес, гордостию житейскою» (1Ин.5:19; 2:16). То воды скорбей доходят до человека, то утопает он в удовольствиях, то волнуется страстями, то увлекается течением суеты, не находя покоя и не познавая себя и своего назначения. Но что всего хуже, во глубине моря житейского кроется змий бездны, непрестанно алчущий поглотить человека, подобно как большая рыба малую.

Из сего можно догадываться, для чего Христос хощет человеков уловлять в море житейском. Но более даёт Он сие разуметь, изъясняясь в другом случае тою же притчею: «подобно есть Царствие Небесное неводу, ввержену в море и от всякаго рода собравшу» (Мф.13:47). Христос «уловляет человеков для того, чтобы привлечь их в Царствие Небесное. Мрежею слова истины и спасительных заповедей Он объемлет их, собирает, ограждает, и благодатною силою крестною, при свободном послушании, влечет их, как из воды в воздух и на брег, из жизни плотской в духовную, от греха к святости, от обуревания страстей к тишине бесстрастия, от текущего к постоянному, от тленного к нетленному, от временного к вечному, от земного к небесному, от мира к Богу и Его вечноблаженному Царствию.

После сего можно ли не сказать: счастлив тот, кто уловлен мрежею Христовою и охотно следует её влечению! Или, напротив, будет кто жаловаться, что тесно в евангельском неводе? Не станем отрицать сего, ибо и Сам Христос не только не отрицал, но и провозгласил, что «узкая врата и тесный путь вводяй в живот» (Мф.7:13). Но помысли, жалующийся на тесноту пути Христова, будет ли тебе просторнее, если, уклоняясь от мрежи евангельской или вырвавшись из неё, немногие дни поиграешь на просторе моря житейского, а потом впадёшь навеки в челюсти глубинного змия? Помысли, что тесная мрежа Христова влечет тебя к беспредельному пространству райскому и небесному, пред которым сей, простором тебя прельщающий мир теснее и хуже рыбарской мрежи. Помысли, что и у мира много своих сетей, которыми он тебя ловит и теснит, и губит. Если в нём иногда просторно для плоти, то тем более тесно для духа. Напротив того, во мреже евангельской, если несколько и тесно для плоти, зато в то же время пространно для духа, поколику евангельскими заповедями обузданная и укрощённая плоть не препятствует духу из вод чувственности возлетать к воздуху небесному.

«Благословен еси, Христе Боже наш, Иже премудры ловцы явлей, ниспослав им Духа Святаго, и теми уловлей вселенную!» (СССХLV, 5:82–83).

Содержание и цель учения Христова – призыв в Царствие Божие, царство небесное. Наименованием, близким к понятию человеческому нарицает Господь сию область духовного бытия. «Усмотрев чувственное исполнение обетований Божиих в сильном царстве Давида и в мирном царстве Соломона, потом быв пленены, и, после возвращения из плена, оставлены без царей, среди врагов, иудеи никакого блаженства не могли вообразить так живо, как блаженство иметь собственное царство, собственного царя. Посему, дабы понятным и занимательным для них образом говорить о спасении, о блаженстве, надлежало говорить им о царстве. Но как они видели, понимали только блаженство царства земного, и земного же царства ожидали для блаженства, то, исправляя и возвышая их понятие, Божественный Проповедник говорил им о «царстве небесном». Итак, «царство небесное» то же значит, что иначе мы называем душевным спасением и блаженством. Что сказал Божественный Учитель в сих словах: «приближися бо царство небесное», то же самое сказал один из ревностнейших учеников Его в следующих словах: «ныне ближайшее нам спасение» (Рим.13:11).

«Приближение» царствия небесного, проповеданного Господом нашим, не иное что значило, как приближение Царя сего царства, явление Его на земли; также и у Апостола «ближайшее спасение» значит преимущественную близость Спасителя, с Его спасительными действиями» (ХСIII, 2:318–319).

Говоря о царстве небесном, Господь Иисус Христос утверждает Новый Завет для насельников сего царствия.

Различие в религиозно-нравственных установлениях Ветхого и Нового Заветов промыслительно определено в зависимости от духовного разумения человечества. «Ветхий Завет, как приготовительный к совершенству христианскому, открытым образом говорит наиболее о наградах земных; по тому что, применяясь к понятиям людей, которым был дан, по необходимости должен был и духовные созерцания небесного блаженства облекать в чувственные изображения благополучия земного. Завет Новый, как открывающий совершенство царствия небесного в его духовной силе и высокой чистоте, обыкновенно указует своим подвижникам и страдальцам награды небесные: а земные не только пренебрегает, как маловажные, но иногда даже почитает уроном наград небесных. «Восприемлют мзду свою», говорит Господь о лицемерах, ищущих, посредством добродетели славы человеческой: то есть они получили свою награду на земли, от человеков, и потому не получат её на небеси, от Бога. Вместо того, что древний Закон ласкал земным благополучием: «благо ти будет; долголетен будеши на земли блазе», Евангелие земным благополучием угрожает как опасным, а презрение сего благополучия полагает залогом небесного блаженства: «кая польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит душу свою? Любяй душу свою погубит ю; и ненавидяй души своея в мире сем в живот вечный сохранит ю» (Ин.12:25)» (СХVI, 3:32–33). Посему главное для человека – жизнь спасительная по учению Христа. При сем учители церковные различают два вида спасительного учения: догматы и заповеди. Догмат есть Богом открытая истина, которой мы должны веровать для нашего спасения. Заповедь есть Богом данное повеление или правило, которое мы должны исполнять для нашего спасения.

Сей самый состав учения представляет и небесная Фаворская проповедь: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Немже благоволих» – вот догмат! «Того послушайте» – вот заповедь!» (ССLXXIX, 4:401–402).

Сам Христос Своим примером явил нам истину Своего учения и образ сего послушания.

Послушание воле Отца Небесного и любовь к Нему превышают в Иисусе Христе все естественные человеческие побуждения и привязанности. Церковь радуется о Пресвятой Деве и с восторгом ублажает Её, рождении и младенчеству Её воздаёт празднественную честь, беспримерную для прочих святых и праведных, ибо, как выразила в пророческом духе праведная Елисавета, Мария есть Матерь Господа нашего.

«Но посмотрите, какую нечаянность представляет нам Евангелие. Мати Господа, Которую так рано нашла и нам указала Елисавета, внезапно скрывается. Се Господь Сам вопрошает: «кто есть Мати Моя?» – Нельзя вообразить, что бы Он или не знал Своея Матери, или хотел отречься от Неё; однако вопрошать: «кто есть мати Моя», значит или не знать Её, или отрицаться от Неё.

«Седяше, – повествует евангелист Марк, – народ окрест Его. Реша же Ему: се Мати Твоя и братия Твоя и сестры Твоя вне ищут Тебе. И отвеща им глаголя, кто есть Мати Моя или братия Моя?» (Мф.3:32–33).

...Каким образом и Матерь Господа подвержена одинаковому жребию с Его братиями? Она не мнимая, а истинная Матерь Его по человечеству и сего высокого достоинства никогда не унизила Она неверованием в Него, яко истинного Сына Божия. И однако «Он, то произносит вожделенное имя Матери, и уклоняется от того, чтобы видеть Её: «кто есть Мати Моя?», то видит Её, и не даёт Ей имени матери: «что есть, – глаголет, – Мне и Тебе, Жено?» И паки: «Жено, се сын Твой».

Господи! Не деяния Твои мы истязуем, но премудрости Твоей спасительной научиться желаем. Не постави нам в вину испытания Писаний и даруй благодать разумения.

Нужно ли предостерегать, чтобы кто не подумал, «будто Господь не вполне чтит Преблагословенную Матерь Свою? Едва ли нужно, ибо, если даже крестные страдания «не заглушили в Нем чувства законной обязанности к Матери, ...то без сомнения должно заключить, что и в других случаях, хотя Он, по-видимому, чуждался Её, чуждался отнюдь не в предосуждение духовному «величию», которое «сотворил» Он Ей Своим от Неё рождением, а только по уважению других высоких обязанностей Своего земного служения. Вспомним Его учение: «иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин; и иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10:37). Так поучая, так должен был Он и творить, и примером дать силу поучению, по Собственному Его правилу, что «велий в царствии небеснем» должен «сотворить и научить» (Мф.5:19). Посему надлежало Господу Иисусу когда-нибудь в земной жизни Своей делом показать, как любит Он земную Матерь Свою совершенно, только не «паче» Отца Своего Небесного, и как сыновнюю по человечеству любовь приносит в жертву делу Божию, Им совершаемому.

...Как бы так говорил Он: «для чего волею земной Матери хотите вы отвлечь Меня от исполнения воли Отца Небесного? Когда сии две воли влекут в разные стороны, Я знаю, и тотчас покажу, которой из них и с какою решительностию должно последовать. Оставляю земное рождение и родство, как бы Я забыл его, как бы совсем не было: совершенно предан есмь воле Отца Небесного и делу Его, и Царствию Его; здесь ищу Себе и родства, если его иметь надобно: «кто есть мати Моя или братия Моя?» Кто же они? «Чада Божия, верующие во имя Его, иже не от крове, ни от похоти плотския, ни от похоти мужеския, но от Бога родишася» (Ин.1:12–13); или иначе: «иже аще сотворит волю Божию, сей брат Мой, и сестра Моя, и мати Ми есть» (СХΧΧΙ, 3:109–114).

Исцеляя нравственное бесчувствие человека, Христос Спаситель был «послушлив даже до смерти, смерти крестный» (Фил.2:8).

Не может «правосудный Бог без пламенного гнева взирать на ежеминутного преступника». Но не может «благий Творец с хладным пренебрежением внимать стоны бедствующей твари». Милосердие Божие хочет даровать спасение грешнику, но он «не терпит и напоминания о врачевании лютой болезни своей». Божественная Премудрость предопределила средство «согласить непостижимые сии противоречия, разрушающие гармонию созданий и союз их со своим Создателем»; она согласует Правосудие и Благость и назначает «пакибытие нравственного ничтожества – человека» (ХV, 1:123).

Ради исправления человека, склонного к гордости и превозношению, Господь умаляет Себя до снисхождения к нему, приняв «зрак раба» с младенческой меры возраста и уничижением до яслей.

Безмерно умаление Сына Божия в Его Воплощении! «Умаление сие тем поразительнее должно быть для нас, что является в некотором противоположном соответствии с первоначальным возвеличением самого человека. Ибо слово Божие не без намерения употребляет для изображения сих противоположностей одно и то же выражение: «образ и подобие». «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию». И Апостол о Воплощении Сына Божия говорит: «зрак раба приим, в подобии человечестем быв, и образом обретеся яко же человек». Иному владыке не много нужно умалять себя, чтобы показаться в виде раба. Но когда Господь великий и вышний, который и рабам Своим дарует образ владычний, Сам является в «образе» и «подобии» раба, то есть в состоянии полного рабства и глубокого, какое рабству свойственно, уничижения, – тогда на столь чрезвычайное умаление Великого не может смотреть без особенного чувства удивления, простирающегося или до умиления, или до ужаса. И сим-то образом умалил Себя Сын Божий в Своём Воплощении.

Но как ещё более уничижил Он Себя в обстоятельствах Своего земного рождения! Надлежало избрать народ, в котором бы Ему родиться: и Он избрал для сего из всех народов земли малейший, не имеющий собственного правительства, многократно порабощённый и близкий к новому порабощению, некогда благословенный, но уже едва не отверженный. Надлежало избрать город: и Он избрал Вифлеем, так малый, что и благоприятствующий ему Пророк не может скрыть сего нарекания на него, и не находит иного средства его возвеличить, как именем рождающегося в нём умаленного Иисуса. «И ты Вифлееме, доме Евфрафов, еда мал еси, еже быти в тысящах Иудиных! Из тебе бо Мне изыдет Старейшина, еже быти в Князя во Израили, исходи же Его из начала от дней века» (Мих.5:2). Надлежало избрать матерь; и чтобы до времени сокрыть от неверующих тайну Воплощения, надлежало узами закона, но не плоти, присоединить к ней и мнимого отца: и вот избраны, хотя потомки царские, чтобы совершились обетования и пророчества, но уже один древодел, а другая бедная сиротствующая дева. И что ещё? Если бы Господь родился в малом, собственном или наёмном жилище Иосифа, и Мария положила бы Его в бедной колыбели, – зрак раба, Им восприемлемый, может быть, не все имел бы черты, какие его составлять могут; ибо могло найтись рабское жилище меньше Иосифова и колыбель беднее Марииной. Что же устрояет «бесконечно Великий, ищущий бесконечного умаления? Августовым повелением «написати всю вселенную» (Лк.2:1) приводит в движение народонаселение земли иудейской, дабы Иосифу нельзя было ни остаться в собственном жилище в Назарете, ни найти наёмное в Вифлееме, когда наступало родиться истинному Господу вселенныя; и таким образом умаливший Себя до младенчества, уничижает Себя даже до яслей, вместо колыбели. «Положи Его во яслех: зане не бе им места во обители» (Лк.2:7) (СXXIV, 3:66–68).

Чрез Божественное истощание человек приводится к смирению и сознанию своего ничтожества. «Если младенчество и пелены Богочеловека суть знамения глубокого смирения Его и умерщвления, то ясли Его суть изображение непостижимого истощания. Уже Он умалил Себя пред Ангелами Своим человечеством, Своим младенчеством и пеленами восприял на Себя то, что есть уничиженнейшего в человеках: Он нисходит ещё, и Слово, неразлучно «сущее у Бога» (Ин.1:1) вменяется с бессловесными. О, как пред сим знамением Божественного истощания всё превознесенное в человеках, всё славное в мире, не унижается и умаляется, но рушится, исчезает и скрывается в естественном своём ничтожестве! И блажен, кто благоговеет пред яслями Богочеловека так же, как и пред престолом Его Величествия, – кто, повергаясь пред ними, видит их над собою в такой же высоте, как небо! Пусть он теряет весь мир, теряет себя самого в беспредельной глубине своего ничтожества: сия беспредельность есть предел сообщения с беспредельным Божеством. Пусть, по изречению Псалмопевца, «исчезает душа его – она» исчезает «во спасение» (Пс.118:81). (ХХV, 1:188).

Вместе с уничижением в явлении миру Господь принял на Себя крест поношения и страданий. «Божественное соединяется с человечеством, вечное со временным, всесовершенное с ограниченным, несозданное со своим созданием, самосущее с ничтожным: какой необозримый и непостижимый крест из сего уже слагается!

Богочеловек, Которого нисшествие на землю прославляют небеса, является здесь в уничиженнейшем возрасте человечества, в малейшем граде малейшего из царств земных; нет для Него ни дома, ни колыбели; кроме убогих родителей, едва несколько пастырей занимаются Его рождением.

Исчисляют Безначальному осмь дней нового бытия – и порабощают Его кровавому закону обрезания.

...Тогда как Он еще немотствует, уже изощряется на Него в устах Симеона оружие слова крестного и проходит сердце Его Матери (Лк.2:34,35).

...Тридесять лет Владыка небес и Царь славы сокрывается от неба и земли в глубоком повиновении двум смертным, которых удостоил нарещи Своими родителями.

Чего потом не претерпел Иисус от дня вступления Своего в торжественное служение спасению рода человеческого.

...Ходатай Бога и человеков открывает Себя человекам; но Его или не узнают, или не хотят узнавать. Его учение почитают богохульным (Мф.9:3), Его дела беззаконными (Ин.9:16), Его чудеса Веельзевуловыми (Мф.12:24). ...Он воскрешает умершего, – завистники совещаются умертвить Его Самого (Ин.11:43, 44, 46, 53). Народ во вратах Иерусалима приветствует Его царем» (V,1:33–35) «и вскоре вместо престола воздвигнет для Него крест» (ХVII, 1:135), «все земные власти восстают, дабы осудить Его как преступника. В избранном сонме Своих другов Он видит неблагодарного предателя и первое орудие смерти Своей; лучшие из них cлужат Ему «соблазном», помышляя человеческое, в то время, когда Он идёт на дело Божие (Мф.16:23)». (V, 1:35).

Прежде, нежели вочеловечившийся Сын Божий восприял и понёс крест Свой, сей крест принадлежал человекам. В начале своём он был соделан «из древа познания добра и зла». Первый человек думал испытать только плод его; но едва прикоснулся, как вся тяжесть запрещенного древа, со всеми ветвями его и отраслями, обрушилась на хребет нарушителя Господней заповеди. Тьма, скорбь, ужас, труды, болезни, смерть, нищета, уничижение, вражда всей природы, – словом, все разрушительные силы, как бы исторгшись из рокового древа, ополчились на него: и низринулся бы сын гнева на веки во ад, если бы Милосердие, по предвечному совету, не простерло к нему руки Своей и не удержало его в падении. (V, 1:32–33).

«Сын Божий пренес на Себя бремя, подавляющее человека; усвоил Себе крест его и предоставил ему токмо придержаться сего креста, без сомнения, не для того, чтобы он вспомоществовал Всемогущему в отношении бремени, но дабы сам, и с малым оставшимся ему крестом собственным, носим был силою креста великого, подобно как ладия влечется движением корабля. Тако крест гнева преображается в крест любви; крест, заграждавший рай, становится лествицею к небесам; крест, рожденный от страшного «древа познания добра и зла», чрез орошение Божественною кровию перерождается в «древо жизни». Сын Божий приемлет естество наше, и «страданьми совершает» в Себе «Начальника спасения» нашего; «искушается по всяческим», и «вспомоществует искушаемым»; шествует со крестом, и «ведет в славу» Своих последователей (Евр.2:10,18; 4:15)» (V, 1:33).

«Кто измерит всемирный сей крест, понесенный Начальником нашего спасения? Кто извесит его тяжесть? Кто извесит разнообразное множество крестов, из которых он, как из каплей море, составляется? – Не от Иерусалима токмо до Голгофы несен крест сей, с помощию Симона Киринейского. Несен он и от Гефсимании до Иерусалима, и до Гефсимании от самого Вифлеема. Вся жизнь Иисуса была единый крест; и никто не прикасался к бремени его, разве для отягчения онаго: «Един истоптал точило» ярости Божией «и от язык не бе мужа с Ним» (Ис.63:3)». (V, 1:33).

Крест следует «за Иисусом на самый Фавор, и слово крестное не разлучается от слова прославления. О чем тамо среди толикой славы беседуют со Иисусом Моисей и Илия? – Они беседуют о Его кресте и смерти. «Глаголаста же исход Его» (Лк.9:31). (V, 1:35).

«Долго носил Иисус крест Свой, как бы не чувствуя его тяжести: наконец, «предан был» ему, «аки льву, да сокрушит вся кости Его» (Ис.38:13). Внидем за Ним с Петром и сынами Зеведеевыми в вертоград Гефсиманский и проникнем бдящим оком во мрак последней нощи Его на земли. Уже Он не сокрывает креста, сокрушившего душу Его: «прискорбна есть душа Моя даже до смерти» (Мф.26:38). И молитвенное беседование с единосущным Отцем не освобождает Его, а удерживает под тяжестию страдания: «Отче Мой, аще возможно есть, да мимо идет от Мене чаша сия: обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты» (Мф.26:39). «Носящий всяческая глаголом силы Своея» имеет теперь нужду «в укреплении от Ангела» (Лк.22:43)». (V, 1:35–36).

Безмерна тяжесть предсмертного борения Иисуса, ибо в вертограде Гефсиманском «...дух Великого Страдальца сражался со смертными ужасами» (XXIX, 1:213–214), Безгрешный воспринимал то, что вошло в мир как действие греха.

«Может быть, смертная скорбь Иисуса представляется некоторым из нас недостойною бесстрастного. Да ведают они, что сия скорбь не есть действие нетерпения человеческого, но Божеского правосудия. Мог ли Агнец, «заколенный от сложения мира» (Откр.13,8), убегать Своего жертвенника? Тот, Который от века приял на Себя служение примирения человеков с Богом, мог ли поколебаться в деле сего служения единою мыслию о страдании? Если Он мог иметь какую нетерпеливость, то разве нетерпеливость совершить наше спасение и облаженствовать нас. «Крещением имам креститися, – говорит Он, и – како удержуся, дóндеже скончаются?» (Лк.12:50)». Итак, если Он скорбит, то скорбит не Собственною, но нашею скорбию; если мы видим Его «быти в труде, и в язве от Бога, и во озлоблении», то Он «грехи наша носит, и о нас болезнует» (Ис.53:3,4); чаша, которую подает Ему Отец Его, есть чаша всех беззаконий, нами содеянных, и всех казней, нам уготованных, которая потопила бы весь мир, еслиб Он един не восприял, удержал, иссушил ее. Она растворена, во-первых, преслушанием Адама, потом растлением «перваго мира» (Быт.6:12; 2Петр.2:5), гордостию и нечестием Вавилона, ожесточением и нераскаянностию Египта, изменами Иерусалима, «избившего пророки и камением побившаго посланныя к нему» (Мф.23:37), злостию Синагоги, суевериями язычества, буйством мудрецов и, наконец, (поелику Искупитель понес на Себе и будущие грехи мира), соблазнами в самом христианстве разделениями единого стада Единого Пастыря, дерзновенными мудрованиями лжеучителей, оскудением веры и любви в царстве веры и любви, возрождением безбожия в недрах самого благочестия. Присовокупим к сему все то, что мы находим в себе и окрест себя достойным отвращения и гнева Божия, и также все, что стараемся сокрыть от своей совести под ухищренным наименованием «слабостей», – легкомыслие и законопреступные утехи юности, закоснение старости, забвение Промысла в счастии, ропот в несчастиях, тщеславие в благотворении, корыстолюбие в трудолюбии, медленность в исправлении, многократные падения после востания, беспечность и бездействие, свойственные владычеству роскоши, своеволие века, надменного мечтою просвещения: все сии потоки беззакония сливались для Иисуса в единую чашу скорби и страдания; весь ад устремился на сию небесную душу; и дивно ли, что она была «прискорбна даже до смерти» (V, 1:36–37).

Конечно, «не можем обещать себе полного постижения тайны Гефсиманского события, которой неприкосновенность нашему испытанию Господь Сам ознаменовал тем, что из самых апостолов только немногих к ней приблизил, и только что приблизил». Но «Гефсимания, исполненная духом моления Христова, орошённая потом Его богочеловеческого молитвенного подвига в навечерие дня Его распятия, представляет благоприятнейшее и благонадёжнейшее мысленное место молитвы для сокрушенного грешника, для возмущаемого скорбию, тугою, унынием, страхом, для боримого всяким искушением. Ибо там сила всех возможных искушений побеждена силою молитвы Христовой: и сия победоносная сила не прешла, но пребывает и пребудет, потому что «Иисус Христос вчера и днесь, Той же и во веки» (Евр.13:8). Отчего Он, вступая на Гефсиманское поприще, «начат скорбети и тужити» (Мф.26:37), «ужасатися и тужити» (Мр.14:33)? От предусмотрения ли приближающихся оскорблений и телесных страданий в Иерусалиме и на Голгофе? Но Он самые сии оскорбления и страдания, не в воображении, а в самом их действии, в продолжение многих часов сей же ночи и следующего дня, пред Синагогою и пред Пилатом, от иудеев и от язычников, в Иерусалиме и на Голгофе, переносил, не изъявляя никакого страха, с победоносною твёрдостию, с высоким спокойствием, то с величием молчания, то со словом любви и молитвы о других, а не скорби о Себе». И если в одну новую таинственную минуту допустил услышаться воплю: «Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил?» (Мф.27:46), то немедленно покрыл оный торжественным гласом: «совершишася» (Ин.19:30). Отчего же ещё прежде видимых страданий – скорбь, туга, ужас, прискорбие души даже до смерти? Какую горечь, какую тягость заключала в себе сия таинственная чаша, о которой Он и молился, «да мимо идет», являя тем истинное восприятое человечество, не чуждое немощи, хотя чуждое греха, и которую в то же время принимал по предвечной воле Отца Своего, глаголя: «не яко же Аз хощу, но якоже Ты» (Мф.26:39)? Увы! Это горечь наших грехов, это тягость нашей виновности пред Богом и заслуженных нами казней, которые все принял на себя «агнец Божий, вземляй грехи мира» (Ин.1:29); и, таким образом, Он скорбел, тужил, ужасался, прискорбен был душою даже до смерти не потому, чтобы истощалось Его терпение, но потому, что Своими внутренними страданиями очищал Он наши внутренние нечистоты, заглаждал нашу виновность, удовлетворял раздражённому на нас Правосудию Божию, и с тем вместе молился о нашем помиловании, прощении и спасении, – и был услышан. Так изъясняет апостол Павел гефсиманское моление Иисуса Христа, когда пишет к Евреям, что Он «во днех плоти Своея, моления и молитвы к Могущему спасти Его от смерти, с воплем крепким и со слезами принес, и услышан быв от благоговеинства» (Евр.5:7). – Как: услышан, когда не избавлен от смерти крестныя? Услышан тем образом, что Ему предоставлено Своею крестною смертию и Воскресением избавить нас от владычества греха и смерти вечныя» (ССLХХVIII, 4:397–400).

«Глубочайшее основание и первоначальный внутренний состав креста», – сущность тайны Искупления – слагается «из любви Сына Божия ко всесвятому Отцу Своему, и любви к человечеству согрешившему, – ...по-видимому разделяющих единое, но воистину соединяющих разделенное. Любовь к Богу ревнует по Боге, – любовь к человеку милует человека. Любовь к Богу требует, чтобы соблюден был закон правды Божией, – любовь к человеку не оставляет и нарушителя закона погибать в неправде своей. Любовь к Богу стремится поразить врага Божия, – любовь к человеку вочеловечивает Божество, дабы посредством любви к Богу обожить человевество...» Противоположные стремления согласуются в единстве любви «и слагают из себя то дивное средокрестие, в котором прощающая «милость» и судящая «истина сретаются, правда» Божества «и мир» человечества «лобызаются», чрез которое небесная «воссиявает от земли, и правда» уже не грозным оком «проникает с небеси; Господь дает благость «земле», и «земля дает плод свой» небу (Пс.84:11–13)».

Небесный крест Христов, образуемый любовию к Богу и любовиго к человечеству, стоит во внутренней связи с крестом земным, сложенным из злобы и нечестия человеческих. «Крест Иисусов, сложенный из вражды иудеев и буйства язычников, есть уже земный образ и тень сего небесного Креста любви. Без сего мог ли бы оный не токмо удержать на себе, даже до смерти, Держащего дланию жизнь всего живущего, но даже и коснуться рамен Того, для избавления Которого вящше дванадесяти легионов Ангелов ожидали токмо мановения».

Любовь божественная подвигла на жертву Сына Божия; посему «вотще мрачное полчище подъемлет оружие, дабы взять Его в плен, и готовит узы Ему». В своей злобе «оно не видит, что Он уже пленён и связан Собственною Своею «любовию, яко «смерть, крепкою» (Песн.8:6). Не человеческое беззаконие осуждает Праведника: Он исполняет закон жертвенной любви; посему «вотще вопиет беззаконное соборище: «мы закон имамы, и по закону нашему должен есть умрети» (Ин.19:7), – Он умрет не по иному, как по сему Своему закону: «больши сея любве никтоже имать, да кто душу положит за други своя» (Ин.15:13)». Злоба человеческая видит в кресте Христовом лишь орудие казни и унижения: любовь божественная в нем проявляет свою силу и величие; посему «вотще повторяют хулители: «аще Сын еси Божий, сниди со креста» (Мф.27:40), – Сын Божий тем-то самым и даст познать Себя, что не снидет со креста, доколе не истощит всего Себя в сугубом стремлении любви к Отцу Своему, Которому, наконец, предает дух Свой, и к человекам, для которых источает воду очищения и кровь жизни. «О сем познахом любовь, яко Он по нас душу Свою положи» (1Ин.3:16)» (XI , 1:93–94).

Неизмерима тяжесть креста голгофского, на котором соединились внешние и внутренние мучения безмерно возрастающие от противоположности греха и праведности, Божественного величия и человеческого ничтожества. Этот крест «столь болезнен, что солнце не могло взирать на него, и столь тяжек, что земля потряслась под ним. Претерпеть в чистейшей непорочности все мучения, внутренние и внешние, тягчайшие и поноснейшие, и претерпеть вместо награды за соделанные благодеяния; страдать Всесвятому от пребеззаконных, Творцу от тварей; страдать за недостойных, неблагодарных, за самых виновников страдания; страдать для славы Божией, и быть оставлену Богом, – какая неизмеримая бездна страданий!» (V, 1:37).

«Кажется, мы, и приникая в тайну распятия, и усматривая в страданиях Сына Божия волю Отца Его, более ощущаем ужас Его правосудия, нежели сладость любви Его». Но «Бог любы есть» (1Ин.4:16). ...Приближьтесь и рассмотрите грозное лице правосудия Божия, и вы точно узнаете в нем кроткий взор любви Божией. Человек своим грехом заградил от себя присносущий источник любви Божией; и сия любовь вооружается правдою и судом, – для чего? Дабы разрушить сей оплот разделения. Но как ничтожное существо грешника, под ударами очищающего Правосудия, невозвратно сокрушилось бы, подобно сосуду скудельному; то непостижимый Душелюбец посылает единосущную Любовь Свою, то есть Единородного Сына Своего, дабы Сей, «носящий всяческая глаголом силы Своея» (Евр.1:3), восприятою на Себя плотию нашею, кроме греха, понёс и тяжесть наших немощей, и тяжесть подвигшегося на нас правосудия: и Един истощив стрелы гнева, изощренные на все человечество, в крестных язвах Своих открыл бы незаградимые источники милосердия и любви, долженствующие упоить всю, проклятую некогда, землю благословениями, жизнию и блаженством. «Тако возлюби Бог мир» (XI, 1:92–93).

Посему в очистительных страданиях Христа проявляется святая и блаженная любовь «Отца и Сына и Святаго Духа к грешному и окаянному роду человеческому.

Любовь Отца – распинающая.

Любовь Сына – распинаемая.

Любовь Духа – торжествующая силою крестною».

О предопределении смерти Спасителя спасающей любовию Божией говорит сама история предголгофских событий, видимые причины которых в своём сплетении составляли «ничтожную паутину». «Как же сия паутина в первых нитях своих не расторглась или от дохновения гнева Божия, или даже от ветра суеты человеческой?» Но «в самом деле не человеки здесь ругаются Божию величеству: Божий Промысл посмевается буйству человеческому, без нарушения свободы заставляя его служить высочайшей Своей Премудрости... Не вражда земная уязвляет любовь небесную, – небесная любовь скрывается во вражду земную, дабы смертию любви убить вражду и распространить свет и жизнь любви сквозь тьму и сень смертную». (XI, 1:90–92).

Итак, – «и начало, и средина, и конец Креста Христова – всё одна любовь Божия!» Как в чувственном мире, куда бы не простирался наш взгляд – к востоку или западу, северу или югу, он теряется в неизмеримости неба, – «так в духовной области тайн, по всем измерениям Креста Христова, созерцание теряется в беспредельности любви Божией».

Непостижимая тайна Креста для земного ума «и око его слепотствует от избытка небесного света крестного». Но людям даётся Богом «силою утвердитися духом Его во внутреннем человеце; вселитися Христу верою в сердца» и тогда возможно «разумети со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина, и высота, разумети же преспеющую разум любовь Христову, дабы исполниться «во всяко исполнение Божие» (Еф.3:16–19).

И наш крест, по заповеди Христовой: «аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возьмет крест свой, и по Мне грядет» (Мф.16:24), «должен состоять из единыя любви». Но наш крест будет подобным Кресту Христову, т. е. спасительным, когда любовь наша будет сообразоваться с любовью Божественной. Любовь Отца Небесного распинает за нас Единородного Сына, – наша должна совершаться в деле Авраама, – в возношении «на жертвенник любви Божией всего нам любезного, без колебания, без остатка собственности, паче упования». Любовь Сына Божия предает себя на распятие не только «святейшей руке Отца Своего, но и рукам грешников», – любовь должна научить нас «неограниченной сей преданности судьбам Божиим, с которою бы мы, как Исаак, всегда были готовы быть жертвою – для славы ли Божией, для очищения ли собственного, для блага ли ближних». «Любовь Божия, изливающаяся Духом Святым, наполняет горняя и дольняя, объемлет время и вечность, дабы и ожестевшее и омертвевшее враждою против Бога растворить в живоносную и блаженную любовь, – наша любовь должна уметь «побеждать злое благим, благословлять кленущих, молиться за распинающих и не знать ни одного врага во всем мире, хотя бы он не давал нам ни одного друга» (XI, 1:97–98).

По любви Божией Христос умер за грехи мира и умерщвлён грехами мира: «Востани «лежащий во зле» и спящий «мир» , и виждь, «како праведный погибе: от лица бо зла взяся праведный». Надлежало бы всему миру быть праведным, якоже «сотвори Бог» первого «человека праваго»; и тогда бы Сын Божий, Глава праведных, обитал в человеках, и царствовал во всём мире, открыто и торжественно, и непрестанно проливал бы свет и силы небесные дотоле, доколе, наконец, соделал бы её самым небом. Теперь, поскольку мир есть владычество зла, то Царство Сына Божия «несть от мира сего» (Ин.18:36). Посетил было Сей Царь правды землю на краткое время, но и сие краткое время, – «о роде неверный и развращенный!» – жаловался Он: «доколе буду с вами? Доколе терплю вам?» (Мф.17:17). И не стерпел Он зла, или, лучше, зло не стерпело Его присутствия: и ce – «несть зде! Потщася от среды лукавствия! От лица зла взяся праведный!» (ХХIX, 1:218–219).

Христос умер за грехи мира и чрез грехи мира для того, чтобы спасти грешников: «Сын Божий взяся от лица зла для того, чтобы самое зло взять от лица земли. Смерть Иисуса Христа, будучи обличением растлившего весь мир зла, есть также и врачевство против сего растления». Но благо спасения подаётся только приемлющим: «Врачевство не врачует, заключенное в сосуде, но введённое со своею силою в тело болящего, посредством правильного употребления: подобно сему всеочищающая и всецелебная кровь Христова для необращающегося грешника есть врачевство в сосуде; и всеобъемлющая заслуга Искупителя спасает токмо тех, которые «приемлют сердцем» Его страдания и крестную смерть» (ХХIX, 1:219).

Проявление Божественной Сущности – «любовь Божия, непосредственно действующая в кресте Христовом, долженствовала сообщить ему Божественную силу. И как быстро, как обильно, как неизмеримо далеко течет из него сия победоносная сила!»

По действию этой силы осуществляется то, что было предуказано Христом Спасителем: «аще зерно пшенично пад на земли, не умрет, то едино пребывает: аще же умрет, мног плод сотворит» (Ин.12:24). И «как скоро сие зерно Божественного семени, умирающее на кресте, дает окрест себя отрасли новыя жизни!» «Еще прежде кончины Иисуса, на древе проклятия, в устах разбойника процветает молитва: «помяни мя, Господи, во Царствии Твоем!» (Лк.23:42). «Вместе; с по трясенной землею и расседшимися камнями, сокрушается каменное сердце язычника и немедленно износит зрелый плод устен, исповедающихся Спасителю: «воистину Божий Сын бе Сей» (Мф.27:54). Каким непреодолимым влечением оставившие Иисуса живого собираются окрест Его креста и гроба! Наипаче же явилась победа креста в Иосифе Аримафейском. Доколе он знал Иисуса, как пророка и чудотворца, он не имел мужества открыть себя Его учеником: «потаен страха ради иудейска» (Ин.19:38). Но когда узнал, что Иисус умер смертию осужденного, то Вознесенный от земли привлёк его к Себе с такою силою, что он не внял ни чести, ни боязни человеческой, и не побоялся обнаружить даже пред правительством свое участие в Распятом: «дерзнув вниде к Пилату, и проси телесе Иисусова» (Мк.15:43). Не тою ли же силою и давно согнившие в вертограде смерти зерна показали необычайный плод, – «и многа телеса усопших святых восташа» (Мф.27:53)?» (XI, 1:95).

«Слово Божие не связуется смертию. Как устное слово человеческое не совсем умирает в ту минуту, когда перестает звук его, но паче восприемлет тогда новую силу, и, прошед чрез чувство, вселяется в умах и сердцах слышавших: так Ипостасное Слово Божие, Сын Божий, в Своем спасительном вочеловечении, умирая плотию, в то же время «исполняет всяческая» (Еф.4:10) Своим духом и силою. Посему-то, когда Иисус Христос изнемогает и умирает на кресте, тогда небо и земля дают Ему глас свой, и умершие проповедуют воскресение Распятого, и самое камение вопиет о Нём» (V, 1:31–32).

В смерти Христовой – любовь, призывание к Богу, дарование жизни: «Тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Онь не погибнет, но имать живот вечный» (Ин.3:16). «Смерть Иисуса есть средоточие сотворённого бытия и возвещённым от Него «совершением искупления» (Ин.19:30), восполняется «совершение творения» (Быт.2:2), предуготовляется «совершение всеобновления» (Откр.21:6). Судьба мира висит на кресте Его; жизнь мира лежит во гробе Его. Сей крест озаряет светом плачевную страну жизни; из гроба сего взыдет солнце блаженного бессмертия» (ХХIII, 1:171–172).

В смерти Христа прерывается господство смерти.

«...Тот, Иже есть Истина и Святость, не вотще вменяется с беззаконными. Пусть умирает Иисус, но да трепещет смерть, «приемлющая Его в своё владычество: её права не простираются на безгрешного. «Не мощно держиму быти Ему от нея» (Деян.2:24). (ХХIII, 1:171).

После крестных страданий Христос явил Своё богочеловеческое присутствие и в загробном мире, пройдя до самых глубин сени смертной. Посему и славное «Воскресение и восхождение Христово началось не от гроба только, но и от ада.... «Даже до ада нисшел Он, и тамо сущую тму разрушил», до сего, хотя патриархи, пророки и праведники Ветхого Завета не были погружены в глубокой тьме, в которой погрязают неверующие и нечестивые, однако и нe выходили из сени смертной и не наслаждались полным светом. Они имели семя света, то есть, веру во Христа грядущаго, но только Его действительное к ним пришествие и прикосновение божественного света Его могло засветить их светильники светом истинной небесной жизни. Их души, как мудрые девы, были близ дверей небесного чертога, но только ключ Давидов мог отпереть сии двери; только Жених небесный, Который из сих дверей вышел, мог войти в них обратно и ввести за Собою сынов брачных. Итак, Спаситель мира, после того, как в видимом мире распялся и умер, в мире невидимом даже до ада нисшел и души верных озарил, и от сени смертной извел их, и двери рая и неба им отверз, и, паки в видимом мире «свет Воскресения показал» (ССLХХVI, 4:387).

День Воскресения Христова – день света и радости, исполнения чаяний праведников и духовного торжества верующих. «Воистину» это – «царь дней: ибо как от благотворной власти царя приемлют подданные безопасность, мир, достоинство; так от благотворной силы дня Воскресения Христова приемлют все прочие дни безопасность и мир: ибо иначе мы были бы «страхом смерти чрез все житие повинни работе»; – приемлют достоинство: ибо каждый день рождения, жизни, смерти каждого из нас был бы достоин проклятия, если бы не благословились все они днём Воскресения Христова. Может быть, для сего-то, между прочим, свет неблагословенных дней погас во мгновение смерти Иисус-Христовой, чтобы из Его смерти и Воскресения воссиял новый свет дней благословенных, чудесным образом освещающий как все грядущие, так и все прошедшие веки. И прошедшие, говорю: ибо Авраам, за столь многие веки до дня Воскресения Христова, наслаждался светом не тех дней, которые тогда видел, но сего дня, которого по вере ожидал, как сказует Сам Иисус Христос иудеям: «Авраам, отец ваш, рад бы был, да бы видел день Мой: и виде, и возрадовался» (Ин.8:56); видел же он сей вожделенный день особенно тогда, когда Исаака, в течение трех дней приносимого в жертву намерением,, наконец, действительно на Жертвеннике, на дровах всесожжения, под жертвенным ножом, под смертоносною рукою лежащего, по выражению Апостола, в «притчи прият» (Евр.11:19), то есть, вновь получил живого, в предзнаменование будущего из мертвых Воскресения Христова, тридневного, после видимого на кресте заклания и внутреннего всесожжения. А дабы день Воскресения Христова освещал грядущие по нем дни и веки, смотрите, – как даёт ему неоскудевающий свет само Солнце правды – Иисус Христос, когда говорит сынам света, апостолам: «паки же узрю вы, и возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возьмет от вас» (Ин.16:22). Если никто не похитит сея радости, то очевидно, что она сиять будет во все грядущие дни и веки» (СХХVII, 3:83–84), ибо «крестные страдания и смерть Христа Спасителя есть брань против зла, Его Воскресение – победа над злом» (DIV, 5:578).

Воскресение Христово в «одно мгновение» изменило «лицо» – жизнь мира. «Я не узнаю ада; я не знаю, что небо и что земля. Ад ли это, заключивший рабов проклятия, который теперь отдаёт сынов свободы? Земля ли это, где Божество сияет пренебесною славою? Небо ли это, где поселяются земнородные и царствует человечество? Непостижимое «прехождение» от совершенного истощания к полноте совершенства, от глубочайшего бедствия к высочайшему блаженству, от смерти к бессмертию, из ада в небо, из человека в Бога! Великая «Пасха!»

«Известно, что как имя Пасхи, так и празднственное установление первоначально принадлежит Евреям. Их Пасха знаменовала «прехождение» мимо их Ангела истребителя первенцев египетских, исход из дома работы, избавление от лютого тирана. Агнец, снедаемый при наблюдении некоторых обрядов, изображал сии происшествия и составлял празднество».

Имея в виду судьбы еврейского народа после исхода из Египта, можно спросить: «избавления такого народа, который потом сделался образцом злополучий, стоили ли «вечного празднования», как заповедано в Исх.12:14? «Но вечная Премудрость определила представить ученикам своим сокращение книги судеб в истории сего удивительного народа, – и его Пасха сделалась важною, будучи образованием другой важнейшей».

События новозаветные ясно показывают прообразовательные черты ветхозаветной пасхальной жертвы. «Вот как «в последок дний сих» (Евр.1:2) разрешаются древние гадания: Иисус Христос – «агнец» по кротости, совершенным по соединению Божества с человечеством, «мужеск пол» по крепости для понесения немощей наших, «непорочный» по чистоте от греха, даже наследственного, агнец «единолетный», то есть достигший в полноту естественного возраста, «закланный» на кресте, «искушенный «огнем» правосудия Божия, даёт Себя в духовную пищу духовному «племени Авраама». На таинственной «вечери», всегда «без недостатка», и всегда «без избытка», Он «снедается в безквасии» чистоты. Между тем, как прирожденное растление «убивает» в сынах века сего всякую мысль, всякое желание, сих «первенцев» разума и сердца, и они производят мертвы токмо дела, – заветная «кровь Христова», «окропляя» души верующих, возрождает в них небесное начало жизни. Чрез сие «работа» греху прекращается; «брение и плевелы», низкая нужда и суетность, не отвлекают более от свободного служения Богу, и невидимый «Фараон, Миродержитель тьмы века сего» (Еф.6:12), изнемогает в своём неистовстве» .

Впрочем новозаветное пасхальное торжество не есть ещё полное и окончательное. Даже «внутренно преходя к Богу от мира, мы ещё остаёмся в нём по внешнему человеку» и хотя приобщаемся благодати верою, но не можем истребить грех, проникший во весь состав нашей природы. «Посему-то и к нашей духовной трапезе, так же как и у евреев к пасхальной вечери, много должно быть примешано «горького»: прискорбия и напасти в изобилии растут на сей юдоли плачевной. ...Должны быть «препоясаны чресла наши истиною» (Еф.6:14); нам нужно быть в непрестанном подвиге противу врагов её. Должны быть «в руках наших» жезлы бодрости, – каждый шаг угрожает нам претыканием и падением. Должны быть «сапоги на ногах наших» – древний «змий», несмотря на то, что сам получил смертоносный удар «во главу», доселе «блюдет» нашу «пяту» (Быт.3:15), изощряет притупленное жало на плоть нашу».

Никто не обеспечен от разнообразных искушений, постигавших даже избранные, по-видимому, сосуды благодати. «Позволено нам «вкушать, и видеть, яко благ Господь» (Пс.33:9 ), но ещё не насыщаться. Наша таинственная Пасха исхода, будучи событием древних прообразований, сама есть токмо новое пророчество и ожидание торжественной Пасхи входа».

Как Пасха ветхозаветная в полноте торжества должна была совершаться «на избранном месте» (Втор.16:6) присутствия Божия, – в Иерусалиме, – «граде покоя», так и наша Пасха совершится в будущем, – по окончании земного странствования. «Как Израилю кивот завета разделил воды Иордана для прехождения, так нам гроб воскресшего Ходатая Нового Завета откроет безопасный путь чрез поток тления, на он пол бытия нашего. Мы бросим ветхие останки плоти, как странническую одежду, и взыдем во Иерусалим горний. Тогда уже не двери алтаря сего, но нерукотворенная скиния Божия пред нами отверзется. Безлетный Агнец не под покровом таинства, но во всём сиянии Своей истины явится нам. Трапеза богатая, без глада и пресыщения! Хлеб ангельский, вино новое, уже не жизнь, а бессмертие! Не радость, а блаженство. Тогда-то, наконец, «вечная пасха» сопряжется «с вечною Субботою», вечное восхождение к Богу с вечным в нём покоем».

В торжестве Светлой седмицы Церковь, для назидания своих чад, предваряет пока сокровенную от нас таинственную Пасху внутреннего соединения со Христом и некоторым образом открывает несовершившуюся пока торжественную Пасху входа в вечность. И «чем живейшими чертами торжество сие изображает великую тайну христианского учения и благочестия, – примирение и соединение человека с Богом, тем оно совершеннее, тем оно величественнее» (ХVIII, 1:140–143).

До Воскресения Христова «многие из человеков знали только землю, на которой они являются на краткое время и вскоре скрываются, неизвестно куда» иные нечто ещё слыхали об аде, как о пропасти, которая всех угрожает поглотить, и никого не отдаёт обратно; не многие помышляли о небе, как о таком горнем жилище, к которому лествицу только во сне видел некто, и только такую, по коей видны были восходящие ангелы Божии, а человеков не примечено».

Таким было состояние человечества во времена Ветхого Завета, когда ещё не совершился на земле искупительный подвиг Христов и люди не были приобщены дарам Искупления, знаменуемого Воскресением Христовым.

«Теперь, когда «Христос воскресе», чем оказывается земля? – Она есть рассадник для неба, кратковременная и разрушением оканчивающаяся жизнь человека в теле, – скажем словами то, что наблюдаемый между нами, при взаимном изъявлении радости воскресения, обряд выражает вещию, – жизнь человека в теле есть начинающаяся жизнь птенца в яйце, которому, по сокрушении скорлупы, открывается высший и обширнейший круг жизни; надобно только, чтобы зародыш птенца объят, проникнут и возбужден был теплотою крови матерней; то есть, надобно, чтобы зародыш небесной жизни в человеке объят, проникнут и возбужден был животворящею силою Крови Христовой».

По Воскресении Христовом небо стало близким земле и доступным человечеству:

«Теперь, когда «Христос воскресе», и когда Ему, яко Богочеловеку, «дадеся всяка власть на небеси и на земли» (Мф.28:18), не только небо сделалось досязаемым, но даже соединилось с землею так, что трудно найти между ними предел и различие: ибо и на земли является Божество, и на небе си человечество».

Ад – тёмная область пребывания греховного человечества – потерял свою силу и власть усвоять души умерших:

«Что и ад после того, как, по сошествии во ад, «Христос воскресе»? Крепость, в которую под видом пленника вошёл победитель; темница, у которой врата сокрушены и стражи рассеяны. ...Теперь становится понятным, как надеялся некто чрез самый ад пройти безопасно: «аще и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси» (Пс.22:4), – Ты, Который для нас сшел с неба, подобно нам, низшел в сень смертную, дабы и оттоле проложить Твоим последователям путь во свет жизни».

Воскресение Христово изменило и состояние человека: «Поверим одному из верных свидетелей Воскресения Христова, что и нас оно переродило, если не самым действием, по крайней мере, надеждою. «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христ, –восклицает апостол Петр, – иже по мнозеи Своей милости порождей нас во упование живо воскресением Иисус-Христовым от мертвых!» (1Петр.1:3)».

Чудо Воскресения Христова есть основание всех чудес, из которых совершившиеся – только «начатки дальнейших чудес, которые оно будет открывать в продолжении, особенно в конце времён, и даже в бесконечной вечности.

По сим неистощимым чудесам, совершившимся и долженствующим совершиться, Воскресение Христово есть для нас источник размышления, созерцания, удивления, радости, благодарности, надежды, всегда полный, всегда новый, сколь ни давно, сколь ни часто из него почерпаем; оно есть вечная новость. И посему-то, сколь ни уверены мы друг о друге, что каждому из нас известно Воскресение Христово, ещё однако желаем тысящекратно возвещать друг другу, как неслыханную весть, яко «Христос воскресе»; сколь ни удостоверены в истине сего события, засвидетельствованного очевидцами Воскресшего, доказанного знамениями и чудесами, неоспоримого врагами христианства, ещё однако жаждем слышать подтверждение, яко «воистину воскресе Христос» (LIII, 2:71–73), ибо в Воскресении Его завершается дело Искупления и возвещение «Христос воскресе» заключает в себе всю сущность служения Христова и нет необходимости говорить что-либо более: – «Все сказано. Надобно ли основать веру, сотворить надежду, воспламенить любовь, просветить мудрость, воскрилить молитву, низвести благодать, уничтожить бедствие, смерть, зло, дать жизненность жизни, сделать, чтобы блаженство было не мечта, но существенность, слава – не призрак, но вечная молния вечного света, всё озаряющая и никого не поражающая? – на всё сие найдётся довольно силы в одном чудодейственном слове: «Христос воскресе».

«Аще Христос не воста, суетна вера ваша» (1Кор.15:17), признаётся один из несуетных проповедников веры. Какое разрушительное предположение! Но чем более оно разрушительно, тем более созидательна противоположная оному истина: понеже Христос воста, то вера наша и непоколебима, и спасительна...».

Слово о Воскресении созидает христианскую надежду: «...если и всё, по чему ценится настоящее, потеряно; ещё не всё погибло для нас, или лучше сказать, ещё ничего не погибло. Надежда наша основана глубже настоящего мира и выше его воздвигнута. «Христос воста от мертвых, начаток умершим бысть» (1Кор.15,20). «Аще ли же Дух Воскресившаго Иисуса от мертвых живет в вас, Воздвигий Христа от мертвых оживотворит и мертвенная телеса ваша живущим духом Его в вас» (Рим.8:11). Потребуете ли больше для совершенной надежды? – Если угодно: мы уже имеем то, что нам обещается в будущем в замену настоящего. «Бог, богат сый в милости, за премногую любовь Свою, ею же возлюби нас, и сущих нас мертвых прегрешении», уже «сооживи Христом, и с Ним спосади на небесных, да явит в вецех грядущих презельное богатство благодати Своея благостынею на нас о Христе Иисусе» (Еф.2:4–7).

Слово о Воскресении исполняет сердце любовию к Богу и благодарением Ему, ибо когда «премногая любовь Божия», чрез Воскресение Христово и в вере нас непоколебимо утверждает, и совершенною надеждою утешает, – что должно при сем чувствовать сердце наше, если грубая чувственность не сделала его неспособным чувствовать влияния духовные? Что как не ту же любовь Божию, которою Бог, как вечное Солнце, сияет для нас, воспламеняющую нас для Бога? «Любы Божия обдержит нас», изъясняется Апостол, «суждших сие, яко аще един за всех умре, то убо вси умроша» (2Кор.5:14). И в другом случае, как скоро наименовал он «Христа Иисуса умер шаго, паче же и воскресшаго, Иже и есть одесную Бога, Иже и ходатайствует о нас», – тотчас в неудержимом восторге восклицает: «Кто ны разлучит от любве Божия?» (Рим.8:34–35). Подлинно, если, по изречению самой Любви, «больши сия любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин.15:1З); но без меры великая Любовь, нас, ещё и врага ми ей бывших, возлюбила даже до смерти за нас, и смерти крестныя: можем ли мы быть столько неблагодарны и бесчувственны, чтобы ради нас Воскресшая Любовь не воскресила нашей любви ради Себя? (СХIII, 3:20–22).

По Воскресении Христовом пред человечеством открылось царство небесное, соединённое с земным бытием общностью владычества Спасителя, устрояющего последнее как благодатное приуготовление человеков к небесному бытию.

«Господь Иисус начал Свою евангельскую проповедь возвещением, что «приближися царство небесное» (Мф.4:17), и при конце Своего земного поприща уже самою короткою мерою определил сию близость: «не имам ясти, – не имам пити, – дóндеже царствие Божие приидет» (Лк.22:16,18). Но ученики Его ещё не довольно понимали царствие небесное; они ещё не освободились от иудейской мысли о земном царстве Мессии. С Воскресением Господа настало время, поскольку открылась удобность, дать им ясное, опытное понятие о царствии небесном, показать им оное в самом действии. Для сего воскресший Господь является собранным по предварительному повелению Его в Галилею ученикам и провозглашает Своё воцарение в том царстзе, которого приближение предсказывал: «приступль Иисус, рече им, глаголя: дадеся Ми всяка власть на небеси и на земли» (Мф.28:18). Теперь можно видеть: царь предвозвещённого царства есть воскресший Христос; Его царство есть «небесное», потому что Его воскресшая жизнь, очевидно, есть уже не земная, а небесная и пренебесная, и такова же Его деятельность; но царство Его не ограничивается небом, а простирается и на всю землю, для того в особенности, чтобы в Него человеков из земной несовершенной, смертной жизни, посредством благодатного возрождения, возводить в жизнь небесную, совершенную, бессмертную, в блаженство царства небесного.

Но слово Господа нашего воскресшего, разрешая вопрос: что такое царство небесное, которого приближение Он предсказывал, в то же время порождает другой вопрос: каким образом, не прежде как по Воскресении, дана Ему всякая власть на небеси и на земли, когда Он имел сию власть от вечности, яко Единородный Сын Божий, Которым «создана быша всяческая, яже на небеси, и яже на земли» (Кол.1:16) и Который «носит всяческая глаголом силы Своея» (Евр.1:3)?

Для разрешения сего вопроса надлежит различить состояние Сына Божия до Его Воплощения от состояния Его по Воплощении, – состояние Его, как Бога и состояние Его, как Богочеловека. По первому состоянию, как Бог, Он имеет всегдашнюю неограниченную власть над всем, что Им создано и Провидением Его хранимо и управляемо. Во втором состоянии Он, вступая в земную жизнь, «Себе умалил, зрак раба приим» (Фил,2:7) и тогда слава Божества Его была сокрыта; Его человечество только ещё готовилось к прославлению. Принеся Себя, по человечеству, за повинное пред Богом наше всеродное человечество в очистительную жертву правосудию Бога Отца, Он приобрёл в Воскресении Своём прославление Своему человечеству и вместе надежду прославления нашему всеродному человечеству. Туда, где от века пребывал Он и пребывает как Бог, теперь возшёл как Богочеловек, – «превыше всех небес», и, как воспевает Церковь, «ангели дивятся, человека зряще превыше себе» (Стих. на Вознес. Госп.).

До крестной смерти и Воскресения Христа Спасителя для человека, грехом и осуждением греха изринутого из рая, рай и небо заключены были вечным правосудием и не видно было власти, их отверзающей; врата ада за нисходящими в него грешниками были заключены и не видно было власти, их отверзающей. Воскресший Христос есть «святый и истинный, имеяй ключ Давидов», – крест, «отверзаяй, и никтоже затворит» (Откр.3:7). Ему «дадеся власть» отверзать ад и изводить древле осужденных, отверзать небо и вводить помилованных.

Власть, которая «дадеся» воскресшему Христу Богочело веку «на земли», есть та же, действующая здесь начинательно, которая действует совершительно на небеси. Здесь Он вводит верующих из царства повреждённой природы в царство Благодати, чадам ветхого Адама «дает власть чадом Божиим быти» (Ин.1:12); там из царства Благодати возводит их в царство славы.

Наконец, в провозглашении царской власти воскресшего Христа да не будет оставлено без особенного внимания открываемое пространство сей власти: «всяка власть на небеси и на земли». В каких разнообразных видах является «всякая власть» Его на небеси, это недоступно нашему созерцанию. Помыслим о ближайшей к нам всякой власти Его на земли. Если Он имеет «всякую власть», то нет здесь никакой власти и силы, которая не была бы подчинена Его власти. Простирая власть Благодати на каждую душу верующую и на всё царство веры, на созданную Им Церковь, Он также простирает власть Своей премудрости, благости и правды, и на видимую жизнь человека личную и общественную, и на всё царство природы. Под властию Его премудрости и благости животворно солнце светит, ветер дышет, облака дождят, вода орошает и поит, земля износит благопотребные человеку прозябения. Под властию Его премудрости и благости рождается человек, возникает семейство, возрастает, укрепляется и цветёт народ, созидается, утверждается и возвышается царство. Под властию оскорблённой благости и правды Его солнце опаляет, воздух дышет тлетворно, облак пускает смертоносные стрелы молний, вода потопляет, земля отказывает человеку в дарах своих. Под властию оскорблённой благости и правды Его невнимательный к сей власти человек лишается света и блуждает, семейство расстраивается, народ смущается, царство колеблется, Кроткую для кротких, а для «шатающихся языков», для «людей поучающихся тщетным», для «расторгающих узы» божественного закона грозную власть дал Отец Небесный Единородному Сыну Своему Царю Христу предопределением: «проси от Мене, и дам Ти языки достояние Твое: – упасеши я жезлом железным, яко сосуды скудельничи сокрушиши я» (Пс.2:1, 3. 8–9). (CDLVII, 5:487–489).

Наказание правды Божией постигает согрешающего.

Грехопадение повлекло изгнание из рая Адама. «Заграждён и заключён был от недостойного домочадца самый дом Господень, то есть небо, к которому надлежало идти чрез сад Едемский». Наказание постигло его и его потомство, в котором «и после изгнания продолжал господствовать... дух преступнический и мятежный»; посему «как он, так и его потомки, один по другом, чрез дверь смерти, препровождаемы были в темницу, где заключались не на дни, но на веки» (LXXIII, 2:188).

Но благость Божия спасает падшее создание. Единородный Сын Божий «приходит освободить заключённых и возвратить изгнанных. «Ключ Давидов», отпирающий все двери, есть Богочеловечество Иисуса Христа, Которым как Божество проникает во все состояния человечества, так и человечество входит во внутренняя Божества. Всеотверзающее движение сего ключа есть Воскресение Христово. Им отверзается темница и отдаёт заключённых; отверзается рай и приемлет изгнанных; отверзается небо и ожидает избранных. Что сказал я теперь во уши ваши, то говорит Церковь и глазам вашим, представляя вам здесь, во всё продолжение настоящего праздника, отверзтые двери к престолу Божественных таинств» (LХХIII, 2:189).

Отверзается и дверь, «которая ведёт в великую сокровищницу Божию» – сокровищницу спасительного ведения. «Тогда отверзе им ум», пишет святый Евангелист. ...Тогда, как воскрес, явился им, показал им раны Свои, яде пред ними, когда совершенно утвердил веру их во Своё Воскресение. ...Да отверзется ум каждого слышащего сие, дабы принять открывающуюся важную истину, что Воскресение Христово и вера в сие Воскресение отверзает заключенный ум человеческий к истинному разумению высоких и спасительных предметов знания». (LХХIII, 2:189).

Ранее апостолы, по повелению Христову, возвещали проповедь о покаянии и Царствии Божием (Мф.10:7). «Почти невероятно, и однако, по слову Господню, справедливо, ...но ещё ум их был заключён». По Воскресении Своём, «уже как разумевающим, «рече им: яко тако подобаше преповедатися во Имя Его покаянию и отпущению грехов». До сего времени они знали покаяние как подвиг; теперь глубже познают «покаяние во Имя Иисуса» как дух и силу подвига. Они знали покаяние более как нужду и должность; теперь совершеннее познают его плод и награду, – «отпущение грехов». Их состояние и ведение стало более духовным. «Они могли проповедовать «приближение» Царствия Небесного; теперь они могут свидетельствовать о действительном его явлении пред ними и в них самих» (LХХIII, 2:189–190).

Самое событие Воскресения, неоднократно ясно предсказанное Христом, не уразумевалось апостолами по причине отсутствия должного духовного ведения. Нужно особое просвещение ума для зрения предметов духовных. «Чем возвышеннее предметы видения, тем возвышеннее должно быть состояние ока и свет, который ему посредствует в видении. Следственно, для созерцания предметов Божественных потребен и свет Божественный, и устроение ума с тем сообразное. «Во свете Твоем», Господи, «узрим свет».

Для ясного и чистого созерцания духовных сущностей – тайн Царствия Божия, учения и дел Христовых «потребен человеку свет Божественный, свет Христов, свет Духа Святаго и отверзтие ума силою сего света. Доколе сие не совершилось в человеке, дотоле он, хотя и слышит слово Божие и даже видит его действующим, не постигает его пространства, высоты и глубины, поскольку духовное око его стоит в низшем свете естественном и к сему только свету приспособлено. ...В от почему и Господь сказал апостолам: «еще много имам глаголати вам, но не можете носити ныне». Дух Истины, на ставляющий на всякую истину, не нил Своего совершительного действия до прославления, Воскресения Христова. «Наконец Он воскресает. Вместо того, что до сего времени Божественное в Нем погружалось в человеческое, с сего времени человеческое в Нём восходит в Божественное. Таким образом отверзается, является в духовной славе «Его человечество и преисполняется уже не сокровенным, но являемым светом Божества и разливает оный окрест себя». Божественный свет воздействует на духовные очи, отверзтые верою в Воскресение Христово и устремлённые ею к созерцанию, к возвышению в область нового, небесного (LХХIII, 2:192–193).

Духовное озарение апостолов, просвещение их разума представляется, по евангельскому повествованию, «скорым и внезапным» и «сие не только не должно казаться странным, но и весьма свойственно свету, особенно духовному. Солнце, когда восходит, отверзает целый мир разнообразных красот; удивительно ли, что и свет благодатный, свет Духа Святаго, которого действие «в сердцах» Апостол уподобляет «дню озаряющему и деннице воссиявающей», скоро и внезапно отверзает беспредельную область духовного разумения. Впрочем, как естественный свет, так и свет Божественный, имеют в отношении к освещаемым свою зарю и сбой полный день: для апостолов ясная заря взошла тогда, когда Господь «дуну, и глагола им: приимите Дух Свят» (Ин.20:22); полный же день открылся в Сошествии Святаго Духа в огненных языках» (LХХIII, 2:193).

Понятие о тьме, при отсутствии благодатного света, в который призываются христиане, содействует стремлению к нему, способствует тому, «чтобы тем паче возлюбить» этот «чудный» поистине «свет». Посмотрите, как в то самое время, когда вера в Воскресшего отверзает ум апостолов, неверие в Воскресшего заключает ум иудеев во тьму осязаемую, до невероятности, грубую. Что думают, что говорят они о Воскресении Господа? «Промчеся слово сие во иудеех даже до сего дне». Какое слово? – слово, которому их архиереи со старцами научили воинов, стражей гроба Господня: «ученицы Его нощию пришедше украдоша Его нам спящим» (Мф.28:13). Итак, сие-το слово промчалось между иудеями и они ему поверили? Возможно ли? ...Возможно, потому что закоснелый в неверии ум, как нощная птица, видит только во тьме неверия, любит только свои грёзы и убегает от света истины, который жжёт ему глаза. «Промчеся слово сие во иудеех даже до сего дне» (LХХIII, 2:193–194).

Вера христианская – вера апостольская. «Воскресший Христос отверз ум апостолам и чрез веру просветил их светом Божественным не для них только самих, но и для того, чтобы они отверзли нам ум и чтоб мы чрез веру сделались сынами света. Он допустил, чтоб и до нас донеслось нелепое слово, обличающее крайнюю слепоту неверующих иудеев, дабы мы страшились неверия». (LХХIII, 2:195). В предупреждение сего неверия предложение апостола Петра об избрании, вместо отпадшего Иуды, другого апостола было дано в следующих словах: «подобает убо от сходившихся с нами мужей во всяко лето, в неже вниде и изыде в нас Господь Иисус, начен от крещения Иоаннова даже до дне, в оньже вознесеся на небо от нас, свидетелю воскресению Его были с нами единому от сих» (Деян.1:21–22). Слова эти «возбуждают особенное внимание и размышление».

Требуется человек, который вместе с апостолами следовал за Господом Иисусом во все годы торжественного на земли служения Его спасению рода человеческого, от дня Крещения Его во Иордане до дня Вознесения Его на небо. Такой человек назначается вместе с прочими апостолами быть «свидетелем». Чего? Не того ли, что он видел во все сии годы? Крещения, в котором Иисус Богочеловек открыт и свидетельствовал небесным гласом Бога Отца и сошествием Святого Духа? Учения, которое Он потом преподавал? Чудес, которые Он сотворил? Пророчеств, которыми проявил Своё Божеское всеведение? Царского входа Его в Иерусалим? Его страданий и смерти? Его славного Вознесения на небо? Не то говорит святый Петр. Он требует очевидца всех сих дел и событий; но, мимо сих дел и событий, назначает избираемому, равно как себе и прочим апостолам, один только предает свидетельства: «свидетелю воскресению Его быти с нами».

Здесь размышляющему представляется вопрос: почему святый Петр поставляет себя и прочих апостолов свидетелями только Воскресения Христова, когда они могли и должны были свидетельствовать не о сем только, но и о всем житии, деяниях и учении Христа Спасителя, без чего и не могло быть полно и удостоверительно свидетельство о Его Воскресении? Это не вопрос любопытства, но путь к наставлению.

Святый Петр признаёт потребность апостольского свидетельства не об одном Воскресении Христа Спасителя, но и о всём Его житии, деяниях и учении. Сие видно из того, что он для апостольского служения ищет очевидца Христова жития от Крещения до Вознесения на небо. Из сего надлежит заключить, что святый Петр, называя апостолов «свидетелями воскресения» Христова, не думал устранить другие предметы апостольства, но только для краткости наименовал один из них, подразумевая и другие, с ним связанные; преимущественно же указал он на Воскресение Христово, конечно, потому, что свидетельство о сем было для апостолов предметом особенного внимания и подвига.

Утверждение веры в Воскресение Христово есть дело великой важности для Христианства и для христианина.

Главная сила Христианства состоит в том, чтобы признать Господа Иисуса Спасителем мира, согрешившего против Бога и Богом осуждённого на смерть. А чтобы с полною надеждою признать в Нём сие могущественное качество, для сего нужно совершенное удостоверение, что Он есть Единородный Сын Божий и истинный Бог: потому что хорошо сказано, хотя и не хорошими людьми сказано: «кто может оставляти грехи, токмо един Бог?» (Лк.5:21). Только милосердие Бога Сына может представить достойное удовлетворение оскорблённому величеству и правосудию Бога Отца; только Бог может возвратить жизнь осуждённым на смерть Богом.

Но сильнейшее удостоверение о Божестве Иисуса Христа заключается в Его Воскресении. Сию мысль подал Он Сам. Когда иудеи, удивлённые необычайною властию, которую показал Он, изгоняя из храма продающих и купующих, спросили Его: «кое знамение являеши нам, яко сия твориши?», то есть, каким чудом докажешь, что Бог дал Тебе власть над храмом Своим? – тогда Он, преимущественно пред другими чудесами Своими, указал на чудо Своего Воскресения. И рече им: «разорите церковь сию и треми денми воздвигну ю» (Ин.2:18–19), то есть, в третий день воскресну. В самом деле, чудеса, которые творил Господь Иисус во время земной жизни Своей над другими, даже и самое дивное из них – воскрешение мертвых, творили и пророки, хотя не с таким полномочием, как Он. Так, Илия молился: «Господи Боже мой, да возвратится убо душа отрочища сего в онь» (3Цар.17:21), но Иисус повелевал: «Лазаре, гряди вон» (Ин.11:43) из гроба. Однако сего различия иные могли не приметить и потому могли познать в Иисусе пророка и посланника Божия и ещё не познать в Нём Единородного Сына Божия. Но никогда не было и нельзя представить возможным того, чтобы человек воскресил сам себя, и потому самовоскресением Господа Иисуса дано совершеннейшее удостоверение в том, что Он есть истинный Бог, владычествующий жизнию и смертию, и Божественный Спаситель, имеющий могущество воскресить всех человеков, умерщвлённых прегрешеньми.

Слава и благодарение воскресшему Христу Богу нашему, что Он Своё спасительное Воскресение явил нам очевиднейшим образом и дал оному достовернейших свидетелей! В самый день Своего Воскресения Он явился Марии Магдалине и другим мироносицам, явился апостолу Петру, явился двум ученикам на пути в Еммаус, наконец, явился десяти апостолам; потом, через восемь дней, явился всем апостолам для уверения Фомы о Своём Воскресении; потом явился собранию более пяти сот человек, потом Иакову, ещё седми апостолам на море Тивериадском, ещё всем апостолам, чтобы соделать их очевидцами и Своего славного Вознесения на небо, и, наконец, из отверзтого неба явился гонителю Своих учеников Савлу, что бы соделать его Павлом-апостолом. Что может быть удостоверительнее, когда враг Христа убеждён быть свидетелем Воскресения Христова? Что может быть удостоверительнее, когда все апостолы страждут и умирают от гонителей за проповедь о Воскресении Христовом, и среди смертных мучений не престают проповедовать Христа воскресшего? Слава утвердившему Своим Воскресением Свою веру и Свою Церковь!» (СССLХХΙΙ, 5:207–209).

Свидетельство Воскресения Христова в сознании христианина является как свидетельство его будущего воскресения. «Апостол пишет: «Христос воста от мертвых, начаток умершим бысть» (1Кор.15:20); то есть, Воскресение Христово есть начало воскресения всех умерших человеков, – воскресения уже не в жизнь временную, как было воскресение Лазаря и других прежде его, но в вечную. До Воскресения Христова ходили между людьми темные и нетвердые мнения о бессмертии души человеческой, но о воскресении души с телом всего менее думали даже те, которые более других усиливались мыслить. Не светел был и взор избранного народа на сей предмет. Когда Христос Спаситель, обличая саддукеев, в наименовании Бога Авраамова, Исаакова и Иаковлева открыл мысль о воскресении мертвых, тогда не только саддукеи, но и лучше их мыслящие поражены были новостию сего открытия: «слышавше народи, дивляхуся о учении Его» (Мф.22:32–33). А чем менее знали будущую жизнь, тем, конечно, менее умели и менее имели побуждения приготовляться к ней. Христос Спаситель, чрез Своё учение, на место шатких мнений о бессмертии, поставил твёрдую истину воскресения и, чрез Своё Воскресение, соделал сию истину даже опытною. Он учил: «грядет час, в оньже вси сущии во гробех услышат глас Сына Божия, и изыдут сотворшии благая в воскрешение живота, а сотворшии злая в воскрешение суда» (Ин.5:28–29). Дополняет Апостол: «да приимет кийждо, яже с телом содела, или блага, или зла» (2Кор.5:10), (СССLХХΙΙ, 5:209–210).

Вера во Христа – путь ко спасению. Кто воспользуется как должно благовестием о спасительной смерти и живоносном Воскресении Христовом, тот несомненно спасётся. «...Бесконечный в милосердии Бог дивно сократил нам грешным путь спасения смертию и воскресением Единороднаго Сына Своего Иисуса Христа. Ибо тогда, как все мы чрез грех прародителей наших от сопредельного с небом рая удалились к самым пределам ада, Иисус Христос в смерти Своей отверз нам ближайший ход в рай, что и возвестил Сам, ещё со креста Своего сказав покаявшемуся разбойнику: «днесь со Мною будеши в рай» (Лк.23:43), а Воскресением Своим, «восходя к Отцу Своему» по естеству, по благодати же и «Отцу нашему», открыл нам с Собою вход и в самое небо, так что, по сказанию Апостола, мог Отец «сущих нас мертвых прегрешеньми», по вере, «сооживи Христом», и по упованию, «с Ним воскреси и спосади на небесных» (Еф.2:5–6). Надобно только, чтобы каждый из нас свободно и решительно вошёл в тот порядок, каким спасительное для всех благовествование о смерти и Воскресении Христовом ведёт ко спасению каждого» (CXCI, 3:398).

Воскресение Христово явилось наиболее сокровенной тайной для человечества. «Никто из живущих в теле не видал Воскресения Христова в то тайное мгновение ночи или глубокого утра, когда оное совершилось. Так было, может быть, по самому свойству сего действия, в котором и видимое Христово тело, преобразуясь в духовное и прославленное, выступало за пределы мира видимаго. Но притом так устроено было, вероятно, и потому, что ещё не созрела вера для сего высокого созерцания: ибо явление небесное и божественное для приготовленного к нему верою, чистотою, боголюбием, смирением есть свет просвещающий и животворящий, а для неприготовленного и неочищенного есть молния поражающая. Так устроено было, вероятно, и для того, чтобы дать место возвышенному подвигу веры и высшему за него воздаянию, по суду Христову: «блажени не видевшии и веровавше» (Ин.20:29)» (СССLХХХIII, 5:253).

Если Воскресение Христово не было видимо никем из людей, может быть, по неподготовленности к сему видению, то «напротив того, Вознесение Господне многие собственными очами видели, когда оно совершалось. Так, было, конечно, потому, что теперь уже созрела вера многих для сего божественного созерцания. Так было, конечно, и для того, чтобы и немощным в вере, каким в день Воскресения Христова виден был Фома, дать подкрепление очевидным удостоверением.

Святый евангелист Лука свидетельствует, что Господа воскресшего, – кажется, и возносящегося, – видели не одни одиннадцать апостолов, но и другие, «иже бяху с ними» (Лк.24:33, 50), (СССLХХХIII, 5:253–254).

Воскресение Христово было без свидетелей, Вознесение – при них, «от того, может быть, что, как Воскресение Господа, после Сошествия Его во ад, было шествие из ада в Рай», то не было места земным свидетелям, «а надлежало свидетелями оного быть отшедшим от земной жизни патриархам и пророкам; Вознесение же Господа, как шествие от земли на небо, естественно могло иметь свидетелями апостолов, стоящих на земле и взирающих на небо. Притом, довольно было видеть Воскресшего после Воскресения, чтобы свидетельствовать о самом Воскресении: а Вознесение с земнородною плотию на небо надобно было видеть в самом действии, чтобы после о том свидетельствовать» (LХХIV, 2:195–196).

События, сопутствовавшие Вознесению Господа, дают возможность уразуметь некоторые истины, относящиеся к искупительному действию Его и бытию Его Церкви. Евангелист Лука, описывая обстоятельства Вознесения, между прочим, повествует: «Извед же их вон до Вифании, и воздвиг руце Свои и благослови их» (Лк.24:0). «Воскресший Господь явился ученикам Своим не только в Иерусалиме, но и на пути в Эммаус, и в Галилее на горе, и на берегу озера Тивериадского. Почему же, наконец, Он явился им не прямо на месте, которое избрал для Своего Вознесения, но в Иерусалиме и вывел их из него вон? Нет сомнения, что как всякое действие Божественной мудрости Его, так и сие исполнено глубокого знаменования. Это значит, что Благодать отступает от ветхого Иерусалима, который обетованного ему Христа, «во Своя пришедшаго, не принял» (Ин.1:11), излиянную для спасения мира кровь Его сам на себя принял к своему осуждению, своим неверием и христоубийством сам себе приготовил оставление и разрушение. И как Пришедший не погубить души человеков, но спасти из среды погибающих, начал уже избирать Себе спасаемых, взял из ветхого града лучшие камни, и художеством небесного архитектонства, – словом истины и спасения, – очистил и приготовил их для нового здания, – то, дабы показать, что Он не ветхому, отжившему служит, не к ветхой ризе новый плат приставляет, не в ветхие мехи вино новое вливает, а устрояет новую ризу спасения, новые сосуды Благодати, новый живый град небесного Царствия на земли, Он несёт избранные Им живые камни из ветхого града на свободное, чистое, высокое место, дабы здесь благословить новосозидаемую Церковь Свою, подобно как некогда благословил Своё новое райское творение. «Извед их вон до Вифании, и воздвиг руце Свои, и благослови их». Воздвиг руце на небо и простер их на благословляемых, в знамение, что преподает благословение небесное и пренебесное, и так обширное, как далеко досязают Его руце, в которых «вси концы земли» (Пс.94:4). Какими словами благословил? – Сего не написал святый Лука, но веруем, что то был поток Божественной благодати, жизни и силы, который не только исполнил предстоящие сосуды, но простерся и простирается и на всю Церковь Христову до последнего истинного христианина пред Вторым Пришествием Христовым. Более, нежели вероятно, что к сему благословению принадлежат преданные святым Матфеем слова Христовы: «се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века» (Мф.28:20).

«И бысть, егда благословляше их, отступи от них, и возношашеся на небо». Приметим, что Евангелист не говорит: «егда благослови», когда окончил благословение, но «егда благословляше», когда ещё продолжал благословлять. Какой чудный образ действия! Господь благословляет и ещё не оканчивает благословения, а продолжает благословлять, и между тем возносится на небо. Что это значит? То, что Он не хощет прекратить Своего благословения, но продолжает без конца благословлять Свою Церковь и всех верующих в Него. Помыслим, что аще веруем, и ныне над нами простерты руце Его и взор Его, и благословение Его. Какая радость для любящих Его! Какой стыд и страх для тех, которые в суете мирской забывают Его!

Предел, от которого начинается Вознесение Господа, есть гора Елеонская. Почему она избрана для сего, а не иное место? – Можно думать, потому, что и прежде она была у Него избранным местом, которое освятил Он многократным Своим пребыванием и молением, особенно же потому, что здесь начались Его спасительные для нас страдания равною смерти скорбию душевною и многотрудною молитвою, простертою до произлияния кровавого пота. Обратив место начавшихся страданий в место совершившегося прославления, Он чрез сие ознаменовал то, что Его страдания и прославление составляют один стройный состав спасительного для нас домостроительства Божия, одну златую цепь, выработанную в горниле премудрости Божией для возвлечения на небо падшего из рая человечества» (СССLХХХIII, 5:255–257).

Итак, «Предел, от которого начинается Вознесение Господа, есть гора Елеонская». «А где предел, до которого простирается Вознесение Господа? Если возможен для слова человеческого некоторый на сие ответ, то его можно найти в сем изречении Апостола: «сшедый Той есть и возшедый превыше всех небес, да исполнит всяческая» (Еф.4:10). Присоединим к сему слово Евангелиста, что вознесшийся Господь «седе одесную Бога» (Мк.16:19), причём слышащий не должен представлять в уме ничего телесного и чувственного. Мы слышим иногда, что человек говорит о другом человеке: он моя правая рука, и не думает, чтобы человек сделался рукою, а разумеем сие так, что он близок другому, подобно как его собственная рука, и по воле его превосходно действует, подобно как правая рука превосходно действует в сравнении с левою. Кольми паче не должны мы прилагать телесных понятий к Бестелесному и ограничивать местом Невместимаго и Вездесущаго. Слыши, что Христос «седит одесную Бога Отца», нужно помышлять, «что Он имеет единую со Отцем вседержительную власть, единую с Ним славу, единое царственное промышление о всём мире и особенно о Церкви спасаемых». Вообще не следует устремлять «дерзновенно полёта испытующей мысли в сию безмерную высоту: там «свет неприступный» (1Тим.6:16). Если пред сотворённым светом видимого солнца изнемогает наше око, – как не изнеможет неочищенное от брения око ума нашего пред светом вечного Солнца духов, пред Которым и высшие из ангелов закрывают лица». И апостольские взоры недалеко могли следовать за возносившимся Господом: облак подъял Его и скрыл от них» (СССLХХХIII, 5:257–258).

«Неожиданным показаться может засвидетельствованное Евангелистом действие Вознесения Господня на апостолов: «возвратишася во Иерусалим с радостию великою». Можно бы подумать, что они будут очень опечалены разлучением со своим Божественным Учителем и Спасителем, но они очень радуются. Почему это? Радуются потому, что теперь совершенна вера их и отверзт ум их к разумению тайн Христовых: они веруют и знают, что Христос, как Воскресением Своим сокрушил двери ада и открыл верующим исход из него, так Вознесением Своим отверзает двери неба и открывает верующим вход в него. Радуются потому, что совершенна их любовь: сладостно для них то, что возлюбленный Спаситель восходит на небо в блаженство и славу, хотя сами они остаются на земли для подвигов и страданий. Радуются потому, что совершенна их надежда: они чают и предчувствуют, что вознесшийся Господь, по обещанию Своему, вскоре послет им Иного Утешителя, Святого Духа, и что, наконец, по предвестию ангельскому, «Сей Иисус вознесыйся на небо, такожде приидет» (Деян.1:11), и приидет для того, чтобы исполнить Своё другое обещание: «паки прииду и пойму вы к Себе» (Ин.14:3)», (ССLХХIII, 5:258).

В Вознесении Господнем Христиане, следуя «взором веры за Прошедшим небеса, видят путь неба открытым и для них, ибо для сего самого торжественно «взыде на небо Сын Человеческий Сый на небеси» (Ин.3:13), и воскриляются умом и сердцем «вышних искать, идеже есть Христос одесную Бога седя, горняя мудрствовать, а не земная» (Кол.3:1–2) (ССLХХVIII, 4:396).

«Обольщающие мечты и призраки чувственности» влекут к духовному небрежению, затемняют «светильник совести» и только при свете закона Бежия можно усмотреть, «что грех заключил человека в темницу мрака духовного, за которою недалеко и темница адская», и уразуметь, «почему не бывший никогда в темнице вещественной вопиял к Богу: «изведи из темницы душу мою исповедатися имени Твоему». Тогда душа приходит в сознание опасности своей болезни, вразумляется, «что болезненный огнь греховных страстей есть начаток огня геенского» и ищет исцеления от Врача Небесного, ищущего погибшего, чтобы спасти его.

«Се Он уже «пришел». Веки ожидали Его и надеждою пришествия Его питались, как пищею жизни. Наконец, Он пришёл и не удаляется, только бы мы не удалялись от Него и не упорствовали в своём удалении. Единородный Сын Божий, не оставляя престола Своего Божества, сокровенно от самого неба сошёл на землю, облекся как бы в странническую одежду в естество человеческое, нарекся Сыном человеческим Иисусом Христом, и не только странствовал по земле, но простер Свое странствование даже до ада, всюду взыскуя погибшее человечество, чтобы спасти его. И чего не сделал Он для сего?

Поелику человек удалился от Бога умом, то Сын Божий «прииде, и дал есть нам свет и разум, да познаем Бога истиннаго, и да будем во истиннем Сыне Его Иисусе Христе» (1Ин.5:20).

Поелику человек удалился волею от воли и закона Божия, то воплощенный Сын Божий в Своём человечестве исполнил за нас всю волю Божию и весь закон Божий и дал нам побуждение, пример и силу исполнять волю Божию и заповедь Божию.

Поелику человек удалился сердцем от любви Божией, то Спаситель наш дал нам «новую» или обновил обветшавшую «заповедь любви» (Ин.13:34) и «любовь Божию излиял в сердца наша Духом Святым данным нам» (Рим.5:5).

Поелику человек-грешник не только погиб сам собою, но и правосудием Божиим осуждён на смерть, то Пришедший спасти погибшего на Себя принял и нашу вину, и нашу смерть, и, с тем вместе, умертвил нашу смерть Своею божественною жизнию и иссохший в нас корень жизни райской напоил Своею кровию для произращения в нас жизни небесной.

Наконец, спасая погибшего человека, Он хощет спасти и погибший чрез человека мир и мы «нова небесе и новы земли по обетованию Его чаем, в них же правда живет» (2Петр.3:13).

О, «Пастырь добрый», – безмерно добрый Божественный Пастырь духов и душ! Есть близ Тебя «девятьдесят в горах» (Мф.18:12) небесных, – нет, – есть там у Тебя тысячи и тмы тем пасомых Тобою, водимых гласом Твоим, питаемых светом Твоим. Не довольно ли? Но Ты не презираешь и удалившейся от Тебя своеволием, блуждающей в дебрях земли, бедной словесной овцы, «и шед ищешь заблуждшия». Кто исследит пути Твоего милосердия? ...Ты един видишь, кто из собранных видимо в ограде Твоей близок к Тебе и внутренно, и кто «сердцем далече отстоит» от Тебе и блуждает, и любит своё заблуждение» (CDXXVI, 5:538–539).

Сии сами ввергают себя в погибель, ибо не отдельных людей, а всё человечество пришёл спасти Сын Божий. «Прииде Сын Человеческий взыскати и спасти погибшего» (Мф.18:11). «Кто сей погибший? Один ли это какой-нибудь человек? Без сомнения, не один, а многие. Нельзя думать, что Сын Божий соделался Сыном человеческим для спасения одного только человека.

Много ли погибших, которых Он пришел спасти? Есть ли сверх их человеки непогибшие, которые не требуют от Него спасения? На сие говорит апостол Петр: «несть иного имене под небесем, даннаго в человецех, о нем же подобает спастися нам» (Деян.4:12). И апостол Иоанн «свидетельствует, яко Отец посла Сына Спасителя миру» (1Ин.4:14). Если апостолы свидетельствуют, что всякий человек может спастись не иначе, как именем Иисуса Христа, что Бог Отец послал Его спасти весь мир, Сам же Он говорит, что пришёл спасти «погибшаго», то не должно ли заключить, что под именем «погибшаго» надобно разуметь всякого человека, весь мир? – Действительно, так» (CDLХХIV, 5:536), ибо ради каждого человека, ради каждой души, безмерно ценной в очах Господа, пришёл Он на землю совершить спасение её.

Дивна крестная смерть Господа нашего Иисуса Христа; дивно Его тридневное Воскресение, но не дивно то, что они являются дивными, потому что в них заключено недомыслимое таинство непостижимой премудрости Божией; ими чудесно разрешается неразрешимый без чуда вопрос, – как спасти погибший род человеческий. Как это возможно, что пострадал и умер Сын Божий? Возможно потому, что такова воля Отца Его и такова Его Собственная воля, для которой нет невозможного. Чашею Своего вольного, неповинного богочеловеческого страдания Он исчерпал и упразднил чашу вечных мучений осуждённого за грех человечества. Своею смертию Он проник в замкнутую область всеобщей смерти человеческой, чтобы светом Божества рассеять мрак её, чтобы силою Божества расторгнуть узы её.

Не позже третьего дня от смерти воскрес Он, потому что Ему надлежало быть начатком умерших воскресающих, и не ранее третьего дня, чтобы дело спасения нашего запечатлено было знамением Пресвятыя Троицы, Которой оно Всей всецело принадлежит» (CCCXXXI, 5:20–21).

В смерти Своей «Воплощенное Слово умолкает токмо для того, чтобы сильнее и действеннее глаголать к нам; сокрывается для того, чтобы внутреннее «вселиться в нас» (Ин.1:14); умирает, чтобы даровать нам Своё наследие. Будучи собраны церковию беседовать с умершим Иисусом, слышите «живое слово» (Евр.4:12) умершего; слышите данное вам от Него завещание: «Аз завещаваю вам, якоже завеща Мне Отец Мой, царство» (Лк.22:29)». (V, 1:32). И все спасаемые призваны быть причастниками сего завещания. «Да приидет царствие Твое» – вот прошение сынов царствия.

Царство Божие – «царство всех веков» (Пс.144:13): и еще прежде, нежели родились веки, Бог был Царём Своей сокровенной вечности. Ныне во времени Он открывает владычество – Творца и Промыслителя в царстве природы, и в царстве благодати любовь Отца Спасителя, – впрочем так, что мы «видим» Его здесь токмо «якоже зерцалом в гадании» (1Кор.13:12)., наконец, оба сии царства, постепенно достигая предопределённого совершения, преобразятся в единое царствие славы, в котором Он явится сынам царствия «лицем к лицу», и будет возводить их от славы в славу. (IV, 1:24).

Духовность и всепобеждающая сила царства Христова свидетельствуется делами Христа и в особенности знаменательными обстоятельствами Его Входа в Иерусалим.

Вход Господень в Иерусалим не только подтверждает пророчество Захарии, но и в самом событии своём несёт «новое пророчество ещё более дивного события.

В самом деле, что значит царский вход Господень в Иерусалим? Для чего столь дивное предсказание? Для чего такое множество чудес? Какое намерение столь необычайных распоряжений? Какое последствие сих Божественных действий? Какой плод столь величественного, но столь скоропреходящего явления Царя Сионского? Как молния открывается над Иерусалимом царствие небесное, и как молния поглощается областию тёмною». ...Но когда Бог посылает слово Своё, да сбудется потом и самое дело Его, – надобно, чтобы от сего произошло некое существенное и твердое благо, а не один мгновенный призрак. Иначе, почто предприемлется дело Божие? Почто исходит слово Божие и почто нисходит оно даже до таких, по-видимому, подробностей, как возраст осляти? – (LХХΙΙ, 2:184–185). Но «пусть говорит вместо меня ...и откроет тайну святый Златоуст. ...Повторим учение сего «таинника» Христова так, чтобы, если можно, сделать оное более внятным. Вход Господень в Иерусалим не есть простое изъявление настоящего, но паче пророчество и предзнаменование будущего воцарения Его. Царство Его не есть сей Иерусалим, который вскоре разрушат, или земля Иудейская, которую вскоре поработят и опустошат, но Церковь, которой и «врата адова не одолеют» (Мф.16:18). Осля и жребя, на котором Он восседает для царского Своего шествия, означают два рода людей, над которыми Он пришёл духовно царствовать, – иудеев и язычников. ...Апостолы беспрепятственно берут осля и жребя: то есть, апостолы, не смотря на препятствия, покоряют Царствию Христову иудеев и язычников. Господь восседает на жребя; осля за ним последует: то есть, сперва покоряются Царствию Христову большею частию язычники, а когда предопределённые из язычников войдут в полноту Церкви, тогда и отставшие иудеи обратятся и постигнут их. Необученное жребя благочинно несёт на себе Царя: то есть, невежественные и своевольные прежде язычники вскоре образуются учением и заповедями Христовыми. Ризы постилают Царю: то есть, совершенные последователи Христовы всё своё отдают Ему. Дети приемлют и славословят Царя: то есть, сердца детские, по простоте и искренности, приемлют Христа верою, прославляют Его любовию». (LХХΙΙ, 2:186–187).

В царстве Христовом – вечная жизнь, ибо смерть попрана, побеждена Богочеловеком и людям Он дал залог воскресения. «Истощая владычество смерти до оснований, Он не оставляет ей ниже имени: «не умре, но спит» (XXI, 1:159). Отселе в Христианстве смерть именуется успением (1Кор.15:6, 51). «Переименовывая смерть успением и сном, богомудрые мужи, без сомнения, хотели внушить своим последователям, что христианин должен смотреть на смерть не «якоже и прочии, неимущии упования», что смерть не есть решительное отрицание жизни и погибель личности и бытия, что как уснувший вечером пробуждается утром с обновленною силою жизни, так уснувший смертию телесною пробудится в новую бессмертную жизнь в день всеобщего воскресения. Таким образом, если мы внимательны, то, произнося слово «успение», мы напоминаем себе учение о бессмертии души и утверждаем себя в надежде воскресения и тела.

Обращаясь от новозаветных Писаний к ветхозаветным, примечаем, чта там нет сей утешительной заботы – облечь мысль о смерти светлою одеждою. Кончина даже праведных и святых там не называется успением, но смертию» (Быт.5:5, 25:8) и др. (СССLV, 5:133). «Отчего в ветхозаветные времена такой неотрадный взор на смерть даже у святых, хотя они, без сомнения, также как и мы, веровали в воскресение мертвых и жизнь будущего века? – Оттого, что тогда, как говорит Апостол, «царствова смерть» (Рим.5&14), ещё не побеждённая животворящею смертию Христовою; – оттого, что тогда «не у явися святых путь» (Евр.9:8), ещё не был открыт вход во святилище неба, «идеже предтеча о нас вниде Иисус» (Евр.6:20).

...Из противоположности новозаветного состояния человечества с ветхозаветным открывается новая причина того воззрения на смерть, пред которым она перестаёт казаться смертию и превращается в сон. Если бы мы, ещё в первых прародителях осуждённые на смерть и ежедневно сами подтверждающие собственное осуждение произвольными грехами, не были искуплены от смертного осуждения страданием и смертию Христовою, то смерть временная препровождала бы нас в смерть вечную без надежды пробуждения к жизни. Это была бы совершенная смерть. Но когда «Христос за ны умре» (Рим.5:8), когда мы «примирихомся Богу смертию Сына Его» (Рим.5:10), когда «Бог, богат сый в милости, за премногую любовь Свою, ею же возлюби нас, и сущих нас мертвых прегрешеньми сооживи Христом» (Еф.2:4–5), когда, вследствие сего, «якоже о Адаме вси умирают, такожде и о Христе вси оживут» и по смерти (1Кор.15:22), и оживут в жизнь вечную, и блаженную, какова не может не быть жизнь о Христе, – тогда смерть действительно перестала быть смертию и превратилась в сон. Это сон кратковременный в сравнении с последующею вечною жизнию, сон мирный, как отдохновение от трудов, как облегчение от скорбей, как покой умиротворенных Христом в совести, сон не бессознательный, – ибо спит тело, а душа не спит, – но сознательно сладкий, как предвкушение будущего блаженства». (СССLV, 5:134).

Господь оставил на земле особенное утверждение радостного воскресения и вечной блаженной жизни – приобщение Святых Таин Христовых, которое «не токмо приближает к Нему верующих, но и совершенно с Ним соединяет, по слову Его: «ядый Мою плоть и пияй Мою кровь во Мне пребывает, и Аз в нем» (Ин.6:56). (IX, I:79).

Сие соединение со Христом совершается действием Святого Духа, показавшего Своё присутствие в Церкви в день Пятидесятницы, ибо «в тот самый день, в который дана некогда на Синае закон «духа работы в боязнь» смерти; в тот самый день исшел от Сиона «закон Духа жизни, свободы, сыноположения» (Рим.8:15, 2): да разумеем, что «не постигнутое» плотским Израилем «оправдание закона исполняется» в чадах веры, «ходящих по духу» (Рим.9:31; 8:4), и общество спасаемых предъизмеренным шествием приближается к совершению». (I, I:2). В сих чадах веры как знамение будущей святости и блаженства устрояется мир духовный, утверждаемый благодатным свидетельством сыноположения. «Бог – Отец наш, и готов дать нам вожделенный мир. ...Для сего Сам Он нарекся «Богом мира» (1Фес.5:23); для сего даровал нам Единородного Сына Своего Иисуса Христа, Который «есть мир наш» (Еф.2:14); для сего послал в силе Духа Своего «благовествующих мир» (Рим.10:15), от которых по непрерывному преданию священного рукоположения, и в нас недостойных «положено слово примирения» (2Кор.5:19). Но что говорит «Мир наш» благовестникам мира, которых Он послал во всякий «град и дом», – ко всякой Церкви и ко всякой душе? – «Аще убо будет дом достоин, приидет мир ваш нань; аще ли же не будет достоин, мир ваш к вам возвратится» (Мф.10:13). Таким образом, сколь ни готов для нас мир от Бога: нам приносят его щетно, если мы недостойны принять его. Что же может соделать нас достойными принять мир, нам подаваемый? ...Единая для нас надежда мира с Богом есть милость Бога мира, по которой Он не только не хощет мстить нам за греховную против Него вражду, но и хощет нас освободить от порабощающих нас сею враждою, врагов Его и наших; не только не взыскует от нас невозможного с нашей стороны удовлетворения Его правосудию, но и приемлет на Себя удовлетворить оному за нас ходатайством и крестным подвигом Сына Своего; признаёт нас достойными наслаждаться «миром Его, превосходящим всяк ум» (Фил.4:7), как скоро мы признаём собственное недостоинство и утверждаем надежду нашу в Его милосердии. «Благодать Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа есть единственный для нас источник истинного и совершенного духовного мира». (ХLIII, 2:6–8).

Господь Иисус Христос явил Свою истину на все времена в учении христианской веры.

Учение христианской веры называется свидетельством Божиим. «Свидетельством Божиим учение Христианския веры называться может или потому, что сие учение свидетельствует о Боге, или потому, что свидетельствует о нём Бог. Оно свидетельствует о Боге против заблуждений языческих, что Он есть един, вечен и неизменен в Существе Своём и в воле Своей, всемогущ и премудр, праведен и благ. Против неведения иудейского свидетельствует оно, что Единый Бог есть Троичен, Бог Отец безначальный и нерожденный, Сын Божий, рожденный от Бога Отца и единосущный с Ним; Дух Божий, исходящий от Бога Отца, равный Отцу и Сыну в Божестве и славе. Всем человекам вообще свидетельствует оно, что Бог есть Творец, Промыслитель и Спаситель. Особенно свидетельствует человекам, яко грешникам, что Бог «не хощет смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему» (Иез.33:11); что для сего Бог Отец благоволил послать на землю Сына Своего Единородного и Духа Своего Святого; что Сын Божий, воплотившись от Пречистыя Девы Марии, в Лице Своём соединил Божество с человечеством, дабы всё прочее человечество примирить и соединить с Божеством; что Сей Богочеловек, Господь наш Иисус Христос, пострадал и умер, дабы умертвить нашего ветхого человека, то есть греховную в нас силу, от Адама в нас рождённую и собственными грехами нашими питаемую; – воскрес, дабы воскресить в нас нового человека, то есть, возбудить в нас благодатную духовную силу, жившую в нас прежде греха Адамова; – вознёсся на небо, дабы всеобъемлющею властию Своего Божества всё соестественное Себе человечество привлечь от земли на небо; что, по ходатайству Иисуса Христа, пришедший на землю Дух Святый, «дышущий, идеже хощет», наипаче действенно и ощутительно дышет в слове евангельском и в таинствах церковных; что Сей Дух невидимым, часто «неведомо откуда приходящим» действием Своим грешника, закосневающего во грехах, обличает, вразумляет, побуждает обратиться к Богу, незнающего как обратиться – научает, изнемогающего в подвиге обращения – укрепляет и одушевляет, и, таким образом, вводит «внутрь» человека «царствие Божие», которое есть «правда, мир и радость о Дусе Святе», – дабы, наконец, совершенно ввести человека в Царствие Божие, когда явится Иисус Христос призвать благословенных Отца Своего в наследие Царствия, уготованного им от сложения мира. Вот в немногих словах многознаменательное свидетельство Христианския веры о Боге и спасительных делах Его». (ХСII, 2:312–313).

«Нужно ли удостоверение о том, что сие, по содержанию своему столь важное для человеков свидетельство, есть верно и всякого вероятия достойно? ...Поспешаю привести то божественное свидетельство, которое Сам основатель Христианства представляет о Себе и о истине Своего учения, с такою силою удостоверения, что даже позволяет не верить Ему без сего свидетельства: «Аще, – говорит, – не творю дела Отца Моего, не имите Ми веры: аще ли творю, аще и Мне не веруете, делом Моим веруйте, да разумеете и веруете, яко во Мне Отец и Аз в Нем» (Ин.10:37, 38). И ещё: «дела, яже даде Мне Отец, да совершу я, та дела, яже Аз творю, свидетельствуют о Мне, яко Отец Мя посла. И пославый Мя Отец Сам свидетельствует о Мне» (Ин.5:36, 37). (ХСII, 2:313–314). Посему, «Христос, «Камень живый», – вот первоначальное, глубочайшее, единое, всеобщее, вечно неколебимое, всё на Себе носящее Основание, на Котором должны мы утверждать наши сердца, нашу веру, нашу жизнь, нашу надежду спасения, назидаясь последовательно на основании апостолов, пророков, пастырей и учителей Православной Вселенской Церкви! В сем Основании наша непоколебимость; в сем наше безопасность». (ССLХVI, 4:329).

Так в совершении спасения «Единый Триипостасный по неизреченной благости вновь приблизился к отчуждённому... да «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и общение Святаго Духа» (2Кор.13:13) восставит и паки превознесет падшего. Явился Отец в обетованиях любви и милосердия, и устрашённого всемогущим правосудием грешника провождал к ходатайству Сына: Явился Сын под покровом человечества, и, в Себе Самом победив грех и умертвив смерть, отверз Благодати Святого Духа дверь к сынам гнева: явился, наконец, Дух Святый в знамении огненных языков и проникнул в Апостолах естество человеческое, дабы усвоить ему благоволение Отца и заслуги Сына и соделать, «да будем причастницы божественнаго естества» (2Петр.1:4)». (I, 1:1–2).

В сем проникновении Духом – наше спасение и «доколе Бог сохраняет бытие наше и благоденствие Церкви Своей, дотоле мы не можем сомневаться, что Дух Божий в ней «пребывает». Также, как при создании мира, Он «ношашеся верху воды́, носится Он и ныне, при продолжающемся воссоздании человека, над бездною расстроенного естества нашего и животворящим осенением оплодотворяет его к благодатному возрождению» (I, 1:8–9).

Нравственно-обусловленный догмат Приснодевства Божией Матери подтверждается и смыслом евангельского повествования: исполненная добродетели молчания Пресвятая Дева и в ответ на таинственные глаголы Ангела не прервала бы Своего молчания, «если бы любовь к девству не исторгла из сердца Её краткого слова: «како будет сие, идеже мужа не знаю?» Чтобы правильно разуметь сие слово, необходимо должно, во- первых, предположить, как и Предание сказует, что Мариамь ещё прежде обязала Себя обетом во всю жизнь Свою хранить девство: ибо не обязанная сим обетом и обручённая мужу, какую имела бы причину вопрошать о возможности родить сына: «како будет сие?» Во-вторых, надлежит взять в соображение закон Моисеев (Числ.30), по которому обет девы или жены мог быть уничтожен одним словом отца или супруга, и только тогда становился твёрдым, когда отец или супруг слышал о нём и не отверг онаго. Из сего соображения должно заключить, также согласно с Преданием, что обет девства, который, на предсказание о рождении Сына, заставил Марию сказать: «како будет сие?» был уже тогда известен Иосифу и признан им; и что он обручил себе Пречистую Деву с тем, чтобы, под именем супруга, быть стражем Её девства, которому нужно было таиться под наружным покровом брачного союза в таком народе, который, привлекаясь видимым благословением брака, не постигал высоты девства. По сим обстоятельствам·, сколь ни далека была Мариамь от того, чтобы не веровать или сомневаться, или прекословить, или любопытствовать, принуждена, однако, была вопросить Ангела: «како будет сие, идеже мужа не знаю?» В этих словах Пресвятой Девы скрываются мысли, которые можно выразить невысказанными словами: «хотя имею мужа по обряду обручения, но у меня нет мужа по обету девства; обет сей произнесён, утверждён; сколько я не желаю отменить его, столько не позволяет закон, который говорит: «человек, иже аще обещает обет Господу, или заклянется клятвою, или определит пределом о души своей, не осквернавит словесе своего; вся, елика изыдут из уст его, да сотворит» (Числ.30:3); Господь не нарушает Своих законов: как же будет то, что и обет девства сохранится, и закон исполнится, и сын родится?» Так «открывается Её обручение с Иосифом, дабы под сею тайною скрыть другую, глубочайшую тайну обручения с Богом; отречение Мариами от земного мужа подаёт Ангелу случай возвестить Ей достоинство Богоневесты, к которому Она предопределена: «Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя». (LХVI, 2:150–151).

Молчание смущённого непраздностию Пресвятой Девы Её мнимого мужа Иосифа и молчание Её Самой по обнаружении Зачатия показывают их исключительную нравственную высоту. «Зри, – восклицает святый Златоуст, указуя на Иосифа в сих обстоятельствах, – зри мужа кротость: не токмо, яко не мучи, но яко ниже изрече кому, ниже самой зазираемой, но в себе помышляше, и от Самыя Девы тщася укрыти вину. Ниже бо рече, яко отринути Ю хотяше, но отпустити. Толико бе кроток и тих муж». И еще: «егда бо держати Ю в дому, законопреступно быти видяшеся; обличити же и на судище вести, смерти предати нужда бяше: он же ничтоже от сих творит, но выше закона уже себе устрояет. Подобаше бо, Благодати приведшей, многим быти уже высокаго жительства знамениям» (на Матф. Беседа 4). Подлинно, видно, сердце праведника уже предчувствовало Христовы заповеди, чтоб иметь «око простое» (Мф.6:22) «и не судить, дабы не быть судимым» (Мф.7:1). Потому, он видит признаки матери и однако не хочет предаться помыслам помышления о Деве; имеет закон, уполномочивающий супруга, и однако не хочет судить обручённую. «Не хотя Ея обличити, восхоте тай пустити Ю». (LХVI, 2:152).

«Но ещё выше молчание Мариами. Тот молчанием облегчает затруднени чуждое и, в то же время, находит средство прекратить своё затруднение: а Сия в молчании носит Свою опасность и с каждым днём молчания увеличивает Своё затруднение. Что же значит сей непонятный подвиг молчания? – то, что Мариамь есть совершенный сосуд Благодати. Ибо как вещественный сосуд не годен, когда он течёт; так и духовный сосуд не достоин, если не хранит влиянной в него Благодати в ненарушимом, смиренном молчании, но течёт и выдыхается без нужды и без пользы словом праздным или нескромным, или нетерпеливым, или тщеславным; и, напротив, как вещественный сосуд совершенный был бы тот, который бы не только влитое в него, но и самый дух онаго заключал во внутренности своей без малейшей утраты, и которого бы ни удар не мог сокрушить, ни воздух или огонь разрушить; так совершенный сосуд духовный есть тот, кто «имея таинство веры в чистой совести» (1Тим.3:9), в мире сердца и в безмолвии всего существа своего хранит вверенную ему Благодать с такою твёрдостию, которой никакие удары бед сокрушить, никакая страсть, никакое искушение разрушить не могут. Если Мария говорила о Своей тайне с Елисаветою, то потому, что Елисавете уже открыта была сия тайна Духом Святым, и что Он Сам говорил устами обеих: а если бы Она стала говорить о сем с Иосифом, то – или по человеческой доверенности, или по человеческому страху, и, следственно, не по Божественному побуждению говорила бы о тайне Божественной. Теперь же Она таится... с явною для Себя опасностию не только «обличения», но, как изъясняет святой Златоуст, с опасностию «суда» и «смерти»; такое молчание достовернейшим образом свидетельствует, что Она восприятое в недра Свои Слово крепко держит, хранит совершенно, любит паче избранного и обручённого мужа, паче всякого земного утешения, паче самой жизни Своей; в сем молчании совершается непрестанная, чистая, великая жертва Богу Слову. Не удивительно, что и Божественное Откровение на время безмолствовало, чтобы дать созреть и в наставление наше открыться столь великим добродетелям. Безмолвная жертва Мариами совершилась; мысль Иосифа решительно утвердилась в бесстрастии; тогда слово небесное приспело увенчать подвиг молчания прекращением затруднения Мариами и открытием Иосифу велией тайной благочестия. «Сия же ему помыслившу, се Ангел Господень во сне явися ему, глаголя: не убойся прияти Мариамь жены твоея; рождшеебося в Ней от Духа есть Свята» (Мф.1:20)». (LХVI, 2:152–153).

Несравненная, по духовной высоте среди спасаемых, Пресвятая Дева предводит и прочих родственных Ей по духу земнородных в царствие Сына Своего. Первое знамение сего мы можем усмотреть в Её Введении во храм.

Введение во храм Пресвятыя Богородицы, как «некий начаток Её обручения Святому Духу», есть, «некоторым образом, первый залог обручения всего человечества Божеству». Чтобы яснее осознать значение Введения во храм, «последуйте указанию Пророка. «Приведутся, – говорит он – ...«приведутся Царю девы во след Ея» (Пс.44:15). ...Приведение Пресвятыя Девы к Царю царей есть начало великого торжественного шествия, в котором все чистые, целомудренные души за Нею последуют». (ХХVIII, 1:205–206).

Чистота Пресвятой Девы, «беспримерная между рождёнными от Адама, соделывала Её беспримерно способною к небесным общениям; и предание сказует, что не первым уже для Неё опытом таковых общений было явления Гавриила в Благовещении. (СI, 2:370). Тем не менее, Пресвятая Дева «смутися о словеси» Ангела. Это смущение объясняется «не иначе, как глубоким смирением превознесенный Девы. Мудрость и вера духовно показали Ей образ Матери Еммануиловой, то есть Христовой, в пророчестве Исаии, а любовь и смирение тогда же вдохнули желание и телесно увидеть Сию владычественную Матерь и быть Её рабынею: но то же самое смирение не позволило Марии увидеть оный образ в Себе Самой даже тогда, как «в словеси» Архангела, так сказать, зеркало пред Нею поставлено было. Она слышала целование, которое должно было воз нести Её паче всех: но постоянное стремление души Её как всегда, так и в сию минуту, было смиряться и унижать Себя паче всех. Таким образом, как чистая вода колеблется и струится от дыхания тихого ветра: так чистая душа Марии восколебалась от слова небесного духа, не изменяя впрочем чистоте своих чувствований, но ещё возбуждаясь к дальнейшему преспеянию в жизни по Богу.

Что душевное волнение Марии не имело в себе ничего бренного, и Её смущение – ничего нечистого; что то не была малодушная робость, ни маловерное сомнение о Божием хранении в нечаянностях, ни самолюбивое трепетание сердца от похвалы, ни борьба с увлекающею прелестию от похвалы, или старание скрыть прельщение, в сем удостоверяют последствия онаго смущения. Малодушие и неверие не размышляют; прельщаемые похвалою не умеют молчать, но или отвечают на ласку ласкательством, или притворно скромными словами отражают от себя похвалу, чтобы сильнее привлечь её. Ничего такого не видно в Марии. Её смущение не лишает Её присутствия духа и не выводит из свойственного Ей состояния, не исторгает у Неё ни одного необдуманного слова, не препятствует Ей безмолвно размышлять о слышанном: «смутися о словеси его, и помышлиша, каково будет целование сие».

При постигшей нечаянности, и нечаянности, приводящей в смущение, не увлечься сим смущением и не допустить себя поколебаться до основания духа, не предаться ни робости, ни торопливости, ни отважности, не превознестись, когда превозносят, закрываться от предстоящей славы покровом смирения, и в то же время уметь самое смирение закрывать от других и от себя молчанием, дабы в смиренном слове не выдыхался дух смирения, противу внезапного смущения иметь в готовности врачевство спокойного размышления, – к какому началу отнесёте вы сии расположения и действия духа Мариина, – разве к непобедимой силе благоразумия и зрелой мудрости духовной?

Итак, мы видим, что в духовном вертограде Богоневесты одним из величественных прозябений была мудрость; а землёю, в которой хранился корень мудрости и сила сего духовного прозябения, было смирение; и что орудием к возделыванию земли смирения и к охранению её от диких зелий была паки мудрость. Так, Которой надлежало соделаться Материю смирившей Себя Премудрости Божией, в совершенстве имела мудрость смиренную и смирение мудрое. Смирением охранялась Её высокая мудрость от высокоумия и дерзости, мудростию обрабатывалось Её смирение так, чтоб не было в нём ничего низкого, и чтобы оно было беспритворно, чисто и просто». (CI, 2:370– 371).

В Лице Пресвятой Девы совершается реченное Христом: «смиряяй себе вознесется» (Лк.18:14) и показывается, как вера в Бога и преданность Ему соединяет волю человеческую с волей Божественной и разум человеческий с разумом Божественным и придаёт им то могущество, которое свидетельствует о богоподобии. Сие можно видеть в обстоятельствах Благовещения. «Во дни творения мира, когда Бог изрекал Своё живое и мощное: «да будет», слово Творца производило в мир твари: но в сей беспримерный в бытии мира день, когда Божественная Мариам изрекла своё кроткое и послушное «буди», – едва дерзаю выговорить, что тогда сделалось, – слово твари низводит в мир Творца. ...Потребно было Её смиренное: «буди», чтобы воздействовало Божие величественное: «да будет». Что же за сокровенная сила заключается в сих простых словах: «се раба Господня: буди Мне по глаголу твоему», и производит столь необычное действие? – Сия чудная сила есть чистейшая и совершенная преданность Мариами Богу волею, мыслию, душою, всем существом, всякою способностию, всяким действием, всякою надеждою и ожиданием». (LH, 2:64–65).

Божественное Откровение о привлечении человечества к Богу не находило достаточного отклика в людях, пока, наконец, не явилось, в Лице Пресвятой Девы Существо, достойное вполне воспринять этот Божественный призыв: «Долго ещё сей Божественный глас отзывался в Церкви, как в пустыне, и, по- видимому, не находил для себя отверзтого уха. Человечество не имело дерзновения торжественно изыти во сретение Божеству. – Что было бы с нами, если бы не сердце благословенныя Девы Марии отверзлось невместимому глаголу Воплощения, если бы не беспредельная преданность Её в волю Божию отвещала небесному вестнику: «се раба Господня: буди Мне по глаголу твоему» (Лк.1:38)? Она неограниченно вручила Себя желанию Царю царей – и обручение Божества с человечеством на веки совершилось». (ХХVIII, I:205).

Нравственное величие Пресвятой Девы и будущее Ее прославление свидетельствуются при Благовещении, ибо в чём состоит внутренний смысл Благовещения? «Что значит, что Воплощение Сына Божия предваряется небесным благовещением и что сие благовещение не только изрекается вседержавною волею Господа, но и взыскует соизволения рабы Его? Разве Вседержитель не властен действовать, не предваряя и не ожидая соизволения? Для чего так нужны небу сии земные слова: «се раба Господня: буди мне по глаголу твоему»? – Нужно сие было и для достоинства Матери Господней, и для самого дела Воплощения Бога Слова.

Никто не станет сомневаться в том, что для избрания быть Материю Господнею требовалось в избираемой высочайшее, возможное на земли, достоинство. Но в чём состоять может достоинство существа разумного и свободного, если не в чистых и возвышенных воззрениях ума и движениях свободной воли? – Надлежало дать им место, чтобы основалось, утвердилось и, к утешению и назиданию нашему, явилось в Деве Марии достоинство Матери Господней. Её смущение от высокого архангелова приветствия было движение души глубоко смиренной. Удержание сего смущения в молчаливом размышлении знаменовало мудрость, твёрдость и спокойное величие духа. В вопросе: «како будет сие, идеже мужа не знаю?» проявилась неизменная любовь к чистоте девства. Наконец, в решительном изречении: «се раба Господня, буди мне по глаголу твоему» изрекло себя послушание веры». (ССL, 4:236–237). В дальнейшем дивно совершается предсказание Пресвятыя Девы, что Её будут ублажать все роды правоверующих. «Сe, отныне ублажат мя вси роди» изрекла Матерь Божия. «Это не простое слово радости, не гадание, случайно получившее вид предчувствия, но пророчество в самом точном смысле сего слова, глагол Духа Святаго в устах Марии, изъявление определения и изволения Божия о Её судьбе и о нашей к Ней обязанности.

Усмотрим, при сем «высокую важность предания, по которому Вселенская Церковь во всяком богослужении постоянно и ревностно ублажает Пресвятую Матерь Господню. Это не простое человеческое предание, не обычай только, введённый произвольным усердием, не подражание примерам частного верования, но мысль Духа Святаго, переданная человекам, последование мановению перста Божия, исполнение обязанности столько же священной, сколько справедливой и благотворной для Христианства». (ССХХIII, 4:82–83).

В предсказании Пресвятой Девы о Её прославлении поистине усматривается чудо Божия действования. Смиренная Дева не могла льстить Себя мыслями о Своём достоинстве и питать преувеличенные надежды. Расположение духа Её таково, что «в то самое время, как Она славит Бога за Своё избрание к высокому званию Матери Господа, Она видит Себя только рабою, говорит только о своей ничтожности: «призре на смирение рабы Своея», Как же вдруг от столь смиренного мудрования переходит Она к столь высоким глаголам о Самой Себе: «отныне ублажат Мя вси роди»? Очевидно, что не от собственных семян Её разума и сердца возникла сия мысль. Дух Святый, Которому предалась Она в восторге молитвы, просветил в сие время Её ум, подвигнул Её уста, и Она изрекла то, что предопределил о Ней Бог, и что под руководством Его провидения должна в отношении к Ней исполнить Вселенская Церковь. (ССХХIII, 4:84).

Богодухновенность предречения Пресвятой Девы: «отныне ублажат Мя вси роди» подтверждается не только событиями позднейших времён, но, главным образом, особенностями их совершения, в которых не усматривается «обыкновенный путь природы или дело рук человеческих» (ССХХIII, 4:84). «Славы от человек не приемлю» (Ин.5:41), глаголет Сын Девы Марии, но слава Его покрывает землю и очевидно, что это слава, «яже от единаго Бога» (Ин.5:44). Такой же путь славы устроил Он и для Своей Пречистой Матери. По-видимому, Ей менее других надлежало чуждаться славы, которую Она Сама Себе предсказала, тем не менее Она постоянно чуждалась и убегала ее. Когда народ был в восхищении от божественных глаголов Иисуса, когда славил Его за чудодействия, когда торжественно сретал Его как Царя, – ни однажды не видим в Евангелии, чтобы в таких случаях Матерь Его являлась близ Его разделить Его славу. Напротив, видим Её поспешающую к Нему с материнским участием, когда Его бесславили, будто «неистов есть» (Мк.3:21,31); видим Её при кресте Его, разделяющую Его страдания и поругание. Сам Господь наш Иисус Христос во дни земной жизни Своей не спешил открыть славу Матери Своея, чтобы не казалось делом естественной, человеческой любви то, что должно быть действием высокой благодати». Но уже в это время особым путём приходит Её слава. «Как из облака молния внезапно просиявает она из уст некоей жены, которая, в духовном восторге от божественных глаголов Иисуса, «воздвигши глас от народа, рече Ему: блаженно чрево носившее Тя!» Неизвестная жена, конечно, не слыхала того, что Матерь Иисуса слишком за тридцать лет сказала одной только Елисавете: «ублажат Мя вси роди». Но как верен её исполнительный ответ на сие пророчество не только в мысли, но даже в слове: «блаженно чрево»! Можно ли не примечать здесь, от предсказания до исполнения, единого пути Божия, которым приходит «слава, яже от Бога», – дыхания единого Духа Божия, начинающего подвизать «все роды, да ублажат» Матерь Приснодеву? (CCXXIII, 4:84–85).

После прославления Господа в Воскресении и Вознесении, слава Божественной Матери Его, по выражению церковному, «богоподобными сияет чудесы». Тщетно мрачные мудрования не правомыслящих усиливались затмить Её славу: они только изощрили ревность правоверующих к Её прославлению. Ни пространства мест, ни продолжение и превратности времён не ослабляют сияния славы Её. Сколь наши поздние времена ни удалены от лицезрительного с Нею общения, сие не препятствует вере созерцать Её и молитве приближаться к Ней, между прочим, при посредстве Её священных изображений, и Она Сама, чрез тайно-сообщительные образы и знамения, исходит во сретение вере и молитве, и простирает усвоенную Ей благодать и благотворную силу на всё исполнение церковное, которое, в соответствие тому, всеродно ублажает Её, сколько по долгу благоговения к Матери Господа, столько же по чувству веры, упования и благодарности». (ССХХIII, 4:86–87).

При необычайности святейшего Лица Богоматери возникает естественное удивление при мысли о том, что Пресвятая дева Мария умирает как прочие люди. «Не моему только неведению принадлежит сие удивление: сама Церковь, хранительница многоразличной премудрости Божией, в одном из своих песнопений на Успение Пресвятой Богородицы восклицает: «о дивное чудо! Источник жизни во грабе полагается». (СХСVI, 3:429).

Когда мы вспоминаем о чудесном преложении патриарха Еноха, о славном вознесении пророка Илии, тогда может «родиться вопрошающая мысль: почему же бы и преставлению Богоматери не быть облечену подобною или, по Её достоинству, ещё большею чудесностию правою, вместо того, что нам показано только Её Успение – тихое отхождение от сея земныя жизни, подобно тому, как отходят ко сну, а не величественное пробуждение к жизни небесной, божественной? Ответствовать на сей вопрос для угождения любопытству я бы не хотел; для удовлетворения любомудрию не почёл бы себя способным, а отважусь ответствовать на оный для наставления, которое вижу в посильном разрешении онаго.

Что Пресвятая Дева Мария паче всякого другого человека достойна была приять славу в Своём прохождении от земныя жизни, в сем никто не должен усумниться. Можно ли быть ближе к Господу, как быть Матерью Господа! Но приближение к Богу, по нелицеприятной правде Его, не может быть иначе, как по мере достоинства; следственно Матерь Господа должна быть достойнейшая не только из всего рода человеческого, но даже из всех тварей, почему Церковь и величает Её честнейшею Херувим и славнейшею без сравнения Серафим. Итак, если угодивший Богу Енох обретен достойным «не видети смерти» (Евр.11:5), кольми паче беспримерную благодать у Бога обретшая Мария? Если Илия был достоин взыти яко на небо на колеснице огненной, кольми паче Та, Которая Сама внутренно есть небо и жилище Божие?

Как же сделалось наоборот? Енох «предложен бысть не видети смерти», Илия взят на колеснице огненной, а Мария – просто успе? «Еда неправда у Бога?» – вопрошает негде св. апостол Павел и ответствует: «да не будет» (Рим.9:14). Хотя вопрос его сделан по случаю отличному от настоящего, тем не менее ответ его верен для всех возможных случаев, а по тому и для настоящего. Нет неправды у Бога в том, что Матерь Господня не довольно прославлена по сю сторону гроба: потому что гроб есть граница, за которою начинается открытое царство правды и царство славы; по cю сторону гроба лежит царство Благодати, царство милосердия, царство премудрости в тайне сокровенной. Но для чего же так приближено блаженство Еноха, для чего так ускорена слава Илии?

Сие сделано именно по закону царства Благодати, милосердия, премудрости сокровенной. Когда «царствова смерть от Адама даже до Моисея, и над не согрешившими, по подобию преступления Адама», когда от дня первобытного бессмертия и вечерней зари воспоминания почти не оставалось, а для Воскресения Христова едва занималась ранняя заря в умах редких созерцателей, тогда, чтобы бедная смертная жизнь не погрязала совсем во мраке неведения и отчаяния, надобно было, как лампаду, хотя одну в тёмной храмине, как звезду на ночном небе засветить очевидное бессмертие богоугодного Еноха. И опять, когда со времени Моисея, «закон привниде, да умножится прегрешение» (Рим.5:20), потому что «законом познание греха» (Рим.3:20) умножается, а не сила его побеждающая и, таким образом, вновь «обретеся заповедь, яже в живот, сия в смерть» (Рим.7:10); когда самые благословения и обетования закона, для чувственных человеков чувственные, для не дальновидных временные, некоторым образом закрывали свет жизни будущей, – надобно было иногда хотя мгновенною молниею рассечь сию ветхозаветную смертную ночь; и такою молниею жизни вечной было некогда огненное вознесение ревнителя истины Божией, Илии. Но когда во Христе взошло новое солнце миру и, особенно, когда победоносным и славным Воскресением Его мрак смерти довольно уменьшен, страх её ослаблен, и заря будущей блаженной жизни сделалась светла почти как полный день, тогда благодать Божия всегда милующая и спасительная, и премудрость Божия, по различным потребностям спасаемых многоразличная, должна была восприять новые виды, употребить новые образы действования, уже менее надлежало заботиться о том, чтобы неведение о будущем не доводило до пагубной безнадёжности; более нужна была предосторожность против того, чтобы самый свет не ослепил непривычных очей; чтобы преизбыточествующая надежда не проложила путей к беспечности, которая немного лучше отчаяния. Таким образом, после решительной победы над смертию нужно было, для возбуждения к подвигу и осторожности в деле спасения душ, показать ещё оставшуюся некую силу смерти и показать в таком лице, которое долженствовало быть ближе к участию в победе над смертию.

В сем должно полагать одну из причин, почему Царица Небесная возведена от земли обыкновенным рабским путём смерти телесной; хотя, впрочем, как говорит благочестивое предание, следы небесной славы Её вскоре примечены были в том, что живоприемный гроб Её оказался праздным от Её про славленного тела.

Помысли, христианин, что ублажаемая тобою Матерь Господа твоего, Которая, впрочем, и во всю земную жизнь Свою любила облекать славу Свою облаком смирения, так что воистину была в Ней, по слову пророческому «вся слава дщере царевны внутрь» (Пс.44:14), что, наконец, ещё, хотя на краткое время, облекается Она мраком смертным, дабы возбудить в тебе не слепой и малодушный, но прозорливый и спасительный страх смерти, дерзнувшей прикоснуться и к чистейшему существу Приснодевы, чтобы вразумить тебя остерегаться смерти, ещё не совсем бессильной, наипаче же подвизаться противу греха, всегда удобообстоятельного и обыкновенно ведущего за собою смерть; – помысли о сем и прими сие последнее наставление Матери Господа твоего, поданное тебе в Её отхождении ко Господу». (СХСVI, 3:29–432).

Посему, как можно думать, стало возможным то, «что умерла чистейшая херувимов и славнейшая серафимов. ... – Подлинно, можно полагать, что могла бы Пресвятая Дева, по выражению апостольскому, «не совлещися, но пооблещися, да пожерто будет мертвенное животом», – не сложить с Себя одежду земного тела посредством смерти, но мгновенным преображением облещись в тело прославленное». Но сие не так было, должно думать, также и потому, «что, по Своему всегдашнему смирению и по желанию подражать уничижению Своего Божественного Сына, Она Сама желала не миновать уничиженного пути смерти временной. А всеустрояющее Провидение, не препятствуя углублению смирения, долженствующему возвысить будущую славу, смертию Матери Живота вразумляет нас, как не малый ещё и не безопасный остаток силы сохраняет смерть в естестве человеческом и после животворящей смерти Христовой. Если Пречистая Матерь Живота не миновала смерти, хотя тихой и кратковременной, то мы, далёкие от совершенной чистоты, поверженные в нечистоту мыслей, в нечистоту страстей, в нечистоту дел, в нечистоту жизни, – в какой мы опасности смерти лютой и вечной!

Слава вечной жизни начинала уже просвечивать сквозь самую смерть Пресвятыя Девы. За три дня явился небесный вестник призвать Её в вечность и принес Eй знамение ожидающего Её рая. Чудесно собрался собор апостолов, чтобы почтить в Её преставление и погребение. Достойные видели Самого Божественного Её Сына, с небесными силами пришедшего принять душу Её. Бездыханное тело Её чудодействовало. В третий же день от смерти, по подобию Христову, проявлено Её полное воскресение. Земного тела Её не стало во гробе. Собору апостолов Она явилась в небесной славе». (СССХХХI, 5:21–22).

Пресвятая Дева «по смирению сердца, во плоти, видимо, не допускала до Себя никакой славы, не употребляла никаких преимуществ, поставляла Себя в ряду с прочими женами...».

« ...Теперь посмотрим на другое, необозримое по пространству, но уже удобозримое по светлости поприще, которое открылось для пресвятыя девы Её Успением. ...Как прежде неверие Фомы обращено в доказательство достоверности Воскресения Христова, так теперь умедление Фомы в соборе апостолов «обращается в средство к прославлению вознесения Богоматери, – ещё сокровенного, как сокровенна была жизнь Её на земли. Восприяв славу Божию на небеси, с сего времени Она не отвергает и человеческой славы на земли, прежде не угодной для Её смирения, теперь полезной и благотворной для живущих на земли. Слава Её имела и своих врагов, подобно как и слава Христова: но в сем-тο наипаче является божественная сила Благодати, что враги служат ей не столько препятствием, сколько средством к достижению её целей. Что произвели еретики, которые так и хитро, и дерзновенно усиливались похитить у Пресвятыя девы Марии высокое наименование «Богородицы»? – То, что Православная Церковь, остерегаясь от их лукавства и дерзости, стала ещё ревностнее прежнего прославлять Пресвятую Богородицу, отчего нет теперь в Церкви ни одного дня, ни одного богослужения, которые не были бы «преукрашены Ея божественною славою». И это не есть простой перекор слов православных противу еретических, но действительное сражение духовных сил и совершенная победа силы Христовой над силою Его противников. Ибо славящие уста утомились бы в продолжение веков, если бы на глас молитв и славословий не посещала верующих Пресвятая Богородица Своею могущественною помощию, принося душам Христа с Его Благодатию, подобно как Она является носящею Его на руках в наших священных изображениях. – «Радуйся Благодатная! Слава твоя боголепная богоподобными сияет чудесы!» (CXLLX, 3:197–198).

Итак, в славе Своей Пресвятая Дева не прияла обычного посмертного состояния – пребывании в приуготовлении к будущему Царству Славы. «Подобно, как слава» Её Сына и Бога, и Её «слава из гроба воссиявает. Чудеса Её Успения открывали, что Богоносная душа Её отходит прямо к Богу: праздный после погребения гроб Её показал, что и в теле Её смерть не нашла себе никакой пищи, то есть, ничего грехом заражённого и по тому ничего тленного» (ССХLЕ, 4:175–176). Пресвятая Дева по успении Своём воскрешена и вознесена на небо, и Она последовала за «Начатком умершим» (1Кор.15:20). И этому событию приличествует род песнословия «из уст усыновленника Пресвятыя Девы и ближайшего служителя Её и Её жизни, и погребении. «Блажен, – восклицает Иоанн, – и свят, иже имать часть в воскресении первем» (Откр.20:6).

Кто же первее может иметь часть в воскресении, как не родившая начальника воскресения?» (СV, 2:395). «Жизнь будущего века, которой мы ещё только чаем, для Неё есть уже настоящая вечная жизнь на высочайшей степени славы. В чертоге небесном, как «Царица» по благодати, «предстала» Она «одесную» Царя по естеству, «в ризах позлащенных одеяна» (Пс.44:10), или, по другому созерцанию, «облечена в солнце» (Откр.12:1) – в открытый ...и совершенный свет Христов; предстала, чтобы не только пребывать во свете и наслаждаться им, но и царствовать во свете, или световодительствовать, да «приведутся Царю девы», – души целомудренные или уцеломудрившиеся, – «вслед Её». (ССХLΙ, 4:176).

Особо возвышенное Существо изображает Пророк в сем «одном из самых высоких и таинственных псалмов» словами: «Предста Царица одесную Тебе. – Вся слава Дщере Царевы внутрь» (Пс.44:10, 14). «Хотя бы мы для узнания сего» Существа «не имели иного средства, как искать во всём роде человеческом лица, сходного с сим изображением, – без многого труда и без недоумения могли бы мы найти черты пророческого изображения несравненным светом сияющие в Лице Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии. Она «дщерь Царева»: именно, дщерь царя Давида и царствовавших по нём в Иерусалиме. Она имеет «всю славу», какой только может достигнуть сотворённое существо, поскольку есть Матерь Царя славы, Матерь Бога Сына, по сему беспримерному достоинству честнейшая херувимов и Равнейшая серафимов. Но «вся слава» Её «внутрь», поскольку состоит не во внешнем блеске и великолепии, но во внутренних совершенствах и добродетелях, и поскольку Пресвятая Дева во все житие Свое на земли смирением заключала Свою славу в Своём сердце и удерживала от проявления.

Как же скоро в пророческом изображении «дщери царевой», которой «вся слава внутрь», узнали мы Пресвятую Деву Марию, то Её же должны узнать в той же пророческой песни и в образе «Царицы, представшей» одесную Царя, Которого «престол в век века», Который, будучи «Бог», от «Бога помазан елеем радости, паче причастник», то есть, Богочеловека, Господа нашего Иисуса Христа.

Когда и где предстала Она пред Ним так торжественно? – Без сомнения, по совершении Своего земного поприща, на небесах, где Он имеет у Отца Своего «славу», которую «имел прежде мир не бысть» (Ин.17:5).

Она «предстоит» пред Ним, как предстоят рабы пред Господом, потому, что и Она есть раба, по Своему сотворённому существу; но вместе предстоит как Царица, потому, что участвует в Его славе, потому, что имеет матернее пред Ним дерзновение.

И можно ли думать, что Её предстояние пред Царём славы праздно и бездейственно? Если ещё на земли, во время сокрытия Его и Своей славы, Она предстояла Ему с ходатайством о помощи в наших нуждах, даже маловажных, как, например, о вине для невинного веселия на браке, и «еще не пришедший час» Его благотворных чудодействий могла приблизить (Ин.2:1–9), то кольми паче ныне, на небеси, когда и Её человеколюбие, и Ее пред Сыном и Богом дерзновение освободилось от земных ограничений, предстоит Она пред Ним не в забвении о земнородных, но деятельно предстательствует о нас, о благодатной помощи в наших нуждах, бедах и скорбях, о мире всего мира, о спасении каждой души, искренно желающей спасения; и как «Царица» (поелику на небесах нет имён без значения и действия), и Сама имеет власть заступать, охранять и ущедрять милостями в державный Ея покров прибегающих». (ССХСVII, 4:499–500).

В Евангелии весьма немногочисленны свидетельства о Пресвятой Деве. Но и имеющиеся указания дают при внимательном рассмотрении немаловажные основания для веры в духовное величие и силу предстательства Пресвятыя Девы.

«Вина не имут», сказала Матерь Иисуса на браке в Кане Галилейской. Для некоторых может показаться несущественным это свидетельство Писания, но и здесь можно видеть истину того, что «в устах святых нет праздных слов и в божественных книгах не написано ничего незначительного». (ССIV, 3:476–477). «...Приведенные слова Пресвятыя Девы открывают нам Её Собственное человеколюбие и готовность на помощь бедствующему человечеству. Если бы и не был пополнен оказавшийся на брачном пиршестве недостаток вина, от сего произошла бы не тяжкая беда: некоторый стыд для угостителей, некоторое возмущение брачного веселия. Если и сии малые неприятности трогали сердце Марии состраданием и побудили Её с ключём человеколюбия матери приступить к неистощимым сокровищам человеколюбия, сокрытым в Божественном Сыне Её, то не должно ли ожидать, что бедствия более существенные ещё сильнее подвигнут Её к ходатайству о помощи? Брачное пиршество – дело довольно постороннее для Приснодевы; если и там Она присутствовала не без внимания, но со снисхождением, с участием в открывшемся затруднении, с готовностию к помощи, то не паче ли свойственно Ей с человеколюбивым вниманием, с сострадательным участием, с благодатною помощью являть Свои посещения там, где призывают Её не зовом приязни общежительной, но призыванием молитвы благоговейной, где приемлют Её как Приснодеву и Богоматерь, и притом тогда, как Её матернее ходатайство уже не может встретиться у Сына Её с упрёком в преждевременности: «не у прииде час Мой», после того, как Ему «дадеся всяка власть на небеси, и на земли» (Мф.28:18)?

Следует заметить также, что «приведенные нами слова пресвятыя Девы дают нам уразуметь силу Её за нас предстательства пред Её Сыном и Богом. Сначала Ходатайство Её за нуждающихся канских угостителей казалось вовсе безуспешным. Господь нашёл требование чуда неблаговременным, и случай так не принадлежащий ни до Него, ни до Ходатаицы, что даже к Матери Своей отозвался как бы к чуждой: «что есть Мне и Тебе Жено? не у прииде час Мой». Но сколь строго было слово, столь же снисходительно дело. Сколь неблагонадёжно начало, столь, напротив, благоуспешно окончание. Строгим словом Господь преподал нам чрез Лицо Матери Своей наставление, что не должно дерзновенно просить чудес для прекращения маловажных затруднений, для побеждения которых и одно терпение достаточно быть может; но вслед за сим снисходительным делом показал, как строгость правды Его умягчается кротким предстательством возлюбленный Матери Его и как Её мощное ходатайство приобретает нам Его щедроты, нами не заслуженные».

Кроме того, «рассматриваемые нами кроткие слова Пресвятыя Девы, вскоре запечатленные молчанием, представляют нам образ смиренной молитвы и бездерзновенного внимания к путям Божиим. Как тихо и почти безгласно Её прошение! Она совсем не говорит, что просит, и не назначает, что испросить желает. Не говорит: сотвори чудо; Я сего прошу; Я требую; не делает ни малейшего намёка на право дерзновения, принадлежащее Матери пред Сыном. Она только изъявляет нужду: «вина не имут» и тотчас умолкает. Как бы так продолжала Она в Своих мыслях: вот нужда; не могу скрыть, что Я ей состражду; но должно ли помочь ей и как, до сего не дерзаю простирать слова; ожидаю слова, которому всё послушно. И далее, когда на столь смиренную молитву последовал неблагосклонный, по-видимому, ответ, Матерь не воссетовала на Сына, не воспрекословила; не возразила, что для дел милосердия всегда время, что попечения человеколюбивые никому не должны быть чужды, и всех менее Творцу и Спасителю человеков; никакого знамения нетерпения или стремления к Своей воле не явила Она, но в безмолвной покорности предала Своё попечение воле Того, Которого беспредельной благости беспредельно веровала. Опыт показал, что сия покорная преданность в волю Божию, сколько чище в своём основании, столько и сильнее в достижении доброй цели, нежели суетливая предприимчивость и беспокойная многодельность собственной воли человеческой». (ССIV, 3:478–479).

Неотлучна Пресвятая Богородица от видимого мира и по Своем успении. Испытывали естественную печаль апостолы по видимом отшествии Её, но плакали «сладкими слезами благодатного умиления», потому что вера в неумирающую благодать Матери Господней и чувство благоговейной любви к Ней господствовали над чувством лишения.

Полное же и совершенное утешение получили они, конечно, тогда, когда в третий день по Её успении, ради опоздавшего к Её погребению Фомы, отверзши гроб Её, не обрели пречистого тела Её, и вслед за тем увидели Её в славе воскресения и от Неё Самой услышали слово утешения: «радуйтеся, яко с вами есмь во вся дни».

Если радость, которую подаёт воскресшая Матерь Божия, имеет своим источником присутствие Матери Божией с нами во вся дни, то очевидно, что и радость, как поток из сего источника, должна протекать по всем временам, до впадения в море вечного блаженства. И вот прекрасное и неиждиваемое наследство, которое Матерь Божия в успении Своём не только оставила, но и определительно назначила и преподала Своим по благодати чадам и присным. «Радуйтеся, яко с вами есмь во вся дни».

И Церковь Христова прияла от Матери Божией сие наследие и хранит, и от дней до дней, от лета до лета, от века до века не престает разделять оное.

...Правда, не всем без различия завещала Она сию радость, но преимущественно апостолам; однако, поскольку обещала и продолжить оную вместе с присутствием Своим в Церкви во вся дни, то чрез сие простерла Своё обещание и на живущих после дней апостольских, если они усвояют себя Ей в чада и присные апостольскою верою в Её неумирающую благодать и апостольскою благоговейною к Ней любовию». (СССLХΙΙ, 5:163–164). И более того, благодать заступничества Пресвятыя Девы распространяется и на человеков, достигших, кажется, крайней степени греховности. «Изображая совершенства и благодеяния Божией Матери, Церковь, между прочим, говорит о Ней, что Она есть «взыскание погибших», то есть, Её человеколюбие так велико, что Она не только приходящих просить Её помощи приемлет и подаёт им помощь, но и Сама ищет имеющих нужду в помощи, дабы не только скорбящих утешить, немощных укрепить, болящих исцелить, несчастных облагодействовать, но даже невозвратно, по-видимому, погибших найти, обратить и привести ко спасению.

Опыт сего можно указать в Марии Египетской. Не надлежало ли почесть её отверженною и невозвратно погибшею, когда, погрязши в пороке, она невидимою силою недопущена была в храм Божий, хотя в него многие грешники допускаются? Но в сии самые минуты отвержения, как скоро воззрела она оком молитвы на образ Божией Матери, Матерь Божия воззрела на неё оком милосердия и храм Божий с его святынею отверзся для отверженной и сердце её отверзлось для покаяния и приятия Благодати, и погибшая спасена, и чудными подвигами благочестия изгладила в себе следы чудовищного разврата.

В неограниченном милосердии Матерь Божия подражает Своему Единородному Сыну и Богу. Христос Спаситель Сам возвестил о Себе, «что прииде Сын Человеческий взыскати и спасти погибшего» (1Мф.18:11). (СDLХХVI, 5:535–536).

Как существу наиболее близкому человекам по Успении Богоматери Божественный Сын Её уже «не одного ученика Своего даёт Ей в сына, ...но всех учеников Своих, всех православно верующих христиан даёт Он ей в сыны и дщери, чтобы они пользовались Ей материнским попечением.

Отходя в Церковь небесную, Она чудесно собирает к Себе верховных представителей Церкви, рассеянных по земле, и тем даёт знамение, что союз Её с верующими на земли не только не прерывается Её отхождением, но ещё отселе становится крепче, обширнее и деятельнее, и что живущая в Ней Благодать, столь долго сокрываемая смирением, должна открыться из Её гроба и наполнить Вселенскую Церковь Её славою, по Её раннему, некогда невероятному, но совершенно верному предсказанию: «ублажат Мя вси роди». (ССLХХХ, 4:407)