38. «Символ веры»
После этого возгласа открывается завеса Царских врат, предстоятель преподает благословение всем участникам литургии, священники снимают воздух с потира и дискоса и совершают воздухом над ними колебательные движения во время произнесения «Символа веры». Последняя подготовка и условие для верных стать действительными участниками в служении Божественной Евхаристии – это согласное общее исповедание православного вероучения Православной Церкви. Это исповедание состоит в чтении или чаще пении (клиросном или всенародном) никео-константинопольского «Символа веры»: «Верую во единаго Бога Отца Вседержителя...» Этому общему исповеданию предшествует и выраженное вслух духовно-нравственное согласие: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы. Отца и Сына и Святаго Духа, Троицу Единосущную и Нераздельную»336.
Конечно, «Символ веры» – еще не Евхаристия. Но это есть то вероучительное знание, которое есть «безусловное условие» того, чтобы в Евхаристии принимали участие все те, кто с этим знанием (и согласием с ним) к Евхаристии приходит. Но это не единственное условие. В том-то и дело, что те самые слова, которые произносятся перед «Символом веры», «возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы...» являются другим необходимым «безусловным условием» того, чтобы дело – Божественное делание литургическое – совершалось. Не только знание, не только понимание, насколько это возможно, насколько это предлагается опытом Церкви, но и общность исповедания, та, которая предполагает уже имеющуюся веру, почему в начале «Символа веры» и стоит слово «верую». Кроме того, это та общность веры, которая предполагается единым переживанием и которая выливается в акте общего переживания в общей молитве. Это есть акт подлинно общего переживания того, что предлагается знанием Церкви или, точнее говоря, напоминанием; потому что не каждый из присутствующих и верующих помнит великую ектению (что допустимо даже на экзаменах). Но «Символ веры» все-таки знают все, кто более или менее регулярно337 бывает в храме. Кроме того, тот, кто готовится к крещению, будучи взрослым человеком, обычно включает во время подготовки и изучение «Символа веры». Поэтому речь идет не столько о знании, сколько о том замечательном явлении, которое прекрасно названо Платоном «припоминание». Причем общее припоминание осуществляется по сути лишь тогда, когда оно не приводит к единству веры, а уже зачинается в единстве веры как факте, априорно имеющемся.
Но это единство может осуществляться лишь в условиях веры, действующей любовью, по слову апостола Павла (см.: Гал.5:6). Это есть та вера, которой открывается жизненно главное сердечное ожидание и содержание, в котором единение оказывается драгоценным фактом, т. е. когда, по слову старых литургистов, должны быть «всегда все и всегда вместе». И это «всегда вместе» – не просто пространственная близость друг к другу, формальное единство, это единство душ, живущих одной жизнью. Это единство душ совершается и созерцается любовью, которая здесь демонстративно открывается.
Возглас перед «Символом веры» начинает священнослужитель: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы...» – и завершает хор: «Отца и Сына и Святаго Духа, Троицу Единосущную и Нераздельную». Этот призыв, если он состоит только из первой части (священнической), сам по себе бессмыслен, потому что слово «исповемы» (исповедуем) ожидает продолжения: что исповедуем? И хор отвечает (или, точнее, продолжает): «Отца и Сына и Святаго Духа, Троицу Единосущную и Нераздельную». «Символ веры» относится к началу того предметно общего действия, исповедания веры, которое совершается только любовью.
Этот предшествующий «Символу веры» возглас чрезвычайно осмыслен именно в этом контексте и именно в такой формулировке. Потому что здесь имеется в виду гораздо больше, чем просто очень грамотная формулировка. Здесь предлагается вызов, в котором выражено сознание того, что, помимо общей взаимной любви, невозможно и общее исповедание веры. «Символ веры» есть некое молитвенное содержание, в котором излагается наиболее лаконичным образом все вероучительное знание Святой Церкви о Боге, о Церкви и о цели жизни338.
Этот замечательный «Символ веры», который, как известно, претерпевал некоторые изменения, первоначально был составлен на Первом Вселенском соборе (Никейском), потом претерпел некоторые незначительные изменения, которые окончательно были утверждены на втором соборе (Константинопольском)339.
Произнесение «Символа веры» перед Евхаристией не только возможно, но и необходимо при одном условии. Принято воображать, что любовь – это только «чувство», в котором выражено особое отношение значимости какого-то одного объекта»; это чувство очень «приятно» ощущается. Гораздо труднее глубокое узнавание того, что любовь есть некое качество жизни, в котором личностно переживается ценностное содержание бытия. Только любовь и позволяет верным образом произнести «Символ веры». Иначе он будет произнесен и пережит неверно, хотя внешне, формально он будет произноситься совершенно точно, без единой нарушенной запятой. Но на самом деле при этом может отсутствовать то единое и целостное верное переживание всех вместе наступающего таинства в духе единого вероучительного знания.
Это возможно только тогда, когда действует то качество жизни, которое называется любовь. Это исповедание, по мысли Церкви, невозможно не просто без любви вообще, но и без любви конкретной – друг к другу: «возлюбим друг друга». Это не отвлеченно понимаемое качество жизни, но то содержание, которое переживается в конкретном наполнении души каждого участника литургии340. Итак, возлюбим друг друга, потому что любовь есть единственное содержание жизни, которое позволяет единомысленно исповедовать Пресвятую Троицу, Отца и Сына и Святаго Духа. Таким образом, единомыслие, исходя из этих слов, становится не просто формой рационалистического сознания, когда все одинаково произносят и поэтому все одинаково думают, или наоборот – одинаково думают и поэтому одинаково произносят. Но это свойство общности сердец, как говорится в Деяниях Апостолов про первую апостольскую общину: «У всех верующих была одна душа и одно сердце». Разумеется, не физиологически одно сердце, но что сие значит, по-видимому, долго объяснять не нужно. Это есть то внутреннее безусловное единство, когда все одинаково переживают и одинаково чувствуют. Без любви это невозможно, потому что любовь и делает многие сердца единым сердцем, а не что другое, поэтому литургическое исповедание Пресвятой Троицы возможно именно при условии единомыслия, гарантируемого любовью всех ко всем. Это создает некую атмосферу общей любви, из которой и исходят слова единого исповедания: «Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя».
В то время, как в храме произносится это общее исповедание веры (в русских храмах поется всеми молящимися), в алтаре в это же время «Символ веры» также читается, только читается, как правило, быстрее. В алтаре «Символ веры» читает либо священник, совершавший проскомидию, либо старший священник, либо, в некоторых храмах, когда служат несколько священников, все священники вместе; это предоставляется условиями местных традиций.
Итак, «Символ веры» начинается словом «верую». После слова «верую» можно как бы поставить фигурные скобки, потому что все остальное содержание относится к слову «верую», все остальное содержание есть тот объект, в который веруется. Здесь уместно заметить, что по отношению к предметам религиозным в русском языке приняты в одинаковом употреблении два глагола: «верить» и «веровать» (из них второй – несколько более архаичный). Психологически и филологически представляется довольно верным и удачным то, что в «Символе веры» применяется более архаичный вариант слова в более «отеческой» редакции – «верую», а не просто «верю». Эта редакция, как кажется, более уместна, хотя уместным было бы и слово «верю». Но слово «верю», как правило, включает в себя такое количество объектов, которое гораздо превышает число объектов религиозных, причем не обязательно объектов верных341. Одним словом, объектов веры в их жизненном и психологическом объеме находится довольно много, и поэтому, хотя слово «верю» вполне было бы по смыслу так же уместно, слово «верую» не только более архаичное, но применяется преимущественно к религиозным объектам. Плохо удается припомнить какие-либо другие объекты, по отношению к которым применяется этот архаичный вариант, архаичная редакция слова «верить» – «веровать» )342. И это очень хорошо, потому что даже и грамматическая форма этих слов сразу возбуждает душу и религиозное сознание и направляет их не просто в контексте некоего словесного, отчасти отвлеченного знания, хотя и хорошо памятного, потому что пелось и читалось содержание этого текста сотни раз, а дает возможность применить слово «веровать» в его религиозном содержании343.
* * *
Примечания
Правда, по этому мотиву может показаться, что в предшествующую часть Божественной литургии – в литургию оглашенных – можно было бы включить и «Символ веры», потому что эта молитва содержит в самом лаконичном виде вероучение, относящееся ко всему христианскому знанию: о бытии Пресвятой Троицы, об Иисусе Христе, о жизни Церкви и о спасении, которое в предначале христианской жизни должно быть усвоено, и потому его хорошо бы знать и оглашенным. Но, во-первых, не надо спорить с Церковью. А во-вторых, понять все-таки хотелось бы, поэтому попробуем понять.
Не менее пятнадцати раз в год (хотя бы раз в две недели).
Здесь можно заметить, что различные варианты «Символа веры» в ранней истории Церкви имели характер исключительно крещальных символов. Это означает, что их должны были знать люди оглашаемые, идущие ко крещению, чтобы они могли дать самим себе и Церкви точный и лаконичный отчет: во что они веруют. Можно придумать слова и более лаконичные, например: «Верую в Бога-Троицу: Отца и Сына и Святаго Духа, в Церковь и в будущую жизнь». Но Святая Церковь нашла более осмысленную и обширную формулировку.
Кстати, по этому поводу есть некоторая путаница, согласно которой Западная церковь еще до разделения изменила Вселенской Церкви. Это, конечно, абсолютная неправда. Разделение постепенно шло, но что касается самого известного пункта, который только почти через тысячу лет после утверждения «Символа веры» стал одним из главных камней преткновения – «Phyiliokwe» («Филиокве», или «от Отца и Сына исходящаго» в католической редакции), то разные редакции были довольно долго приняты в практике Церкви. Правда, в редакции «от Отца и Сына» он гораздо чаще употреблялся в западной части тогда еще единой Церкви. В условиях же восточной части Церкви более употребимо было «от Отца исходящаго», т. е. без «Филиокве», но вся глубина этого различия сказалась, определилась и стала понятой гораздо позже и гораздо позже стала переживаться как духовно-вероучительная. Варианты «Филиокве» и без «Филиокве» применялись в жизни различных поместных церквей наравне. Это еще не разделяло церковь, до определенного времени не было фактором (тем более – главным фактором) разделения на католическую и православную части Церкви. Собственно, фактом, окончательно разделившим единство Церкви, стало стремление к окончательной монополии папства на свой абсолютизм и в силу этого на тот строй Церкви, с которым Православие никак не могло согласиться. Мысль православной, восточной части Церкви всегда была свободной, а мысль западной части постепенно склонялась в сторону единоличного папского иерархического начала. И именно тогда, когда это стало осознанным, стало осознанным и то, что «Филиокве» отчасти помогает выстраивать именно иерархическую позицию и модель римского типа. «Филиокве» обретается как раз в русле употребления этой иерархической парадигмы и соответствующего употребления смысла слова; хотя и довольно тонким образом, но получается, что Дух Святый является некой зависимой ипостасью от Отца и Сына. И в основном католиками так оно и ощущается. Простые католики, разумеется, слабо ощущают это как богословски и жизненно значимое положение, но в целом их духовно-психологический настрой в течение веков сложился в русле «Филиокве». И это случилось довольно рано.Так, Блаженный Августин (в V в., т. е. уже после Никейского и Константинопольского соборов), как и многие иные ранние святые неразделенной Церкви знают и применяют «Филиокве», но никто не считает их не святыми. Но, возможно, отчасти «Филиокве» и стал тем мотивом, который в конце концов привел к разделению. Однако главный мотив здесь был не духовный, а психологический, который стал духовно значимым. Этот психологический мотив – стремление к единоличному властвованию паствой, и в силу этого, к исключительно иерархическому, т. е. не соборному устройству Церкви («дымное надмение папства», как называл это святой Киприан Карфагенский). Конечно, иерархия есть некая необходимая вещь и всегда имевшая место в устройстве Церкви. Правда, в некоторые периоды жизни Церкви имелась склонность к чрезмерному преувеличению этого фактора, настолько, что соборный смысл переживался меньше, чем иерархический, и тогда-то с особенной частотой и силой в Церкви раздавались слова, преувеличивающие значение послушания в ущерб соборности и свободы. И соборное ощущение тогда постепенно уходило из сознания Церкви. Пожалуй, в наше время такое положение теперь действует и в православном сознании. Некоторый уклон в эту сторону, которая сама по себе правильна, вполне заметен, но всякая чрезмерность оказывается чревата печальными последствиями: она дезориентирует. Видимо, свободно соборное сознание есть вещь довольно трудная. Соборное сознание – это не то же самое, что статистически узнанное сознание или существующее по принципу взвода солдат, идущих в ногу. Это не соборное сознание, но его псевдоморфоза. Соборное сознание начинается со свободного единомыслия, что на деле в жизни общества открывается очень трудно. Свободное единство мысли открывается тогда, когда люди по существу одинаково и близко к объективности переживают божественный строй жизни и соответственно поэтому и его вероучение, именно потому, что оно органично исходит из этого главного единого и целостного переживания.
Это не значит, что тут же необходимо что-то про себя выдумывать и начинать изо всех сил про себя повторять слово «люблю», это была бы наивная нелепость. Но необходимо иметь это содержание как кол, воткнутый в сознание: вот оно, то внутреннее знание, которое гарантирует каждому, вместе со всеми, верное внутреннее сердечное и сознательное произнесение «Символа веры», которое так необходимо в точном вероучительном знании, для того чтобы там, в алтаре, священник совершил Евхаристию.
Верить можно во что угодно: например, можно верить в то, что сегодня за обедом будет хороший суп, можно верить в торжество идей коммунистической партии, можно верить в то, что меня никогда не обманет мой друг, жена может верить, даже не подвергая сомнению, что она никогда больше не поссорится с мужем, хотя это совсем маловероятно, и во что угодно еще, и в кого угодно еще.
Если таковые и имеются, то, вероятно, их не слишком много (даже по отношению к квазирелигиозному объекту «кикимора» применяется, скорее, слово «верю»).
Это относится ко многим словам, соответственно, и к понятиям, которые выражают эти слова, и, соответственно, ко многим жизненным содержаниям. Так, очень многие слова, применимые к профанной или к психологической действительности, приобретают в довольно высокой степени иной характер и иное жизненное содержание, будучи просвещенными светом духовных смыслов. И наоборот, могут быть различные искажения того содержания жизни, которое относится к словам, в их коренном значении имеющим духовно-нравственный смысл. Например, слово «любовь». Наиболее обычные умаления его смысла, а значит, и искажения – любовь чувственная и любовь собственническая. Заметим, что чувственный тип переживания любви порою относится и к религиозным объектам. По сути, когда любовь выявляет свое духовное начало, она не просто лишается традиционных профанных качеств, она становится апсихологичной, она осознает, что психология мешает подлинному переживанию любви, тут необходим некоторый внутренний переход. Он требуется во всем, что относится к религиозной жизни, к ее полноте и верности ее направления, постоянно требуется при произнесении почти любого слова его перевод из профанного в духовный смысл, при котором слово хотя и известно из житейской реальности, но приобретает несколько новые, а иной раз – и принципиально новые содержания. Можно кроме слова назвать и многие иные нравственные и духовные понятия, причем центральные (как вера, надежда и т. д.). Здесь можно было бы привести массу примеров.