33. Ектения

После новозаветных чтений начинается так называемая Сугубая ектения, которой предшествует тайно читаемая молитва, которая называется молитвой Сугубой ектении, или иначе молитвой прилежного моления. Эта молитва очень краткая и не несет принципиально значимого содержания, она направлена лишь на то, чтобы обратить внимание на необходимость испрашивания особенной милости Божией по отношению ко всем лицам, которые литургия имеет в виду по смыслу находящихся в этой ектении прошений, поскольку главное содержание этих прошений прежде всего составляет именно «человеческий фактор» (служение благодарения для людей и о людях). Она действительно не имеет никакого принципиально иного нравственного и духовного содержания, но предлагается для утверждения сугубого, прилежного внимания²⁷⁴, кроме этого ожидания милости, литургически направленной на человеков, на что священники, читающие эту молитву, и обращают внимание: «Господи, Боже наш (это – обращение; а затем очень лаконично выраженное само содержание), прилежное сие моление приими от Твоих раб, и помилуй нас, по множеству милости Твоея, и щедроты Твоя низпосли на ны и на вся люди Твоя, чающия от Тебе богатыя милости».

Примерно тот же смысл и назначение (обратить особое прилежное внимание всех участников литургии на содержание этой ектении) имеют первые три ее прошения²⁷⁵. Вот эти прошения. Первое: «Рцем вси от всея души, и от всего помышления нашего рцем». Хор, как и принято, отвечает: «Господи, помилуй». Как видно, в этом прошении едва ли обнаруживается принципиально содержательный смысл. Можно ли представить себе, чтобы хоть что-нибудь на литургии говорилось не от души и не от «всего помышления»? Второе прошение ектении тоже никакого особенного дополнительного содержания не имеет: «Господи Вседержителю, Боже отец наших²⁷⁶, молим Ти ся, услыши и помилуй». Здесь, как и в первом прошении, речь идет об обращенности участников Божественной литургии в молитве об услышании и помиловании, но само содержание обращенности «Господи Вседержителю, Боже отец наших», хотя в его словесном значении ничего принципиально нового не обретается, дает возможность услышать некоторое вербальное напряжение. Также ничего принципиально нового не содержится и в третьем прошении: «Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей, молим Ти ся, услыши и помилуй».

Все прошения в литургии имеют свой сакрально-содержательный смысл, и если даже они и повторяются, то всегда хоть сколько-то в ином контексте, и поэтому приобретают дополнительно выраженный смысл по отношению к тому, что было уже услышано в прежнем тексте. Первые три прошения, понятно, никакого дополнительного смысла не имеют, в них один и тот же очень простой смысл, это просто приглашение всех участников к молитве, которая должна совершаться правильно, т. е. иметь не внешне формальный или рационалистически бессердечный характер, а осуществляться всем движением личного устройства «от всея души и от всего помышления». И тогда она неизбежно должна быть услышана, и результатом такого услышания оказывается помилование. Во-первых, потому что в помиловании нуждаются все; во-вторых, потому что это является почти неизбежным результатом при искренней просьбе о помиловании; в-третьих, потому что продолжается Божественная литургия и никто не имеет права забывать, что одним из духовно-нравственных смыслов жизни оказывается помилование, потому что в конечном итоге в личном контексте никакого другого значения нет, потому что личный контекст помилования только в одном и состоит – в причастии Святых Христовых Тайн, т. е. в участии в процессе Богочеловеческого бытия, т. е. в конечном итоге, в помиловании.

Обязательно нужно, чтобы никто не забывал о необходимости постоянной обращенности к Господу, причем обращенность в данном конкретном случае имеет еще и несколько особый оттенок, потому что мы обращаемся к Нему как к Промыслителю, потому что слово Вседержитель в контексте Божественного отношения ко всему тварному миру, и прежде всего к людям, имеет именно этот характер держания всего в гармоническом состоянии целостного бытия так, чтобы все твари исполняли свое назначение, которое от Бога имеет место быть в мире, как общее, так и свое конкретное частное, личное. Потому что в каждом человеке есть общее назначение, свойственное всем человекам, и назначение частное, личное, которое далеко не всегда распознается как личное задание для него от Бога. Такое задание Богом всегда задается, и иногда интуитивно даже ощущается, и иногда отчасти даже выполняется. Но той Личностью, Которая держит все содержание жизни в ее конкретном личном многообразии, но и целостности, является Сам Бог, знающий и держащий все бытие в Своем взгляде на живущий в своем многообразии и целостности тварный мир, возлюбленный Им в акте сотворения и промыслительно осуществляемого исторического развития²⁷⁷.

Третье прошение – похожим образом соотносительное со вторым – также содержит, по существу, прошение о помиловании: «Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей, молим Tи ся, услыши и помилуй». Речь идет таким образом о том качестве Божественного отношения к творениям, которое заключается в слове «милость» – по велицей милости Твоей. Эти последние слова возводят сознание участников Божественной литургии к содержанию известного пятидесятого псалма, призывая тем самым к покаянной обращенности человеческой личности, потому что глубокое переживание своего личного греха по отношению к Богу вызывает такую покаянную обращенность именно в этих словах: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое». Такое покаянное взывание к милости Божией, обращенное от всех участников Божественной литургии, сослужащих в храме, необходимо прежде всего потому, что оно неизбежно всегда и на всякий час, потому что покаянное состояние исходит от всегда бывающего и вместе с тем вполне конкретного сознания своего несовершенства; это содержание, это качество жизни, эта мысль, это сознание, это переживание, это состояние в православном опыте имеет общий характер всегда и для всех²⁷⁸.

На последнее (третье) прошение ектении хор отвечает не вполне традиционным образом, как и на все последующие, – вместо единократного «Господи, помилуй» хор трижды поет: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй», словно подчеркивая особый («прилежный») характер моления, что и дает самой ектении название «сугубая»²⁷⁹. Итак, первые три прошения Сугубой ектении усиленно говорят только о необходимости, которая содержится в целостном содержании сугубой ектении во всем объеме ее прошений.

Кроме того, эта ектения имеет в некотором отношении технический смысл, так как представляет собой переход от одной существенной части Божественной литургии к другой, которая представляет собой Великий вход и завершает окончание второй части литургии – литургии оглашенных.

Но все же в этом отношении существенным содержанием этой ектении становится ожидание помилования, и в развитии этого ожидания продолжается наше путешествие по ектении, каждое прошение которой относится уже к вполне конкретным пространствам человеческого бытия. Во-первых, речь «о великом господине и отце нашем... о епископах... и о всей во Христе братии нашей». Смысл такого прошения был уже рассмотрен выше, в разговоре о Великой ектении.

Точно так же можно было бы не обращать специального внимания (по подобной же причине) и на следующее прошение: «Еще молимся о Богохранимей стране нашей, властех и воинстве ея...» Если бы на этом месте стояла точка, т. е. если бы прошение заканчивалось здесь, то можно было бы сказать, что на самом деле никакого отличия в этом тексте от соответствующего текста Великой (мирной) ектении не имеется. Но здесь обретается некоторый оттенок, на который следовало бы обратить специальное внимание. На самом деле в этом месте прошения стоит не точка, но запятая, а затем: «...да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Это означает, что в конечном итоге в этом прошении речь идет конкретно о тех, кто имеет Божественное задание (даже если они порою и не понимают этого) безусловно сохранять Божие достояние (конкретно мы, т. е. участники Божественной литургии, имеем благословение и необходимость пожить «тихое и безмолвное житие в благочестии и чистоте»). Именно «власти и воинство» имеют возможность обеспечивать столь необходимое наше состояние. Именно поэтому текст прошения предлагает молиться о них, потому что эти люди нуждаются в особой (сугубой) молитве для исполнения ими этого тайного Божественного задания.

Заметим, что слово «тихое» здесь имеет тот же самый смысл, что и прежде рассмотренное нами слово «мирное», только, пожалуй, в более определенном психологическом контексте, потому что тихость и есть психологическое выявление мирности в личном качестве каждой молящейся души. Личность обращается к различным предметам тварного мира, прежде всего к людям, и обращенность к людям, к другим «я» требует этого тихого состояния прежде всего и больше всего. Тихое житие как личное устройство и как устройство обращенности к ближним безусловно значимо как открывающее возможность отношения духовной любви.

Затем слово безмолвное. Безмолвие означает не то же самое, что неразговорчивость. Безмолвие – это отсутствие суеты, потому что «молва» по-славянски означает «суета». Эти два слова – тишина и безмолвие – выражают реальности, которые показывают условия хотя и самоценно приятные, но прежде всего направленные на достижение того, о чем говорится далее – «во всяком благочестии и чистоте». Это означает, что тишина души и ее бессуетное состояние выявляют стремление к тому, чтобы жизнь личности (и не только в процессе литургии) проводилась в благочестии и чистоте.

Благочестие есть творчески верный тип обращенности к Богу, благочестие – это верное содержание душевного состояния личности, обращенной к Богу, верное во всех отношениях как во внутреннем смысле, так и в различных внешних формах благочестия (поклоны, молитвы). Правда, если внешние формы благочестия приобретают автономный характер, они немногого стоят. Они имеют смысл именно как выражение внутреннего содержания благочестия, внутреннего содержания верной обращенности к Богу; это и есть то внутреннее благочестие, о котором говорит апостол Павел, что оно «на все полезно» (1Тим.4:8). В то время как, по слову того же апостола, внешнее благочестие – «телесное упражнение мало полезно» (там же) – скорее растит фарисейское отношение к жизни и к Богу.

«...И чистоте...» – о чистоте говорилось выше (третий антифон), когда рассматривались «блаженства», и здесь речь идет именно об этой чистоте. Существо дела состоит в том, чтобы внутренняя осмысленность жизни была основана на тех жизненных содержаниях, которые освобождают обычно плененную душу от очевидно ложных и разрушительных страстей и пристрастий; кроме того, если пристрастия имеют не вполне очевидный (т. е. внешне, как кажется, в нравственном отношении они нейтральны) характер, они вместе с тем делают душу не совершенно чистой, она занята неподходящими в духовной жизни содержаниями, что, разумеется, недопустимо в церковной молитве, а тем более при молитве литургической.

Следующее прошение, как кажется, почти вполне совпадает с тем, что было незадолго до этого: «Еще молимся о братиях наших, священницех, священномонасех и всем во Христе братстве нашем». И это действительно так. Но это последнее прошение из ектении осталось как некий атавизм, перешедший в Русскую Православную Церковь через Афонский устав, ставший у нас основой Богослужебного устава, от практики святогробского братства. Именно там было добавлено это прошение, оно имело только этот смысл, восходящий к иерусалимской практике. «Братия наши, священники и священномонаси и все во Христе братство наше» – это братство вполне конкретное, братство Святого Гроба в Иерусалиме. Таким образом, это оставшееся от традиции Святого Гроба, перешедшее через века к нам прошение взывает либо к его упразднению, либо к внедрению в него некоторого иного символического или идейного смысла.

Следующее прошение имеет в современной церковной действительности несколько усеченный характер, по отношению к служебникам XIX в. «Еще молимся о блаженных и приснопамятных святейших патриарсех православных, и создателех святаго храма ceгo, и о всех преждепочивших отцех и братиях, зде лежащих и повсюду, православных». Усеченное оно в том смысле, что в это прошение в служебниках XIX в. (и прежних) добавлялись еще, естественно, слова «о благочестивых Цapex и благоверных Царицех». Эти «благочестивые» и «благоверные» почившие выделялись особым образом среди всех православных, потому что значение их жизни в общем содержании всенародной жизни было хотя и общим со всеми, но вместе с тем выделялось в своем значении как одновременно слуг и отцов народа.

Особые основания имеются для поминовения здесь тех, кто достоин поминовения всегда и в любом храме, прежде всего тех, кто имел отношение к освящению храма, т. е. святейших патриарсех православных. Затем в этом прошении вообще речь идет о поминовении тех усопших, которые имели когда-либо какое-либо непосредственное отношение к этому храму (например, прежде всего создатели святаго храма ceгo), а затем и вообще тех, кто имел какое-либо отношение к храму сему (прежде почившии отцы и братия). Многие из них прямо здесь лежали в церковной ограде, а иные повсюду. Но эти иные оставались православными, даже если их тела лежали и лежат совсем в другом месте, иной раз по всему миру, а иной раз, как это бывает с моряками, и в пучинах водных, и они тоже входят в число тех, кто поминается в качестве повсюду, если они имели непосредственное отношение к жизни этого храма.

Следующее прошение: «Еще молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих, братии святаго храма ceгo».

Кто это «братия святаго храма ceгo»? Здесь в конкретном смысле имеется в виду только братия алтарная и прежде всего священнослужители. Поэтому прошение «о братиях святаго храма сего» имеет в виду здесь служителей алтаря; они – братия. Но не совсем неправильно делают те священники, которые в это прошение добавляют слово «прихожан», тем самым расширяя объем этого прошения. Душа таких священников чувствует, что происходит некоторое ущемление тех, кто в этой ектении оказался непомянутым, т. е. тех не только мертвых, но и живых, которые имеют отношение к жизни этого конкретного святого храма. Это дополнение не совсем неуместно (хотя при этом несколько утрачивается конкретный исторический смысл этого прошения), потому что нуждаются в милости, мире, здравии, спасении, посещении и прощении и оставлении грехов все рабы Божии, а не только те, кто занимают свое место перед престолом.

Все эти высказанные через запятую прошения к Богу о всем, что является необходимым для всех служащих во святем храме сем: милость, жизнь, мир, здравие, спасение, посещение, прощение и оставлении грехов – безусловно являются самыми необходимыми качествами личной жизни, осуществляющимися по решению Божественному.

И если такие слова, как милость, мир, почти не нуждаются в особенном пояснении, то такие слова, как жизнь, здравие, спасение и посещение, все же нуждаются в особом рассмотрении, хотя на первый взгляд кажется, что и здесь все понятно.

Само перечисление этих качеств содержит в себе на самом деле осмысленный перечень самых главных необходимостей, которые нужны каждому отдельному человеку, сознающему себя верующим христианином, и всему христианскому обществу в целом²⁸⁰.

Совсем не случайно на первое место здесь поставлено слово милость, потому что это слово в своем содержании объемлет все, что Бог промыслительно совершает по отношению к каждому человеку и к людям вообще. Все Его делания пронизаны милостью. Выше уже было сказано о том, что это не всегда очевидно. Дела Промысла – всегда благие, не всегда кажутся благими: опознать благость Божию, когда она открывается явно, нетрудно каждому человеку. Опознать же благость Божию, когда она промыслительно открывается в делах трудных и скорбных, практически не может никогда и никто. И во всех подобных ситуациях человек скорее скорбит, чем радостно соглашается с милостью Божией. Это, если говорить духовно-психологически, есть недостаток веры, последствие маловерия. И когда это осознается, то дополнительно всегда дается возможность пережить для себя такие ситуации покаянно – тогда и в этом отношении тоже должно искать милости Божией, покаянно освобождающей от такого тяжелого греховного состояния. Опыт показывает, что такое освобождение тоже совершается не сразу – по неготовности человека принять его и, наоборот, по психологической готовности скорее принимать скорбь лишь в скорбном переживании, а не как посланный милостью Божией промыслительный дар, хотя несомненно, такая установка есть дело безусловно практически всегда необходимое для спасения.

В иных случаях, подумав хорошенько, принять это окажется нетрудно теоретически, или, точнее говоря, отвлеченно. Так без особого труда можно осознать для себя необходимость болезненных состояний. Святитель Игнатий Брянчанинов писал: «Я знал многих, для которых одр болезни стал местом Богопознания и самопознания». Болезненное переживание способно приводить человека в большее смирение и находить в себе больше терпения и иных переживаний и ощущений, которые ведут к верным нравственным и духовным содержаниям жизни. Труднее бывает признать милость Божию, когда скорбные переживания вызываются бедами близких, но существенной разницы здесь нет, и потому не так уж сложно признать и в таких действиях Божиих (тяжелые болезни близких и пр.). Промысл Божий, действующий как необходимость. Необходимость эту увидеть трудно, но эти действия всегда суть дела Промысла Божия, Его милости, потому что Бог есть любовь, а милость есть практическое выявление любви²⁸¹. Таким образом, всякому верующему следует признать, что Промысл всегда благ, и потому все действия Божии по отношению к человеку пронизаны благостью, потому что Бог есть Любовь. Благость и милость Божии объемлют все действия Божественные, направленные к человеку и нужные человеку. Милостью и благостью Божией и совершается то действие, которое в этом перечислении помещено в конце, – спасение.

Слово мир уже несколько раз служило содержанием нашего рассмотрения. Но обратим здесь внимание на то, что понемногу дело уже движется к «Символу веры», для общего исповедания и пения которого необходимо приобрести именно то действие души, которое совершается в любви, – любовь созидает мир. «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы. Отца и Сына и Святаго Духа». И вообще не лишним бывает в литургии упоминание мира как важнейшей духовно-нравственной категории христианской жизни. В обретении мира у каждого имеется постоянная необходимость, особенно в тех случаях, когда в нравственной психологии кого-либо из участников литургии находится некая немирность. Всем известно, что такая немирность (особенно когда она направлена на кого-либо конкретно) есть, по существу, единственное препятствие к тому, чтобы подойти к Святой Чаше. Ничто другое, даже самый сильный грех, если он искренне исповедан и человеком получено разрешение от греха в Таинстве Покаяния, не может служить таким препятствием. Единственное, что может оказаться препятствием, – это немирность по отношению к кому бы то ни было. Это не нуждается в пояснении, потому что через Чашу Христову, через Тело и Кровь Его мы объединяемся в некое единство, союз мира, но это только тогда оказывается возможным для каждого, когда у него есть внутренняя готовность к этому миру, когда у него нет немирного устроения по отношению к кому бы то ни было. Потому что в таком случае он просто окажется не в мире – ни психологически, ни онтологически, он будет вне мира Божественного.

Следующая необходимость – жизнь. Это понятно. Во многих нравственных системах – даже дохристианских и внехристианстких – важнейшей ценностью признается бытие вообще. Начиная от Аристотеля, – «всякое бытие лучше всякого небытия». Небытие, или смерть, – это тот конечный результат, к которому ведет умаление жизни. Особенно же это относится к тому бытию, в котором обретаются существа биологически тварные, т. е. к растениям и животным, к животным более, чем к растениям, и наконец, к человеку более, чем к животным, потому что у человека есть не просто инстинктивные и интуитивные переживания жизни, но и самосознание как собственного бытия, так и жизни вообще.

И хотя, как известно, у некоторых людей в переживании ценности жизни, обычно по некоторым печальным обстоятельствам, открывается склонность к умалению этой ценности до конца, т. е. приводит к самоубийству (и, можно сказать, что в некотором отношении любой грех и есть движение к этому умалению), все-таки в целом, на сознательном уровне любому душевно здоровому человеку свойственно искать жизни.

Именно поэтому человеческое сознание не может примириться с окончательной смертью и именно поэтому благая весть о бессмертии, о вечной жизни открывается в человеке радостным согласием. Потому что именно бессмертие и ожидается хотя бы в смутном природном ощущении. И дело обстоит так не просто потому, что так ценна сама по себе биологическая данность, хотя и она не представляет собой нечто бесцельное и ненужное, тем более что помимо биологического существования не может быть никаких других жизненных возможностей; любые жизненные содержания осуществляются лишь в форме биологического бытия.

Но само слово жизнь несет в себе содержание гораздо более насыщенное, чем простое биологическое бытие, и это многообразное содержание также включается в общее понятие бытие своими многообразными конкретными составляющими, каковыми являются и нравственная жизнь, и психологическая жизнь, и даже эстетическая жизнь, и, конечно же, взаимоотношенческая жизнь, которая отчасти тоже проявляется в психологии, а отчасти и иными образами (например, мыслительная, философская жизнь, жизнь, наполненная философскими ощущениями, и т. д.). Но все это включается в понятие жизнь, когда речь идет именно о человеке, и это понятие увенчивается знанием, и содержанием, которое называется религиозной жизнью или духовной жизнью. Все это объемлется одним словом жизнь. И о каждом из этих составляющих можно сказать, что в этом отношении бытие лучше, чем небытие.

Но в условиях ветхого существования некоторые из форм и состояний, которые входят в понятие жизнь, открываются в своем падшем качестве (вообще все является в падшем качестве, но не все в окончательно разрушительно падшем). Наиболее несомненно в падшем состоянии заметно становится психологическое содержание жизни; вообще все, что относится к ценностно автономному содержанию, т. е. когда что-нибудь выявляется в своем автономно значимом бывании(т. е. помимо и вне духовной пронизанности), все это пространство имеет хотя бы самую малую степень разрушительного характера, потому что все это относится к области падшего бытия, иначе говоря, бытия, живущего по законам тления и неизбежного в конечном итоге умирания. Для человека, имеющего хотя бы самые общие начала религиозной жизни (или даже хотя бы ощущения религиозного содержания), всегда естественно сознавать, что все составляющие того, что входит в понятие жизнь в ее духовном содержании, оказываются на деле самыми ценными.

Другое дело, что, по мере того как душевное состояние человека все больше умаляется от высших духовных содержаний и понижается до крайних животных и зверских ощущений, всем этим высшим составляющим становится принятым отказывать в их ценностном качестве, вплоть до полного непонимания и непереживания в их ценностном виде. Всегда находятся люди, которые живут исключительно желудочными или плотскими переживаниями, люди, для которых эти плотские переживания открываются в виде главного содержания их жизни. Для таких людей все, что относится не только к религиозным, но и к эстетическим содержаниям, и даже к взаимоотношенческим, оказывается ценным лишь настолько, насколько это кажется для них способным выполнить их потребительские предпочтения, поэтому любые ценности ценны для них ровно настолько, насколько они помогают этим потребительским предпочтениям воплотиться в их жизни. Но все же очевидно, что чем более повышается религиозный уровень сознания, возводящий души людей от их грубо плотского либо хотя бы нейтрального психологического содержания к духовным смыслам, тем более все жизненные содержания становятся важными, включая также и животные, биологические, телесные. И это не только потому, что таково необходимое условие гармонии всех составляющих, которые входят в понятие жизнь, но и потому, что совсем не пустым, но, наоборот, вместе с тем чрезвычайно ценным оказывается и телесное бытие, так как об этом писано многими духовными писателями, начиная с апостола Павла: «Не знаете ли, что ваши тела суть храм живущего в вас Святаго Духа?» (1Кор.6:19). Исходя из этих апостольских слов можно догадаться, что и телесное содержание того, что входит в понятие жизнь, совсем не малоценно, но напротив – все становится особенно ценным, когда все составляющие того, что входит в это понятие, находятся в гармонии, и тогда слово жизнь включает в себя наиболее общее содержание бытия, о котором стоит просить.

Здравие есть некая производная от жизни, необязательная, но часто желательная, относящаяся к наиболее понятным жизненным ценностям; жизнь, традиционно признаваемая нормальной, в частности, в ее плотских и душевных осуществлениях, происходит безболезненно, т. е. без напряженных нарушений. Такие нарушения, особенно если они относятся к душевной области, всегда имеют характер и нравственных ошибок, т. е. грехов.

Что же касается телесных немощей, то хотя порою многие из них, как уже говорилось (в соответствии с мыслью святителя Игнатия Брянчанинова), могут быть чрезвычайно полезными, но временами, а некоторыми даже и всегда, переживаются с чрезвычайной болезненностью; даже и малейшие прыщики на теле переживаются с большим негодованием, которое имеет в основном безадресное содержание, но если хоть сколько-то вдуматься в эту безадресность, то легко обнаружить, что, по-видимому, безадресный ропот имеет адрес – Бога (как и всякий ропот).

Но поскольку, понятно, болезнь есть то свойство падшего бытия, которое ведет к умалению жизни, имея в виду цель хотя бы литургическую, т. е. чтобы эти болезненные ощущения не мешали полному и совершенному переживанию того, что происходит в Божественной литургии, безусловно лучше, чтобы во время литургии не было ничего, что связано с болезнью, в частности с болезнью душевных переживаний.

Как подсказывает нам сам смысл этого прошения, просить следует об освобождении от болезни (не об излечении, а именно об исцелении), т. е. для обретения и созидания целостного бытия, потому что болезнь делает бытие нецелостным. Просить об исцелении и означает просить о приведении личного бытия в целостность (включая и психологический смысл целостности²⁸²). Это есть дело совершено нормальное, но вместе с тем следует осознавать, что Промыслу Божию бывает временами угодно оставить некоторых нездоровых людей в их болезненном состоянии и переживании, а значит, следует принять болезнь с благодарностью и терпением.

Слово спасение – следующее из этого перечня – не требует здесь специального рассмотрения, поскольку наше внимание на нем уже останавливалось при вглядывании в одно из первых прошений мирной ектении. Здесь же оно имеет свое место потому, что помимо него произойдет в сознании неизбежное умаление содержания жизни, а необходимо наоборот максимальное увеличение, что может статься только при верном направлении духовной жизни, а это уже и есть дело спасения. Милость, жизнь, мир, здравие и спасение – все эти составляющие как некий конечный результат хотя и относятся к текущему, этому бытию (даже и спасение, потому что спасение начинается здесь), но это текущее бытие уже направлено в вечность. В благую вечность. И поэтому милость Божия, проявляясь во всей жизни человека, возводя его в состояние мира, когда входы его души открыты для жизни Божественной, приводит его ко спасению.

Завершающие предметы этого перечня просьб – посещение, прощение и оставление грехов рабов Божиих, братии святаго храма ceгo – также требуют рассмотрения. Предметы, заключенные в последних словах – прощение и оставление грехов, – представляются настолько понятными (как опытно, даже в простой житейской практике, так и по размышлении), что почти не требуют какого-либо особенного внимания. Когда один человек говорит другому: «Я прощаю тебе твою вину», это означает: «Я забыл твою вину, я вменяю ее ни во что, особенно же потому, что ты просил меня о прощении»; и это означает, что у него, прощающего, доброе, милующее, прощающее сердце. Если вина не прощена, это означает, что она еще стоит как препятствие к общению между виноватым и еще не простившим. Вина человека перед Богом состоит только в одном – в грехе. И потому, когда человек просит у Бога о прощении, это значит, что он просит о том, чтобы Бог как бы «забыл» этот грех, оставил («отставил») его, освободил человека от него, чтобы грех уже не стоял между человеком и Богом: с этой целью и добавляется, словно конкретизируется: «и оставление грехов». Здесь только можно еще добавить, что хотя каждый человек просит у Бога об «оставлении» своих грехов, литургически всегда добавляется «мы» – «оставлении грехов рабов Божиих, братии святаго храма сего».

Особенно следует остановиться на слове посещение. Слово это не такое уж стандартное. Хотя в бытовой практике, бытовой содержательности довольно понятное. Никакой загадки тут нет. Посещением является всякий факт, когда некое лицо считает для себя нужным по просьбе или по собственному изволению войти каким-то образом в содержание жизни другого лица, например, просто входя в его дом либо в больницу, если он болен. Короче говоря, посещение всегда есть момент встречи, причем встречи, совершаемой не невольно, а всегда сознательно и вольно. Посещающий другого иной раз может совершать это просто по некоторому ощущению долга, без внутреннего переживания личной значимости этого события, по холодному чувству долга, но и в таком случае это не бесполезно, потому что во всяком верном действии, совершаемом хотя бы и по мотивам долга, происходит некое осуществление нравственного закона. Чувство долга как раз и свидетельствует, во-первых, о живущем в человеке нравственном законе, а во-вторых, о том, что он должен быть практически исполнен; и когда это чувство долга переходит в область практического делания, то как раз долг становится предметной реальностью жизни. Но особенно ценно сознательное и вольное посещение, когда оно лично желанно и радостно и тому, кто посещает, и тому, кого посещают, короче, когда с обеих сторон совершается не случайная и не невольная встреча. Потому что встреча и есть первый, и в некотором отношении главный момент человеческого общения, главный потому, что любая жизнь, связывающая людей надолго друг с другом: дружба, брак, любое долгое сотрудничество, сознательное и вольное, оказывается просто длящейся встречей, встречей непрекращающейся. Встречей, которая когда-то началась и не прекращается уже никогда либо прекращается по каким-то трагическим обстоятельствам: либо по причине смерти одного из встретившихся, либо вследствие греха, который разделяет и уничтожает содержание встречи.

Но слово посещение, кроме этого смысла – встречи двух лиц, имеет еще характер вольной интенции, сознательного движения, намерения, готовности и исполнения. Более того, случаются порою посещения, которых особенно ожидаешь, потому что то лицо, которого ты ожидаешь, представляет для тебя самую существенную или хотя бы одну из важнейших жизненных ценностей; короче говоря, это дорого для тебя, и потому общение с ним будет особенно дорого. Именно поэтому ожидание и надежда на посещение Божие для любого человека, обладающего религиозным сознанием, есть вещь вполне конкретная, значимая и очень дорогая. Другое дело, что это понимание может стать довольно отвлеченным либо вовсе поэтическим, и тогда реальный смысл содержания того, что ожидается в посещении, пропадает. Вместо этого некоторые содержания описываются понятными, но формальными словами, при употреблении этих слов не слышится глубокая существенная осмысленность, которая на самом деле есть в слове – посещение.

Так, например, известно хорошее дело – и хорошее слово – молитва, оно открывает богатую содержательность жизни. Но когда молитва осуществляется без ожидания обратной связи со стороны Неба, т. е. посещения, оно, можно сказать, не то чтобы вовсе теряет свой смысл, но смысл этот умаляется и становится отчасти горьким: я молюсь, а обратного участия не слышу, может быть, именно потому, что посещения как жизненного факта особенно и не ищется. Можно было бы привести и другие примеры того, как ожидаемые возможности посещения оказывались несостоявшимися, часто потому, что ожидающее посещения лицо не создавало верных условий для посещения, но, наоборот, создавало неверные условия. Различные слова и образы порою дают возможность увидеть художественные и тонкие оттенки того, что можно было бы назвать встречей и посещением, особенно когда речь идет о посещении Божием.

То же самое, что говорится о встрече, можно сказать и о посещении. Посещение может иметь разный характер: пришел человек и ушел, навестил больного, исполнил долг и ушел. Больной опять остался с самим собой, со своими переживаниями, со своими скорее горькими, чем радостными чувствами и переживаниями, потому что психологически оказалось с очевидностью, что тот, кто посетил, просто навестил. Хотя и это более ценно, чем ничего не сделать. Но есть те самые посещения, которые остаются навсегда. Порою их внутреннее переживание умаляется просто потому, что внутреннее психологическое содержание не может выдержать напряжения полноты этого длящегося посещения, слишком значимого, чтобы можно было постоянно жить в этом напряжении постоянного ожидания и реальности исполнения события с дорогим лицом. Любой факт, в котором опознается это единение, это и есть действие Божие, которое можно назвать посещением. Другое дело, что чаще всего именно по неготовности к этому напряжению не удается удержать содержание этого посещения надолго, а тем более навсегда. Но в некотором смысле оно продолжается всегда, потому что в состоянии веры, какое бы оно ни было несильное, неизбежно открывается состояние живого посещения, и очевидно, когда мы просим о посещении, будучи верующими, просим именно того, чтобы напряжение этого посещения выявилось более остро и значимо, чем это обычно бывает, чтобы оно не осталось как бы «за кадром», знаемым, существующим, но остро не переживаемым в качестве внутреннего факта жизни.

Последнее прошение Сугубой ектении: «Еще молимся о плодоносящих и добродеющих во святем и всечестнем храме сем, труждающихся, поющих и предстоящих людех, ожидающих от Тебе великия и богатыя милости». О ком идет речь в этом прошении? Практически о всех, кто имеет отношение к этому храму, в котором здесь и сейчас совершается Божественная литургия. Прежде всего о плодоносящих и добродеющих. По существу, эти два слова выражают одно и то же содержание, но если в первом из них скорее слышится практический оттенок, то во втором – больше этический.

Любой плод, приносимый в церкви, увеличивает и обогащает пространство церковного бытия, хотя само по себе церковное бытие, по существу, ничем быть не может увеличено. Но когда оказывается, что, например, в церковно-приходской действительности отсутствует творческое содержание жизни, церковное бытие словно умаляется. Иногда это происходит даже заметным образом, в рамках одного прихода²⁸³.

Но если нет никаких других плодов, то никогда не закрыта возможность принести плод, который может оказаться самым важным. «Сыне, даждь Мне твое сердце», – говорит Слово Божие. Именно этот плод всегда и оказывается наиболее возможным для принесения; не все богаты, не для всех открыта возможность принести нечто материально существенное, не все могут в этом отношении быть значимыми для Церкви организаторами, но один дар есть у всех – сердце, и оно может принадлежать Церкви, а значит, Богу; не все талантливы в возможностях песнопения, не все талантливы в каких–то иных отношениях, но сердце есть у всех, и оно может принадлежать Богу, а может принадлежать самому себе. Может оставаться в своем автономном существовании, в своем индивидуализме, в своем эгоцентризме, в своей замкнутости, своей закрытости, даже когда при этом человек может быть психологически добрым и стремится порою помочь другим людям и услышать их, но в то же время все эти делания могут совершаться в рамках эгоцентризма.

Здесь же упоминаются и некоторые конкретные возможности «доброделания»: всякие труды, и в частности церковное пение, как особенно важный труд при совершении литургии. Завершается это прошение (и эта ектения) упоминанием и всех «предстоящих», и таким образом никто из участников литургии не оказывается «вынутым» из этого пространства.