30. Вход
При завершении пения третьего антифона («блаженны») совершается некое священнодействие. Открываются Царские врата, старший священник снимает с престола Святое Евангелие и передает его дьякону (а если служба совершается без дьякона, то несет его сам, держа над головой), и все священнослужители, которым предшествуют свещеносцы, огибают с южной стороны престол и через северные двери выходят на солею и доходят по солее к Царским вратам, где становятся лицом к алтарю. Первым идет дьякон, а за ним и все священство246. Затем священнослужитель делает перед Царскими вратами крестообразное движение Евангелием, произносит возгласно: «Премудрость, прости!»247 – и входит с Евангелием в алтарь, а за ним и все остальные, сначала младшие, а затем старшие. Это священнодействие называется «Малый вход».
Малый вход имеет свой символический смысл. Но для того чтобы безошибочно опознавать его, нужно быть хорошо уверенным в предлагаемом Церковью знании, не только в частностях литургических смыслов, хотя и в частностях тоже, тем более что в частностях может открываться самое существенное. В этом отношении Малый вход представляет собой первое из священных действий, которое дает возможность осознать сущностное истолкование литургии.
С конца Средневековья и начала Нового времени в богословии стало принятым такое понимание и отношение к литургии, которое склонно рассматривать ее и действия, совершаемые на ней, как действия, имеющие символически-натуралистический смысл, хотя нет, как кажется, явлений и смыслов, более противоположных друг другу, чем символизм и натурализм. Символ указывает на смысл и приоткрывает его содержание, натуралистическая картинка стремится сделать себя похожей на некую высшую форму бытия. Поэтому всегда, когда некоторый образ иллюстративно изображает некоторое иное высшее содержание жизни, это и есть попытка символически выразить духовный смысл бытия через натуральные предметы или сочиненные образы. Смысл литургии – Таинство (и тайна) Евхаристии, реального бытия воплотившегося Бога, и никакой натуралистический образ изобразить это бытие не в состоянии. Натуралистическая иллюстрация особенно неуместна, когда речь идет о религиозных реальностях. Тем более она неуместна, когда речь идет о литургии. Главное содержание литургии есть Таинство Евхаристии, и потрясающая ее таинственность заключается в том, что она являет не иллюстративное и даже не символическое, а вполне реальное присутствие явление Сына Божия Иисуса Христа при освящении Даров. И рядом с присутствием этой Реальности наличие иллюстративной символики так же неуместно, как если бы перед нашим взором предстала замечательная природная картина, а в каком-то месте ее оказалась бы вделанной фотографическая или акварельная иллюстрация, довольно точно изображающая соответствующий кусок реальности. У человека с нормальным живым взглядом на бытие мира это могло бы вызвать глубокое внутреннее неприятие, и даже какое-то внутреннее неудобство (хочется поерзать).
Так же, кажется, должно обстоять дело, когда совершается попытка представить всю литургию как разворачивающуюся иллюстрацию исторической жизни Иисуса Христа. Но именно такой подход, неизвестный Древней церкви, наметился (как отмечает прот. Александр Шмеман248) примерно со времени Николая Кавасилы, но с того времени доныне этому методу отдается дань в том отношении, что практически мало кто, кроме древних толкователей литургии, обошелся без этого символически-натуралистического толкования и даже один из последних великих толкователей, святой отец Иоанн Кронштадтский, тоже рассматривал литургию в этом же контексте.
В частности, в соответствии с этим подходом, Малый вход, о котором здесь идет речь, представляет собой изображение выхода Господа Иисуса Христа на Свою проповедь249, и при этом священники и дьяконы кого-то изображают. Священник, идущий с Евангелием, «изображает» Христа и пр.250 При этом понятно, что «изображающие» функции священника при Малом входе оказываются совсем иными, чем при Великом входе и т. д. И в одних случаях придется говорить исключительно о символике, в других – исключительно о функциональности, а в третьих – о духовности служения и т. д. Путаница различных пониманий увеличивается и от различия «присутствий» участников литургии, особенно тогда, когда в храме всего несколько человек: священник, алтарник, один певчий и один прихожанин. Необходимо здесь учитывать и еще один существенный фактор – соотнесенность личного переживания каждого участника литургии с объективным движением содержания литургии.
Очень трудно для нашего конкретного сознания обойтись без этого конкретного и вместе с тем сразу понятного – отчасти наивного, но все же очень понятного – натуралистически-символического объяснения того, что происходит, и все-таки, по-видимому, любому священнику казалось бы странным, когда он несет Евангелие на Малом входе, одновременно воображать, что он изображает Христа251. Поэтому приходится принимать как известный, очень известный исторический факт эту несовершенную натуралистическую символику, факт почти необходимый, для того чтобы объяснить смысл некоторых литургических действий, в частности именно Малого входа, который сейчас предстоит перед нашим мысленным взором.
Вместе с тем очень трудно сказать вполне конкретным и лаконичным образом, что именно происходит в этот момент. Но главное все же понятно – литургия вводится в контекст общего исторического смысла, в котором главным оказывается переживание Евангелия, во-первых, как вообще несущего главный смысловой заряд и содержание во всем православном вероучении и, во-вторых, как начинающего собою Священную историю Новозаветной церкви, Священную историю Нового Завета в этом обширном понимании. И потому вся эта часть, начиная со входа с Евангелием, органично напоминает о том, что Евангелие сейчас, на это время, становится центром литургии, и тем самым мы вводимся в исторический круг событий, при котором становится понятным познание того, что мы хотя и пребываем на литургии в вечности, но в вечности, которая все же существует не сама по себе в условии земного бытия, а лишь будучи соединенной с историей, влитой в историю. Такое понимание и знание дается с большим трудом. Оно дается через процесс познавания252.
Что же касается духовного знания, его более всего можно назвать процессом познавания самого себя, тем паче что в процессе усвоения Писания это познавание становится проблемой не теоретической, а если и теоретической, то в небольшой степени, гораздо больше это проблема переживания253.
Чтение книг, конечно, тоже очень полезно, и книжное познавание себя тоже полезно. Но тогда книги читаются уже не просто из любопытства, даже духовного любопытства, а для обретения всех тех подлинных начал, которые не только теоретически, но и практически никогда не могут сделать человека еретиком, разве что на короткое время и по случайности, оттого что кое-что не так понял254.
Познавание всего, что связано с церковным знанием, необходимо потому, что в конечном итоге в этом есть спасение. Это не выдумка, что подтверждается прямыми словами Христа Спасителя: «Се же есть живот вечный, да знают Тебе Единого Истинного Бога и Eгo же послал еси Иисуса Христа» (Ин.17:3). Это знание возрастает в результате процесса познавания; процесс познавания происходит как движение, лишь в некоторой степени созерцательное, а гораздо более – практически жизненное. Это познавание нам необходимо для того, чтобы мы стали верными участниками Божественной литургии. Верное участие обеспечивается не только тем, что верно исполняются все ритуальные содержания, особенно что касается самого главного – Евхаристического канона, самой существенной – и практически почти единственно существенной – части литургии255.
Это познавание становится особенно драгоценным и неслучайным, когда в содержание литургии входит как необходимая часть «Символ веры», и это познавание совершается, как известно, общей любовью256. Именно этим возлюблением друг друга совершается дело познавания через «Символ веры» полноты правды Божией.
Итак, священно-символическое содержание (значительно более насыщенное и напряженное, чем обычно предлагаемая для понимания события квазидуховная иллюстрация) и значение действия Малого входа завершается, когда несущий Святое Евангелие священнослужитель доходит до открытых257 Царских врат, поворачивается к ним лицом и, осеняя Евангелием (в виде крестного знамения) вход в алтарь, произносит: «Премудрость, прости»258 – и затем входит в алтарь, а за ним – другие священнослужители, целуя предварительно иконы Спасителя и Богородицы на столбиках Царских врат. Если литургия совершается в дни великих Господних праздников, он после «Премудрость, прости» произносит так называемый входный стих (Входное), который кратко отвечает смыслу совершающегося праздника. Хор, отвечая на это возглашение, поет: «Приидите, поклонимся и припадем ко Христу. Спаси ны259, Сыне Божий, воскресый из мертвых260, поющия Ти: аллилуия».
Итак, завершилось наше внимательное рассмотрение тех элементов Божественной литургии, которые открылись для нас как содержания, которые с необходимостью включают в себя объемы знания, осмысливающие включенность в подготовку к Евхаристии. Эта подготовка относится к гораздо более широкому пространству, чем любые просто личные и общие молитвенные вовлеченности; прежде всего, она дала возможность психологически, рассудительно и сердечно соотнести с Евхаристией весь объем жизненного содержания (в Великой ектении), а затем предложила для общего и личного восприятия знание о сущности благодарения, о сущности хваления (прославления )261, а затем – о сущности нравственного содержания Церкви262. Все эти содержания по ходу литургии открывают возможность для припоминаний, которые каждый раз в связи с ходом Божественной литургии восстанавливаются в памяти сердца как собственные личные знания.
* * *
Примечания
Порядок этого действия существует в двух несколько различающихся традициях. Согласно одной из них, за дьяконом идут все, начиная со старших священников, а согласно другой – священники идут за дьяконом, начиная с младших, и становятся соответственно по обе стороны Царских врат от младших к старшим. Если же дьякона при богослужении нет, то старший священник, возглавляющий вход, несет Евангелие и за ним уже идут, наоборот, все по старшинству. Обе эти традиции имеют некоторый структурный разумный смысл, хотя это, конечно, совершенно малосущественно.
Что примерно означает: «Будьте сейчас особенно внутренне строги к совершающемуся моменту».
Богослужение и предание. М, 2005.
Именно поэтому здесь поются Блаженства.
Напротив, по мысли прот. Александра Шмемана, «Малый вход не «символическое» изображение выхода Христа на проповедь, а реальный вход – начало восхождения Церкви к Престолу Божию, которое открыто для нас, начато вознесением Человечества Христова» (Указ. соч. С. 115).
Необходимо обладать невероятной степени смирением, чтобы представлять, что ты изображаешь Христа, но у кого хватает такого смирения?
Недостаточное знание – это совсем не грех, а что касается отсутствия стремления к духовному знанию – это безусловно грех. Познавание – это процесс постоянный и необходимый, и завершенным он не может быть никогда. И познавание может быть различным, не обязательно книжным и каким угодно теоретическим, хотя познавание есть один из необходимых элементов сознания. Познавание – это не просто чтение ради интеллектуального любопытства, а ради того, чтобы духовное знание входило как стимул для постоянного духовного осознавания себя в контексте получаемого знания. Причем это осознование себя, конечно, носит характер очевидного переживания себя; только окончательные теоретики занимаются исключительно психоаналитическими проблемами, хотя, наверное, и они в тех случаях, когда речь идет о самопознании, бывают то радостны, то огорчены, в зависимости от того, что им открывается.
Слово «переживание» хотя и очень существенно по своему содержанию, но обычно тот смысл, который в него интерпретативно вносят люди и которым они живут, чаще всего имеет гадкое содержание, гадкий контекст. Речь обычно идет исключительно о психологических чувствах, сменяющих одно другое и малоплодотворных. Переживание реальности как осознование себя в связи с ней – это процесс совершенно замечательный. Он включает в себя и некоторый психологический элемент. Переживание, когда оно автономно и связано исключительно с психоанализом, бесплодно и отвратительно, потому что речь идет в таком случае только о переживании себя в своем бывании, в своей наличности, т. е. в своем состоянии заурядном, профанном, а профанное состояние – это всегда состояние ветхого человека. Мягко говоря, это состояние несовершенное, а говоря более определенно – грешное. Такое переживание не заключается только в самом себе, оно гораздо хуже. Это переживание культивирует свое «я». А переживание духовное совершается через процесс, идущий в обратную сторону; это не культивирование себя, а, наоборот, покаянное самоотрицание с целью обретения цельных и внутренних переживаний жизни. И в этом смысле, пожалуй, ни одно из переживаний не имеет такой же трудный характер, если оно происходит как переживание Божественной литургии во всей полноте, оно дает настоящее знание. Но необходимым условием такого переживания становится этот элемент духовного самоотречения, включающий в себя сознание невозможности своего культивирования.
Тем более в нашу эпоху, в эпоху малого знания и слабого стремления к познаванию, легко невольно увлечься каким-то ветром учения, не по главным вопросам, потому что все-таки кажется, что люди, живущие в Церкви, по главным вопросам восприняли то духовное знание, которое предлагается Церковью, не только и не столько через книги, сколько через жизнь в Церкви, через Предание. Наша жизнь протекает, как жизнь в Предании, и за счет этого обретается и верное знание. Но по частностям могут быть какие угодно заблуждения, особенно если человек руководится священником, который сам оказывается слепым. «Слепец же слепца аще водит, оба в яму впадут» (Мф.15:14). И тогда община, руководимая подслеповатым священником, находится в довольно тревожном состоянии, там могут быть не частные заблуждения, а довольно серьезные. Эти заблуждения редко касаются чисто вероучительных догматических знаний, особенно в тех его содержаниях, разработанных Отцами Каппадокийцами, которые окончательно сформулировали знание, касающееся прежде всего учения о Троице, учения о Богочеловеке, что потом было продолжено на других Вселенских соборах, где решался вопрос о природе Богочеловека. Короче говоря, это знание, которым, по сути, живет Церковь, хотя и недостаточное по той глубине, которая открывалась Святыми Отцами, но все же на уровне «Символа веры», по-видимому, принимается всеми православными христианами, правда, без особенного раздумывания, без переживания себя в соотнесенности с этим знанием, просто принято как факт веры. Поэтому главное содержание учения, которое может быть основанием современных ересей, в основном касается не главных вопросов догматики; скорее оно относится к вопросам важным, но все-таки второстепенным по сравнению с догматическими вопросами о Троице, и о Личностях Отца, Сына и Святого Духа и о соотношениях природного и ипостасного бытия и т. д. Больше всего это вопросы о Церкви. В понятиях о Церкви может быть довольно много путаницы, что порой приводит к сильным расколам. Таковым был первый великий раскол восточной и западной церкви, таковыми были следующие расколы, связанные с протестантством; в российском мире – связанный со старообрядчеством и другие более мелкие, частные расколы, но все они в основном касаются знания и понимания Церкви. В этом отношении, не обладая полнотой сопереживательного знания о Церкви, гарантировать себя от еретического учения не просто. Некоторая осторожность здесь не будет лишней.
Исторически известно, что в первые века христианства очень постепенно вырабатывалось окончательное содержание канона. Принято считать, что текст был выработан сначала Василием Великим, потом Иоанном Златоустом. Но даже в том, что принято называть литургией Златоуста, текста Златоуста осталось не так много. Практически почти вся литургия имеет разные исторические пласты, особенно в ранние века было огромное количество различных текстов, даже относящихся к Евхаристии; неспециалисты, по сути, не могли их различить, тем более что и на самом деле в главном различия оказывались довольно тонкими. Литургическое творчество первых христианских веков было гораздо более развитым, чем в последующие времена. Окончательно основной Евхаристический канон выработался где-то к концу Средних веков.
О чем и напоминает Церковь на литургии: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы. Отца и Сына и Святаго Духа». Таким образом, любовь оказывается не просто необходимым условием, но неизбежным инструментом познавания, общая любовь всех ко всем. По-видимому, всем с горечью придется признать как главный недостаток несовершенство этой общей любви; а многим еще вернее будет осознать свой духовный индивидуализм, при котором процесс литургии, в частности напоминания себе «Символа веры», происходит исключительно для себя, без того, чтобы принять как один из существенных смыслов именно этот подход – «возлюбим друг друга».
Царские врата открываются перед началом пения третьего антифона (обычно – «блаженны»).
Прости – значит встанем прямо, строго, т. е. придавая Евангелию и входу особое значение.
Нас.
Это – в воскресные дни (в неделю); вместо слов «воскресый из мертвых» поется «во святых дивен Сый», в дни богородичных праздников – «молитвами Богородицы», а в дни Господних двунадесятых праздников добавление соответствует смыслу праздника.
В первых двух антифонах.
В третьем антифоне.