7. Мы
Наконец, необходимо осознать смысл общественной молитвы, который подразумевается в местоимении первого лица множественного числа «мы». Форма обращенности – «Миром Господу помолимся» – дает ясное представление о том, что предлагается некая общественная молитва.
Некоторые люди недооценивают значение личной молитвы и вполне довольствуются в этом отношении только литургической молитвой и в лучшем случае слегка успевают пробормотать утреннее и вечернее правило, на чем все дело личной молитвы кончается. Именно это у них и называется молитвой. Другие люди, наоборот, недооценивают значение общей молитвы, очевидно, в силу глубокого индивидуализма. Даже когда говорится «мы» («мы просим Тебя»), за этим нередко стоит «я» (что, впрочем, редко осознается). Психологически это довольно понятно в качестве обычного переноса смысла одного слова на другое. Что необходимо и то, и другое – далеко бегать за доказательством не нужно. Евангельская жизнь Господа Иисуса Христа показывает нам образцы Его личной молитвы: с одной стороны, Он уединялся в пустое место, чтобы помолиться вдали от учеников, и даже порой не брал с Собою трех самых близких учеников – Петра, Иакова и Иоанна, но, с другой стороны, Он принимал участие в общих молитвенных действиях в синагогах48.
Особенно высокое значение общественная молитва приобрела в христианское время: сама Церковь имеет своим смыслом и основанием Божественную литургию (общее дело). Древние Литургии заметно отличались от современной литургии. При этом центром литургии всегда оставалась Евхаристия, евхаристический момент, хотя по словесному составу и Евхаристические каноны49 различались между собой. Но всегда для верных была безусловно необходимой литургия, Евхаристия как основа церковной действительности. Без литургии духовная жизнь теряла всякую осмысленность. Именно поэтому на первых соборах была установлена жесткая норма, которая состояла в необходимости обязательного воскресного общего моления всех членов общины на литургии. Если кто два воскресенья подряд не причащался, а тем более не присутствовал на литургии (разумеется, кроме причин уважительных), тот отлучался на год от Церкви50.
Таким образом, наше «помолимся», наше содержание общественной молитвы всегда явным или не явным образом связано с ее главным смыслом, с литургией, с Евхаристией. Потому когда какое-нибудь общество собирается (даже и общество людей церковных), но не имеет, как кажется, хотя бы косвенно утверждаемого литургического смысла этой собранности, все равно первоначальным смыслом собрания51 оказывается единство всех во имя общего содержания жизни. Поэтому любая общественная молитва сколько-то открывает литургический смысл. Любое «Господу помолимся» связано с литургическим содержанием, хотя бы даже и не явным, не прямым образом. И эти первые слова «Господу помолимся», которые открывают Божественную литургию, в целом ряде прошений становятся основанием для всех прошений этого рода, включенных в состав Великой, или Мирной, ектении, в которой каждое прошение заканчивается словами «Господу помолимся». О чем бы ни шла речь – «о свышнем мире», «о плавающих и путешествующих» и т. д.
Итак, «Господу помолимся» – это и означает: совершим наше предметное общее действие52. Это настоящее единство, хотя на деле скорее является идеалом, чем окончательной полной реальностью. Но для такого единения необходимо, чтобы Бог подлинно стал центром жизни каждого человека, и тогда по качеству напряжения, которое называется любовью, и все находились бы в том же качестве любви друг ко другу, которое необходимо даже для теоретического вероучительного знания, о чем мы догадываемся из возгласа перед «Символом веры»: «Возлюбим друг друга да единомыслием исповемы Отца и Сына и Святого Духа, Троицу Единосущную и Нераздельную»; т. е. даже для такого вероучительного исповедания необходима общая любовь. А кто этого не имеет, тот, даже если и поет рядом с тобой, выпадает из хода Божественной литургии. Он только присутствует, но оказывается, не сознавая этого сам, соглядатаем. Правда, многовековая церковная практика давно привела к тому, что необходимость причащения за каждой литургией стала ощущаться сначала все более слабо, а потом восприниматься просто как абсурд. Этому абсурду были даже сочинены подходящие аргументации, например: «Разве мы достойны причащаться раз в неделю или каждую литургию?»53. Достоинство человека лишь в образе Божием; лишь в ту меру содержание его личности соотносится с Самим Божеством, он «достоин» причастия. Мы сейчас говорим об этом с горечью, с одной стороны, понимая, что каждый участник литургии, не причащающийся Святых Христовых Тайн, оказывается словно соглядатаем, но, с другой стороны, осознавая, что на деле немногие так напряженно переживают свою церковную жизнь и отношение к Богу, что становятся готовы причащаться за каждой Божественной литургией54. Может быть, сказать, что не причащающийся на литургии есть соглядатай, это слишком жестко. Вместе с тем любому православному человеку, живущему действительно церковной жизнью, хоть и трудно согласиться со своим еженедельным причастием, но еще труднее согласиться со своим отсутствием на Божественной литургии каждое воскресенье; в этом есть что-то невозможное и непостижимое.
Итак, «Господу помолимся» означает прежде всего, что уже здесь и сейчас совершилось это собрание нас, участников Божественной литургии.
Прежде всего нас, когда мы становимся причастниками, но когда и не становимся, лишить человека участия в литургии, если он не причастник, было бы жестко и неправильно, потому что и не будучи причастником некоторое личное участие в ней он все-таки принимает, даже и не доходя до центра смысла своего участия и присутствия55. Частое причащение есть безусловная внутренняя необходимость, ибо выражает стремление к единению не только с Божеством, что является главным смыслом причастия, но и через это единение с Божеством, иначе говоря, через общую Чашу, и со всеми причастниками. Это единение до Чаши еще только намечается и желается: «Возлюбим друг друга...», а при причастии уже и совершается. Правда, кажется, тонкого и верного православного чувства не всегда и не всем хватает, чтобы опознать этот факт. Факт соединения с Божеством опознается, а соединение через Чашу со всеми, по-видимому, остается не вполне опознанным, хотя это опознание и есть смысл того, что называется екклисия (церковь) – это собрание любви к Богу и в Боге. И потому «мы помолимся...» есть единственно верное слово. Сказать «о свышнем мире, о спасении душ наших каждый из вас Господу помолится» было бы неверным; нет, именно так, именно мы, вместе, именно в единении всех, что и является выявлением любви.
«Господу помолимся». Помолимся – есть также призыв к общему знанию. Это есть знание не столько теоретическое, но деятельно-практическое, но в силу этого дающее основу для богословского переживания. Богословие построено на созерцательном знании Божества, потому и на теоретическом знании о Божестве, насколько это возможно. Эти два вида знания – Божества и о Божестве – близкие, но разные. В жизни религиозной оба эти знания необходимы и взаимосвязаны56. Богословское созерцательное и опытное знание Бога обширно и многообразно57.
Обращение «Господи» дает прямое указание на то, что Тот, к Кому мы обращаем свои сердца, мысли и стремления, связан с нами иерархической связью. Мы обращаемся к Нему не как к равному сверхдемократически и даже не как просто к близкому и дорогому лицу, но безусловно как к Господину нашему и именно поэтому считаем для себя возможным говорить «раб Божий»; в этом слышится, может быть, не вполне уместное дерзновение, хотя по сути не неправильное, в том случае когда это слово не является формальным. Раб тогда только раб, когда он также слуга (в слове «служение»), сознательно служит Тому, Кого он признает как своего Господина, иначе говоря, когда он выполняет Его волю. В области религиозной жизни это означает, что он стремится к исполнению заповедей Господа и вообще всего объема духовно-нравственной жизни, которая предписывается и Писанием и Преданием. Если это не так, то слова «раб Божий» могут оказаться ровно настолько же неуместными, насколько в устах людей становится слово «Господь», потому что никаким Господом в таком случае для этого человека Он не является (т. е. если он не стремится к тому, чтобы стать не только слушателем, но и исполнителем Его воли). Если же слово «Господи» уместно, это значит, что мы включаемся в строй иерархических отношений, общих, единых отношений к Божеству. Иерархичность и определяется словом «Господь».
«Миром Господу помолимся» – это слова, общие для всех других прошений, ибо они все связаны неким смыслом, общим для всех прошений – предшествующих с последующими, но можно заметить, что этот общий смысл в каждом следующем прошении несколько редуцируется, умаляется (это не безусловное правило, но довольно заметная закономерность). Поэтому «миром Господу помолимся» есть самое общее для всех прошений в литургии: оно значимей всех остальных, потому что включает все остальные смыслы, сохраняя главный смысл молитвы – единство. То единство, которое может быть только в состоянии мира духовного.
* * *
Примечания
Тогда еще синагога не была, по гораздо более позднему выражению Иоанна Златоуста, жилищем демонов, потому что, разумеется, тогда в ней совершалось реальное поклонение Богу, открывшемуся в Божественном откровении избранному народу. Лишь после того, как этот избранный народ отказался от божественного бытия в Сыне Божием, синагога тем самым утратила смысл: «не любящий Сына не любит и Отца» – прямое слово Спасителя. И поэтому когда, например, у нас на всяких общественных межрелигиозных мероприятиях говорится о связи различных конфессий и религий и при этом иудаизм оказывается рядом, на третьем месте (на втором ислам), в этом есть какое–то глубокое недоразумение. «Не любящий Сына не любит и Отца». Они, конечно, не понимают этого, потому что, если бы понимали, то пришли бы в ужас, но, похоже, авторитет Иисуса Христа, Спасителя нашего, для них никакой не авторитет. Мы безусловно понимаем, что все эти совместные сборища по любым поводам, как правило, являют собой чей-то заказ, скорее всего государственный. Но поскольку райские времена еще не наступили, это взаимное уважение несколько сомнительно, в лучшем случае здесь можно говорить о каких-то договорах, чтобы не кусать друг друга слишком больно обидными словами.
Исторически известно несколько типов Евхаристии (только основных, вариантов этих типов было намного больше). Вообще евхаристическое творчество было гораздо более свободным в древние времена, чем теперь.
Это не дисциплинарная мера, это показатель отношения древних христиан к тому, что являлось для них самым главным содержанием жизни. (Если это не главное, тогда непонятно, какое ты имеешь отношение к Церкви?) Можно догадаться, что ощущение и осознание внутренней необходимости общей молитвы в древности было гораздо более определенным и твердым, лишь потом оно стало ослабевать. Именно установление собором этого правила и говорит о том, что прежняя внутренняя норма, очевидно, перестала быть правилом для всех верующих; стало умаляться внутреннее ощущение необходимости обязательного причастия (по крайней мере присутствия) на литургии.
Собственно, собрание на греческом языке (екклисия) и означает церковь.
Это совсем не то же самое, как если когда в храме стоит довольно много разрозненных единиц, хотя и думающих довольно одинаково и чувствующих похожим образом.
Как будто человек становится более достойным причастия один раз в год (даже если он весь год готовится, постится и пр.). Разумеется, принятые формы подготовки необходимы, но не формы созидают его достойным святого причастия Тела и Крови Христовых. Не они выявляют достоинство личности перед Святыми Тайнами.
У многих имеется довольно верное чувство осознания ненапряженности личного духовного и, в частности, литургического устроения бытия, так что кажется стыдным и невозможным при таком устроении подойти к Чаше, но, с другой стороны, снова можно сказать – это всегда. И в таком случае можно довериться либо правилу, либо исключительно своему внутреннему чувству. И то и другое отчасти необходимо, но ни то ни другое не определяет, определяет лишь реальность напряжения жизни литургической, когда Бог на деле становится центром личного бытия.
Нелепо представить, что люди, заходящие в столовую, довольствуются только запахом пищи и считают, что этого достаточно, можно и не кушать. Но таких безумных людей найдется немного, особенно когда есть хочется. Что же касается литургии, такой тип поведения стал почти нормой; очень немногие причащаются за каждой литургией, но это значит, что и воздухом литургии вполне не удается дышать, потому что дышащий воздухом литургии не может обойтись без причастия как завершающего акта Божественной литургии. Поэтому правы те священники (теперь их уже, наверное, большинство, хотя еще совсем недавно на моей памяти их было «подавляющее меньшинство»), которые утверждают, что причащаться нужно как можно чаще. Я начинал служить в деревенских храмах, где такое пожелание вызывало глубокое недоумение: считалось достаточным причащаться один раз в год. Когда в середине XIX в. люди довольно неробкого десятка (святители Феофан и Игнатий) заговорили о том, что следует причащаться каждым постом, а Великим постом неплохо бы и два раза, – это было почти революцией, совсем неслыханным делом. Прошло совсем немного времени, всего несколько десятков лет, и святой Иоанн Кронштадтский сказал удивительные слова: на вопрос, обращенный к нему, как часто можно причащаться, он ответил: «Если ты проводишь жизнь благочестивую, если грех борет тебя, а ты борешься с грехом, то хоть каждый день». Но все продолжалось, как прежде. Последние двадцать лет ситуация резко стала меняться. Правда, в русской глубинке ситуация во многом остается прежней. Мне рассказывала одна прихожанка, что она, живя три месяца на Украине, все время пыталась там причаститься, но все (включая священника) смотрели на нее с глубоким изумлением. Кажется, первым в Русской Православной Церкви в условиях Москвы необходимость как можно более частого причастия стал проповедовать великий священник, настоятель Николо-Кузнецкого храма отец Всеволод Шпиллер. Его духовные дети и «внуки» повсеместно распространили это глубокое и верное суждение.
Это в равной степени относится ко всем познавательным процессам. Одному человеку можно рассказывать о другом человеке самым подробным образом, так что он может полагать, что он теперь хорошо знает этого другого. Но, встретив его на улице, он его не узнает. И поэтому его такое знание будет недостаточным и сильно отличающимся от знания тех, кто знает его по опыту совместной жизни. Помимо этого опыта, знать можно только о предмете, а знать предмет можно только лично и опытно. Этот опыт интуитивно и соединяет личность с любым другим предметом, в том числе с другой личностью.
Литературным образцом такого многообразия может служить, например, акафист Иисусу Сладчайшему, где дается множество, правда, в основном не столько теоретических, сколько поэтических, определений Божества.