Жизнеописание иеросхимонаха Павла (Гулынина) (1901–1989)

Тяжел и тернист исторический путь нашей Родины, скорбен путь Русской Православной Церкви, веками объединявшей и наставлявшей русский народ. Но история учит, что во времена общественных волнений и смут особенно ясно проявляется состояние души народа. Преследования и гонения – это время возможности явить силу своей веры, верность святыням и крепость духа перед лицом соблазнов.

В страшные революционные времена Господь повел русский народ, за многие его согрешения, путем огненного испытания, путем очищения его кровью новомучеников российских. Русская Церковь вместе со своим народом поднялась на свою Голгофу, являя миру истинных исповедников веры Христовой, на крови которых веками утверждалось Православие.

Беспрецедентные в истории христианства притеснения, преследования и гонения, воздвигнутые на Церковь в нашем отечестве, выявили, что в глубинных народных пластах хранилась подлинная православная вера, являвшаяся высшей христианской мудростью. Многочисленный сонм святителей, священников, монашествующих и простых глубоко верующих людей, свидетельствующий о величии и благородстве христианского религиозного духа, запечатлел верность Христу своей мученической кровью.

Революция на долгие годы поставила Церковь вне закона, обрекла на семь десятилетий непревзойденных по своей жестокости гонений, поддержанных всей мощью богоборческой власти. Война государства, открыто направленная на уничтожение Православия, на протяжении всех лет советской власти, то усиливаясь, то ослабевая, в зависимости от обстоятельств меняя свои формы, велась непрерывно. Ленин среди основных задач революции обозначил борьбу с религией: он называл ее «одной из самых гнусных вещей, которые есть на земле», объявляя духовенство врагом народа, а церковь – «местом одурачивания народных масс». Тысячи и тысячи сторонников Православия – епископов, монашествующих, священнослужителей и простых верующих мирян – арестовывали и отправляли в лагеря и ссылки, убивали без суда и следствия.

В 30-е годы Русской Православной Церкви, и без того, казалось бы, лежавшей в руинах, был нанесен новый чудовищной силы удар. Возобновились массовые аресты, высылки и ссылки священников и прихожан, разрушались храмы, уничтожались православные святыни. В 1937 году была арестована большая часть уже немногочисленного духовенства. Места заключения были переполнены невинными страдальцами за веру – достойными наследниками мучеников первых веков христианства. Они, сохранив сокровище духа в самых тяжелых обстоятельствах, оставались несломленными, неотчаявшимися и неозлобившимися утешителями для своих соузников, непоколебимыми в своих убеждениях. В сталинских лагерях они погибали безвестно, освещая, как свеча, только в самой близи около себя.

К 1940 году в огромной стране было всего 100 действующих церквей и почти совсем не осталось священства. Великая Отечественная война заставила власть изменить свою политику в отношении Церкви, стали открываться храмы, возвращались из тюрем и ссылок священнослужители. Но церковная «оттепель» продолжалась всего 3–4 года. Последний храм был возвращен в 1947 году, затем закрытие церквей возобновилось. В обстановке возросшего давления на Церковь годы 1948-й и 1949-й были один страшнее другого. Вновь начались массовые аресты. Теперь брали повторно тех, кто уже сидел прежде.

Смерть Сталина вызвала в 1953 году глубокие перемены в жизни государства. Из лагерей, где томились миллионы узников, стали выпускать невинно осужденных. Сначала по амнистии, потом по реабилитации освобождены были и те немногие священнослужители, оставшиеся в узах с довоенных времен, и те, кто был арестован уже после войны. Но приход к власти в 1954 году Н.С. Хрущева ознаменовался новым ужесточением антицерковной политики. Средства массовой информации, как и в 20–30-е годы, обрушили на население страны мощный поток антирелигиозной пропаганды. Возобновившееся разрушение храмов, закрытие церквей и приходов, преследование и запугивание верующих, церковная реформа 1961 года, лишившая священство руководства церковно-приходской жизнью, привели к постепенному затуханию церковной жизни. В 60-е годы, в связи с массовым оттоком сельского населения в город, сельские приходы, теряя прихожан, закрывались. В городах же открыть новый приход было практически невозможно.

В течение 70-х – в начале 80-х годов на Русскую Православную Церковь со стороны государства вновь начались скрытые, незаметные для окружающих гонения. Государственная власть настойчиво вторгалась в руководство деятельностью Церкви, стараясь оказывать свое разрушительное влияние на приходскую жизнь. Начавшиеся в 1985 году перемены в политическом устройстве страны, широкое освещение в печати беззаконий 30–50-х годов, в результате которых тяжело пострадала Церковь, празднование 1000-летия Крещения Руси всколыхнули интерес общества, вновь открывшего для себя Православную Церковь. Стоило чуть ослабнуть давлению – и на пустом, казалось бы, месте, из пепла возродилось к жизни множество приходов, были открыты, восстановлены и вновь построены многочисленные храмы и монастыри. Еще в XIX веке, предчувствуя наступление грозных событий и обращая внимание на неистребимость веры Христовой, святитель Феофан Затворник Вышенский отметил в своем дневнике: «Вера Христова прошла огненное испытание. Ни огонь, ни меч, ни гонения не могли истребить ее, и она тотчас обнаруживалась повсюду и всеми, коль скоро прекращалось давление внешней силы».

Напрасно трудились строители новой России, уничтожая всякое проявление духовности и святости, пороча носителей священного сана и обливая грязью Церковь Христову. Не может погаснуть свет Христов, не может прекратить свое существование Церковь Христианская. Рухнула идея о всемирной победе марксизма, более 100 лет занимавшая умы многих людей. Открылась вся бездна лжи, скрывавшаяся в глубине «единственно верного учения», но истина, хранящаяся в Церкви, не погибла во зле греха, безбожия, злобы, гордости, материализма и нечистоты. Стоит Церковь Христова – столп и утверждение истины, хранимая Божественною силою. Оберегает Господь свою истину, свидетельствуя миру о ее неистребимости. Гонения, расколы, неверие, безбожие – все времена пережила Православная Церковь, иногда совсем обессилевшая и замученная, но не оставленная своим Основателем. Им она и жива, небо и земля мимо идут, но слова Мои не мимо идут (Мф.24:35).

Верующая Россия, чтобы сохранить для потомков Православие, приняла подвиг мученичества. Время это стало памятником исповеднической эпохи. Но длившаяся более 70 лет попытка уничтожения Православной Церкви в нашем отечестве не прошла для русского народа бесследно, нанеся ему огромный духовный урон. Утратив понимание духовных истин, великая прежде держава потеряла все: чувство государственной самостоятельности и духовной общности народа, знание своей истории и учения Православной Церкви, стремление к истине, любовь к труду. Годы «свободы» от Бога и Его заповедей стали для русского народа периодом умственного развращения и духовного разложения. Основные ценности Православия – кротость, целомудрие, нестяжание, покаяние, смирение и любовь – низведены в наше время чуть ли не до уровня бранных слов. Для нескольких поколений людей, воспитанных вне религии, взращенных в духовной скудости послевоенных лет, мир церковный стал непонятен и чужд. Долгие годы русский народ, не слышавший Слова Божия, был лишен знаний о таинствах, без которых немыслима человеческая жизнь: крещение, венчание, исповедь, причащение Святых Христовых Тайн...

Сейчас, когда вновь открылись храмы, русскому человеку, потерявшему представление о религиозно-нравственных началах, предстоит вернуться в Церковь, очистить душу покаянием, восстановить смысл человеческой жизни как служения Богу, зовущему нас к Себе, вернуться к утраченным истинным духовным ценностям. Но как призвать Того, в Кого не уверовали? Как веровать в Того, о Ком не слышали? Как слышать без проповедующего? – вопрошал святой апостол в далекие времена раннего христианства (Рим.10:14). Вопрос этот вновь остро звучит в наши дни. Пришло время, и Россия снова нуждается в проповедниках веры Христовой. И никто не сможет проповедовать лучше тех истинных христиан, чья жизнь явилась живым свидетельством веры.

Долгие десятилетия, пока Россия находилась во «вратах адовых», среди сил зла и бездуховности, тихо и незримо для окружающих хранил Господь свое «малое стадо». Как в апостольские времена, среди бед и гонений, которые Церковь терпела от язычников, так и теперь, несмотря на всю злобу адских сил, по избранию благодати сохранился остаток (Рим.11:5).

По неисповедимому Промыслу Божию, из миллионов священнослужителей, отправленных на смерть в каторжные лагеря и ссылки, немногим, прошедшим через все муки и испытания, суждено было выжить. Этим исповедникам вверил Господь пронести сквозь испытания и сохранить во тьме современного язычества, опустившегося на Россию в XX веке, искру Своего света и передать ее нашему времени. Невозможно исчислить и назвать имена всех пастырей и их духовных чад, шедших путем огненных и скорбных очистительных испытаний вместе с Православной Церковью и до конца отстаивавших веру Христову. Их имена Ты Сам, Господи, веси!

Тысячи и тысячи священнослужителей и верующих за время гонений исчезли бесследно в многочисленных лагерях и тюрьмах, не оставив о своей жизни никаких свидетельств, и едва ли мы узнаем всю правду о христианских мучениках нашего времени, сохранивших свою веру в обстановке тотальной слежки, доносительства и террора, о тех душевных муках и страданиях, которые пришлось им испытать. Едва ли нам когда-нибудь станет известно, как в глубине России, в притеснении, среди невероятных гонений, поношений и унижений жили, служили, сохраняя верность своему пастырскому долгу, оставшиеся до времени на свободе священники, дьяконы, псаломщики со своими семьями, десятилетиями пребывавшие вне закона, без малейшей надежды на защиту. Свидетели и участники этих событий не оставили об этом почти никаких воспоминаний.

В связи с этим большой интерес представляет возможность проследить жизненный путь одного из многих миллионов современных мучеников и страстотерпцев, тех, кто тихо и незаметно для многих окружающих нес свой подвижнический крест по узкому и тесному пути, которым уже две тысячи лет вслед за Христом идут многочисленные исповедники веры.

Одним из таких современных подвижников, которые сохранили и пронесли через все невероятные испытания свет веры Христовой, был рядовой провинциальный священник Павел Гулынин, воспитанный в православной вере выходец из семьи сельского дьякона Якова Кондратьевича Гулынина. Редкое долголетие, выпавшее на его полную лишений долю, позволило ему пройти тот мученический крестный путь, которым шла Русская Православная Церковь в продолжение 70 лет. Во всей полноте довелось испытать ему, ровеснику века, невиданные по своей жестокости гонения, воздвигнутые в нашем отечестве на православную веру и ее служителей. И хотя ни к каким подвигам не готовил себя этот обычный на первый взгляд человек, жизненный путь его прочно вплелся в историю Православия, стал невиданным до того времени подвигом на пути страстотерпчества, которым в XX веке вместе со своим народом шла Русская Православная Церковь в лице многочисленных новомучеников и исповедников.

Ступив на путь священства в самое лютое для Церкви время, когда отказы от сана становились массовыми, выдержав все ужасы сталинских лагерей и ссылки, где находился с 1937 по 1953 год, выстояв в тягчайшее бездуховное время, каким были 60–70-е годы, – на всем протяжении своего мученического пути в атмосфере всеобщего отречения он остался верным Богу, суд Которого всегда был для него выше суда человеческого. Исповедуя Христа своим Богом, он проповедовал Евангелие Христово в самых жестоких, страшных условиях, окруженный злобой богоборческого мира. Свой подвиг он нес не одИн.На этом крестном пути верным помощником стала матушка Серафима, жена, мать шестерых детей, разделившая с ним тяжесть его жизненного креста.

В событиях и обстоятельствах жизни отца Павла и всей его семьи, людей глубоко верующих, в числе многих других христиан безвестно шедших путем исповедничества, как в капле воды отразились трагические события, происходившие в России в XX веке. В полной мере им всем пришлось ощутить на себе тяжесть креста, который Господь возложил на русский народ. Проследить основные моменты нелегкого жизненного пути отца Павла и матушки Серафимы стало возможно благодаря тому, что их родные и близкие бережно сохранили все, что связано с жизнью семьи: воспоминания о годах, прожитых до ареста, записанные самим батюшкой при жизни, его биографию, письма, написанные им в годы заключения в сталинских лагерях и ссылке, документы о реабилитации, устные рассказы о наиболее значительных событиях, собранные его детьми, проповеди и многое другое.

В трудных и скорбных обстоятельствах, в событиях поистине трагических являет Господь пути Своего неисповедимого промысла, спасающего и сохраняющего избранников Его. Судьбы Его непостижимы и пути, какими Он ведет человека, Ему одному ведомы.

Судьба о. Павла – это судьба глубоко верующего русского человека, которого Господь вел своими неисповедимыми путями, предохраняя от привязанности к миру, смиряя, обучая терпению, обращая к покаянию, испытывая долготерпением и очищая скорбями, как золото в горниле. Все пришлось испытать о. Павлу на этом исповедническом узком, тесном пути: боль, страх, уныние, отчаяние, малодушие, нетерпение. И всегда, когда он изнемогал от своих страданий, когда, казалось, исчезала всякая надежда, Господь приходил на помощь, подавая избавление, укрепляя в вере и обращая его к себе. Этот крестный путь следования воле Божией стал для о. Павла путем духовного восхождения, позволившим ему стать впоследствии истинным пастырем душ человеческих, полезным наставником для других. Едва ли доступно земному мудрованию давать оценку тем людям, которые находятся уже вне суда земного, но внимание к жизненному пути отца Павла, а вместе с ним и его жены матушки Серафимы, позволяет нам на живом примере убедиться, что и во времена революционных потрясений, общего попрания веры, культа личности, постоянной слежки и доносов, в страшных условиях каторжных лагерей, где каждый день проходил между жизнью и смертью, в неимоверно сложных условиях современной жизни и падения нравственности, люди глубокой веры могут преодолеть все и быть с Богом.

И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне.

Мф.7:25

Детские, отроческие и ранние юношеские годы Павла Яковлевича Гулынина прошли без особых событий.

11 августа (23 августа н. ст.) 1901 года в селе Чернозерие Мокшанского уезда Пензенской губернии у крестьянина Якова Кондратьевича Гулынина и его жены Наталии Никифоровны родился четвертый ребенок, мальчик, нареченный при крещении Павлом. Семья Гулыниных среди многих других отличалась особым благочестием и строгостью религиозных взглядов. Вскоре после рождения четвертого сына Яков Кондратьевич успешно выдержал экзамен на должность псаломщика и был назначен в штат церкви села Адикаевка, куда и переехал на новое место жительства со своей семьей. Но впереди новое назначение, и местом жительства становится село Андреевка Нижне-Ломовского уезда.

Первые воспоминания маленького Павла относятся к 1905 году. Он хорошо запомнил большой пожар, вспыхнувший в том году в селе, когда сгорели дома священника и дьякона, служивших в местной церкви, а дом псаломщика огонь не тронул.

Подготовившись самостоятельно, Яков Кондратьевич успешно выдержал испытания и был посвящен в сан диакона. Получив назначение в приходскую церковь села Н.-Толковки Нижне-Ломовского уезда, он вновь переезжает с семьей на новое место жительства. В большой дружной семье Гулыниных было 10 детей – 8 мальчиков и 2 девочки. Воспитывались дети в строго религиозном духе. Свою любовь к Господу, понимание всей своей жизни как служения Ему Яков Кондратьевич старался передать и своим детям. Чтению дети обучались по церковнославянскому букварю, часослову и Псалтири. Отец часто брал ребят с собой в церковь, где они пели на клиросе. Сам Яков Кондратьевич, обладая прекрасным голосом и слухом, очень любил церковные песнопения и дома постоянно что-нибудь напевал.

Маленькому Павлу, унаследовавшему от отца хороший слух, очень нравились эти грустные, протяжные мелодии, которые с колыбели он слышал постоянно. Его больше других детей влекло в церковь. С благоговением входил сюда Павел и видел, с какой глубокой верой взирает его отец на святые иконы, как благоговейно служит и поет на клиросе священные песнопения; и дома он часто видел, как отец благоговейно молится у святых икон. Любил Яков Кондратьевич читать детям о Христе, Богоматери, о святых угодниках и пустынниках, о том, как терпели они нужду, голод и холод, как мучили их враги Христовы. И образ Христа, Вездесущего и Всеведущего, становился для маленького Павла дорогим и близким. Но учеба в церковно-приходской школе, где требовалась строгая дисциплина, живому, подвижному мальчику давалась с трудом. С большим удовольствием он вызывался в помощники к своей матери, которую очень любил и старался, как мог, облегчить ее нелегкий труд. Обстоятельства складывались так, что сама жизнь заставляла его быть опорой матери. К этому времени две старшие сестры Прасковья и Анна учились в Пензенском епархиальном училище, и на Павле, как на одном из старших детей, лежала обязанность помогать матери, на руках которой, кроме шестерых сыновей, было еще и обычное крестьянское хозяйство. Но заботы эти не пугали мальчика.

Однажды зимой Павел, желая помочь матери, только что окончившей стирку и собиравшейся полоскать, пытаясь опередить ее, схватил санки с бельем и побежал на речку к проруби. Увидев, что прорубь по краям замерзла, решил прорубить лунку. Лед не выдержал, и мальчик оказался в воде. Случилось чудо: не умея плавать, он не пошел ко дну. На поверхности воды его удерживала растянувшаяся, как парашют, шуба, пока на его истошные крики о помощи не прибежала мать.

Вскоре семья осиротела. От тифа, свирепствовавшего в то время в губернии, умерла мать, и все заботы легли на овдовевшего Якова Кондратьевича и бабушку Прасковью, которая впоследствии и занималась воспитанием сирот.

В 1912 году Якова Кондратьевича перевели диаконом в приходскую церковь села Мокрый Мичкас Нижне-Ломовского уезда, где Павел закончил школу. В возрасте одиннадцати лет он поступил в подготовительный класс Пензенского духовного училища. Первый год учебы оказался для мальчика самым тяжелым. Оторванный от привычных домашних условий, от общения с родными и близкими людьми, недавно потерявший мать, Павел испытывал гнетущую тоску и одиночество, что усугублялось еще тем, что наставники духовного училища обращались с воспитанниками очень строго. Немного скрашивало существование в училище то обстоятельство, что его, с младенческих лет любившего церковные песнопения, зачислили в хор.

Впоследствии он вспоминал, как долго и горько плакал, когда, вернувшись в училище после первых каникул, которые провел дома, вновь оказался в тоскливом одиночестве. Позже, когда в то же училище поступили два брата – Алексей и Дмитрий, – Павлу стало намного легче жить вдали от дома.

В 1915 году не удалось ему, как в прежние времена, весело и беззаботно провести Рождественские святки, славя вместе с другими детьми родившегося Христа. Приехавшего на рождественские каникулы Павла дома ждал больной тифом отец.

Священник приходской церкви обратился к мальчику с просьбой помочь ему и вместе пройти с молебном по селу. В эти святые дни совершать службу было некому: отец Павла был болен, а псаломщика мобилизовали на фронт. С радостью принял это предложение Павел, хотя беспокойство о том, что он опоздает на занятия, не оставляло его. Но все обошлось хорошо. Священник сделал отметку в удостоверении, указав причину опоздания в училище, и никакого взыскания не последовало.

Случилось другое. Вскоре после возвращения из дома Павел попал в больницу, заразившись от отца сыпным тифом. Из больницы вышел через месяц, перед масленицей, сильно ослабевший. Понимая, что мальчик еще не совсем здоров и необходимо время, чтобы после болезни он мог окрепнуть, администрация училища разрешила ему уехать домой для поправки здоровья. Деньги на дорогу дала старшая сестра, однако и билет, и оставшиеся деньги – все было украдено. Билет впоследствии нашелся, но был настолько грязным и измятым, что мальчик растерялся, не зная, что предпринять. Испугавшись, что с таким билетом в поезд не пустят, он решает до дома добраться в теплушке. Одет Павел был легко, теплушка оказалась очень холодной, еще со станции семь верст пришлось ехать в открытых санях по морозу. Сразу же по возвращении домой он вновь тяжело заболел возвратным тифом и только к Пасхе стал поправляться.

Учебный год подходил к концу. После четырех месяцев тяжелой болезни не могло быть и речи о возвращении в училище. Организм мальчика сильно ослаб, и врач дал освобождение от учебы. Следующий год вновь пришлось начинать в 3-м классе, который на этот раз он окончил успешно.

Занятия в 4-м классе училища начались в преддверии наступающих революционных событий. Менялась обстановка в России, менялись и условия учебы. В первой половине года, вплоть до Рождества Христова, все шло обычным порядком. Но нарастающая в стране разруха заставила начальство изменить условия пребывания в училище. Теперь по возвращении после рождественских каникул каждый обязан был привезти с собой по пуду муки, пшена и масла. Собрать такой паек каждому из нескольких братьев Павла, бывших учениками духовного училища, небогатой семье оказалось не под силу. Кроме того, и обстановка в стране была тревожной: Россия стояла на пороге гражданской войны. Яков Кондратьевич принимает решение детей своих на учебу не отпускать.

15 января 1918 года Пензенская духовная консистория направляет 17-летнего Павла на должность псаломщика в Казанскую церковь села Веденяпино Пензенской епархии, но пробыть ему там пришлось недолго. Привыкший относиться к церковным службам строго и благоговейно, воспитанный в глубоко религиозном духе, Павел попал под начало и духовное руководство священника, с трудом разбиравшегося в церковном уставе. Не мог юный псаломщик смириться с тем, что в великий праздник Благовещения священник не стал служить Божественной литургии. И, как он сам впоследствии объяснял, полагая, «что не сможет здесь научиться ничему хорошему и потеряет последнее благочестие», принимает решение оставить службу и вернуться в родительский дом. Долго оставаться без работы ему не пришлось. Сразу же по возвращении домой, как человек грамотный, Павел был принят на работу секретарем сельсовета и, проработав там 9 месяцев, перешел в лесничество, где и работал до призыва в Красную Армию.

23 апреля 1920 года он был зачислен в роту особого назначения и отправлен сражаться за советскую власть на Врангелевский фронт. После ранения в правую руку и лечения в госпитале получил отсрочку и был направлен на работу в комендатуру города Нижне-Ломова. Возвращаться на фронт ему больше не пришлось, он был демобилизован.

Вскоре после демобилизации Павел устраивает свою личную жизнь. Ему встретилась и полюбилась скромная, трудолюбивая девушка, дочь священника, воспитанная, как и сам Павел, в строгих религиозных традициях. Многим нравилась эта скромная милая девушка, но посвататься к ней не решались. Рано осиротевших детей многодетной семьи разобрали на воспитание родственники и старшие дети, уже устроившие свою жизнь. На юную Серафиму легла забота о младшей сестре Марии, которой в ту пору было 8 лет.

Большинство приходов и церквей к этому времени были захвачены обновленцами. Но верующие в своей основной массе не принимали «живоцерковников», и их храмы стояли пустыми. «Союз воинственных безбожников» поднял мощную волну антирелигиозной пропаганды, оправдывая аресты и убийства священнослужителей и запугивая тех, кто хотел сохранить веру. Обвиняя священнослужителей и верующих во всех смертных грехах, власти призывали людей к откровенному глумлению над ними. Во время великих христианских праздников, Пасхи и Рождества, молодежь бесчинствовала, устраивая комсомольские карнавалы. Компании молодых людей с перемазанными сажей лицами, изображая бесов, врывались в храмы, горланили, оскорбляли молящихся, устраивали драки. Народ воспринял организованную государством вакханалию как угрозу и предупреждение. Внешние успехи безбожия и антирелигиозной агитации производили ошеломляющее впечатление: опустевшие церкви, молодежь, для которой кощунство превратилось в привычку, улюлюканье, свист, раздававшиеся вдогонку священникам, – таковы типичные явления 20-х годов, как их видели современники тех далеких событий. Стать священнослужителем в те годы означало бросить вызов страху, в котором затаился весь народ, это означало быть человеком, стоящим вне закона, которого можно арестовать, выслать, убить, и никто за него не вступится, и никто за него не спросит.

Именно в такой обстановке весной 1921 года начала свою жизнь молодая семья Гулыниных. События, происходившие вокруг, мало интересовали супружескую чету, занятую устройством собственного быта и ничего не знавшую о планах государства по уничтожению религии. Им казалось, что все худшее осталось в прошлом и впереди их ждет спокойная жизнь.

Подчиняясь влечению своего сердца, не представлявший своего служения нигде, кроме как в храме, Павел 6 мая 1923 года указом Чембарского уездного комитета был назначен псаломщиком Никольской церкви села Глубовки Чембарского уезда Пензенской епархии.

Жили на квартире в ужасающей бедности. Не было ведра, чтобы принести воду, не было посуды, чтобы приготовить еду. Вместо дров использовали полынь, которая в большом количестве росла неподалеку от церкви. Но молодые не роптали, они были счастливы. С большой радостью встретили в семье рождение первенца – дочери Надежды.

По окончании испытательного срока Павел рукополагается преосвященным епископом Иоанном в сан диакона и 1 января 1924 года получает направление в Никольскую церковь села Пачелма Пензенской епархии. Село насчитывало 1000 дворов. Чтобы иметь точное представление, с каким контингентом людей придется вести миссионерскую работу, священник местной церкви о. Евгений Поспелов на основании постановления общего собрания верующих решил в январе 1926 года вместе с о. Павлом и псаломщиком Богородицким обойти все дворы, чтобы зарегистрировать всех желающих вступить в церковную общину. Эта работа проводилась в течение нескольких дней, были составлены списки верующих прихода. Клириками велись разъяснительные беседы, касающиеся исполнения верными церковных предписаний. Так, например, согласно уставу законным считается только венчанный брак. В результате часть верующих, до этого состоявших только в зарегистрированном гражданском браке, прибегла к таинству церковного венчания.

Конечно, деятельность священнослужителей не осталась без внимания со стороны уполномоченного Губотдела ОНГУ по Чем- барскому уезду, к которому относилось село Пачелма. И о. Евгений Поспелов, и о. Павел Гулынин были вызваны на допрос к уполномоченному, дав показания 23 и 28 октября 1926 года по поводу проведенной ими переписи верующих. Серьезных последствий для о. Павла от этого ареста не последовало, и молодой диакон, приступив вскоре к исполнению своего служения, стал постепенно устраиваться и с жильем для своей семьи.

Старшая сестра помогла приобрести строительный материал, и молодые начали строить собственный дом. Завели обычное крестьянское хозяйство: корову, овец, поросенка, кур. Семья продолжала увеличиваться. Родилась вторая дочь – Софья. Кроме Марии, членом семьи стала Люба, еще одна сестра матушки Серафимы. Стараясь не уронить своего высокого звания священнослужителя, во время, когда повсюду велась мощная антирелигиозная пропаганда, отец Павел домашних своих продолжал воспитывать в вере, обучая и детей, и своячениц Закону Божию, молитве, церковным песнопениям.

Привыкший ревностно относиться ко всякому делу служения Богу, отец Павел, не оставляя своего детского и юношеского увлечения, с особой любовью занялся организацией церковного хора. Не имея музыкального образования, но обладая прекрасным голосом и слухом, отец Павел собирает около себя желающих петь в храме. Учить их было трудно, большинство неграмотны, но о. Павел не отчаивался. Особенно непросто было собираться на спевки летом, когда заканчивался день, наполненный тяжелым крестьянским трудом. Но люди не роптали, на спевки приходили с радостью и воодушевлением. В эти часы забывалось все: и разруха, царившая вокруг, и неуверенность в завтрашнем дне, и всякая неустроенность. За короткое время о. Павлу удалось организовать хороший хор. В его составе были и свояченицы, обладавшие неплохими голосами: Мария – альтом, а Люба – дискантом. Пение было нотное – четырех- и шестиголосное. Прихожан, пришедших на богослужение, поразили первые звуки хора, руководимого молодым дьяконом о. Павлом, так стройно и выразительно звучали в их исполнении хорошо знакомые песнопения. Слава о необыкновенном церковном хоре села Пачелма распространилась по соседним селам. Стало известно о нем и в Пензенской епархии, и 31 марта 1926 года о. Павел за организацию хора получил от преосвященного Филиппа свидетельство-благословение.

Часто семью сына навещал Яков Кондратьевич. Много вечеров проводили они вместе, и все их разговоры сводились к обсуждению их общего увлечения – церковного пения.

С прихожанами у о. Павла сложились теплые, близкие отношения. Нуждающимся он помогал, как мог: кому сено заготовить, кому зерно убрать, кому огород вскопать. Люди платили ему за это добрым отношением и любовью. С особенным сочувствием и заботой о. Павел относился к инвалиду войны, вдовцу, имевшему на руках больного от рождения сына. Так мирно и дружно жила молодая семья, в которой к тому времени родились еще двое детей – сыновья Рафаил и Сергей. Бурные события, происходившие в государстве, обходили их стороной, и, казалось, ничто не предвещало беды. Но на пороге стоял 1930 год, предвестник тяжелейших испытаний для всей страны и для каждой семьи в отдельности.

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за меня.

Мф.5:11

К концу 20-х – началу 30-х годов завершилась борьба за политическую власть в руководстве страны, во главе которого прочно обосновался СталИн.Процессы над лидерами политической оппозиции послужили основанием для массового террора среди всех слоев населения, начавшегося в конце 20-х годов и достигшего небывалого размаха к 1937–1938 годам. Не миновала горькая чаша репрессий и Русскую Православную Церковь, для которой период конца 20-х и начала 30-х годов явился началом сталинской эпохи воинствующего безбожия, началом новой волны мощного антицерковного террора, направленной на физическое уничтожение священнослужителей и верующих. К началу 30-х годов Православная Церковь находилась в тяжелейшем кризисе. Была закрыта половина всех храмов, в большинстве действующих хозяйничали обновленцы, закрылись все монастыри, функционировавшие как сельскохозяйственные артели. Сотни тысяч священнослужителей уже находились в заключении. Продолжал свою мощную антирелигиозную деятельность «союз воинствующих безбожников», поставивший своей главной задачей искоренение всякой религии в стране.

В начале 1929 года на места была отправлена правительственная директива, объявившая все конфессии и их религиозные организации единственно легально действующей в стране контрреволюционной силой, имеющей влияние на массы. Этот документ обусловил широкое применение административных и репрессивных мер против Церкви и ее служителей и поставил их вне закона.

Вводилась пятидневная рабочая неделя, и воскресенье просто перестало быть выходным днем. Священнослужители и их семьи как элементы, враждебные новому обществу, были лишены гражданских прав и получили статус «лишенцев». Они утратили право пользоваться государственным жильем, медицинской помощью, право на получение продовольственных карточек. Им было запрещено пользоваться землей и заводить какое бы то ни было крестьянское хозяйство. Вновь началось массовое закрытие и разрушение храмов, сопровождавшееся арестами как священнослужителей, так и прихожан. Закрытые храмы использовались под производственные цеха, клубы, склады, а монастыри – под тюрьмы и колонии. Запрещен был колокольный звон. Иконы, богослужебные книги сжигались тысячами, драгоценная церковная утварь переплавлялась. Причин для закрытия храмов и ареста священников, сопротивлявшихся поруганию святынь, было великое множество, но, помимо высших, существовали еще и «местные интересы»: то храм приглянулся под клуб или мастерские, то дом священника – под сельсовет. Властям на местах было дано право закрывать храмы, если здание требовалось для «местных» интересов.

В конце 20-х и на протяжении 30-х годов два ведомства не без успеха трудились над уничтожением православной веры: НКВД и «союз воинствующих безбожников». Одно – тихо, другое – шумно: НКВД под корень изводило профессию служителя церкви, тихо и без лишнего шума арестовывая и отправляя священников умирать в северные и восточные лагеря, автоматически закрывая их приходы; «союз воинствующих безбожников» – громко, оправдывая и обосновывая аресты и убийства священников, называя носителей веры врагами социализма, натравливая народ на духовенство и верующих, организуя шумные антирелигиозные акции и издавая миллионными тиражами брошюры антирелигиозного содержания.

Поставленная вне закона, разграбленная, поносимая в официальном и неофициальном порядке Православная Церковь день ото дня теряла не только верующих, но и собственных служителей. Многие епископы, священство, монашествующие, обвиненные в контрреволюционной деятельности, были осуждены и высланы. Другие, скинув рясы и обрив бороды, не предвидя добра от церковного служения, стремились избежать репрессий, массами уходили на мирские должности. Стать священником в тридцатые годы означало только одно – превратиться в объект государственной травли, стать человеком, лишенным гражданских прав.

Для о. Павла 30-е годы стали временем крушения его надежд на тихую, спокойную жизнь в кругу семьи и началом крестного пути, как для него, так и для всех его близких.

В 1930 году по ложному доносу органы НКВД арестовали Якова Кондратьевича, принявшего к тому времени сан священника, и о. Павла. Обвинение против Якова Кондратьевича было выдвинуто на том основании, что при обыске у него нашли листы со словами известного в то время канта «Роковой XX век», который верующие переписывали и передавали из рук в руки:

Слава, слава в вышних Богу,

С чувством я стремлюсь воспеть,

Чтоб покров Его небесный

Над собой всегда иметь.

Страшно думать, что творится

На Руси теперь святой...

О! Владычице святая,

Пощади нас, как сирот...

Состоявшийся вскоре после ареста суд оценил этот кант как контрреволюционную листовку, призывающую к свержению власти, и Гулынин Яков Кондратьевич был осужден на два года и направлен в Самарскую тюрьму, а о. Павел, за неимением доказательств, на этот раз был освобожден. Дома его ожидало печальное известие. В то время, когда он находился в тюрьме под следствием, в возрасте одиннадцати месяцев умер младший сын Сережа.

Осенью 1930 года на семью о. Павла продолжают обрушиваться удар за ударом. Начавшаяся ощущаться нехватка продовольствия в стране вызвала ужесточение налоговой политики в деревне. Руководство страны, как и в первые годы революции, вновь пошло по пути насильственного изъятия сельскохозяйственной продукции. Все без исключения крестьянские хозяйства в деревне были обложены непомерными налогами. Чтобы иметь возможность выплатить налоги, люди вынуждены были распродавать все, вплоть до одежды. Со двора Гулыниных увели корову, овец, поросенка, выгребли все зерно, запасенное на зиму, обрекая многочисленную семью на голодное существование. Но это было еще не все. 21 ноября 1930 года, в день праздника св. Архистратига Михаила, о. Павла вызвали в местное отделение ГПУ и предложили стать тайным осведомителем. Он решительно ответил отказом. В 30-е годы, когда атмосфера страха, лжи и предательства царила по всей стране и над каждым человеком висела угроза ареста, каждый поступок противодействия требовал определенного мужества. В те годы редко кто отказывался от сотрудничества с властью. Стать тайным агентом было выгодно. Можно было жить, не боясь ареста и не подвергая опасности своих близких, тогда как за отказ карали беспощадно. Не миновала эта кара и о. Павла. За отказ от сотрудничества ему приказано было вместе с семьей покинуть село Пачелму в течение 24 часов, освободив только что выстроенный дом. Известие о том, что их выселяют из собственного дома, обустроенного с такими трудами и лишениями, для домочадцев было полной неожиданностью, но и не одобрить поступка главы семейства они не могли.

Вспоминая апостольские слова о том, что все желающие жить благочестиво во Христе Иисусе будут гонимы (2Тим. 3:12), возложив все упование на Господа и Пресвятую Богородицу, после многих слез и разговоров, на семейном совете приняли решение: отправиться на другой конец страны – в Среднюю Азию, где жили близкие родственники. Отправиться с семьей в такое далекое путешествие, не испросив благословения епископа, о. Павел не мог. Поскольку в Пензе был епископ из обновленцев, решено было ехать в город Кузнецк за благословением к епископу Серафиму, «тихоновцу». Епископ Серафим, внимательно выслушав рассказ о случившемся, вместо благословения на отъезд предложил о. Павлу принять сан священника и остаться служить в Пензенской епархии.

Не сразу о. Павел решился дать свое согласие. Отягощенный большой семьей, он прекрасно понимал, что, принимая сан священника во время, когда повсюду закрываются храмы и идут аресты священнослужителей, он подвергает угрозе не только свою жизнь, но и судьбы близких. Принять окончательное решение ему помогла матушка Серафима, твердо выразившая желание разделить с мужем все трудности, которые им пошлет Господь – устроитель судеб человеческих, и, ободренный ее поддержкой, о. Павел согласился.

В 1931 году в светлый праздник Рождества Христова епископ Серафим рукоположил о. Павла в сан иерея. Рукоположение запомнилось всем присутствующим. Свояченица Мария Ивановна впоследствии вспоминала, что во время посвящения служба была особенная. Весь облик отца Павла был необычным, каким-то особенно просветленным, казалось, что над ним сияла благодать. После посвящения о. Павел получил назначение в Архангельскую церковь села Порощино Нижне-Ломовского уезда Пензенской епархии. Жители села по-доброму встретили нового священника и его семью. Помнили они когда-то служивших здесь близких родственников матушки Серафимы: дедушку и зятя – мужа старшей сестры. Как могли старались помочь им устроиться на новом месте.

Поселились в крохотной избушке, в которой большая семья, состоявшая из бабушки, двух своячениц, трех малых деток, размещалась с трудом. Спать приходилось всем вместе на полу, разбросав несколько снопов ржаной соломы. Никто не роптал, полагая, что все обошлось хорошо. Но долго еще и дети, и взрослые вспоминали оставленный в селе Пачелма дом, занятый после их отъезда под здание сельсовета. Помнился сад, посаженный отцом Павлом, и огород, за которым ухаживала матушка Серафима с детьми. Вспоминали знаменитый церковный хор, созданный и руководимый отцом Павлом. Но постепенно новые заботы стирали остроту переживаний, связанных с лишением родного гнезда.

Верующих в селе Порошино было еще много. Богослужения проходили при заполненном храме. Прихожанам понравился молодой священник, ревностно относящийся к своим обязанностям. Устав и церковное пение отцу Павлу помогали поддерживать Маша и Люба. Отслужили праздники Рождества Христова, на Крещение крестным ходом ходили с молящимися «на Иордань» за 2 километра от храма, провели службы Великого поста, радостно встретили Светлое Христово Воскресение. Служил отец Павел и все дни Светлой Седмицы, вплоть до субботы.

В субботу Светлой Седмицы о. Павла вызвали в ГПУ и вновь предложили тайное сотрудничество с властями. Принявший сан священника о. Павел прекрасно понимал, что теперь это предложение означает для него нарушение тайны исповеди. Дать свое согласие на это он не мог. Тогда уполномоченный со злобой объявил, что за неподчинение требованиям властей он и его семья должны оставить село Порошино. Боясь возмущения верующих, о. Павлу приказали уехать из села тайно. На сборы ему дали все те же 24 часа. Ничего не оставалось о. Павлу, как подчиниться требованиям властей. С великой печалью он пришел в церковь, горячо помолившись, закрыл Царские врата, благословил детей и с матушкой Серафимой отправился на ближайшую станцию Титово. Встречавшиеся по дороге прихожане с удивлением спрашивали батюшку, куда же он уходит накануне праздника Красной Горки. Стыдясь своей лжи, отец Павел отвечал, что успеет вернуться к завтрашнему дню.

Не имея ни малейшего представления о том, куда же им ехать, отец Павел и матушка Серафима решили взять билет до ближайшей конечной станции. Ею оказался уездный городок Моршанск Тамбовской губернии. Здесь надеялся он взять благословение у местного епископа на дальнейший путь. Незнакомый город встретил неприветливо, ночевать пришлось на вокзале. Утром, когда решили узнать, где расположен городской храм, прохожие указали на кладбище. Но церковь на кладбище была закрыта. Направились к большому собору, который был виден отовсюду, но оказалось, что он принадлежит обновленцам. После долгих поисков с большим трудом все-таки удалось найти небольшую церковь, принадлежавшую «тихоновцам». День был праздничный. Службу совершал местный епископ Серапион. После службы о. Павел поведал ему все обстоятельства, которые привели его в этот незнакомый город, и епископ Серапион пригласил продолжить беседу у него дома. После долгого и обстоятельного разговора он предложил отцу Павлу остаться служить в селе Темяшево. До села, расположенного в 35 километрах от Моршанска, отец Павел и матушка Серафима добирались пешком. Однако назначенное место оказалось занятым, и в тот же день, опять пешком, им пришлось возвращаться обратно.

Прошло совсем немного времени, и указом преосвященного епископа Серапиона от 15.05.32 года о. Павел был поставлен служить в Архангельскую церковь села Чернитово Моршанского района Тамбовской области. Немного ободрившись, матушка Серафима отправилась за семьей на прежнее место жительства. Однако гонения на священников и духовенство, в 30-е годы развернувшиеся по всей стране с новой силой, не оставили в покое и тамбовскую глубинку.

После Преполовения в селе начались аресты. Были арестованы церковный староста и псаломщик, и о. Павел растерялся, не зная, как поступить. Ситуация для него сложилась безвыходная. Не было рядом матушки Серафимы: она уехала за семьей и еще не вернулась. Уехать ему из села тоже было невозможно, так как паспорт был сдан на прописку. Положившись на волю Божию, на заступничество Пресвятой Владычицы Богородицы и св. Архистратига Божия Михаила, в честь которого освящен храм, отец Павел стал ожидать дальнейших перемен в своей судьбе. И случилось чудо! Власти, казалось, забыли о новом священнике, и вместе с семьей он прожил в этом селе шесть лет.

29 мая 1932 года пришло известие о том, что в тюрьме города Куйбышева умер его отец Яков Кондратьевич, но ни причин смерти, ни места захоронения указано не было (по всей видимости, он был расстрелян). Отслужив обедню и панихиду об умершем родителе, о. Павел вспомнил слова, написанные отцом в автобиографии и в то время показавшиеся всем непонятными, но в действительности ставшие пророческими: «Никто из родных и знакомых не бросит на мой прах горсть прощальной земли».

Постепенно жизнь о. Павла и его семьи со своими заботами входила в обычное русло. В те трагические 30-е годы, когда за одно желание воспитывать детей в христианской вере родителей лишали их прав, а детей отдавали в детские дома, в семье о. Павла все оставалось по-прежнему. Дома дети молились, учили Закон Божий, читали Псалтирь, хорошо разбирались в притчах; знали жизнь Иисуса Христа по всем четырем Евангелиям, наизусть читали множество молитв и псалмов, хорошо разбирались в богослужебном уставе и церковном пении. Каждый день до начала занятий в школе, расположенной неподалеку от церкви, дочери Надя и Соня, а вместе с ними и свояченицы Мария и Люба пели на клиросе. Дети не стыдились быть верующими, за что постоянно подвергались откровенному глумлению и насмешкам, как со стороны одноклассников, так и со стороны учителей. В школе требовали, чтобы они не носили крестов. Борьба шла долго, но дети объявили, что крестов никогда не снимут. Не имея достаточных доводов и аргументов, которые убедили бы детей священника отказаться от официально гонимой христианской веры, учителя считали своим долгом унижать и оскорблять их, подавая своим отношением пример учащимся. Маленькой Соне на всю жизнь запомнился случай, когда молодая учительница, от своего бессилия убедить девочку добровольно снять крест, пытаясь опорочить ее перед всем классом, в ярости сама сорвала с нее крест. Прошло совсем немного времени, и эта же учительница, пряча глаза, тайно обратилась к о. Павлу с просьбой окрестить родившуюся у нее недоношенную девочку, которая к тому же была нездорова и очень беспокойна.

Семья была большая, и чтобы хоть как- то прокормиться, ходили в лес за ягодами, грибами, ловили рыбу. Однажды, собираясь на рыбалку, о. Павел после службы прилег отдохнуть и увидел во сне панихидный канонник с множеством горящих свечей. Отдохнув, вместе с дочерью Надей и свояченицами Марией и Любой отправился на реку рыбачить. Забросив бредень, о. Павел и Люба пошли вдоль берега реки, но вдруг оба совершенно неожиданно нырнули под воду. Рядом с берегом оказался обрыв. Люба, бросив бредень, выплыла, а о. Павел, не умевший плавать, стал тонуть, стараясь не выпускать из рук чужой бредень. Выбившись из сил, он крикнул стоящим на берегу, чтобы они звали на помощь. Река в этом месте разделялась на два русла небольшим островком. По одному гнали плоты. Сопровождавший плоты старичок, отвязав лодку, поспешил на помощь и протянул утопающему весло. Позже односельчане рассказывали, что в том месте, где тонул о. Павел, был омут, в котором погибло много людей. Произошло это 26 июля 1932 года, в день празднования собора Архангела Гавриила и преподобного Стефана Савваита. Причастие Святых Христовых Тайн, предстательство Святых Небесных Сил Бесплотных и молитвы святых спасли в тот день жизнь отца Павла.

К богослужению о. Павел, как всегда, относился с особенной ревностью. Церковную службу исполнял строго по уставу, а после службы обращался к людям с проповедью, стараясь доступными словами донести до каждого евангельские истины. Здесь, в Чернитове, о. Павел вновь занялся своим любимым делом – организацией церковного хора. На спевки собирались прихожане и их дети. Люди участвовали в спевках с радостью. Для них это было временем, когда можно было хоть ненадолго оторваться от всех земных неурядиц и вознестись душой в горние селения, к сияющим высотам, прикоснувшись к которым, сам человек становится чище и светлее. За короткое время о. Павлу удалось создать неплохой хор. В основном это были люди пожилые, крепко устоявшихся традиций, не желавшие отказываться от веры своих прадедов в угоду наступившему времени.

Особенно много народа стало собираться на службы, когда в Моршанске и в соседних селах и деревнях закрылись все церкви, а оставшиеся действующие были захвачены обновленцами. Со всей округи люди пешком шли в Чернитово, благодаря Бога за то, что есть хоть какая-то возможность собраться в храме на молитву, радуясь наступившему празднику и прославляя Святое Имя Творца.

Жили дружно, в любви и заботах друг о друге и о братьях и сестрах во Христе, помогая всем, чем можно было помочь в то тяжелое время. Семья продолжала увеличиваться. В августе 1932 года родилась младшая дочь Вера, ставшая четвертым ребенком. Кроме о. Павла, м. Серафимы и их четверых детей в семье жила бабушка – 95-летняя старица, две сестры и брат м. Серафимы. А между тем совсем близко был 1933 год, время, когда на российскую деревню обрушилось страшное бедствие – голод, вызванный жесточайшей политикой, проводимой властями по отношению к крестьянству. Созданные властями продотряды осенью 1932 года под угрозой расстрела вывезли весь хлеб из крестьянских и кооперативных хозяйств. Зимой 1933 года в сельских районах разразился страшный голод, унесший миллионы жизней. Некогда большое село Чернитово к тому времени почти совсем опустело. Многие, спасаясь от принудительной коллективизации, распродав все, переехали жить в город. Другие, так называемые кулацкие семьи, были высланы в Сибирь. Обитаемыми в селе оставались всего 400 домов, но и они постепенно пустели. Жители умирали целыми семьями. И о. Павлу, едва державшемуся от голода на ногах, выпала нелегкая работа. Каждого умершего надо было как положено отпеть, проводить до могилы и предать земле. Только в июне-августе 1933 года о. Павел проводил в последний путь 115 человек. Умерших привозили отпевать в церковь, расположенную на высоком холме, а потом каждого до могилы о. Павел сопровождал пешком. Порой бывало так тяжело, что казалось, силы вот-вот оставят его. Трудно пришлось в это время и всей его семье, неоднократно гонимой, не имевшей никаких продовольственных запасов, оказавшейся в 1933 году перед угрозой голодной смерти. Зиму кое-как пережили. Весной, пока из- под снега не появилась молодая трава, было особенно тяжело. Собирали и ели липовые и березовые почки, ореховые сережки. В пищу шло все: и молодые побеги, и листья, и трава. Из лебеды пекли лепешки, собирали и ели ракушки. Не выдержав голода, 6 июня 1933 года умерла бабушка. Ослабела и стала опухать от голода матушка Серафима. Пытаясь спасти жену от голодной смерти, отец Павел настоял на ее отъезде к родственникам в город, где было не так голодно. После отъезда матушки Серафимы тяжело заболела 11-месячная Верочка. У нее открылась тяжелая дизентерия, а потом добавилась и черная оспа. Болезнь протекала очень тяжело, и никто не предполагал, что девочка останется жива. Врачей и медикаментов не было, но, прибегая к заступничеству Пресвятой Владычицы, о. Павел не оставлял горячих молитв о выздоровлении дочери. И случилось чудо: девочка стала поправляться. Остальные члены семьи – и свояченицы, и дети – вынуждены были ходить работать, помогать односельчанам, обрабатывать их поля: полоть просо и картошку, мотыжить, только чтобы их покормили.

Так, преодолевая трудности, с молитвой и Божией помощью, все вместе дожили до 1935 года. За это время вышла замуж и ушла из семьи одна из своячениц – Люба. Окрепла и вернулась домой матушка Серафима. Жили по-прежнему бедно, но дружно. В 1935 году родилась еще одна дочь – Люба. Однако беды их не оставили.

Усилившийся в стране после 1934 года поиск классовых врагов и возобновившиеся гонения на Церковь и духовенство стали причиной того, что в 1935 году в случившейся в сельской церкви краже был обвинен отец Павел.

Однажды ночью в церковь проникли воры и вынесли все, что показалось им ценным. Вызванные о. Павлом милиционеры объявили, что он в заговоре с ворами. Вскоре украденные вещи были обнаружены в колхозной риге, стоявшей далеко в поле. Не хватало только двух серебряных чаш. На состоявшемся в ноябре 1935 года судебном заседании, проходившем в сельском клубе, о. Павел был осужден за соучастие в преступлении, которого он не совершал. Приговорили его к двум годам лишения свободы, местом заключения была определена тюрьма города Моршанска; после суда сразу взяли под стражу и в тот же день отправили в тюрьму. Привезли о. Павла глубокой ночью и, не давая передохнуть, определили на работу. Вручив черпак с длинной ручкой, приказали очистить яму с нечистотами. С работой удалось справиться только к утру. Уставшего и разгоряченного от работы о. Павла привели в переполненную тюремную камеру. Свободных мест не было, и ему пришлось разместиться в проходе на сильном сквозняке. В тот момент, взмокший от работы, сидя на сквозняке, он знал, что теперь обязательно простудится, и мысленно обращался в молитве к святителю Николаю, прося у него заступничества, – и отвел беду Чудотворец. Господь сохранил здоровье, у отца Павла не было даже легкой простуды. Вскоре его перевели в другую камеру, определив на работу в лаптежный цех. Через некоторое время удалось подать жалобу на несправедливый приговор.

К большой своей радости и утешению отец Павел пронес с собой в камеру небольшое Святое Евангелие и Псалтирь. Своих взглядов и религиозных убеждений он не скрывал. Исполняя обязанности проповедника, продолжал читать и объяснять Евангелие своим сокамерникам, с удивлением наблюдавшим за священником, не оставлявшим своего долга в этих весьма нелегких обстоятельствах. Поначалу они, казалось, с удовольствием слушали Евангелие, но с каждым новым чтением слушателей становилось все меньше.

Однажды воскресным утром, когда о. Павел, как обычно, читал Евангелие, тюремная охрана неожиданно устроила в камере обыск. Всем обитателям было приказано построиться в шеренгу. Прикрыв книги подушкой, о. Павел вместе со всеми встал в строй. Охранники отбирали все обнаруженные при обыске вещи. От их глаз не ускользали даже такие мелкие предметы, как гвозди и ключи. Отобрали все газеты, которые обнаружили у обитателей камеры. Наблюдая за происходящим, о. Павел молился, чтобы Господь сохранил ему святые книги, и с трепетом ждал дальнейшего развития событий. Охранник, небрежно осмотрев постель, так и не заметил книг, едва прикрытых подушкой. Сокамерники долго потом удивлялись, как могли оказаться незамеченными лежащие почти открыто книги.

В камере к отцу Павлу относились с уважением. Со всеми батюшка был ровен и сдержан. Не скрывавший своих религиозных убеждений, он не любил вступать в споры о религии, в которые его пытались втянуть наиболее рьяные атеисты. Как-то пытаясь остановить не в меру разошедшегося сокамерника, о. Павел сделал ему замечание, сказав, что раз Бога не существует, то не надо и хулить Того, Кого нет. В ответ молодой озлобленный безбожник совершенно серьезно пригрозил, что ночью убьет его. В тот же день к вечеру о. Павла вызвали с вещами к тюремному начальству и объявили, что до повторного пересмотра дела его отпускают на свободу.

Возвращение домой было для его семьи неожиданным и радостным. Никто не предполагал, что это произойдет так скоро. Не поверили они маленькой Вере, которая на шутливый вопрос взрослых о том, когда же вернется папа, немного подумав, серьезно ответила: «На Сретение». Все так и произошло. Вернулся о. Павел на праздник Сретения Господня – 15 февраля 1936 года, пробыв в заключении три месяца. Радость встречи была омрачена печальным известием. Вернувшись домой, о. Павел узнал, что за время его отсутствия умерла младшая дочь Люба. Весть о возвращении священника быстро облетела всю округу. Верующие, не скрывая своих слез, плакали от радости, видя своего любимого пастыря живым и здоровым.

В мае 1936 года в селе Ракша состоялось повторное судебное рассмотрение дела по обвинению о. Павла в краже, признавшее его невиновным, несмотря на все кляузы и оговоры недоброжелателей.

После всего происшедшего жизнь потекла своим обычным порядком. Однако о. Павел недоверчиво относился к временному затишью. Предчувствия, что этим все не закончится, не оставляли его. Ожидание было тревожным. И он не ошибся. 1937–1938 годы стали временем небывалых по своей жестокости кровавых репрессий, которые государство обрушило на свой народ.

Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною.

Мк.8:34

Принятая в декабре 1936 года новая конституция, провозглашавшая политические и гражданские свободы, в том числе свободу совести, предоставлявшая равные права всем гражданам, включая «служителей культа», давала людям надежду на прекращение репрессий и демократизацию общества. На деле ее издание явилось прологом к невиданному в истории разгулу террора, получившего по имени наркома внутренних дел название «ежовщина».

Политический террор, устроенный органами НКВД, руководимый и направляемый Сталиным, залил кровью всю Россию. Было организовано планомерное истребление населения. Жертвами репрессий стали люди, принадлежавшие к самым различным слоям населения: политические и государственные деятели, ученые, военачальники, дипломаты, литераторы, духовенство, рабочие, служащие, крестьяне. Поводом для арестов могли стать любые, даже самые невероятные, фантастические обвинения. Брали за любое неосторожно сказанное слово или действие, показавшееся властям подозрительным.

Основной свой удар власти вновь обратили на церковь, надеясь решительными действиями довести до конца войну против православной веры, начатую еще в первые революционные годы. Волна сплошных арестов накрыла служителей церкви в 1937 году. Подбирали в основном рядовых священников, всех тех, кто еще, по недосмотру властей, оставался на свободе. Аресты священников громогласно сопровождались вздорными сообщениями об их якобы подрывной деятельности, бездоказательными обвинениями их в заговорах, шпионаже и терроре. Без всяких приговоров их направляли в лагеря на верную гибель, а приходы тихо закрывали. Тюрьмы и лагеря были переполнены так называемыми политическими заключенными, арестованными по ст. 58 Уголовного кодекса. Под эту знаменитую статью, с размахом применявшуюся в 1937–1938 годах, собирали людей невиновных, которых арестовывать было не за что, но избавиться от которых было необходимо.

Для миллионов заключенных, осужденных по ст. 58 – людей ни в чем неповинных, далеких от политики, – в лагерях были созданы невыносимые условия существования, рассчитанные на их физическое уничтожение. Среди политически неблагонадежных, осужденных по ст. 58, больше всего было духовенства, монашествующих, всевозможных сектантов и множество простых верующих людей. У следственных органов НКВД не доставало сил справиться с огромным людским потоком, направляемым в лагеря ГУЛАГа. Чтобы придать происходящему хоть какую-то видимость законности и разгрузить судебные органы, которые не могли рассмотреть огромное количество дел, властями были созданы постоянно действующие тройки, или особые совещания (ОСО) при областных управлениях НКВД. В состав тройки входил секретарь обкома ВКП(б), начальник областного управления НКВД и областной прокурор. Тройки были административными, а не судебными органами и отвечали требованию времени. Если человек был невиновен и судить его было нельзя, то через тройку его подвергали административному наказанию. Без суда и следствия, заочно, тройки определяли срок административного наказания: одних приговаривали к расстрелу, других после осуждения ждали долгие годы лагерей. Постановления троек лишали человека возможности подать жалобу, их нельзя было опротестовать. Не было никакой инстанции ни выше, ни ниже. Подчинялись тройки только наркому внутренних дел и Сталину. Присутствия обвиняемого при вынесении административного наказания не требовалось, и решения троек принимались заочно. Это давало возможность, закончив дело, не задерживая человека в тюрьме надолго, быстро отправить его в лагерь на работу. Иногда осужденным давали прочесть выписку из протокола постановления особого совещания, но чаще всего человек не знал ни своих сроков заключения, ни своей вины. Однако сроки эти были хорошо известны администрации лагерей. Срок этот был стандартным: 10 лет исправительно-трудовых лагерей.

Основным местом заключения миллионов людей стали концлагеря, сеть которых покрыла к 1937–1938 годам всю страну и совпала с расширением промышленного строительства. Страна нуждалась в рабочей силе. Надо было валить лес, добывать золото, строить каналы и железные дороги. Заключенные решали эту проблему – великие стройки индустриализации использовали дармовой труд осужденных. Режим лагерей, особенно северных и колымских, был сознательно рассчитан на уничтожение людей – неимоверно тяжелый труд, редко где по 10, а чаще по 12, 14 и даже по 16 часов в сутки, голод, произвол уголовников и охранников, одежда, почти не защищающая тело, плохое медицинское обслуживание. Лагерями уничтожения стали всякого рода штрафные, специальные, особые лагеря, лесоповалы, золотые прииски Колымы. Власти не хотели, чтобы репрессированные возвращались, они должны были исчезнуть, и большинство узников быстро поняли, что их привезли в лагерь на верную смерть. Миллионы людей погибли в лагерях от административного и уголовного произвола, недоедания и непосильной работы или были расстреляны. Многие умерли, не выдержав изнурительных этапов в товарных вагонах-теплушках, без еды и воды. Особенно тяжелыми были условия перевоза заключенных по Охотскому морю на Колыму, где располагались самые страшные специальные лагеря уничтожения.

В далеком 1937 году жители небольшого села Чернитово, затерянного в необъятных российских просторах, и представить себе не могли, какие чудовищные формы и масштабы принимает организованный властью произвол, направленный на физическое уничтожение всякого заподозренного в несогласии с официальной государственной идеологией. Все новые и новые сведения об арестах, происходивших вокруг, становились известны отцу Павлу. И хотя никакой вины за собой он не знал, но был уверен, что придет и его черед. Предчувствуя неизбежный арест, не зная ни дня, ни часа, он ожидал его каждый день. Это случилось 13 ноября 1937 года в ночь, когда после всенощной в день празднования памяти св. бессребреников и чудотворцев Косьмы и Дамиана в доме все спали глубоким сном. В полночь раздался громкий стук. Ворвавшиеся в дом сотрудники НКВД начали обыск. Подняли и взрослых, и детей и, усадив всех посреди комнаты, перетряхнули все, что было в доме. Распороли и проверили все соломенные матрацы, на которых спали дети, тщательно просмотрели каждый лист с нотами, обшарили все углы. Но так ничего и не нашли. Приказали о. Павлу отправиться с ними ненадолго, якобы для выяснения некоторых обстоятельств. В ту ночь он ушел из дома в легкой одежде, еще надеясь, что это всего лишь недоразумение, скоро все выяснится и он вернется домой.

Но не дано человеку знать судеб Божиих. Все главные испытания были еще впереди. Это было продолжением крестного пути, которым повел Господь отца Павла, рядового сельского священника, не помышлявшего ни о каких подвигах.

Это был путь славы Божией. И на пути этом ему, вместе со Христом, предстояло быть распятым, а потом воскреснуть. Иного пути восхождения в горний Иерусалим нет: Вот восходим в Иерусалим и Сын Человеческий предан будет... и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его, и в третий день воскреснет (Мк.10:33–34).

В ту холодную ноябрьскую ночь, провожая о. Павла вместе с сотрудниками НКВД, никто не предполагал, что пройдет 15 долгих, мучительных лет, прежде чем они встретятся вновь, после тяжелейших испытаний, которые им всем предстоит пройти. Много бед выпадет на долю каждого из них. Вместе с о. Павлом на Голгофу, неся свой крест, пойдет и его семья.

Утром следующего дня матушка Серафима отправила старшую дочь в село Алгасово, где находилось местное отделение НКВД. Наде удалось уговорить дежурных милиционеров пропустить ее к отцу. Через маленькое оконце о. Павел попросил принести ему теплую одежду. На следующий день, когда м. Серафима с сестрой и дочерьми принесли одежду, в милиции передачу взять отказались. Ничего не объясняя, продержали их несколько часов в приемной.

Впоследствии выяснилось, что в течение этих нескольких часов ожидания всех находившихся там арестованных вывели через заднюю дверь, посадили в открытую машину и увезли в тюрьму города Моршанска.

Так и отправился о. Павел в неведомое промозглым, холодным ноябрьским днем, в легкой одежде, на открытой машине, оставив женщин рыдающими от горя, от полной растерянности перед надвигающейся на них неизвестностью и оттого, что будучи совсем рядом, они так и не смогли передать ему теплой одежды.

Моршанская тюрьма, где в 1935–1936 годах отец Павел провел несколько месяцев, была ему хорошо знакома. Уверенный, что произошла ошибка, он не переставал надеяться, что предстоящий суд вынесет оправдательный приговор. Не нашли никакого нарушения закона и власти, поэтому суда не было, заочно принятое решение тройки УНКВД по Тамбовской области от 15.12.37 г. без суда и следствия определило о. Павлу 10 лет лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях по ст. 58–10, 11 УК РСФСР.

Как и многие миллионы людей, направленных системой на уничтожение в лагеря, отец Павел так до конца своей жизни не узнал, что же конкретно вменялось ему в вину. Указанная в решении тройки ст. 58–10, 11 сама по себе ни о чем не говорила. Лишь в последние годы из газетных и журнальных публикаций нам стало известно, насколько широко было толкование ст. 58 УК РСФСР. Не было такого действия, бездействия, поступка, который нельзя было подвести под эту статью, числившуюся в разделе государственных преступлений. Состояла она из 14 пунктов, но никакой из них не толковался так широко, как 10-й, который гласил: «Пропаганда или агитация, содержащая призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти, а равно и хранение литературы того же содержания».

«Агитацией, содержащей призыв», могла быть просто дружеская беседа, а «призывом» – личный совет. Под «подрывом и ослаблением власти» подразумевалась всякая мысль, не совпадающая с официальной точкой зрения, а под «изготовлением литературы» – всякое написанное в единственном экземпляре письмо, записка, стихи, содержание которых также не отвечало официальной точке зрения. Таким образом, опираясь на эти пункты, любую мысль, любые действия человека, любые записки можно было истолковать как пропаганду или агитацию против существующей власти.

Но к этому 10-му пункту ст. 58 был еще добавочный пункт 11. Не имея самостоятельного содержания, он был отягчающим довеском к любому из четырнадцати пунктов ст. 58, если «противоправное» деяние готовилось организованно. Чаще всего эта «организация» состояла из самого человека и его собеседников. Двое обменивающихся мыслями считались зачатками организации.

«Групповой пункт», усугубляющий вину осужденного, присутствует и в постановлении тройки, осудившей о. Павла Гулынина. Ставшие известными лишь в самое последнее время обвинительные документы по делу о. Павла содержат сведения о том, что поводом для ареста послужила справка-характеристика, выданная 02.08.37 г. Чернитовским сельским советом, вероятно, по запросу местных органов НКВД, на «служителя религиозного культа Гулынина Павла Яковлевича», с указанием, что «службой в церкви он тормозит ход уборочной кампании». Этой короткой записи оказалось достаточно для принятого 13.11.37 г. с санкции прокурора постановления на арест: «...имеющимися материалами Гулынин Павел Яковлевич достаточно обличается в проведении контрреволюционной работы, направленной на подрыв мощи колхозов и мероприятий Советской власти. Контрреволюционная деятельность Гулынина П.Я. подпадает под действие ст. 58, п. 10, ч. 1 УК РСФСР».

Ответивший отрицательно на несколько вопросов следователя о его контрреволюционной деятельности и связях о. Павел не мог знать, что без всяких на то доказательств (как видно из следственного дела) решением тройки У НКВД от 15.12.37 г. он обвинялся в том, что, «являясь активным участником контрреволюционной монархической группы, систематически проводит контрреволюционную агитацию, высказывая террористические намерения против вождя ВКП(б) и других руководителей партии и Советского правительства. Возводит контрреволюционную клевету на политику Советской власти в области колхозного строительства, призывая колхозников выходить из колхозов». Сейчас можно только предполагать, о какой «контрреволюционной группе» говорится в решении тройки, так как в следственных документах упоминаний об этом нет. Поскольку в это же время был арестован родственник батюшки Иоанн Сидорин, служивший псаломщиком в церкви, можно предположить, что поводом для определения «группового пункта», усугублявшего вину о. Павла, могла послужить объединявшая их любовь к церковному хоровому пению (хор – это уже группа).

Как бы то ни было, поводов для ареста могло быть множество, а могло и вообще не быть, причина была одна: арестовав священника, местные власти закрыли единственную во всей округе действующую сельскую церковь.

Осужденный по ст. 58, п.п. 10, 11, с политическим клеймом «враг народа», до конца не понимающий, что же все-таки произошло, о. Павел был включен в формировавшийся в Моршанской тюрьме этап и отправлен в один из лагерей Северного Урала, где ему предстояло отбывать заключение. В районах Северного Урала еще с дореволюционных времен существовал один из тяжелейших видов каторжных работ – лесоповал. Лагерь, куда привезли о. Павла, состоял из разбросанных по лесу в разных местах специальных лагерных пунктов, так называемых командировок, руководство которыми осуществлялось из единого штаба, расположенного в одном из ближайших поселков. При этих лагерных пунктах и содержались заключенные, работавшие на лесных делянках, находившихся за несколько километров от жилых зон.

Лагерный пункт, где находился о. Павел, располагался между двумя небольшими поселками – Косолманка и Верхотурье, недалеко от железнодорожного разъезда Обжиг Свердловской области. С людьми в лагере не церемонились, используя их без жалости, зная, что в любой момент возьмут новую рабочую силу.

Сельхозработы, работа на кирпичном заводе и торфоразработках были терпимы, и туда стремились, чтобы выжить. В лес отправляли людей, осужденных по ст. 58, с негласным предписанием использовать их только на самых тяжелых физических, общих работах.

В первые дни своего пребывания в лагере о. Павел почувствовал недомогание. Судя по температуре, которая то резко поднималась, то резко падала, и по той изнурительной лихорадке, сопровождавшей эти приступы, он заболел малярией. Но жаловаться на недомогание было нельзя, да и некому. В лагере был один закон для всех: на ногах стоишь – работай, упал – докажи, что не симулянт. Доказал – будут лечить. Если доказать не мог, грозило вполне определенное наказание – несколько суток пребывания в карцере, куда заключенные всеми силами старались не попадать. В карцер, представлявший собой сарай с земляным полом и зияющими щелями, штрафников в любое время года сажали голыми, поэтому они всегда кричали: зимой – от холода, летом – от комаров. Заключенные называли их «крикушниками». Впоследствии, экономя древесину, карцеры стали сооружать прямо в земле. Провинившегося сталкивали в яму, а по окончании срока подавали шест, и он, если был в состоянии, вылезал. В карцерную яму отправляли за любую безделицу: невежливо ответил начальству, медленно работал или за то, что стоял расслабившись.

Зная все это, о. Павел всеми силами, превозмогая себя, старался подняться и продолжал вместе со всеми ходить на работу. Только бы администрация лагеря не объявила его симулянтом. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы земляк о. Павла, находившийся с ним в одном бараке, однажды не угостил его рыбкой, присланной в посылке. Рыбка показалась больному необыкновенно вкусной. После этого вялое течение болезни изменилось. Приступы лихорадки стали учащаться, и наступил кризис. Вскоре от резко поднявшейся температуры о. Павел, возвращаясь с работы, потерял сознание, и конвой вынужден был отправить его в лагерную санчасть, где он имел возможность немного отдохнуть и поправить здоровье.

Рабочий день в лагере начинался рано. Будили заключенных задолго до рассвета, потому что к началу светового дня надо было дойти до лесной делянки, располагавшейся самое малое на расстоянии 5 километров от лагеря, которое по мере вырубки леса постоянно увеличивалось, достигая порой 12–14 километров.

Рано утром, вручив заключенному кусок хлеба весом 500 граммов и миску горячей баланды, в которой плавала гнилая капуста, людей под конвоем гнали на лесные делянки. Били прикладами, травили специально обученными собаками, которые, в зависимости от команды, могли задушить человека, умели кусать, умели рвать одежду, раздевая человека догола. Конвой стрелял по любому поводу, самому малейшему: убивали за то, что человек вышел из строя, чтобы сорвать ягоду или подобрать упавшие орехи; за то, что немного отстал от строя. Огонь открывали без всякого предупреждения. Становится понятным, что стоит за вполне безобидными, на первый взгляд, строками из письма о. Павла, написанного домой в первые месяцы пребывания в лагере: «...Β лесу попадается ... земляника, костяника, малина, брусника, ... но собирать некогда, да и не позволяет конвой». Убивали людей в строю, убивали во время работы на лесных делянках. Иногда, обрабатывая упавший ствол, заключенный, забыв в пылу работы про затесы на деревьях, заменявших оцепление из колючей проволоки, выходил за эти засеки. Не предупреждая, не окликая, конвоиры специально выжидали, когда человек выйдет за обозначенную черту, и стреляли наповал. Каждое такое убийство оформляли как попытку к побегу, что давало возможность конвоирам получать за это премии и дополнительные отпуска.

Попав на лесозаготовки, заключенный тут же получал задание: срубить, очистить от сучьев, распилить, выкатить на дорогу и сложить в штабеля десять стволов. Такова была дневная норма. К концу смены человек выматывался так, что и руки топора не поднимают, и ноги не ходят. Особенно тяжелой была работа на лесоповале зимой, когда все приходилось делать, утопая по грудь в рыхлом снегу. Рабочий день, не считая времени на дорогу, длился 13 часов. Работали бригадами, и если бригада не выполняла норму, то оставалась работать в лесу ночью при свете прожекторов, чтобы лишь к утру сходить в лагерь и съесть ужин вместе с завтраком, и снова в лес на работу. За выполнением норм строго следили. Норма питания находилась в прямой зависимости от нормы выработки за прошедший день и составляла 200–600 граммов хлеба и одну-две миски баланды.

Немногие выдерживали этот изнуряющий труд и полуголодное состояние. Сами заключенные три недели работы на лесоповале называли сухим расстрелом. Выгоняли заключенных на делянки и в сильные морозы – ниже 50 градусов, хотя по правилам делать этого не полагалось. Людей в такие холодные дни, как обычно, гнали на работу, а норму, выполненную в дни, официально считавшиеся нерабочими, раскладывали по другим дням, повышая процент выработки, за что администрация лагеря получала дополнительные премии.

На обратном пути плохо одетых, замерзших и ослабевших людей, неспособных идти и ползших на четвереньках, конвой пристреливал на месте. В любую погоду и летом, и зимой основной обувью заключенных были испытанные русские лапти. «...Стоят сильные морозы ниже 40 градусов, валенки мои изорвались, обут я в лапти, на ноги наматываю портянки, а сверху шерстяные носки, – пишет о. Павел в одном из своих писем с Северного Урала и, не желая расстраивать близких, добавляет, – но ноги теплые». В бараках без окон, куда после изнурительных работ возвращались заключенные, невозможно было согреться, бочка из-под бензина, переоборудованная под печку и стоявшая посреди барака, не могла давать достаточно тепла. Света в бараках не было. Вместо электричества использовали керосиновые лампы, а то и фитили из ваты, обмакнутые в рыбий жир.

«...На работу выходим с рассветом и возвращаемся поздно, перед заходом солнца, писать стало некогда, да и негде. И освещение плохое, ...писать разучился, да и руки карандаш не держат», – извиняется о. Павел за свои ставшие редкими письма.

В бараках спали на нарах, тесно прижавшись друг к другу. Нары вагонной системы, так называемые «вагонки», считались у заключенных признаком роскоши. «Вагонки» представляли собой четыре голых деревянных щита, покрытых рогожей и расположенных в двухэтажном уровне, на двух крестовидных опорах – в голове и в ногах. Было у них одно неудобство – когда один спящий шевелился, три остальных качались, но на это внимания не обращали, так как у каждого было свое отдельное спальное место. «Помещение, в которое нас перевели, лучше прежнего. Нары вагонной системы. Спим отдельно друг от друга, что мне очень нравится», – сообщает о. Павел родным. Однако, несмотря на некоторые удобства, спать приходилось не раздеваясь. На ночь вещи можно было сдать в сушилку. Но спать раздетым было опасно: можно было замерзнуть на голом щите, к тому же одежду могли украсть, а другой одежды заключенному выдавать не полагалось даже в случае воровства, человек был обречен на смерть от холода или простуды. Случалось, что со спящих снимали лапти, и поэтому приходилось, устраиваясь на ночь, прятать их под голову. Вообще было не принято оставлять что-либо в бараках. Все, что оставалось, крали, поэтому, отправляясь на работу, люди вынуждены были забирать с собой все. Кроме того, бараки были очень заражены насекомыми. Вшей с белья приходилось вываривать в обеденных котлах. Страшно и тоскливо было после работы возвращаться в барак, где, несмотря на множество людей, каждый человек испытывал чувство щемящей тоски и одиночества. «...Не с кем отвести душу, ... ведь я один-одинешенек», – читаем в одном из писем о. Павла.

Опасаясь новых сроков, которые администрация лагеря могла добавить за одно неосторожное слово, и не имея уверенности в том, что рядом с ними не доносчик, заключенные предпочитали не делиться ни с кем своими переживаниями. Хочешь выжить – молчи. Таковым было негласное правило заключенных. И такая тоска брала человека за душу, что и передать нельзя. «...Тяжелая работа, еще тяжелее обстановка: ругань, ни одного ласкового слова, ни сочувствия, – рассказывает о. Павел о жизни в лагере в письме родным. – Времени свободного, кроме выходных, нет, но это и лучше, так как за работой день проходит незаметно. Намучаешься и все забудешь, только бы рад покушать и отдохнуть». Усталость не проходила и во время ночного сна. Тело еще не успевало отдохнуть от вчерашней ходьбы и вчерашней работы, когда рано утром звучал сигнал и вновь надо было подниматься на работу.

Не радовала о. Павла и окружающая красота векового уральского леса, потому что и после возвращения в барак, закрыв глаза, он все еще продолжал видеть те еловые и осиновые кряжи, которые приходилось сотни метров волочить на себе, падая, цепляясь, боясь упустить и не надеясь подняться. «Погода здесь сменяется быстро, но окаменело у меня сердце и все чувства, так что я ничего не замечаю, что творится в природе. Как заведенная машина: встаешь, второпях ешь – и на работу до вечера. Приходишь, ужинаешь – и до утра спишь. И так каждый день, без изменения», – сообщает батюшка в другом письме. И каждое письмо, написанное им из зоны, полно скорби и невидимых страданий от разлуки с любимой женой и малыми детками. «...Кроме тоски и скуки ничего не знаю. Отрада и утешение – ваши письма. Только ими и оживляюсь».

Забота самых дорогих и близких людей – жены и детей, их письма и немудреные посылки с так необходимыми ему теплыми вещами и продуктами были той тонкой, но прочной ниточкой, которая крепко связывала отца Павла с жизнью и давала ему надежду выстоять. «На все воля Божия, как ни тяжело, как ни грустно, но ничего не поделаешь, ... будем терпеть и все переносить единодушно. Молитесь за меня, чтобы Господь помог мне с терпением перенести данный крест», – просит он своих близких. Их письма были его главной опорой, основным смыслом в той жизни, когда все вокруг рушилось, когда рвались и ломались устоявшиеся традиции и родственные связи.

Пришлось о. Павлу испытать и боль от предательства близкого человека. О том, что произошло с ним, и о том, что он находится неподалеку, в одном из лагерей, о. Павел сообщил своему родному брату Дмитрию Яковлевичу, работавшему учителем здесь же, в Свердловской области, и попросил его по возможности помочь – прислать посылку с продуктами. Брат о. Павла, человек неверующий и боявшийся, что его могут арестовать за связь с родственником, который осужден как враг народа, все происшедшее воспринял очень холодно и попросил о. Павла больше ему не писать и с подобными просьбами не обращаться.

Велики были душевные страдания о. Павла из-за оставшейся без средств к существованию семьи, на плечи которой всей тяжестью опустился его крест. Чувство неловкости оттого, что он отрывает от своей впроголодь живущей семьи то немногое, что им удается собрать, будь то продукты или теплые вещи, заставляет о. Павла в декабре месяце, когда вокруг лежит снег и трещат морозы, написать в письме следующие строки: «Я ни в чем не нуждаюсь – сыт, здоров, обут, одет. Валенки мои изорвались, но мне их не нужно, ...погода хорошая». Особенно мучительным для остро переживавшего свой отрыв от семьи о. Павла было то, что из-за него страдают ни в чем неповинные дети. Сама мысль о том, что дети впоследствии будут обвинять его в своих жизненных неурядицах и горестях, была для него тяжелее всякого физического страдания. Безысходная тоска наполняла душу, болело сердце за слабую здоровьем жену и малых деток: «Тяжело вам, мои милые, знаю, вы несете тяжелую нужду во всем, но как бы ни было вам тяжело, вы все вместе». Заботой, беспокойством, любовью и душевной болью дышит каждая строка его посланий. Он безропотно переносил все тяготы заключения, стараясь не выдать трагичности своего положения, и только случайно вырвавшиеся в письме фраза или слово дают возможность понять всю глубину его страданий.

Так безрадостно прошел 1936 год, первый из 15 лет, проведенных в отрыве от семьи, за колючей проволокой. 1939 год принес некоторые изменения. Ранней весной о. Павла, вместе с другими заключенными, отправили в глубь страны, на восток, на строительство железной дороги. Путь его лежал от Свердловска через Новосибирск, Иркутск, Хабаровск и множество других больших и малых городов до Комсомольска-на-Амуре, где в 30-е годы завершалось строительство железнодорожной магистрали.

Заключенных везли в полутемных красных тюремных вагонах-теплушках, внешне напоминавших вагоны для перевозки скота, известные еще с дореволюционных времен как «столыпинские вагоны»¹. В узкий коридор, как в зоопарке, выходят решетчатые двери камер, на которые поделен весь вагон. Высоко под потолком маленькие, едва пропускающие свет, закрытые решетками оконца. В камере, представляющей собой обычное по размеру купе, все четыре яруса – пол, нижняя, средняя и верхние багажные полки – были предназначены для перевозки заключенных. Чтобы вместить как можно больше людей, средние полки купе были соединены, как сплошные нары, а у дверей сделан вырез для лаза вверх и вниз. Эта средняя полка считалась самой удобной, и обычно ее занимали блатные. Предполагалось, что такое купе-камера может вместить 11 человек, но в конце 30-х годов, когда по всей стране шли массовые аресты и катастрофически не хватало поездов для перевозки заключенных, камеры в вагонах старались заполнить до предела. Как правило, в такие купе помещали 22 человека: 13 человек внизу (по 5 садились на полки, трое – в проходе между ногами), пятеро лежали на средней полке и по двое, скорчившись, полусидя – на верхних багажных полках. Но и это не было пределом. Порой в купе набивалось до 30 и более человек, и тогда уже люди в буквальном смысле висели, зажатые телами, ногами не касаясь пола. Здесь же в купе, вперемешку с людьми, на людях и под людьми, находились их вещи. Многие не выдерживали и умирали в дороге. Выносили умерших только по ночам на остановках, и порой в течение дня в купе, зажатые телами живых, находились трупы.

На всем протяжении многодневного пути горячего питания заключенным не полагалось. Кормили их соленой рыбой и выдавали на день кусок хлеба весом 550 граммов. Эта еда превращалась для людей в настоящую пытку. После рыбы всем очень хотелось пить, вода же в вагонах была строго ограничена. Пить давали только раз в сутки, и человек испытывал мучительную жажду. Раз в сутки конвой выводил заключенных из камер на оправку, а когда в купе набивали до 30 и более человек, на оправку не выводили совсем. Было смертельно тяжело. Люди мочились и испражнялись, не выходя из купе. В городах, при пересадках, заключенных с вокзала ночными улицами быстрым шагом гнали в тюрьму, подгоняя прикладами отстающих, а утром – снова в душные и тесные вагоны, и дальше. Подолгу стояли составы в самых глухих тупиках крупных станций, где конвой осматривал вагоны и проводил проверку заключенных.

День за днем, в течение многих недель ехали измученные долгой дорогой люди, так и не определив за время пути направления движения, не зная конечного пункта назначения, который держался от них в строгой тайне, и мечтали только о том, чтобы добраться до лагеря, а там – будь что будет.

«...Из северного Ураллага нас переправили в нижний Амурлагерь. Целый месяц ехали поездом, – сообщает отец Павел о перемене места заключения в письме, отправленном в июне 1939 года. – Главная работа – проводить железную дорогу». Долгий, мучительный этап из одного лагеря в другой не прошел бесследно. Еще во время поездки у него обострился ревматизм и появились признаки цинги: «...Β дороге я заболел цингой и болею до сего времени... И еще ревматизм. Очень сильно болят ноги. Но, несмотря на это, я все-таки работаю». Цинга в лагере возникала у всех заключенных как следствие неполноценного питания, лишенного витаминов, и заболеванием не считалась. В больницу таких больных не клали, и о лечении не могло быть и речи. Но люди в лагере хорошо знали, что цинга, если ее не лечить, являлась началом смертного пути человека. Известен был и простой способ лечения – хвойный отвар, который каждый готовил для себя сам.

В новом лагере условия содержания заключенных были несравненно лучше: людей обеспечивали теплой одеждой и обувью. Было установлено трехразовое питание, и трижды в день заключенные получали миску овсяной каши, политой растительным маслом. Зимой измученные тяжелой работой люди возвращались в жарко натопленные бараки, где могли согреться. Да и сам лагерь располагался не в глухом лесу, а недалеко от строящегося города Комсомольска, в живописном месте, среди гор, на берегу реки Амур. Рассказывая в своих письмах о новом лагере, отец Павел описывал разбитые вокруг города огородные участки, где местные жители за короткое лето успевали выращивать огурцы, помидоры, картошку.

Строительство железной дороги шло вдоль берега Амура, это позволяло видеть идущие вверх и вниз по реке пароходы и моторные лодки, слышать гул пролетающих самолетов. Для людей, находившихся в заключении и несколько лет не видевших ничего, кроме глухой стены леса, и не слышавших ничего, кроме грубых окриков конвоиров, лая сторожевых собак и нецензурной брани, сопровождавшей их на каждом шагу, это была редкая возможность заглянуть в почти забытую обыкновенную человеческую жизнь, которая шла мимо них по ту сторону колючей проволоки. Все остальное оставалось по-прежнему: та же изнуряющая до бесчувствия работа, то же тягчайшее чувство одиночества среди множества людей. «...Жизнь моя с переменой места жительства не изменилась, – пишет о. Павел родным, – утром встаешь на работу – и до вечера. Поговорить, поделиться мыслями совершенно не с кем, ...очень трудно и тяжело. Кругом площадная брань и отвратительнейшие, циничные разговоры».

Так проходил еще один год жизни о. Павла за колючей проволокой, в далеком сибирском лагере, на берегу реки Амур. Как и прежде, все радостные и светлые его дни были связаны с ожиданием весточки из дома: «...Скучаю. Хочу вас увидеть, обнять, поцеловать, живу надеждой на встречу с вами, мои дорогие и любимые», – слова эти, в тех или иных вариантах, настойчиво звучат в каждом его письме.

Весной 1940 года, перед началом войны, родные неожиданно перестали получать от него письма, и все попытки установить с ним связь оказывались безрезультатными. Все письма, посланные по прежнему адресу, оставались без ответа.

Начавшаяся в июне 1941 года Великая Отечественная война и трудности, которые она принесла с собой, лишили близких отцу Павлу людей всякой возможности предпринять что-либо для продолжения розыска. Вплоть до окончания войны в 1945 году судьба его оставалась неизвестной. Тогда, в 1940 году, все решили, что отца Павла, вернее всего, нет в живых. Но он не погиб. Промысл Божий повел его к новым тяжелейшим испытаниям, которые Господь приготовил избранным своим для получения мученических венцов. К испытаниям, для которых вся предыдущая жизнь, с ее тяготами и лишениями, служила лишь подготовкой.

Кто Мне служит, Мне да последует и где Я, там и слуга мой будет (Ин.12:26).

И неся крест Свой, Он вошел на место, называемое... Голгофа.

Ин.19:17

Настоящий ужас отечественной нашей Голгофы, куда вся Россия взошла на крест в лице православного епископства и священства, отцу Павлу еще предстояло испытать в виде великих скорбей, лишений, голода, холода и непосильного труда. Порой изнемогая и падая под их тяжестью, но вновь поднимаясь и с помощью Творца обретая силу, продолжал он свой крестный путь, который был путем Христа, и по которому шли святые апостолы и все первые христианские мученики, а теперь шла вся Православная Россия.

Всю тяжесть креста, все скорби и мучения, выпавшие на долю христиан России, оставшихся верными своему выбору, предстояло испытать отцу Павлу на протяжении долгих тринадцати лет заключения и ссылки на самом дне страшного лагерного ада на Колыме.

Весной 1940 года, вместе с другими заключенными, о. Павел был отправлен в одну из дальневосточных пересыльных тюрем, а оттуда пароходом по Охотскому морю на Колыму, превращенную к тому времени в один из жесточайших спецлагерей уничтожения.

Расположенная на крайнем северо-востоке Сибири, Колыма представляла собой огромную территорию, протянувшуюся на несколько тысяч километров и завершавшуюся на севере берегом Ледовитого океана. Столицей этого края вечной мерзлоты, отрезанного от всего мира тайгой и непроходимыми болотами, был небольшой город Магадан. Снабжение всем необходимым шло только водным путем по Охотскому морю, и дорога эта 8 месяцев в году была покрыта толстым слоем льда. Морозы зимой доходили до 60–70°С.

Открытые на Колыме задолго до революции богатейшие месторождения ценных руд, особенно золота, давно привлекали внимание правительства, но из-за большой отдаленности края и труднодоступности месторождений к их разработке приступать не решались ввиду отсутствия средств. К середине 30-х годов был найден беспрецедентный по своей жестокости способ разработки этих месторождений. Было принято решение использовать дармовой труд заключенных, которыми в ту пору были переполнены сталинские лагеря. Начиная с этого времени, весь Колымский край был превращен в один большой истребительный спецлагерь с особыми условиями содержания, с режимом работы, питания и наказаний, рассчитанным на то, что оттуда никто и никогда уже не выйдет живым. Из всех остальных лагерей именно Колыма стала полюсом холода, голода и необыкновенной жестокости по отношению к заключенным. Было принято решение: людей не щадить. И через всю страну на Колыму потянулись многотысячные этапы измученных, голодных, оборванных людей, осужденных по статье 58 как «враги народа» и не знающих своей вины. С началом навигации беспрерывным потоком шли караваны грузовых судов, трюмы которых были забиты живым грузом. Стремясь перевезти за короткое время навигации как можно больше людей, в трюмы каждого из пароходов набивали от трех до четырех тысяч человек.

На один из таких пароходов, идущих на Колыму, попал весной 1940 года о. Павел, впоследствии вспоминавший, что везли их как «селедку в бочках» (такая была теснота!), в темных, холодных и грязных трюмах, оборудованных в три яруса, на каждом из которых были построены двухэтажные нары из жердей. На этих ярусах и на нарах всюду вповалку лежали люди: один ряд – головами к борту, другой – к ногам первого ряда. Выпрямиться было невозможно, так как из-за большого количества людей некуда было ступить. Повсюду было темно, свет проходил лишь через колодец проема, где находился трап и были установлены направленные дулом в трюм пулеметы. Кормили в темноте при свете «летучей мыши», разнося баланду по ярусам между лежащими вповалку людьми. К «парашам» на этажах ход был только по людям. Их не всегда разрешали вовремя выносить, и жидкость текла по полу яруса, стекая на нижние ярусы и на лежащих там людей. Блатные, как всегда, занимали лучшие места – верхний ярус и ближе к проему: ближе к воздуху и свету. Дорогу воры коротали, повально обыскивая всех лежащих в том или ином ярусе, отбирали вещи и проигрывали их в карты. Ко всему этому добавлялась еще выматывающая последние силы морская болезнь. Шесть дней плавания в душных, вонючих трюмах казались изможденным и обессилевшим людям бесконечными. Прибывшим открывался суровый и мрачный вид города Магадана: мертвые сопки, ни деревьев, ни кустарника, ни птиц, только две-три сотни одноэтажных деревянных домов да несколько двухэтажных административных зданий. После нескольких дней в пересылочном лагере людей отправляли в те места, где им предстояло жить и, если удастся, выжить.

К 1940 году на Колыме уже существовало множество управлений, занимавшихся строительством дорог, добычей угля, олова, вольфрама и других металлов. В каждом из этих управлений были свои особые условия жизни и работы. Но ничего не было страшнее на Колыме, как попасть на золотые рудники. Самый благополучный прииск был страшней всякой штрафной зоны любого другого управления. Попасть на прииск означало только одно – попасть в могилу, людей здесь ожидали голод, холод, побои и смерть. Избежать работы на золотых рудниках заключенным, прибывшим на Колыму с клеймом «враг народа», было невозможно. Все они направлялись на работу в золотые забои. Особенно строго это требование соблюдалось в отношении священнослужителей и верующих.

Для тысяч и тысяч арестантов – ни в чем неповинных людей, осужденных по статье 58 – в лагерях Колымы создавались невыносимые условия: было отнято право переписки, право подачи жалоб, право передвижения внутри лагеря. Из них создавались бригады так называемых классово чуждых элементов, которые отправляли в особо трудные условия. Для них в лагере были определены только самые тяжелые физические работы – общие.

Попасть на общие работы на Колыме означало не только выполнять тяжелую работу, выматывающую последние силы, но и быть всегда голодным, разутым и раздетым, оборванным, всегда жить в самых плохих бараках. 80 % всех заключенных, занятых на общих работах, умирало, но прибывали новые и новые этапы, и недостатка в рабочей силе не было.

В небольшой город Сусуман, располагавшийся на колымской автостраде, где находилось западное горно-промышленное управление, был отправлен о. Павел. Здесь только начиналась разработка недавно открытых больших запасов золота.

Добирались сначала сотни километров грузовиками, а потом заключенных под дулами автоматов, в окружении конвоя и сторожевых собак десятки километров гнали пешком. Несколько дней понадобилось этапу, чтобы преодолеть 600 километров, отделявшие город Сусуман от Магадана, по знаменитой автотрассе-серпантинке, тянувшейся через всю Колыму, проходившей через высокие перевалы, по узким долинам между сопками, которые стояли друг от друга так близко, что порой казались сплошной серой стеной. И как это часто бывало, окончание этапирования заключенных, вместе с которыми был и о. Павел, стало днем открытия нового лагеря: людей привезли на пустое место. Не было ни ставшей уже привычной зоны, ни сторожевых вышек, ни бараков – все это только предстояло строить вновь прибывшим заключенным. Первое время люди были вынуждены жить в землянках, не имея ни еды, ни одежды. Заключенные сами натянули колючие ограждения, разбили палатки и начали строительство спецзоны. Все работы велись только вручную. Не было на Колыме в то время никаких механизмов – только кирка, лом, лопата и тачка. В дикой тундре, где не ступала нога человека, заключенным приходилось таскать на себе тысячи бревен. Спали на голой земле, в окружении табличек «Зона». Комары разъедали их незащищенные тела, от болотной жижи не просыхала одежда, а тем более обувь.

Заключенных поселили в палатках, обтянутых двумя слоями брезента с воздушной прослойкой, обшитых тесом. Пол и двери были деревянными. Первую зиму пришлось жить в палатках, пока не построили бараки. Палатки были рассчитаны на большие морозы, но для долгой колымской зимы, когда температура порой достигала минус 70°, они не годились. Даже при раскаленной докрасна печке, сделанной из железной бочки, люди замерзали насмерть. Первые бараки заключенные строили не для себя, а для охраны, но и в них было сыро и холодно. Построенные из сырых бревен лиственницы бараки невозможно было прогреть никакими печками, никаких дров не хватало, чтобы высушить эти выросшие на болоте деревья.

Воздух в этих болотистых местах царства вечной мерзлоты был пропитан испарениями, сопки покрыты болотным покровом, ноги тонули в топком мхе и редко бывали сухими. Даже в сорокаградусную июльскую жару под ногами арестантов всегда была ледяная вода. Летом ходили в самодельных резиновых галошах, склеенных из автомобильных покрышек. Верхняя одежда заключенных всегда была влажной, неделями не просыхала. Спали, не раздеваясь, всю одежду – и летнюю, и зимнюю – носили на себе, снимать ее было нельзя, так как все крали блатные. Чтобы хоть как-то согреться, спали, тесно прижавшись друг к другу. На Колыме не было и часа таежного утра, когда человеку было бы тепло. Зимой было совсем невыносимо. Работать приходилось на морозе 50–60° голодными, в рваных, покрытых заплатами ватниках. На ноги надевали так называемые бурки, сшитые из старых, изношенных ватных брюк. Подошва была сделана из такого же материала и подвязывалась к буркам бечевками. К буркам выдавались фланелевые портянки. Так обували всех: и тех, кто работал в золотом забое, и тех, кто в лесу или на строительстве зон. Эта обувь не спасала от холода и обморожения и расползалась через несколько часов работы в лесу и через несколько дней при работе в забое. Чтобы хоть как-то выйти из положения, к ватной обуви прикручивали проволокой или электрическим шнуром куски автопокрышек. Постоянной заботой заключенных были зудящие боли в обмороженных, гноящихся пальцах рук и ног, которые приходилось заматывать грязными тряпками.

В зимнее время, когда основной промывочный сезон был закрыт, работа на прииске не прекращалась ни на один день. Люди были заняты подготовкой грунта к летнему сезону: снимали верхний слой породы, открывая золотоносный слой, грузили в большие короба и отвозили в отвалы по узкому шаткому трапу. Работали в открытых забоях на ледяном ветру при 50–60° мороза вручную – носилки, тачка, набор ломов для бурения да кайло, чтобы долбить мерзлый грунт, были основными инструментами, с помощью которых велись все работы. Золотой забой представлял собой огромную, глубокую, открытую каменную яму, вокруг которой кольцом стоял хорошо вооруженный конвой с автоматами и сторожевыми собаками. А внутри по склонам ямы и на самом ее дне, торопясь и подгоняя друг друга, работали люди. Рабочий день в забое длился 14 часов. Все виды работ были поставлены на конвейер: взрыв, кайление в мерзлом грунте, подготовка, нагрузка, откатка были связаны намертво, и все было организовано так, чтобы человек не мог ни на минуту остановиться и отдохнуть. За это нещадно били и бригадиры, и десятники, и конвой, который, кроме своих прямых обязанностей, еще должен был обеспечивать выполнение плана, в буквальном смысле выбивая его прикладами. Нормы для изможденных и голодных людей были непосильными. Каждому полагалось накайлить в мерзлом колымском грунте, который был тверже всякого гранита, и отвезти в отвалы шесть вагонеток породы.

Зимой заключенных часто выгоняли и на расчистку снежных заносов, когда все дороги к приискам были завалены снегом. Под дулами автоматов, в оцеплении конвоя и собак, людей сутками держали на работе, не разрешая им ни погреться, ни поесть. Морозы в 45–50° признавались годными для работы, и актировать день разрешалось только с минус 56°. Работавшим в забоях людям запрещалось разводить костры и греться. Отпускали их только когда вся работа была выполнена, и заключенные, чтобы не замерзнуть на 50-градусном морозе, были вынуждены работать не останавливаясь.

Но самое тяжелое время наступало летом, когда открывался основной сезон промысла. За короткое летнее время – с середины мая до середины сентября – старались взять как можно больше золота, и работа в это время не прекращалась ни днем, ни ночью. Все лето люди вынуждены были стоять по колено в ледяной воде, промывая золото. Непосильная работа на руднике, поставленная на конвейер, быстро убивала человека. Состав бригад за сезон менялся несколько раз: умирали одни и на смену умершим приходили другие. Добыча золота на каждом прииске обеспечивалась любой ценой, и ценой этой были жизни тысяч и тысяч заключенных, сгонявшихся на прииски в любом требуемом количестве. Работали бригадами. Если бригада дневное задание не выполняла, то оставляли работать до тех пор, пока норма не будет выполнена.

Рано утром будил удар в рельс, и удар в рельс возвещал окончание работы. После еды падали на нары и засыпали. На сон – после всех проверок, перекличек, подъема, завтрака, обеда и ужина – оставалось всего четыре часа. Недостаток сна отнимал больше сил, чем голод. Спать хотелось всегда. Уставшие, измученные люди умудрялись спать на ходу, в строю, на перекличке, при утренних и вечерних поверках – где придется. Убивало людей и постоянное чувство голода. Голод, который правил на Колыме, не позволял ни о чем думать, ни о чем говорить, кроме как о еде. При выполнении всех норм заключенному на весь день полагалось 650 граммов хлеба, три миски баланды (чаще всего это был пшенный навар и три ложки жидкой каши), изредка выдавали по половине селедки. Но если норму не выполняли, то количество хлеба уменьшалось до 300 граммов в день. Кроме того, за невыполнение норм заключенный подвергался жесточайшим издевательствам: зимой его раздевали догола, обливали водой и заставляли бежать в лагерь. Летом опять же раздевали, за руки сзади привязывали к общей жерди и выставляли под тучи комаров или просто бросали в карцер. Летом карцером служила неглубокая яма в мерзлом грунте, накрытая бревнами. Провинившийся не имел возможности ни сесть на ледяное дно этой ямы, ни выпрямиться во весь рост, то есть вынужден был все время своего заключения стоять согнувшись. Иногда карцеры вырубались в скале, в вечной мерзлоте, и человека, раздетого догола, оставляли на ночь в этой ледяной пещере, где на стенах и потолке серебрился иней, а под ногами была ледяная вода. Достаточно было там переночевать, чтобы простудиться и умереть от воспаления легких. Зимой карцером были так называемые кареты смерти, представлявшие собой поставленный на тракторные сани бревенчатый сруб, в который набивали голодных, обессиленных и безразличных ко всему людей; двери снаружи запирали на огромный замок и вывозили «карету» за несколько километров от лагеря, затем трактор отцепляли и уходили, оставляя людей на 50–60-градусном морозе. Через сутки приходили, открывали замок и выбрасывали трупы.

Во время войны стали устраивать специальные штрафные зоны или лагеря, куда отправляли измученных и ослабевших людей за то, что они не могли выработать требуемую норму. Сюда же в штрафные зоны посылали и верующих. Штрафные зоны обычно располагались на высокой горе, куда люди вынуждены были возвращаться после многочасовой изнурительной работы. Выбиваясь из последних сил, заключенные поднимались по скользким, вырубленным в снегу обледеневшим ступеням, взвалив на себя охапку дров – ежедневную порцию для отопления барака. В штрафных зонах часто практиковались так называемые разводы без последнего, когда все по команде должны были бежать на развод и становиться в строй, а тех, кто отставал и не успевал вместе со всеми, рослые и сытые надзиратели травили собаками, раскачивали и сбрасывали по ледяному склону горы вниз, где ждала лошадь с волокушей. Если человек оставался жив, его привязывали за ноги к волокуше и везли к месту работы. И так каждый день, пока не умрет от голода, холода, непосильного труда или бесконечных побоев.

Работяг били все: дневальный, бригадир, воспитатели, надзиратели, конвоиры, старосты, нарядчики... Особенно старался конвой, отвечавший за выполнение плана. Но совсем невыносимо было, когда конвоиры возлагали эту ответственность на уголовников. Блатные на приисках никогда не работали, они только обеспечивали выполнение плана: ходили с палками по забою и ослабевших людей, работающих медленнее, чем требовалось, били и забивали насмерть. В пятидесятиградусный мороз на санях, в которые вместо лошадей впрягались четыре человека, везли нагруженный из отвалов грунт, а пятым шел толкач – урка, погонявший их палкой. Вся выработка приписывалась блатным, и получалось, что тот, кто действительно работал, норму не выполнял, за что нес наказание. Начиная с конца тридцатых годов жизнь политических заключенных в глухих колымских местах была полностью отдана во власть уголовников, воров и убийц. Все приисковые управления были поделены между уголовными группировками. В лагерных зонах, на всех лесопунктах самым матерым уголовникам передавалась неподотчетная, неограниченная власть. Уголовники были нарядчиками, комендантами, надзирателями и даже воспитателями. Блатным отдавались в лагерях все «командные посты», их последовательно натравливали на политических, допуская беспрепятственно издеваться над ними, грабить и убивать. Уголовники стали как бы внутрилагерной полицией. Лагерной администрации было выгодно такое положение: для нее отпадала необходимость держать зону под контролем. Направленные в лагеря для физической расправы над политическими здоровые и сытые уголовники издевались над беспомощными и обессилевшими людьми, безнаказанно убивали их. Находившимся под защитой лагерного начальства блатным ничего не стоило разуть, раздеть замерзающего человека, обокрасть его, отнять у голодного хлебную пайку, обрекая того на верную смерть. Нередко работяги оставались вообще без хлеба. Не помогала и охрана из самых сильных бригадиров с палками, в окружении которых выносился хлеб для раздачи. Часто случалось, что в момент выноса хлеба блатные выключали свет в бараке и мгновенно разбирали его с подносов, оставляя людей голодными. Эта хлебная пайка – кусок плохо пропеченного хлеба с примесями – была для заключенных бесценна, именно она давала надежду не умереть голодной смертью и была основной платой за непосильный труд. Но жаловаться было некому, да и нельзя, потому что тех, кто выражал недовольство, блатные убивали. Особенно они свирепствовали во время войны, начало которой в лагерях Колымы ознаменовалось ужесточением режима работы и наказаний и ухудшением питания.

Сообщение о начале Великой Отечественной войны от заключенных держали в тайне, пока это было возможно. Слухи о том, что идет война, разными путями все-таки доходили, и только когда утаивать это стало невозможно, заключенным объявили, что все они являются заложниками и в случае победы немцев будут расстреляны.

Во время войны бараки, где жили политические, были выделены в особые строго охраняемые зоны внутри самого лагеря, обнесенные тремя рядами колючей проволоки, с дополнительными сторожевыми вышками и пулеметами. Лагерной цензуре было дано негласное распоряжение: письма на пересылку не принимать, а уничтожать тут же на месте.

После работы людей вели в жилые зоны, строили, обыскивали и запирали в никогда не проветриваемых бараках без окон, с влажным, смрадным воздухом, которые были превращены во время войны в тюремные камеры. Заключенных перестали выпускать в столовую, и пищу приносили прямо в барак. И без того скудные нормы питания уменьшились почти вполовину. Ухудшились и продукты: овощи заменялись кормовой репой, крупы – отрубями.

Вся обслуга в лагере по-прежнему состояла из блатных, продолжавших обворовывать и без того мизерный паек заключенных. На Колыме человеком правил голод. Голод, который затмевал мозг, не позволял ни на что отвлекаться, ни о чем говорить, кроме еды, не давал забыться сном. В пищу шло все, чем можно было наполнить пустые желудки, – вплоть до солидола, завезенного на прииски для технических нужд. Зимой из-под снега выбирали и ели колымский мох – ягель. Летом собирали ягоду, которой повсюду было великое множество: бруснику, голубику, черную и красную смородину, ели сырые грибы, собирали коренья. Жестокий голод, не позволявший думать ни о чем, кроме еды, заставлял людей дежурить у кухонного крыльца в ожидании, когда понесут отходы на помойку, чтобы из кучи отбросов выбрать все, что можно съесть: картофельные и овощные очистки, хрящи, рыбные головы, кости, корки хлеба, комочки каши. Желающих раздобыть что-нибудь съестное около помоек было так много, что порой из-за остатков пищи у мусорных куч возникали жестокие драки.

Люди падали от истощения: тонкое бревнышко, пригорок были непреодолимым препятствием на пути. К голоду добавлялись поголовная цинга и дизентерия, уносившие тысячи жизней, пеллагра – крайнее истощение, в результате которого кожа на ладонях и стопах сползала с человека, как перчатка, и по всему телу шелушилась крупными круглыми лепестками, и, наконец, знаменитые повсеместно лагерные болезни голодных людей – дистрофия и авитаминоз. Вши, расплодившиеся в таком количестве, что от их множества шевелилась одежда, неотапливаемые сырые бараки, где во всех щелях изнутри намерзал толстый лед, плохая одежда, обморожения – всего этого было достаточно, чтобы физически здоровый человек быстро превратился в инвалида. Поистине жуткое зрелище представляли собой похожие на тени колымские заключенные: бледные, обросшие, с бисером гнид на лице, с синими жесткими губами и ввалившимися глазами, в грязных, изорванных, подвязанных веревками телогрейках, покрытых всевозможными заплатами, с клочьями ваты, языками, свисавшими из разорванных мест, в резиновых галошах, склеенных из автомобильных покрышек. И каждое утро этих ослабевших от голода, полураздетых, измученных людей гнали на работу в золотые забои, подгоняя в спину прикладами автоматов. За три отказа от работы, оформлявшихся документально, человека ожидал расстрел. Очень много людей погибло, так и не поняв смертельной опасности своего поступка: обессиленные, голодные, измученные, они не в силах были сделать и шага в сторону от ворот при утреннем разводе на работу. Тех, кто двигался медленнее и не успевал вместе со всеми, сами заключенные вели под руки на рабочее место, захватив с собой доску с привязанными к ней веревками, чтобы тащить человека обратно, если он останется жив. Других отстающих охрана привязывала за ноги к саням и тащила на работу волоком, иных забивали палками и затравливали собаками.

Смертность на Колыме была ужасающей. Изможденные голодные люди умирали в лагере очень быстро: взмахнул кайлом – и упал лицом на камни, говорил – и замолк, уснул – и не проснулся. Умерших ночью в бараке соседи по нарам старались хоть на один день спрятать под нары, выдавая их за живых, чтобы получить лишнюю пайку хлеба для себя. Каждое утро дневальные волокли мертвецов на вахту в штабеля.

Кроме постоянного голода, всяких зверств и жестокостей, самым изощренным издевательством была охота на людей. Система поощрения охраны за предупреждение и пресечение побегов играла огромную роль: застрелил беглеца – получай новую лычку, отпуск, премию. Кроме того, солдатам ежедневно внушали ненависть к заключенным. Развращающе действовали на конвоиров и неограниченная власть над людьми, и само оружие, из которого хотелось пострелять. Стреляли в заключенных чаще всего либо молодые солдаты, либо закоренелые садисты-убийцы. Один из конвоиров выбирал себе жертву и начинал охоту. Всеми хитростями, уловками, часто обманом он старался выманить жертву из оцепления, а вышел из оцепления – очередь и нет человека. Подобные убийства оформлялись как попытка к побегу. С одной стороны, конвоир мог приказать заключенному выйти из оцепления, а с другой, по этой же инструкции, – он мог вышедшего застрелить.

Тысячи и тысячи жизней уносили на Колыме нескончаемые расстрелы. На утренних и вечерних поверках при свете бензиновых факелов читались бесчисленные расстрельные приказы. В пятидесятиградусный мороз заключенные музыканты играли туш перед и после чтения каждого приказа. К расстрелам приговаривали так называемые расстрельные тройки во главе с начальником управления лагерей. Списки на расстрел на каждом прииске составляли следователи по доносам своих осведомителей и многочисленных добровольцев. Убивали за самое малейшее нарушение: достаточно было сказать вслух, что работа тяжела, за самое невинное замечание в адрес главы государства, за то, что промолчал, когда все кричали «ура» Сталину. Расстреливали за оскорбление лагерного конвоя, выражавшееся в недостаточно почтительном ответе, любом разговоре в ответ на побои, удары, толчки. Всякий излишне свободный жест заключенного в разговоре с конвоиром трактовался как нападение на конвой. Но самыми многочисленными были расстрелы за невыполнение норм. За это расстреливали целыми бригадами. Иногда начальник лагпункта шел на прииск с пистолетом и каждый день пристреливал двух-трех человек, не выполняющих нормы. Временами расстрел приостанавливали, так как не выполнялся план по золоту, а по замерзшему Охотскому морю не могли подбросить новые партии заключенных. Расстрелы лишь немного поутихли к концу войны: на рудниках стало не хватать людей для работы. Приток рабочей силы на Колыму во время войны несколько сократился. Однако режим содержания заключенных к концу войны не только не смягчился, но стал значительно строже. Для политических заключенных это выразилось в прибавлении сроков. Для увеличения срока не надо было совершать никакого, даже самого малого, проступка. Происходило все автоматически: по карточкам подбирали тех людей, у которых срок подходил к концу, и приписывали новые десять лет. Потом заключенного вызывали в административную часть и ставили в известность о том, что его лагерный срок продлен еще на 10 лет. Редко кому удавалось этого избежать.

Бесконечные расстрелы, смерть от истощения, холода и изнурительной, непосильной работы, ежедневные убийства на глазах у всех вызывали защитное отупление чувств. Смерть в лагерях Колымы стала самым обычным явлением и воспринималась как само собой разумеющееся событие. Горы голых человеческих трупов, сложенных в штабеля и слегка присыпанных снегом, громоздились в каждом лагере и на каждой штрафной зоне, на каждом прииске. В течение долгих зимних месяцев вечная мерзлота, лежавшая под двухметровым слоем снега, была недоступна для рытья могил, и только летом, когда земля оттаивала на один метр, организовывали целые бригады могильщиков, которые за дополнительный паек хоронили человеческие останки – сваливали их в общие могилы и лишь слегка забрасывали камнями. Умерших хоронили голыми, без гробов, а оставшаяся от них обувь, одежда, белье – все шло живым. Все круги ада прошел о. Павел в колымских истребительных лагерях, откуда выбраться живым было невозможно. Только здесь убедился он, что все выпавшее на его долю в предыдущие годы заключения – и лесоповал в лагерях Северного Урала, и строительство железной дороги на берегу Амура – было еще не самым страшным. То, что пришлось испытать за двенадцать лет, проведенных на Колыме, выдержать одними человеческими силами, без помощи Творца, было невозможно. Он шел по указанному Господом пути. Самая тяжелая работа выпадала на его долю: строил лагерную зону, шатаясь и падая от усталости под тяжестью сырых бревен; терпел мучительную боль в обмороженных пальцах рук и ног; долбил в шестидесятиградусный мороз твердую, как гранит, мерзлую колымскую землю; по колено в ледяной воде мыл золото на приисках; терпел бесконечные унижения и издевательства охраны и уголовников; в лютую колымскую зиму жил в палатке, где невозможно было согреться и холод стоял такой, что стены внутри серебрились от инея, а спать приходилось на голых нарах в мокрой, никогда не просыхающей одежде; изнемогая от мучительного голода, рылся в кухонной помойке, надеясь отыскать что-нибудь съестное, питался сырыми грибами и ягодами. Побои, унижения, голод, постоянные угрозы убийством, исходившие от уголовников... Смерть все время стояла рядом. Казалось, надеяться было не на что. Вместе со всеми заключенными о. Павел жил, не считая мелькавших бесконечной чередой дней, каждый из которых был на грани между жизнью и смертью. Отчаяние сменялось надеждой. Небольшие послабления, которые давала ему судьба, позволяли надеяться на то, что со временем жизнь изменится к лучшему.

Таким временем стало для о. Павла пребывание в лагерной больнице, куда он попал из-за нестерпимой боли в пальцах рук и ног, которые обморозил еще в первую колымскую зиму, работая на 50-градусном морозе без варежек и в плохой ватной обуви. С того времени пальцы гноились и болели постоянно, доходило до того, что порой в галошах бывало мокро от гноя и крови. Но обращаться к врачу было бесполезно. Закон везде один: стоишь на ногах – иди работай. Ни с какими заболеваниями, кроме всевозможных травм, переломов и крайнего истощения, в больницу не клали. Быть направленным в больницу считалось для заключенных большой удачей, хотя лечения как такового и не было, но было главное – возможность некоторое время отдохнуть от непосильной изнурительной работы на прииске, и даже голодный дневной больничный паек – 500 граммов хлеба, миска баланды и три ложки каши – мог воскресить человека, лишь бы он был освобожден от тяжелейшей физической нагрузки.

В больницу о. Павла, ослабевшего, с отмороженными пальцами, направили только тогда, когда от постоянного воспаления уже стали выпадать ногти. Он отказался ампутировать кисть руки, и его на время лечения оставили в больнице, определив на работу санитаром. Эта работа давала отцу Павлу редкую возможность отдохнуть от многолюдности и смрадной духоты барака, от бесконечных поверок и издевательства надзирателей, от постоянных угроз расправой. Здесь, в больнице, были давно забытые теплая вода, белье без вшей, матрацы с подушками и одеяла. Днем он помогал врачу: принимал больных, измерял им температуру, носил из кухни и раздавал больным пищу, мыл пол, убирал, ухаживал за тяжелобольными и умирающими, стараясь, насколько это возможно, облегчить им страдания и принести духовное утешение. Он был необходим многим, помогая им и примером своего отношения ко всему происходящему доказывая, что и жить, и умирать в лагерных условиях не так страшно, если за тобой стоит Бог, к Которому всегда можно обратиться за помощью. По ночам, когда все засыпали, обязанностью о. Павла было вывозить из больницы умерших за день. Трупы ссохшихся от дистрофии и сгнивших от цинги людей складывали на сани, как бревна, предварительно связав им руки и ноги, чтобы не болтались, сверху покрывали рогожей, и ночью о. Павел отвозил их на лагерную вахту, где для большей верности охранник прокалывал каждого штыком. Привязав к ногам умерших бирку с номерами тюремных дел, их складывали в штабеля, лишь слегка присыпая снегом, и оставляли так до лета.

Ночная работа позволяла о. Павлу много времени проводить в одиночестве, от которого он совсем отвык за долгие годы своего заключения, и посвящать эти тихие часы молитве, вспоминая так хорошо знакомые когда-то псалмы и церковные песнопения. Сопровождая умерших в последний путь, батюшка напутствовал их молитвой, совершая вполголоса панихиду. Негромко звучали в ночной тишине скорбные слова заупокойных молитв...

Постепенно о. Павел стал поправляться. Лагерным врачом был человек высоких нравственных качеств, старавшийся в тех условиях оказывать посильную помощь заключенным. Не имея других лекарств и понимая, что причина всех болезней на Колыме – голод и тяжелая работа, он разрешил о. Павлу пить рыбий жир в неограниченном количестве и, пока это было возможно, старался держать его на работе в больнице. Но время шло, организм окреп, раны на руках и ногах затянулись, и о. Павел был направлен на заготовку сена, где пришлось, стоя по колено в воде, обкашивать мокрые кочки, жить в землянке, питаться сырыми грибами и ягодами. Быстро промелькнуло короткое колымское лето, и надежда вновь сменилась отчаянием. Отца Павла снова ждали холодный, смрадный и шумный барак и выматывающая последние силы работа. И уже не надеясь ни на какие перемены, он твердо знал, что завтрашний день вновь будет голодным, изнурительным, тягостным, до предела наполненным унижениями и тяжелой многочасовой работой. Оторванный от всего мира, ставшего таким далеким и нереальным, отец Павел тяжело переживал отсутствие вестей от близких и дорогих ему людей – жены и детей. Посылая каждый месяц письмо на далекую родину, он так ни разу не получил ни одного ответа. Не зная, чем это объяснить, решил, что во время войны все погибли.

Победоносное завершение войны весной 1945 года стало для заключенных временем больших надежд на скорое освобождение, временем всеобщего ожидания амнистии. Но надежды эти остались тщетными. Мало того, условия содержания политических заключенных в лагерях стали ужесточаться. Этапы новых заключенных, немного приостановленные во время войны, мощным потоком вновь хлынули в лагеря Колымы.

Испытав горькое разочарование по поводу ожидавшейся амнистии, о. Павел вновь утратил всякую надежду на какие-либо перемены в своей жизни. Временами у него возникало состояние безразличия и тоски, чувство скорби охватывало его с новой силой, и появлялось желание близкой смерти. Тогда он чувствовал себя сломленным и раздавленным.

Здесь, в лагере, у каждого человека было что-то свое самое главное, самое важное, что помогало выжить в последний момент, когда рушились надежды и расчеты, когда исчезало все то, что привлекало сердце, и приходило чувство, что помощи ждать неоткуда. Для о. Павла этой главной опорой была молитва, ставшая его единственной радостью, потребностью жизни и самым драгоценным даром. В минуты душевной скорби, не зная, что делать и как поступить, стараясь не поддаваться духу уныния и тоски, он начинал молиться. Молитва была горячая и усердная, и Бог ощущался верной опорой измученной душе. Приходившая в душу, полную человеческой скорби и тоски, молитва успокаивала, доставляла утешение. Молился отец Павел везде: в строю, на утренних разводах, по дороге на работу, при бесконечных утренних и вечерних поверках, во время работы – молитва сама собой творилась в его сердце. Вечером, перед сном, молитва помогала освободиться от тяжести дневных лагерных кошмаров. И хотя в лагере было строжайше запрещено отправление религиозных обрядов (за это можно было угодить в штрафную зону), в свои редкие свободные выходные дни, находясь в бесконвойных командировках, о. Павел уходил далеко в лес и начинал молиться. В лесу молиться было легко и спокойно, исчезала грубость лагерной жизни и появлялась возможность молитвенного единения с Богом. Молился он вполголоса, по памяти совершая Божественную литургию. Особенно радостно бывало на душе, когда удавалось выбраться в лес под великие праздники, но такая возможность выпадала крайне редко. И о. Павел был благодарен за каждую свободную минуту, когда можно было мысленно вознестись в молитве к Богу, ставшему для него здесь, в заключении, таким близким. И именно здесь, на самом дне колымского ада, во тьме неверия, когда каждый наступающий день мог стать последним, ощущал отец Павел непостижимую Его близость, именно здесь повернулся он всем сердцем к Богу, сознавая свою немощь. В насильственном отдалении от мира Господь становился особенно близок верующему человеку, являясь единственной надеждой и упованием скорбящей души. Он приходил к человеку и воцарялся в нем. Человек обретал Бога в самом себе: не было ни пышных храмов, ни великолепных икон, ни стройного церковного пения. Здесь, в заключении, молитва была особенно сильной, здесь она спасала и насыщала, святые слова напрямую питали душу, давая возможность понять смысл креста, смысл жертвы, то есть способность отдать самое дорогое с упованием на Господа, с твердой верой в Его Промысл. Все происходящее воспринималось как испытание веры, посланное свыше Творцом. Отрадой о. Павла была семья, дети, богослужение в храме, но Промыслу угодно было отнять эту радость, и он покорился, предоставляя свою жизнь воле и провидению Божию. Много пришлось ему переосмыслить за время заключения, познавая свою греховность и немощь, размышляя над промахами и ошибками в прошлой жизни и обращаясь в молитвах к Господу и Заступнице Небесной. И там, где бессилен человек, в самом отчаянном положении, всемогущий Господь дает ему силы, которые взять больше негде. Он приходит и наполняет его Своею благодатию, и все начинает незаметно изменяться.

После окончания войны, в 1945 году, когда до завершения срока заключения о. Павлу оставалось два года, условия его жизни стали меняться. В лагере о. Павла, внушавшего невольное уважение и уркам, и охране, считали долгожителем. Окружающим было непонятно, откуда черпает внутренние силы и за счет чего живет этот незаметный человек, наравне со всеми терпящий все лишения лагерной жизни: непосильный труд, голод, холод, побои, унижения. И это уже в продолжение восьми лет, шесть из которых были прожиты в колымских лагерях, где и три года заключения считались пределом жизненных возможностей человека.

Администрация лагеря тоже обратила внимание на о. Павла, и начальник лагеря, усмотрев в нем человека честного и порядочного, предложил работу в своем доме, в качестве так называемого дневального. В обязанности дневальных, которые жили в семьях лагерной администрации, а на деле являлись прислугой, входило выполнение обычной работы по ведению домашнего хозяйства и уход за маленькими детьми. Работа была нелегкой: приходилось стирать, убирать, готовить, заниматься с детьми, – но она давала возможность не только выжить, но и жить в тепле, быть сытым, носить чистую одежду без вшей; утром не надо было бежать на развод, не надо ходить под конвоем, под дулами автоматов со сцепленными сзади руками, не надо до нестерпимой ломоты в спине долбить мерзлую колымскую землю.

Попасть на такую работу среди заключенных считалось большой удачей. Требования к людям, которые должны были войти в семью начальников в качестве прислуги, были чрезвычайно высокими. И непросто было в лагерной среде найти тех людей, которым в условиях заключения удалось сохранить душевную уравновешенность, честность, бескорыстие, порядочность. В условиях страшной лагерной действительности, где все обострено до предела, где мера страданий человека доведена до последней черты и каждый день, проходящий на грани между жизнью и смертью, заставляет думать о неизбежной гибели, медленной и мучительной, основная масса заключенных, внутренне растлеваясь, опускалась до уровня уголовников. Трудно было во время долгого и мучительного умирания найти в себе духовные силы выстоять. Лишь очень небольшой части заключенных удалось сохранить в себе нравственное начало. Этими людьми были верующие. Казавшиеся в общей массе людьми тихими и незаметными, они терпеливо и безропотно несли свой жизненный крест, полностью предав себя воле Творца. Именно верующие были теми немногими людьми, к которым не пристали ни лагерная философия, ни матерный лагерный язык, ни лагерные повадки. В неволе они показывали великую силу веры, значение добра, человечности и духовного подвига. Трудно, да и почти невозможно было в страшных лагерных условиях оставаться человеком, трудно было не искать выгоды, когда каждый хочет выжить за счет другого. Трудно не доносить, когда вокруг предают. Трудно не унижать того, кто слабее, когда тебя самого беспрестанно бьют и унижают, трудно удержаться и не украсть чужую пайку хлеба, когда от голода сам едва держишься на ногах. Но вера укрепляла и давала силы и мужество побеждать зло. Сотни, тысячи раз вставал перед ними выбор, но они, воспринимая все происходящее как испытание веры, посланное Промыслом Божиим, оставались непоколебимыми в своих убеждениях. Понимая, что изменить общий ход событий и изгнать зло из мира не в их власти, но что уменьшить его количество можно, победив зло, которое живет в их собственном сердце, они всегда делали выбор в пользу добра.

Именно из среды православных христиан, в обход всех существовавших запретов, было принято выбирать прислугу в семьи лагерной администрации. Только им начальники могли доверить, ничего не опасаясь, свои семьи и своих детей. Всем необходимым требованиям отвечал неприметный внешне, но крепкий духом простой сельский священник отец Павел. В продолжение двух лет, оставшихся до окончания срока, батюшка жил и работал в семье начальника лагеря, помогая в уходе за малыми детьми и выполняя с усердием всю домашнюю работу. За короткое время ему удалось стать в этой семье своим человеком. Привыкли и полюбили его малыши, за которыми он ухаживал.

Большой радостью для о. Павла стали письма жены и детей, разыскавших его после окончания войны. Огромным счастьем было узнать, что все, кого он считал погибшими, пережили страшное военное время и остались живы. «Наконец-то в моей жизни мелькнул луч радости, через пять лет я узнал, что вы все живы...» – пишет о. Павел в первом после долгого перерыва письме с Колымы жене и детям. Всей душой, всем сердцем и всеми мыслями стремился он теперь к казалось уже навсегда потерянной семье. И те два года, которые оставались до его освобождения, показались дольше всех тех лет, которые он провел в лагерной зоне. Получая небольшую плату за свой труд, о. Павел старался накопить денег, рассчитывая потратить их на дорогу домой. Но, считая дни до окончания срока и мечтая поскорее увидеть своих близких, он не знал тогда, что получить освобождение из лагеря еще не значит быть свободным. Не предполагал он, что выбраться с Колымы не так-то просто. Мало было, выдержав все, остаться в живых до окончания срока, мало было не получить в заключении повторный срок, избежать которого почти никому не удавалось. Миновав все это, надо было еще выбраться на материк. Не знал о. Павел, что, осуществляя политику колонизации Колымского края, верховная власть проводит твердую линию в создании всяких препятствий к отъезду с Колымы.

Обычно на Колыме все освобождение из лагеря состояло лишь в переходе от лагерной вахты до спецкомендатуры. Конца срока и конца ссылки, собственно, не бывало, потому что не было выезда с Колымы, лишь очень немногим удавалось выбраться на материк в краткие периоды разрешений. Этого о. Павел знать не мог. И в ноябре 1947 года, когда закончился десятилетний срок заключения, пройдя все необходимые формальности, он получил паспорт и, имея при себе три тысячи рублей, выехал в Магадан, надеясь до окончания навигации отправиться домой с последним пароходом. Однако что-то непредвиденное произошло с пароходом, и последний рейс был отменен. Все имевшиеся деньги о. Павел потратил на билет, но их не вернули, пообещав, что всех купивших билеты и не уехавших в этот раз отправят первым пароходом, как только будет открыта весенняя навигация. Тем немногим, у кого были деньги, удалось вылететь самолетом до Хабаровска, остальным, в числе которых был и о. Павел, предложили остаться и работать до весны в городе Магадане.

Весной 1948 года обстоятельства изменились. В колымские лагеря была направлена секретная инструкция, предписывавшая осужденных по статье 58 по окончании срока, за малым исключением, освобождать в ссылку, при этом предлагая освобождающимся подписывать «добровольное» обязательство работать на Колыме. Всех, кто не смог уехать в прошлую навигацию, без всяких объяснений собрали и вновь отправили в тайгу.

«...4 мая 1948 года нас отправили в тайгу. Почти месяц ходил по начальству, обивая пороги, но в ответ: «работать». И завтра буду работать на заводе № 5 промлага. Как удастся выбраться домой... не знаю», – пишет растерянный о. Павел ожидавшей его семье.

Оказавшийся за воротами лагеря, уставший от беспросветных тюремных лет, он не мог понять, в чем же его освобождение? Еще недавно он жил и работал в семье начальника, где было тепло и чисто, а теперь опять ждут те же тяжелейшие общие работы, не дающие никакого пропитания, те же лагпункты, где он будет находиться, но только теперь в качестве вольнонаемного, те же бесправие и унижение, к тому же нет и крыши над головой. «...Теперь, будучи свободным, помочь вам ничем не могу. Кроме общих работ, ни на что не способен. В настоящее время кошу сено для завода, оплата с тонны, а травы почти нет», – пишет о. Павел домой. Вскоре положение его немного изменилось: дирекция завода предложила ему работу кассира.

Жить ссыльным приходилось в бараках. А если удавалось снять квартиру, то это были темные сарайчики и чуланы, за которые надо платить огромные деньги, тогда как зарплаты были небольшие. Ссыльные вынуждены были безоговорочно выполнять бесплатно любую сверхурочную работу и вечером, и в свои выходные дни. Отказываться было нельзя, так как могли выгнать со службы, а другую работу найти непросто. Кроме того, вполне реальна была вероятность получения новых сроков, особенно в 1949 году.

Обивая пороги официальных инстанций в надежде прояснить свое положение и в течение трех лет не получив вразумительного ответа, о. Павел понял, что выбраться с Колымы будет еще труднее, чем освободиться из лагеря. Осознавая, что ничего не происходит с человеком без воли Творца, о. Павел воспринял это препятствие как очередное испытание от Господа, требовавшего от него терпения до конца как доброго подвига, свершаемого с полной преданностью Его воле, как доказательства твердости веры. Претерпевший до конца спасется, – вспоминались о. Павлу святые евангельские слова (Мф.24:13). Трудно было объяснить ожидавшим его жене и детям, почему же, получив свободу, он все еще не едет домой. «...От судьбы не уйдешь, ... раз дан такой крест, буду нести его, сколько хватит сил», – пишет он, потеряв всякую надежду уехать. Измученный неопределенностью своего положения, отец Павел, решив полностью положиться на волю Божию, вызвал к себе на Колыму жену.

Без долгих колебаний и раздумий привыкшая разделять бремя страданий своего мужа матушка Серафима, несмотря на свое слабое здоровье, твердо решила отправиться на далекую и неведомую ей Колыму. Не надеялись ставшие уже взрослыми дети, провожая маму летом 1950 года в далекий путь, что вновь когда-нибудь увидят ее живой и здоровой.

С большим трудом после долгих тринадцати лет разлуки узнал о. Павел в этой сильно постаревшей и изменившейся женщине свою любимую жену, мать своих детей. Радости его не было предела. Теперь, когда рядом был близкий и дорогой человек, будущее не казалось таким мрачным и безнадежным.

Много пришлось вытерпеть и перенести этой слабой и болезненной, но такой твердой духом женщине, на плечи которой всей своей тяжестью опустился жизненный крест о. Павла. Она полностью разделила страдания мужа и свое бремя, свой труд, свою скорбь несла не просто с терпением, но и служила Господу молитвой и обращением к Нему детей своих. Оставшись после ареста мужа с четырьмя детьми, матушка Серафима жила в великой бедности. Не было денег, чтобы купить дрова, заплатить за квартиру, купить хлеба. Болела сама, болели дети, испытывая недостаток во всем, но всегда находилось, что послать мужу – продукты, теплые вещи, а самое главное, всегда находились у нее слова утешения и поддержки, которых так ждал отец Павел и которых ему так не хватало в колымском аду, когда все связи с семьей были потеряны. Бедность годами держала м. Серафиму в тисках. Работать она не могла: не позволяло больное сердце. Помогали ей, чем могли, и сестра о. Павла, и ее сестры, особенно Мария Ивановна. С раннего детства жившая в семье о. Павла и воспитывавшаяся с его детьми, она была крепкой опорой для матушки Серафимы и ее детей в годы испытаний, выпавших на их долю, став по сути второй матерью подросшим детям. Сбылись слова пророка: Отпускай хлеб твой по водам, по прошествии многих дней опять найдешь его (Еккл. 11:1).

Уже будучи замужем за священником о. Павлом Торопцевым и имея своих детей, Мария Ивановна в течение долгого времени давала в своей семье приют матушке Серафиме и ее детям, делила с ними стол и кров. Семьи двух родных сестер – м. Серафимы и м. Марии – на деле стали одной большой, дружной семьей, где каждый мог найти поддержку и помощь. В трудных обстоятельствах жизни м. Серафима была для окружающих примером веры, твердости духа и мужества. Воспитывая детей в большой строгости и богопочитании, в годы гонений на Церковь, когда грех стал повседневной нормой, когда реальный мир манил беспредельной свободой, самым страшным она считала то, что ее дети могут стать атеистами. Она не готовила детей к легкой жизни, учила их не бояться бедности и терпеливо переносить все превратности жизни, а самое главное – хранить веру, это незаменимое сокровище. Немногословная, строгая к себе, она не позволяла детям проводить время в праздности и учила их быть полезными людям. Сама испытывавшая нужду во всем, матушка Серафима старалась помочь людям: кому добрым словом, кому добрым советом, кому добрым делом. Помощь людям в любой форме была основой ее жизни. Многим людям помогала она нести тяготы человеческие и этим исполняла закон Христа.

Много болевшая и долго страдавшая, она мужественно несла свой крест с твердым упованием на Промысл Божий и осталась верной Господу в то самое время, когда от Него отвернулся весь мир. Свою веру она передала детям. Молитвенница и постница, м. Серафима воспитывала своих детей в воздержании и строгости, учила постоянно посещать церковь и быть в непрестанном молитвенном общении с Богом, всегда и за все быть Ему благодарными. «По вашей вере да будет вам», – эти святые слова с раннего детства звучали в душах ее детей. Сколько страданий и сердечной боли испытывало ее материнское сердце, когда она, воспитывая детей в христианской вере в то трагическое время, видела, под каким двойным гнетом находятся неокрепшие души ее малых деток. Больно ей было наблюдать, как страдают они, возвращаясь из школы, где учителя всеми непристойными способами старались вытоптать то, что она вкладывала в их души. Сколько не видимых никому слез было пролито и сколько горячих молитв было вознесено к Господу и Божией Матери, на которых она возлагала всю свою надежду и упование! Это был крестный путь матери-христианки, воюющей за чад своих против целого мира. И это был не просто крест, а мученичество, мученичество за Христа. Вся ее жизнь была отдана Господу, мужу и детям. Она не умела жить по-другому. Мир без веры, без строгого нравственного порядка был для нее просто невозможен. Как настоящая христианка, матушка Серафима стала украшением своего мужа, верной матерью его детей, сокровищем всего дома, сестрою милосердия для всех несчастных.

И теперь, когда отец Павел попросил ее приехать к нему, она, оставив уже взрослых детей, не обращая внимания на свои болезни, по первому зову мужа, которому так нужна была ее поддержка, отправилась на другой конец страны. Быстро промелькнуло время для о. Павла и м. Серафимы до весны 1951 года. Колымский воздух благотворно повлиял на здоровье матушки Серафимы, она немного окрепла. Положение о. Павла по-прежнему оставалось неопределенным. Он не считался ни заключенным, ни ссыльным, но и домой его не отпускали. Отец Павел и матушка Серафима, смирившись, полностью предали себя воле Творца, извещающей о необходимости терпения, когда приходит бедствие, и не только терпения, но и долготерпения, в котором и заключается высшее исповедание веры. Они решили покориться воле Божией и кротко принять все, что Богу угодно будет послать на их жизненном пути. Не вдруг Господь являет свою силу, а, воспитывая в человеке терпение, только когда тот станет терять надежду: Смирись и спасу тебя (Пс. 114:5).

Весной 1951 года в день Благовещения Пресвятой Владычицы Богородицы о. Павел получил благую и радостную для него весть о том, что на время отпуска ему разрешили уехать домой. Счастливой и горькой была для о. Павла эта долгожданная встреча с повзрослевшими детьми, с внуками, родившимися в его отсутствие. Со слезами смотрел он на взрослых детей, с трудом узнавая в них своих малых деток, которыми они оставались в его памяти в продолжение всех лет заключения. Ко времени приезда в отпуск о. Павла и м. Серафимы дети их собрались вместе и жили семьями в городе Моршанске Тамбовской области.

Семья Марии Ивановны, муж которой П. С. Торопцев, вернувшись с фронта, принял священнический сан и служил в Крестовоздвиженском храме, обосновалась неподалеку от Моршанска – в селе Карели.

Быстро промелькнули отпускные дни, наполненные радостью встреч и скорбью тяжелых рассказов о перенесенных за эти годы испытаниях. Отца Павла неудержимо влекло в храм, где в те дни проходили особенные по своей торжественности службы Великого поста. Хорошо знавший и помнивший церковную службу, не мысливший себя без церковных песнопений, он быстро организовал спевки, и все службы Великого Поста и Светлой седмицы провел на клиросе с певчими. Покаянные и тихие великопостные, а затем торжественно-победные песнопения Светлого Воскресения наполняли надеждой его сердце, в котором скорбь о предстоящей разлуке смешивалась с пасхальной радостью и предвещала расставание с прошлым и начало и торжество новой жизни. Но не пришло еще время милости Божией, не пришло еще время возвращения свободы. Господь долготерпением испытывает веру избранных своих, укрепляя их в уповании на Его Промысл. И по окончании отпуска близкие, родные вновь со слезами проводили в дальний путь о. Павла и м. Серафиму, не зная, удастся ли им увидеться.

Извещение об окончании испытаний, посланных от Господа, и начале новой жизни с ее новыми надеждами пришло ему вновь в светлый праздник Благовещения в апреле 1953 года. В марте 1953 года умер Сталин, и последовавшая за этим амнистия (указ Верховного Совета СССР от 23 марта 1953 года), касавшаяся в основном освобождения уголовников, давала возможность лишь очень небольшому количеству осужденных по статье 58 вырваться на свободу. На этот раз о. Павел ясно почувствовал, что Господь пришел в мир не только освободить от уз греха все человечество, но и спасти конкретно его, о. Павла, больного, немощного человека, одержимого бедами и печалями, ставшего изгнанником в своем собственном отечестве. Он оказался в числе тех немногих, кому было разрешено покинуть Колыму и выехать на материк.

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

Ин.1:5

Весна 1953 года, с ее пасхальной радостью о Воскресшем Господе, стала для о. Павла еще и радостью о начале для него новой жизни. Непросто оказалось для него определить в ней свое место. Освобождение переживалось им как переход в новую, неведомую жизнь. На душе было тревожно от размышлений о том, как сложатся отношения с тем миром, в который предстояло возвратиться. За время пятнадцатилетнего отсутствия многое изменилось. Изменились близкие, изменился он сам, да и возвращаться пришлось на новое место – в г. Моршанск, где теперь жили с семьями повзрослевшие дети. Угнетала мысль, что ярлык лагерника заставит людей отшатнуться от него и навсегда остаться изгоем в своем отечестве.

Вернувшись с Колымы, о. Павел с трудом верил, что период тяжелейших испытаний, выпавших на его долю, окончился. Первое время после возвращения он трудно привыкал к свободе – страшное лагерное прошлое давило на него. Но время шло, и все воспоминания, связанные с заключением, постепенно отступали, медленно возвращались силы и здоровье. Месяц на воле дал ему возможность осознать свое место в новой жизни. Многое изменилось в его мироощущении, и теперь окружающий мир воспринимался им не как манящий и привлекательный, все происходящее вокруг виделось совсем в ином свете. Долгие годы, проведенные в заключении и ссылке, жесточайшие испытания, выпавшие на его долю, дали возможность о. Павлу в насильственном отдалении от мира, вдали от мирской суеты, познать истинную жизнь и определить истинные ее ценности. Эти годы дали ему возможность лучше понять себя и, переоценив свою прошлую жизнь, совсем по-другому взглянуть на, казалось бы, привычные вещи. После трудных, многолетних размышлений над прожитыми годами о. Павел приходил к осмыслению промахов и ошибок, совершенных им в прошлом. Еще в декабре 1938 г. он пишет из лагеря: «Я много худого не замечал за собой. Как я жалею, что ругался на вас напрасно и вел себя не так, простите мне за все. Теперь я знаю, как тяжело переносить напрасные оскорбления». В августе 1946 г., рассказывая в письме о своей работе в няньках, о. Павел, вспоминая свояченицу Марию, оставшуюся сиротой и жившую в его семье, пишет: «Я тысячу раз вспоминаю Маню, как ей было тяжело, тоскливо и сиротливо, за что прошу ее все забыть и простить меня». И уже после окончания заключения, находясь в ссылке на Колыме, в феврале 1949 г., не переставая размышлять о прожитых годах, снова и снова возвращается к тому же: «Каждый день мысленно повторяю пройденный свой жизненный путь и с каждым разом все больше и больше нахожу своих ошибок».

Вырванный обстоятельствами из привычного окружения, лишенный родины, родных, вынужденный полностью отказаться от своей воли, испытывая холод, голод, жажду, побои, унижения, он, по сути, проводил в лагере жизнь мученическую. Не имея возможности повлиять на внешние обстоятельства, о. Павел вынужден был предоставить свою жизнь провидению и воле Божией, которая, вопреки внешним обстоятельствам, всегда продолжает быть благой и совершенной. Удел избранников Божиих на земле – крест, скорби, страдания, ведущие к внутреннему преображению, которое возможно при самых тяжелых условиях жизни. Известно, что заключение глубоко меняет человека. За долгие годы, проведенные в постоянном ожидании смерти, о. Павлу открылись во всей полноте истинные ценности этой временной жизни. Лагерь дал ему возможность испытать на деле святые Евангельские истины: не цепляться за жизнь любой ценой, не искать земных благ и суетных выгод, не привязываться душой ни к чему мирскому, не заботиться о завтрашнем дне, не собирать богатства. В лагерном заключении научился он, смиряясь, терпеть все невзгоды и, считая себя во всем виновным перед Богом, сокрушаться о своих грехах. Пережив и испытав все ужасы лагерного бытия, научился он, познавая свою греховность, обретая опыт покаяния и воскресения во Христе, жить с чувством превосходства над жизнью и не бояться никого, кроме единого Бога. Испив до дна горькую чашу страданий, о. Павел всей душой своей, всем помышлением обратился ко Творцу. Пережитые страдания глубоко изменили его характер, научили его ценить ближних. Вернувшись домой, он стал удивительно терпелив и кроток, сгладилась былая резкость. В первое время после возвращения ему, привыкшему жить на пределе человеческих возможностей, познавшему полную меру всех слабостей и страстей человеческих, очень трудно было войти в эту забытую, незнакомую жизнь с ее часто мелкими побуждениями и ничтожной суетой.

Стремясь к молитвенному уединению, о. Павел после возвращения и не помышлял о служении в храме, считая, что по грехам своим он недостоин не только священного сана, но и самого дара жизни. «Вырою себе землянку и всю оставшуюся жизнь буду молиться и благодарить Бога за то, что оставил меня в живых», – говорил о. Павел близким. Поэтому как великую милость Божию принял он возможность вновь служить. Первого мая 1953 г. Указом Преосвященного Иосафа (Журманова), епископа Тамбовского и Мичуринского, о. Павел был назначен штатным священником в церковь свт. Николая г. Моршанска, впоследствии стал ее настоятелем и благочинным Моршанского округа. Теперь вся жизнь о. Павла, все его помышления принадлежали храму, и всю оставшуюся жизнь он посвятил хранению, утверждению и распространению православной веры в народе.

Эта единственная в городе действующая церковь стараниями верующих была восстановлена после поругания и разграбления и открыта во время войны.

Маленькая Никольская церковь в слободе Базево была закрыта властями в 1937 году, и почти сразу началось ее разрушение. Уже в 1939 году у храма были наглухо забиты досками все окна купола, местами побиты стекла внизу и ни один из многочисленных столбов ограды более не украшал крест. В здании бывшей церковно-приходской школы расположилась начальная четырехклассная школа, и местные учителя, считавшие, что кресты дурно влияют на учеников, заставляли детей ломать их в качестве наказания за плохое поведение и неуспеваемость. Именно мальчишки из этой школы начали разграбление храма, проникнув внутрь через сломанную решетку. Обычно весной перед центральными воротами церкви разливалась большая лужа. В тот год в ней плавало множество икон – школьники выбросили их из храма, просто так, бесцельно, чтобы поглумиться, и «играли в кораблики», расстреливая доски со святыми ликами камнями. В небольшой кладовке под колокольней в сундуках хранилось много священнических риз, куски материала, парча для облачений, книги. Взломав и это помещение, дети поначалу стали рвать ризы, надевать их на себя, но кто-то постарше смекнул, что на качественном дорогом материале можно неплохо заработать, и они пошли продавать награбленное. Но торговля шла плохо – узнав, откуда такой товар, люди отказывались его покупать даже за копейки.

Вскоре в храм полезли и неверующие взрослые. Тащили отсюда все, кто что мог. Иконы в иконостасе были писаны на цинке. Однажды одна женщина – из бывшей двадцатки – увидела, как их вынули и, сложив стопкой, приготовили забрать. Не побоявшись, она перенесла их к себе во двор, надеясь после вернуть в храм. Однако ее сыновья нашли святым образам другое применение – покрыли ими сарай, перевернув ликами вниз.

Мало кто из жителей осмеливался стыдить разрушителей: боялись и их, и власть, которая, узнав о защите «религиозного дурмана», по головке не погладила бы. Но Бог поругаем не бывает... Людская молва гласит, что почти всех из кощунников убили на фронте.

С началом войны в храме разместились мастерские по ремонту двигателей самолетов КУ-2, кукурузников. Солдаты стали было вытаскивать на улицу и бросать перед главным входом киоты, иконы, утварь, но быстро одумались – вещи могли сгодиться «по хозяйству» в мастерской. И действительно, иногда при нехватке дров церковные печи растапливали чем-нибудь из убранства и обшивки здания.

После ухода ремонтников разграбление храма продолжилось. Те же школьники нашли чудом уцелевший сундук, полный церковных книг, среди которых были и рукописные, а также снятые зачем-то паникадила. Светильники разобрали и сдали в пункт приема цветных металлов за небольшую сумму, книгам же нашли иное применение. От военной мастерской остались огнетушители, и дети решили испытать их в действии. Старинные фолианты свалили в кучу посреди церкви и зажгли. Слава Богу, огнетушители оказались исправными, и потому храм уцелел.

Взрослые мародеры тем временем занимались более практичными вещами. Жесть на крыше была хорошей, и мужчины изнутри чердака подрубали крепежи, разгибали стыки и затаскивали полосы внутрь. Листы скатывали в рулоны и по ночам вытаскивали через разбитые окна. Из украденного металла мастерили ведра и различные хозяйственные мелочи для продажи. Были и такие, кто брал из церкви деревянные предметы на отопление.

Слава Богу, новое осквернение продолжалось недолго, по стране пошла волна открытия храмов, нашлись верующие люди, которые не побоялись выступить инициаторами возвращения Базевской церкви и войти в двадцатку. Частью это были монашествующие из разогнанных монастырей, вышедшие из тюрем. Их стараниями церковь была восстановлена и открыта в 1944 г. Когда храм освящал архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), собралось такое количество народу, что была полностью забита вся прилегающая площадь.

Когда 9 мая ночью объявили о победе в Великой Отечественной войне, с рассветом в храм потянулись люди. Непрерывный поток не иссякал несколько дней подряд. Шли мимо митинга на Октябрьской площади, шли с него, шли из ближних и дальних сел, деревень, шли коммунисты и репрессированные. Люди плакали от счастья, храм, открытый круглые сутки, как перед Пасхой, все время был полон.

Сразу стало ясно, что Никольская церковь, когда-то самый маленький храм Моршанска, слишком тесна для массы людей, после войны обратившихся к вере. Однако большие ремонтные работы, а также строительство двух приделов стали возможны лишь в конце 1950-х годов, во время настоятельства протоиерея Павла Семеновича Торопцева (1907–1975), родственника о. Павла Гулынина (он был женат на сестре матушки Серафимы Марии).

Одному Господу известно, сколько претерпел скорбей о. Павел Торопцев, обустраивая и расширяя храм. Лес под строительство, а тем более церковное, в то время приобрести было практически невозможно. Его удалось получить только благодаря тому, что несколько прихожан отдали храму выписанные им ордера на бревна под строительство жилья. Отец Павел ездил на лесосеки сам, и ему удавалось брать стройматериала больше, чем значилось в накладных. Это был сильный риск, так как за добытые похожим путем чугунные батареи отопления его чуть не посадили в тюрьму.

Когда работы уже приближались к концу, стало понятно, что обираемый непомерными налогами храм не в силах расплатиться за прирубленные приделы, а помощи ждать неоткуда. Назревал большой скандал, в который неминуемо должна была вмешаться местная власть: как это так, церковь в наглую эксплуатирует и обманывает трудовой люд! Глубоко расстроенный, о. Павел решил полностью положиться на волю Божию. Ночью он долго молился, прося Господа и свт. Николая Угодника не оставлять приход без защиты и помочь все устроить.

Утром, идя на службу, он заметил, что к нему направляется какой-то незнакомый улыбающийся мужчина. «А я в храм заходил, а вас нет, – сказал он, подойдя под благословение. – Это вам». С этими словами незнакомец сунул в руки ничего не понимающему батюшке какой-то сверток и пошел прочь. Даже имени своего не назвал. Когда изумленный отец Павел развернул пакет, то увидел очень большую сумму денег. Их хватило, чтобы полностью рассчитаться и с рабочими, и за материалы. Впоследствии о. Павел не раз в проповедях поминал этот случай, указывая, как Промыслом Божиим все устроилось.

Но в те годы храмоздательство не могло остаться безнаказанным, и протоиерей Павел Торопцев был снят с должности настоятеля местным советом по делам религии. Настоятелем Никольского храма на долгие годы стал отец Павел Гулынин.

За десятилетия безупречной службы с 1 мая 1953 по 4 ноября 1987 года отец Павел удостоился многих наград и благодарностей. Награждался он неоднократно за ревностное исполнение церковного устава, за истинное служение, выражавшееся в постоянной заботе о благолепии храма и церковного пения, которым занимался с большой любовью, а главное – за богословскую проповедь, без которой не обходилось ни одно богослужение. Среди множества наград за усердное служение были ордена Русской Православной Церкви во имя святого равноапостольного князя Владимира III степени и во имя Сергия Радонежского III степени, которыми о. Павел был награжден в 1961 и в 1987 годах. Как митрофорный протоиерей он удостоился высшей награды – служения литургии с открытыми царскими вратами до молитвы «Отче наш».

Постановлением Президиума Тамбовского областного суда от 26 мая 1966 года о. Павел был реабилитирован. Об этом ему стало известно только в 1982 году, но до конца своих дней он так и не узнал, за что конкретно был осужден в 1937 году.

Но несмотря на это, очень непростыми были эти годы служения о. Павла. Для отделенной от государства Церкви, во все годы советской власти остававшейся вне закона и не пользовавшейся его защитой, период 1953–1978 гг. стал временем новых удушающих гонений, ставших для людей годами тягчайшей бездуховности и неверия. На путь служения Православной Церкви о. Павел возвратился в то время, когда закончился период нормализации отношений между Церковью и государством. Годы правления Н.С. Хрущева – с 1953 по 1964, период так называемой «оттепели», – обернулись для Русской Православной Церкви новыми яростными гонениями. Открытое выступление нового главы государства против религии как буржуазной идеологии вызвало волну антицерковного террора. Средства массовой информации обрушились на священнослужителей и верующих, пытаясь, как и прежде, обесчестить их, обвиняя во всех грехах. Вновь стали закрываться храмы. Травля священников и верующих, разгон «общественностью» церковных праздников – все напоминало события 20–30-х годов. Возобновились преследования за религиозные убеждения. Для верующих вновь возникла угроза лишения места работы или учебы. Остерегаясь преследований, люди боялись заходить в храмы, да и храмы закрывались один за другим: не хватало священников, и их число постоянно уменьшалось. К 1960 году обстановка накалилась до предела. Церковно-приходская реформа, принятая под нажимом властей, в 1961 году коренным образом изменила уклад приходской жизни, на долгие годы поставив ее под контроль государственной власти. В результате реформы духовенство оказалось отстраненным от руководства церковной деятельностью, священник перестал быть главой прихода. Подлинными хозяевами церковного прихода становились назначаемые властью так называемые «двадцатки», которые в союзе с уполномоченными по делам РПЦ руководили приходской жизнью. Представители высшего и среднего духовенства становились зависимыми наемными исполнителями богослужений и в любой момент могли быть отстранены по решению «двадцатки». Такое положение сохранялось до 1986 года.

В создавшейся обстановке отношения между пастырем и паствой становились очень непростыми. Верующие ждали от священника ответов на официальные антирелигиозные нападки, ждали духовных истИн.Не менее важна была для прихожан общественная позиция священника и его каждодневная жизнь, по которым они определяли и свое отношение к происходящему. Для многих священников это бездуховное время явилось тяжелейшим испытанием. Некоторые были деморализованы и священство свое сводили лишь к исполнению треб, боясь быть уволенными, старались не говорить проповедей, т.к. темы их должны были согласовывать с уполномоченным. Ложь молчания разрушала доверие, уничтожала духовные связи священника с его паствой. Чтобы служить у Престола Божия и смело смотреть людям в глаза, надо было иметь чистое сердце, устремленное к единому Богу.

Горя духом, о. Павел был очень мало привязан к маловременной земной жизни, всего себя отдавая служению Богу и людям. Большой любитель церковного пения, человек литургической направленности, он всему предпочитал богослужения и молитву. Руководимые им богослужения надолго запоминались своей строгостью, стройностью и благоговением. Его молитвенное настроение всегда благодатно действовало на молящихся. Особенно любил о. Павел трогательные великопостные службы, еженедельные пассии с чтением акафиста Страстям Христовым и пением ирмосов «волною морскою» и первую, крестопоклонную и страстную седмицы до самых последних дней служил всегда сам. Но основное внимание о. Павел уделял проповеди. Горе мне, если я не благовествую, – сказал святой апостол (1Кор. 9:16). Чтобы благовествовать и проповедовать, пришлось батюшке после возвращения из заключения, на 54-м году своей жизни, браться за литературу, заново вспоминать основы богословия. С этого времени и до конца жизни проповеди стали его основным занятием, и все свое свободное время он изучал Священное Писание. Считая проповеди главной обязанностью священника, о. Павел готовился к ним очень тщательно, стараясь утверждать прихожан в благочестии, проповедовал им слово Божие при любой возможности. И несмотря ни на какое внешнее давление, строго следил за тем, чтобы ни одна Божественная литургия не обходилась без проповеди. Великим постом он произносил проповедь за утренним и вечерним богослужением и придерживался этого принципа до последних дней своего служения. Темы его проповедей были самыми разнообразными, но центром всегда оставалось Евангелие. Прихожане ждали его проповедей, в которых он неизменно призывал к терпению и смирению как основе христианской жизни в нелегких обстоятельствах, выпавших на долю верующих в век атеизма, старался помочь обрести любовь к ближнему, призывал к молитве; много внимания уделял вопросам семьи, взаимоотношениям родителей и детей. Он не утомлял слушателей многословием, и проповеди его были короткими, но глубокими по содержанию и отличались простотой, непосредственностью и искренностью.

Опыт жизни в лагере дал о. Павлу знание человеческой души. Обращаясь к батюшке, человек знал, что в этот момент он видит и слышит только его скорби или недоумения. Наставляя, благословляя, исповедуя, он брал на себя печали людские и грехи, даруя взамен облегчение и великую радость сердечную.

Духовных чад у о. Павла было множество: он окормлял монашествующих в миру, мирян и паломников, которых к нему посылали, никому не отказывая. Проскомидию о. Павел начинал в 5 часов утра, чтобы успеть всех помянуть и вынуть за них частичку. У него была большая стопка синодиков, несколько часов он поминал тех, кого знал по прежним приходам, по ссылке, кого крестил, отпевал, своих духовных чад и множество других людей. Главным для себя он считал помочь человеку обрести веру, облегчить его страдания и молиться за него. Чужая боль ранила чуткую душу отца Павла и рождала в ней сострадание. Скольким людям помог батюшка, от скольких отвел беду своим молитвенным ходатайством, сколько душ было спасено через его посредничество!

Одна из приезжавших к батюшке монахинь, матушка Никодима, рассказывала такой случай. Отец Павел благословил ее – еще до пострига – на серьезную операцию, предсказав в утешение, что все обойдется благополучно. Операция была многочасовой и тяжелой, проводилась под общим наркозом. Под наркозом болящая ничего не слышала и не ощущала, но хорошо помнит, что в некоторые моменты операции (по всей видимости, в критические) в ее сознании неоднократно возникал видимый образ отца Павла, поддерживающего и помогающего ей. Позднее больная узнала, что батюшка, находясь от нее за много километров, молился о ней, а врачи признались, что она чудом осталась жива, и в ходе операции были моменты, когда они уже не надеялись, что сердце оперируемой выдержит. При своей жизни отец Павел не разрешил этого рассказывать, и только после кончины батюшки монахиня Никодима поведала об этом ради духовной пользы и назидания.

В те годы священнослужители подвергались преследованиям из-за совершения треб по просьбе прихожан в их домах. Для совершения панихид, парастасов и отпеваний на дому необходимо было иметь соответствующее разрешение от органов местной власти. Однажды в конце 50-х годов умер (утонул) один из известных почетных учителей города некий Розонов. Отец его был священником, и родные просили по-христиански проводить покойного в последний путь. Несмотря на опасность, о. Павел исполнил свой пастырский долг: тайно ночью совершил отпевание усопшего в помещении Дома учителя г. Моршанска, где стоял гроб.

Люди тянулись к свету доброго и умного слова отца Павла, его сочувствия и понимания, полного любви к Богу. Его гостеприимный дом всегда был открыт для людей. Прихожане любили и уважали своего батюшку и нередко заходили к нему побеседовать. Останавливались у о. Павла в доме на отдых и трапезу владыки Тамбовской кафедры Иоасаф, Иннокентий, Питирим, Дамаскин, Ионафан, Михаил, Валентин, Евгений и другие.

Многолетняя духовная дружба связывала отца Павла с удивительной подвижницей, прозорливой старицей схимонахиней Херувимой (Есютиной). Игуменьей моршанской называл ее отец Кукша, у которого она неоднократно бывала в Киеве. Мария (ее мирское имя) была дочерью крупного подмосковного фабриканта. Когда она была еще маленькой, ее мать умерла в родах. Из-за плохих отношений с мачехой ей рано пришлось уйти из дома. В юности у нее сильно болели ноги, так что она не могла ходить. Однажды во сне ей явился прп. Серафим Саровский и благословил приехать в Дивеево и обойти канавку: «Пусть тебя принесут. Только по канавке иди сама». Первый раз по канавке Марию вели три человека, второй раз – двое, а третий раз она шла одна, полностью исцеленная.

В 20-е года Мария ходила к отцу Николаю Стяжкинскому, великому прозорливцу (с. Стяжкино, Нижне-Ломовского уезда Пензенской обл.), и он благословил ее на подвиг странничества. Повязав ей платок так, что были закрыты глаза, а виден оставался лишь кончик носа, о. Николай велел ей никогда не открывать лица посторонним. И этот подвиг матушка несла до самой смерти.

Более 40 лет прожила на моршанской земле схимонахиня Херувима в уединении, в небольшом окружении близких по духу людей, незаметно для города. В ее самый близкий круг входили родственники отца Павла. В церковь в Моршанске матушка никогда не ходила, скорее всего, не имела благословения. Отец Павел причащал и исповедовал ее дома. Она просила: «Батюшка! Ты приди к нам пораньше, до обедни, а то после службы ты устанешь, будешь не так внимателен. Да исповедуй нас не как мирян, а по-монашески. Ведь какие священники называют грехи мирян, нам такие и слышать не положено».

Дочери отца Павла, постоянно помогавшие матушке Херувиме по хозяйству, обращались к ней за советом и благословением во всех житейских и духовных нуждах. Семейное предание хранит память о множестве случаев прозорливости схимонахини Херувимы, очевидцами которой им довелось стать. Но самым удивительным свидетельством благоволения Божия был следующий случай.

Однажды матушке Херувиме явился во сне почитаемый моршанцами за святого юродивый Василий Ильин и велел ей пойти на кладбище. Увидев, что могилу блаженного осквернили, а тяжелое надгробие из гранита сдвинули в сторону, матушка собрала нескольких близких ей женщин, чтобы поставить на место надгробную плиту. Плита оказалась очень тяжелой, и женщины ничего с ней сделать не смогли. Когда они уже отчаялись и решили идти домой, неожиданно откуда-то появилась незнакомая женщина в темной одежде и белом платочке и стала уговаривать их еще раз попробовать подвинуть надгробие. На удивление на этот раз плита очень быстро поддалась. Незнакомую матушку стали расспрашивать, где она живет.

– Я живу под церковью, разрушенной безбожниками, – указала та на руины кладбищенского храма и внезапно на глазах ошеломленных женщин исчезла. Схимонахиня Херувима сказала, что это Сама Матерь Божия явила Свою помощь в благом деле.

В тесном духовном общении был отец Павел еще с одной удивительной прозорливой моршанской подвижницей – юродивой странницей Параскевой (Прасковьей Кузминичной Володиной, уроженкой села Отъяссы), в тайном постриге монахиней Паисией. Еще в юности Параша начала странствовать по селам Тамбовской области. За большую корзину, которую всегда носила в руках, она получила прозвище «Параша-кошелочница». В корзинке находились иконы, распятие, вода и камни со святого источника, были там ложки, головные и носовые платки, которые давали ей православные помянуть усопших родственников, были и просто подарки, продукты, которые она раздавала нуждающимся. По всем окрестным селам люди до сих пор помнят многочисленные предсказания и советы юродивой Параскевы, которые помогли им, утешили или предостерегли.

Будучи мягким и добрым человеком в отношениях со своими духовными чадами и прихожанами, о. Павел был строг и неуступчив в делах веры и священнического служения. Очень показательна его позиция в вопросе об одежде, полагающейся духовному лицу. Местные власти строжайше запрещали священнослужителям носить вне храма рясу. Если какого-либо батюшку видели в городе в священническом одеянии, то уполномоченный немедленно выговаривал за это епископу, требуя, чтобы «священнослужители не выделялись из толпы своим одеянием». Правящий архиерей Михаил (Чуб), строгий исполнитель церковного Устава, на подобные замечания отвечал: «Форма дух бережет, а вот без формы молитвенный дух пропадет!» Протоиерей Павел Гулынин всегда носил одежду, положенную его сану, ни разу не нарушив данного им перед рукоположением обещания: «Обязуюсь... носить одежду, только присвоенную духовному званию». Никакие запреты под угрозой штрафа и других наказаний не могли заставить его изменить своим убеждениям.

К церковным службам батюшка всегда готовился очень ответственно, строго следил за тем, чтобы всякое священнодействие совершалось с благоговением. Требователен был к молодым священникам и диаконам, внушая своим примером уважение к святыне. Одаренному хорошим голосом и слухом и любовью к церковному пению, ему удалось при Никольском храме организовать слаженный церковный хор, которому он посвящал много времени. Нередко о. Павел становился на клирос, регентовал и пел вместе с певчими. Строго наблюдал он за исполнением церковного устава, считая невозможным искажать его, так как святые отцы Духом Святым составляли его. Поэтому батюшка не благословлял менять гласы и не разрешал уставщику самочинно выбирать стихиры. «Нет, что положено, то и надо петь, – говорил он, – так как каждая стихира соответствует гласу, и глас соответствует стихире и силе ее духа...»

Свободного времени батюшка имел очень мало, день был заполнен до предела. Кроме служб, исполнения треб, занятий с церковным хором, много времени уделял он чтению слова Божия, житий и творений святых отцов и подготовке к проповедям. Не забывал он своих детей и подраставших внуков, которые хотя и жили отдельно, но по-прежнему являлись одной большой дружной семьей. Встречи с ними были не так часты, как ему хотелось бы, но в великие праздники – Святую Пасху, Рождество, Крещение – и во дни их ангелов всегда служил молебны в семьях дочерей Надежды и Софии. Любили дети и внуки начинающиеся молитвой праздничные трапезы и всегда с радостью и нетерпением ожидали этой редкой возможности пообщаться с отцом и дедушкой в узком семейном кругу за чашкой чая. Иногда выпадали поистине счастливые дни и недели, когда отец Павел вместе с детьми и внуками совершал паломничества по святым местам – в Троице-Сергиеву Лавру, Киево-Печерский монастырь, Почаевскую Лавру и Псково-Печерский монастырь, где он служил вместе с архимандритом Иоанном (Крестьянкиным).

Но за внешней простотой о. Павла, идущей от смиренной и мирной души, стоял огромный, невидимый миру духовный подвиг, глубокая внутренняя сосредоточенность. На его пастырском пути скорбей и страданий было очень много, но все выпадавшие на его долю неприятности он переносил с удивительным смирением, недуги и скорби старался скрывать от окружающих. До конца дней своих так и не смог он забыть страшных лет, пережитых в заключении. Не мог забыть арест, допросы, душные и смрадные бараки, долгие пешие переходы в колоннах, окруженных конвойными с автоматами, лай сторожевых овчарок и так надоевший окрик охраны: «Два шага в сторону – стрельба без предупреждения!» Лагерная обстановка часто возникала перед ним до мельчайших подробностей, но вспоминать об этом вслух и рассказывать близким о времени, наполненном болью, страданием, издевательствами, он не любил.

Как то, спустя много лет, о. Павел был приглашен на освящение одного из домов г. Моршанска. Лицо хозяина дома показалось ему знакомым. Им оказался Петр Иванович Маркин, который когда-то в лагере, на северном Урале, угостил больного лихорадкой о. Павла рыбой, присланной ему в посылке и ставшей для о. Павла спасительной. Бывшие соузники искренне радовались встрече, но в дальнейшем отношений не поддерживали, т.к. каждый боялся ворошить прошлое, стараясь не вспоминать пережитого. Но за службой, на панихидах о. Павел всегда поминал многих заключенных, умерших в лагерях, вознося молитву об их упокоении.

Через всю долгую жизнь пронес о. Павел истинные ценности, которые со всей полнотой открылись ему в те страшные годы. Лагерь раскрыл перед ним пределы человеческих возможностей, со всей определенностью показал ему, что нет и не может быть таких внешних условий, при которых пребывание в заповедях Божиих становится невозможным. Всемогущий лагерный механизм, направленный на уничтожение личности, не смог убить в нем нравственного начала, имя которому – Бог. Годы, проведенные в заключении, в аскетической, отрешенной от мира обстановке, стали для о. Павла временем духовного перерождения, совершенствования и укрепления нравственных сил, обратили его к внутренней жизни, что и позволило ему впоследствии стать истинным пастырем для людей, ищущих утешения, наставления и руководства. Это дало ему возможность, находясь до конца дней своих среди бушующих страстей этого мира, вести жизнь внутренне уединенную, по сути своей монашескую, в полном отречении от мира, не могущего прельстить о. Павла никакими соблазнами. Не надо никому и ничему завидовать, и чего еще желать, если ты свободен и в твою спину не направлен ствол автомата, если не голоден, не замерзаешь, не испытываешь жажду, обут, одет, если ходят ноги, работают руки, видят глаза и слышат уши – всего этого вполне достаточно для жизни. «Будьте довольны тем, кто что имеет. Вспоминайте, как прожили 1937–1953 гг.», – за этими предельно простыми словами одного из пунктов духовного завещания детям и внукам, написанного батюшкой незадолго до смерти, стоит жизненный опыт тяжелейших испытаний, выпавших на долю подлинного христианина, познавшего во всей полноте истину, оставшегося верным ей до конца и завещавшего ее своим потомкам.

60–70-е – годы «бескровных гонений» – были внешне мирными и спокойными, но, тем не менее, требовали от истинных пастырей огромного мужества и самоотвержения. Спасительная пастырская миссия в годы хрущевских гонений и брежневского застоя приобрела еще большее значение, но крайне затруднительными стали те формы пастырского окормления, которые еще недавно были нормой. Среди прихожан все больше становилось людей, не знающих Святого Евангелия, не понимающих церковнославянского языка, так как они уже не изучали Закона Божия.

Часто христиане, прошедшие тюрьмы, лагеря, ссылки, прятали иконы и старались внешне не обнаруживать свою веру, хотя отречение от веры по-прежнему считалось смертным грехом. Отрекаться нельзя, но прятаться можно и должно – вот установка многих в те годы. Посещать храм стало небезопасно. Поэтому мужчин и молодежи (особенно в будние дни) в церкви бывало немного. Доминирующий контингент – простые бабушки, не представляющие большого интереса для Комитета Государственной Безопасности. Эти старушки, часто втайне от родителей приносившие в храм крестить своих внуков, сохраняли православные обряды и традиции, помнили церковные праздники и шли на Пасху в храм, невзирая на отряды милиции.

В этот период появились новые поколения людей, ничего не знающих о вере в Бога. Храм стал наполняться людьми, имевшими на совести смертные грехи, но не понимающими несовместимости греха с именем христианина. В этих условиях оказались неприменимыми канонические нормы, сформированные Церковью в эпоху торжества христианства.

Именно в это трудное время пастырю, как никогда, требовались чувства снисхождения и милосердия. Отец Павел, окормляя церковную паству, оказывался перед мучительным вопросом буквально каждый день своего служения: «Как крестить детей неверующих родителей без церковных восприемников, зная, что ребенка больше никогда не принесут в храм? Как венчать практически неверующих молодоженов, вовсе не понимающих смысла церковного Таинства? Как причащать христианок, совершивших множество детоубийств во чреве?» По строгости церковных правил священник должен отложить совершение Таинства в таких случаях, настаивая на необходимой (но практически невозможной) катехизации и епитимии. Но если откажешь, мучительные укоры совести не дадут покоя: «Кому отказал? Тому, кого Бог привел в храм как в последнее прибежище, тому, кто ничему не научен, кто, может быть, сегодня имеет единственную возможность прикоснуться к благодати Божией».

Отец Павел, непрестанно взывая ко Господу, чтобы узнать Его святую волю о данном человеке, брал на себя ответственность за отступление от буквального смысла канонов, за ослабление покаянной дисциплины маловерных и причащение не приготовленных как должно людей. При всем этом он молил Бога о прощении грехов заблудших, об их вразумлении и исправлении, а также о спасении погибающих душ.

С чем сравнить и как оценить этот ежедневный пастырский подвиг? И батюшка нес его, так как понимал, что, отказавшись от него, священник становился формальным исполнителем треб, отталкивающим приходящих людей холодностью своего сердца. А это было никак не совместимо с батюшкиной любовью к ближнему. И в этом тоже проявлялась его жертвенность как плод Христовой любви к людям.

Во время хрущевского гонения была проведена реформа Никольского прихода, в результате которой хозяином в храме стал староста, которого вместе с казначеем и продавцом церковного ящика фактически назначали уполномоченный и райисполком. В такой ситуации священники стали бескровными мучениками, не имеющими возможности препятствовать этому насилию внутри храма. В 1965 году архиепископ Иннокентий (Зельницкий) жаловался в Патриархию, что «церковные советы вмешиваются в дела священнослужителей, указывая им, как проводить исповедь, как начинать службу...» Новые «хозяева» храма по приказу «сверху» не позволяли причащать детей, при крещении младенцев регистрировали паспорта родителей и ставили в известность уполномоченного, за что нередко этих родителей увольняли с работы.

Тем, кто сам не пережил этого времени, теперь трудно понять подвиг священника, который должен был молча, своей любовью и верой, смирением и терпением победить в душе пришедшего в храм человека всю громаду лжи и преступления, заполнивших собой жизнь, проникнувших и внутрь церковных стен.

Стоит вглядеться в фотографии отца Павла того времени – сколько безмолвного страдания и Христовой любви выражают его глаза! Страдая от человеческой боли и грехов, он одновременно переливал в сердца людей радость и утешение. Батюшка, как и другие священники, был «распят без гвоздей». Но подвиг их не прошел бесследно: благодаря их подвигу была сохранена православная вера и приготовлен путь возрождения церковной жизни в России. Через таких пастырей, как отец Павел, обильно действовала благодать Божия, которая помогла в будущем воспитать новых добрых служителей Церкви.

Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил.

2Тим. 4:7

2 августа 1984 года разрешилась от уз мира верная спутница о. Павла матушка Серафима, весь жизненный путь которой был связан с великими страданиями и стремлением к Богу, бывшему целью всей ее мученической жизни. За месяц до смерти приняв монашеский постриг с именем преподобной Серафимы, она удостоилась истинно христианской кончины. Перед смертью соборовалась и причастилась Святых Христовых Таин; в 15 часов ее душа мирно отошла ко Господу. Через всю свою трудную жизнь пронесла эта подвижница непоколебимую веру и живую действенную любовь к Богу как основу всей своей подлинно христианской жизни, прославляя Творца своими делами. И не случайно кончина ее последовала в день, когда Православная Церковь празднует память святого славного пророка Илии, великого ревнителя о славе Божией, принявшего душу монахини Серафимы под свой покров и защиту.

Годы, проведенные в лагере, не могли не отразиться на здоровье о. Павла. Суставной ревматизм, обмороженные пальцы рук и ног до конца жизни напоминали о страшном прошлом тупой ноющей болью. С наступлением старости отец Павел стал сильно уставать от служб и проповедей, от разговоров с посетителями, вынужден был больше отдыхать. Но, несмотря на недомогания, пока были силы, совершал Божественную литургию и не оставлял проповеднического долга. Однако состояние здоровья его продолжало ухудшаться. Сильные боли в ногах не давали возможности выдерживать долгие службы, трудно стало ходить в храм. Последнюю свою литургию о. Павел совершил 4 ноября 1988 года – на престольный праздник в честь иконы Казанской Божией Матери – вместе с архиепископом Тамбовским и Мичуринским Евгением.

Болезнь прогрессировала, началась гангрена левой ноги. Стоять было трудно, но положенного молитвенного правила он не оставлял, до последних дней все вычитывал дома с помощью младшей дочери девицы Веры, которая жила вместе с родителями. Открылись сильные боли, но о. Павел, привыкший во всех скорбных обстоятельствах переносить свои страдания молча, за все благодарил Бога, предавая себя в Его волю, и находил в этом успокоение и отраду для души.

20 декабря 1988 года, чувствуя приближение окончания своего земного пути, о. Павел по благословению архиепископа Тамбовского и Мичуринского Евгения принял постриг в ангельский образ как знак отречения от мира и греха с именем преподобного Павла Послушливого, основой жизни которого были простота и незлобие, происходившие от совершенного послушания.

Отец Павел угасал, слабел и очень страдал, оттого что не может сам вычитывать положенного монашеского правила, но молитву Иисусову он не оставлял. Приближался час отхода его в жизнь вечную. За месяц до смерти, 17 марта 1989 года, отец Павел, стремясь к скорейшему соединению с Богом, принял святую схиму с именем мученика Павла, земная жизнь которого явила образ любви к Богу, покорности Его воле, образ смирения и нищеты духовной и была так близка жизненному пути о. Павла. Чин пострига в великий ангельский образ был совершен архимандритом Авелем, настоятелем Рязанского Иоанно-Богословского мужского монастыря, и игуменом о. Иосифом.

В последний месяц жизни о. Павел слабел, бледнел, отказывался от пищи, часто причащался Святых Христовых ТаИн.Несколько раз приступал к Таинству Елеосвящения.

Настал час воли Божией. Предчувствуя близкую кончину, о. Павел, одетый во все чистое, последний раз исповедался и, причастившись Святых Христовых Таин, простился с близкими и родными, видя их плачущими и скорбящими, старался благословить каждого. И только рука, с трудом поднимающаяся для последнего благословения и крестного знамения, говорила о том, как мало осталось в нем жизненных сил. Находившиеся рядом дочери помогали отцу, поддерживая его благословляющую руку.

Дети, внуки, родственники, прощаясь, просили прощения, просили молитв и, обступив одр умирающего, долго смотрели на него, стараясь запомнить его таким – и в жизни, и в смерти послушным Господу. Они были свидетелями его мирной кончины. Глубоко вздохнув несколько раз, он затих. Душа тихо отошла ко Господу. Было 8 часов 30 минут утра. На календаре значился понедельник 3 апреля 1989 года. Шла четвертая неделя Великого Поста. Так мирно иеросхимонах Павел, закончив свой крестный путь, разрешился от уз земной жизни, терновым венцом которой были и клевета, и ложь, и гонения, и невыносимые физические и душевные страдания, и долгие годы заключения.

Тотчас была отслужена панихида, после чего отца Павла облачили в священническое одеяние. Чин отпевания совершил в Никольской церкви архиепископ Тамбовский и Мичуринский Евгений в сослужении семи священников и трех дьяконов.

В среду, 5 апреля 1989 года, было совершено погребение иеросхимонаха Павла, исповедовавшего веру Христову всей своей жизнью. Местом вечного упокоения его стало Базевское кладбище, где вместе похоронены иеросхимонах Павел и монахиня Серафима.

Господь принял их души от великих трудов и подвигов в великую радость.

Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их.

Евр.13:7

По учению святых отцов, истинная вера должна быть испытана, то есть обнаружена перед людьми словом и делом. Сам Господь наш Иисус Христос сказал: Всякого, кто исповедует Меня перед людьми, того исповедую и Я перед Отцем Моим Небесным (Мф.10:32). Послушание вере, учат святые отцы, требует, чтобы человек верующий покорялся ей беспрекословно, как повелению, идущему от Бога, что будет свидетельствовать о твердости убеждений. В истории Церкви люди, обладающие непоколебимой верой – святые отцы, мученики, подвижники, исповедовали Христа своими трудами, проповедями, всею своею жизнью, претерпевая скорби, мучения и даже принимая смерть, не боясь, даже во времена самых лютых гонений, жить открыто по своей вере.

Вслед за мучениками первых веков христианства, вместе со всей Русской Православной Церковью, с сонмом новомучеников и исповедников российских – весь этот крестный мученический путь выпало пройти иеросхимонаху Павлу, его надежной и верной спутнице монахине Серафиме. Они всей своей жизнью засвидетельствовали верность Христу, поклоняясь ему духом и истиною, то есть словом и делом, не боясь во времена безбожия, преследований и гонений на Православие жить по вере, в самых нечеловеческих условиях оставаясь верными своим убеждениям. Несомненно, весь их жизненный путь – это подвиг мученичества и исповедничества. Не случайно день кончины иеросхимонаха Павла 3 апреля (21 марта по старому стилю) совпал с днем прославления Церковью имени святого Иакова, мужественного исповедника веры Христовой, жившего в VII веке. В истории христианства мученики за короткий срок своих страданий получали небесные венцы. Но страшные по своей жестокости, тягчайшие испытания, через которые прошел отец Павел в каторжных лагерях, выше простого кратковременного мученичества. Как истинный христианин, он оставался верным Христу и в период гонений, и в годы благоденствия, исповедуя его своим Господом, веруя, что все посылается Им.

Свой крестный путь исповедничества и мученичества отец Павел начал в самое трудное для Русской Православной Церкви время – в 30-е годы, приняв сан священника, когда всякий верующий человек подвергался жесточайшим гонениям и когда другие в страхе срывали с себя церковные регалии. Вся его семья, разделившая его крестный путь исповедания веры Христовой, вместе с ним прошла не менее жестокие страдания, не столько физические, сколько нравственные. Как истинным исповедникам веры им пришлось терпеть всякое поношение: их гнали, бесчестили, лишали работы, крова, несмотря на бедность, у них отнимали последний кусок хлеба, полностью лишали средств к существованию...

В годы государственного атеизма, всеобщего неверия, презрения и подозрения ко всему церковному и религиозному, когда каждый сохранивший веру считался безнадежно отсталым и подвергался издевательствам и поношениям, отец Павел и матушка Серафима открыто воспитывали детей в любви и верности Богу. Детям с младенческих лет пришлось испытать на себе всю ненависть мира, которая обрушилась на их неокрепшие детские души за верность Христу. Им было особенно трудно. Перед их глазами проходила постоянная идеологическая антирелигиозная обработка. Закрывались храмы, высылались священники. Они понимали, что люди боятся ходить в церковь, стыдятся говорить о религии, были свидетелями безобразных оргий, которые устраивали комсомольцы у храмов в дни великих христианских праздников. Каждое утро, идя в школу, дети поднимались на свою маленькую голгофу. В продолжение всех лет обучения каждую минуту в стенах школы их ждали открытые насмешки и издевательства учителей и одноклассников. Их пытались заставить кощунствовать, осмеивая все святое. Для них, как и для всех тех, кто не отказался от веры, были закрыты двери высших учебных заведений. С самого раннего детства понесли они свои подвижнические кресты исповедников веры Христовой.

Не утратив веру в тяжелых испытаниях, отец Павел и матушка Серафима остались верными Господу в сутолоке и суете мира, преисполненного соблазнами, в ожесточенной борьбе с окружавшими их силами зла, атеизма, богоборчества, какими и были бездуховные 60–70-е годы. Глубокая истинная любовь к Господу не позволяла им делить себя между миром и Богом. Непоколебимость веры давала силы идти по крестному пути. Простота, чистота ума и сердца, их отрешенность от мира, их беспопечительность и устремление к небесному дали им возможность сохранить свет Христов в самой гуще мирской суеты. Весь их жизненный путь прошел перед Христом, и каждый день, каждый час, каждое мгновение были заполнены Его священным присутствием. Промыслу Божию угодно было поставить их на путь внутреннего монашества, по которому они шли, покоряя себя воле Божией и исполняя Его веления делом, словом и помышлением. Выстояв в огне исторических событий, они не только не повредились духовно, но и очистились испытаниями, как золото в горниле. Для современных людей жизнь отца Павла и матушки Серафимы – это живое свидетельство того, что истинная вера и дух Христов уничтожены быть не могут. Не может погаснуть свет Христов, не может прекратить своего существования Церковь.

Как во времена раннего христианства, так и сейчас люди духа побеждали пытки, мучения, изгнания, унижения. Они свидетельствовали о своей любви к Богу – своим служением людям, своим великим терпением.

События последних лет позволяют нам надеяться, что для России пришло наконец время возрождения, которое возможно лишь при обращении русского народа к отеческому наследию – православной вере. Сейчас, когда пробил час милости Божией и вновь открылись поруганные, оскверненные храмы и наполнились жаждущими истины, ищущими духовной жизни людьми, становится ясен глубокий смысл судьбы отца Павла и матушки Серафимы. Именно через таких людей, ставших, несомненно, избранниками Божиими, скрытыми до времени от глаз людских, и осуществляется духовная преемственность, соединяющая нас с прошлым. Не распалась связь времен. Тихо и незаметно хранил Господь Свою Церковь в самой глубине России в долгие десятилетия господства «власти тьмы».

И как когда-то призвал Господь простых рыбаков для просвещения мира, так и теперь призвал простых людей – сельского священника отца Павла и его жену матушку Серафиму – стать хранителями Своего света во тьме современного язычества, избрал немудрых, чтобы посрамить мудрых, немощное мира избрал Господь, чтобы посрамить сильное (2Кор.1:27). И как ни сильна была тьма, она не объяла его, не одолела, не затмила его. Они, оставаясь верными Христу, тихо и незаметно, сквозь тяжелейшее время кровавого лихолетья и духовного опустошения «застойных» лет, пройдя сквозь все испытания, выпавшие на их жизненном пути, во всем являя себя как служители Божии, в великом терпении, в нужде, гонениях, тесных обстоятельствах (2Кор.6:4), воспитывая детей и внуков в свете веры Христовой, донесли этот свет Христов до нас, поколений людей, взращенных во тьме безбожия и духовного зла. Пришло время, и свет Христов засиял там, где царила мерзость запустения, чтобы, как и прежде, просветить всех живущих во тьме греха. Сейчас, когда в сердцах людей, наполняющих храмы, только еще занимается крошечный огонек веры в Творца, – теперь уже дети и внуки отца Павла и матушки Серафимы несут свет веры Христовой нам, входящим под древние своды в надежде найти свой путь к истине.

Невидимая, но живая связь эта непостижимым образом реально присутствует в наши дни, являя свою прочность и неразрывность. Имена тех, чья верность сберегала для нас веру Христову, да будут положены в основание возрождающегося храма Православия. Не устанем воздавать честь тем, кто всю свою жизнь посвятил Христу, кто безропотно шел за Ним по крестному пути, кто смиренно, как монашеское послушание, вынес то, что невозможно было вынести человеческими силами. И кто знает, если бы не испили за всех нас сию страшную чашу эти неизвестные миру подвижники – могла бы сохраниться для нас, их потомков, святая Русская Православная Церковь, не был бы погашен свет веры Христовой в нашем отечестве?..

Да упокоятся в вечной славе Твоей, Господи, с сонмом новомучеников и исповедников Российских, души иеросхимонаха Павла и монахини Серафимы, вся жизнь которых была созиданием для Бога, восхождением в гору Господню.

Неисповедимы пути Промысла Твоего, Господи, сохранявшего их на всех жизненных путях, давшего силу вынести все тяготы, выпавшие на их земную жизнь, и донести свет истины до нас, никогда не знавших Бога и начинающих обретать его только сейчас, когда все, как кажется, рушится и мы должны окончательно погибнуть под этими обломками. Но непостижимы Твои пути, Господи, ведущие нас, слепорожденных детей Твоих, к свету!

Слава Тебе, Творцу и Создателю нашему, за все! Господи, слава Тебе!

1931 года января 6 дня, в присутствии протоиерея Вознесенской церкви города Кузнецка о. Алексея Павловского, проситель диакон Никольской церкви, села Пачелма, Башмаковского района, Пензенской епархии Павел Яковлевич Гулынин, определенный, согласно его прошению Преосвященнейшим Серафимом, Епископом Кузнецким, на священническое место к Михайло-Архангельской церкви, села Порошина, Н.-Ломовского района, Пензенской Епархии, при спросе сказал:

От роду я имею 30 лет, сын крестьянина, села Чернозерия, Мокшанского района, Якова Кондратьевича Гулынина православного исповедания.

Обучался в Тихоновском Духовном училище в городе Пензе, которое окончил с переводом в 1 класс Семинарии.

Женат первым браком на девице, дочери священника села Хлыстовки, Мокшанского района, Пензенской епархии Ивана Перова, Серафиме Ивановне Перовой, православной.

Исповедания православного, с раскольниками и сектантами в религиозном общении не состою.

Болезням заразительным и неизлечимым не подвержен и физических недостатков за собой не имею.

Рукоположения в священнический сан ищу для славы Божией и спасения душ, с искренним намерением послужить Святой Церкви, как святых Отцев правила, церковные уставы, действующие церковно-государственные узаконения повелевают.

Для сего обязуюсь:

Всякое священнодействие и молитвословие совершать по чиноположению церковному, с благоговением, довольствуясь добровольным за то даянием от своих прихожан, и в воскресные и праздничные дни, без уважительной причины, не пропускать богослужений – не только литургию, но и положенных по уставу служб.

Утверждать своих прихожан в истинах веры и благочестия, проповедуя им слово Божие благовременно и безвременно и всеми способами содействовать обучению детей их истинам веры и благочестия.

Дом свой править, т. е. воспитывать своих детей и содержать домашних своих, как то подобает служителю алтаря и не давать их поведением поводов к соблазну прихожан, а также иметь попечение о вверенном мне клире, вдовах и сиротах.

В Святом Алтаре и храме буду держать себя так, как того требует святость места, внушая уважение к святыне и другим.

В проходимом служении вести буду себя благочестно, достойно высокому своему званию, опасаясь как бы не уронить оное или не причинить верующим соблазна своим недостойным поведением.

Одежду буду носить только присвоенную духовному званию, скромную и приличную, волос и бороды не стричь, соблюдать установленные Православной Церковью посты, никаких зазорных поступков – нетрезвости, картежной игры, табаку курения, посещения театров, вымогательства и тому подобных – допускать не буду.

Без уважительной причины перепрашиваться в другой приход не буду.

Памятуя, что священнослужитель без воли своего Епископа ничего не совершает, обязуюсь все распоряжения высшего своего начальства исполнять беспрекословно, а равно и все церковные документы вести в надлежащем порядке.

Составленную грамоту буду благоговейно хранить и всегда содержать в памяти.

Для постоянного напоминания о принятом мною высоком звании, чтобы взгревать в себе дар благодати священства, кроме богослужения и таинств, обязуюсь упражнять себя чтением слова Божия, святоотеческих творений и прочих духовных писателей. А для сего обязуюсь иметь следующие настольные книги:

Св. Библию, книгу правил св. Отцов и соборов и книгу о должностях пресвитеров приходских, а по возможности и Творения св. Иоанна Златоустого, св. Василия Великого, св. Тихона Задонского.

Копию с настоящего допроса обязуюсь иметь и хранить у себя для постоянного руководства, почему оправдываться неведением своего долга не буду и присягу, данную мною перед духовником на исповеди, а равно и врученную мне грамоту твердо хранить обязуюсь.

К сему допросу руку приложил и копию с сего допроса получил П. Гулынин.

Допрос производил протоиерей Алексей Павловский.

То, что эти письма доходили до адресатов, сродни чуду. Как и то, что их автор сумел выжить в нечеловеческих условиях тюрьмы и лагерей. Когда задаешься вопросом, что в те годы служило для священника Павла Гулынина источником воли к жизни, начинаешь понимать: ответ – вот он, в самих этих тонких листочках из ученических тетрадок, исписанных убористым почерком. И не надо искать никаких иных объяснений – настолько красноречивы эти поразительно ровные строчки, то чернильные, то карандашные... Отец Павел не просто находил время, чтобы писать родным часто и помногу, – он жил этими посланиями, исполненными пламенного желания поскорее вернуться домой, соединиться с семьей, увидеть жену и выросших за годы его отсутствия детишек.

До лета 1939 года письма приходили с Северного Урала, впоследствии – с Дальнего Востока. И там, и там существовал совершенно иной, незнакомый мир. Это касалось не только непривычного климата и диковинной природы, но прежде всего человеческих отношений. Однако и в тех местах, откуда многие не чаяли возвратиться, при всех переживаемых невзгодах отец Павел оставался чутким, любящим мужем и отцом, чувствовал огромную ответственность за судьбы близких, старался помочь им хотя бы теплым словом и добрым советом. Присущий отцу Павлу дар утешения проявлялся и в письмах к жене пострадавшего от репрессий священника Иоанна Сидорина – Викторине (Вите). Приводимая ниже подборка – лишь малая часть написанного Павлом Гулыниным в ту трагическую пору.

2/IV–39 г.

Христос Воскресе!!! Милая и дорогая моя супруга Сима и золотые детки Надюша, Сонечка, Рафуля и Верочка.

Поздравляю вас, мои милые, с светлым праздником Св. Пасхи. От души желаю вам, дорогие, встретить и проводить оный в полном благополучии, а главное, с духовным утешением и душевным спасением. Второй светлый праздник приходится встречать в разлучении, но на все воля Божия. Как ни тяжело, как ни грустно, но ничего не поделаешь, такова, видно, доля наша. Приходится все переносить. Если угодно будет Богу, опять увидимся. С наступлением весны становится еще грустнее. Вспоминается милая родная сторонушка, где поют перелетные птички, хорошо на родимой стране. Сегодня Вербное Воскресение, и у нас совпался как раз выходной день. Вербочки здесь нигде не видно. Стало тепло и сыро. Времени свободного кроме выходных нет, но это и лучше, т. к. за работой незаметно проходит время и уже намучаешься и о всем забудешь, только бы рад что-нибудь покушать и отдохнуть.

Милые мои, трудно и тяжело вам, голодны и раздеты-разуты вы все. Кто вас там пожалеет и кто поддержит?! Я все время только и думаю, как вы дотянете этот год. Милые детки, а вас замучили одни дрова. Легко ли на себе возить из лесу дрова, но, к сожалению, ничем помочь вам не могу. Милые мои, вы уж мне ничего не посылайте, а лучше оставляйте для себя. Милая Сима, как твое здоровье и здоровье дорогих деток? Письма ваши я все получил, а также и посылки ваши и от Степы и от Параши, получил и от Мани письмо. Всех сердечно благодарю за все ваше попечение о мне. Я на все ваши письма и посылки отвечал, но почему вы не получаете, я не знаю. Последнее ваше письмо я получил посланное вами 13/III–39 г. Напрасно вы прислали онучи, они вам там нужнее, а я обхожусь и без них. Всех родных поздравляю с праздником Св. Пасхи и от души желаю только хорошего.

Здоровье мое пока слава Богу. Дорогая Сонюша, варежки у меня пока есть, и теперь стало тепло. Только нет здесь ни скворушек, ни жаворонок, ни соловушек. Птиц видно очень мало и только тетерева и дикие куры. У вас теперь поют скворушки и жаворонки. Дорогой сынок Рафа, я очень о тебе соскучился, а ты мне и одной строчки не хочешь написать. Я писал, если можно, то пришли мне свою карточку, что вас снимал учитель. Милые детки, спасибо вам за ваши письма, я только и живу ими. Милая и дорогая Сима, я очень и очень о тебе соскучился, спасибо, что детки прислали твою карточку. И о вас, мои милые детки, сильно соскучился, но что делать. Теперь вы, наверное, подросли. Дорогие детки, только не забывайте меня и не обижайте свою маму своим непослушанием. Ксения Ф. и Саша пусть не обижаются ни на вас, ни на Маню. В жизни все случается, а иногда и недуманно и негаданно. Если они не совсем еще забыли меня, то я их прошу не обижаться и не оставлять вас хотя бы своими советами.

Сейчас получил, дорогая Сима, твое и Рафино письмо от 22/ΙΙΙ–39 г. Очень рад, что наконец-то вы получили от меня письмо. Милые мои, я знаю, что вам очень трудно, но и жаль Надю отпускать, во-первых, она очень еще молода и все время болеет, а потом и вам-то она необходима, да и кормиться-то вам нечем. Ну вам там на месте виднее. Да и скучать-то она сильно будет. Дорогой сынок, я думал, вам каждому дали карточки, и поэтому просил прислать. Милая Сима, вам очень трудно, не посылайте мне ничего. Милые мои, я тоже о вас очень соскучился, но ехать ко мне не думайте, т. к. это сопряжено с большими расходами, да и прежде нужно охлопотать разрешение на свидание, а это тоже не всегда возможно. Я очень доволен и благодарен за ваши письма, ими я только и живу. Здоровье мое пока слава Богу. До свидания, моя милая супруга Сима, кланяюсь я тебе и крепко, крепко целую тебя и милых деток Надюшу, Сонечку, Рафулю и Верочку, от души вам желаю доброго здоровья и успеха в делах ваших. Остаюсь горячо любящий вас ваш Паня и папа.

15/VI–39 г.

Здравствуйте, милая и дорогая Сима и золотые деточки Надюша, Сонечка, Рафуля и Верочка!!!

Шлю я вам, мои милые, свой сердечный привет и от души желаю вам доброго здоровья и успеха в делах ваших. Давно я вам, мои дорогие, не писал по сложившимся обстоятельствам. Из Сев. Урал. Лага нас переправили в Ниж. Амур. Лаг. Почти целый месяц ехали поездом, а тут не знал точного адреса, а теперь остановились на месте. Лагерь наш помещается недалеко от города Комсомольска. Кругом горы и леса. Главная работа – проводить железную дорогу. Еще в дороге я заболел цингой и болею до сего времени, ...еще и ревматизм, очень болят ноги. Несмотря на это я все-таки работаю. Как приехали, было очень жарко, а теперь идут дожди и очень холодно, как у нас бывает в октябре месяце. Растут здесь цветы, есть и ландыши. Какая у вас погода и какой урожай хлебов? Давно и очень давно я не получал от вас писем и очень и очень соскучился. Как-то вы там, мои милые, живете и бавитесь? Как твое здоровье, милая Сима, и здоровье милых деток? Чем вы занимаетесь и что работаете? Уехала или нет Надя на торф? Как живет Маня, Витя, Люба, всем им я кланяюсь и от души желаю только хорошего. Как получите мое письмо, поскорее ответьте, и пишите побольше, и вы все, милые детки, я очень соскучился и буду очень рад вашим письмам. Мне вас очень жаль, я знаю, что вы несете очень большую нужду во всем, но может быть, кто-нибудь вам поможет послать мне хоть только чесноку и луку, т. к. пересылка сюда, наверное, будет стоить очень дорого, и, если можно, сколько-нибудь денег. Прости, милая Сима, за попрошайничество. До свидания, милая Сима, крепко, крепко тебя заочно целую и от души желаю тебе доброго здоровья и терпения в трудных обстоятельствах жизни. Крепко, крепко целую и вас, милые детки, Надю, Соню, Рафу и Верочку, и прошу вас, дорогие детки, слушаться свою маму, и не забывайте меня. Остаюсь горячо любящий вас ваш супруг и папа.

1/I–1940 г.

Здравствуйте, милая и дорогая супруга Сима и милые детки Надя, Соня, Рафуля и Верочка!

Шлю я вам, мои милые, свой сердечный привет и от души желаю доброго здоровья и полного благополучия. Последние ваши письма я получил от вас, писанные вами 6/ХI и на которые вам написал письмо и открытку, но от вас до сего дня нет письма. На все полученные ваши письма я отвечаю, но почему вы не получаете, я не знаю. Милая Сима, очень и очень я о тебе соскучился, и как я бываю рад твоим письмам, и о вас, милые детки, пишите и вы хоть по нескольку строчек. Ваши письма вся моя отрада.

Меня очень сильно беспокоит твоя болезнь, дорогая Сима. Я знаю, это все от недостатка. Милые мои, что же делать, на все, видно, воля Божия. Условия моей жизни лучше Уральского лагеря. Мне очень и очень жаль вас, мои милые. Увижусь ли я с вами и придется ли поговорить и пожить семейным очагом? Как я бываю рад, когда увижу вас во сне, я долго живу после этим впечатлением. Мое здоровье нельзя назвать хорошим, но и не совсем нездоров. Очень у нас стоят сильные морозы. В настоящее время работаю на плотнических работах. На днях получил от Мани письмо. Пишет, что Надя вернулась из Пензы. Своею жизнью Маня довольна, что очень хорошо. Кроме вас ни кто мне и ничего не пишет. Только что получил, дорогая Сима, твое письмо от 30/ΧΙ и в нем Надину карточку. Спасибо тебе, милая Сима, за письмо, а тебе, милая Надя, за карточку. Очень я рад. Я очень о вас соскучился и хоть посмотрю на ваши карточки. Маня тоже обещала выслать свою карточку. Дни моей жизни все проходят так же. Даже стал забывать дни недели. Напишите, не вернулся ли кто из знакомых? До свидания, милая и дорогая супруга Сима и милые детки Надя, Соня, Рафуля и Верочка, крепко, крепко вас, мои милые, заочно обнимаю и целую. Остаюсь горячо любящий вас ваш Паня и папа. Я очень рад, что у меня сохранилась открыточка, которую вы мне прислали на Урал, это вот и все мое напоминание и утешение. Рад за вас, что вы получили деньги. Эх! Как ведь вы теперь в них нуждаетесь! Все это я знаю, но только нечем помочь. Напишите, как провели праздник.

22/I–40 г.

Здравствуйте, милая и дорогая Сима и милые детки Надюша, Сонечка, Рафуля и Верочка!

Шлю я вам, мои милые, свой горячий привет и от души желаю вам доброго здоровья, успеха в делах ваших и во всем полного благополучия. Очень мне вас жаль, что вы все болеете. Я знаю, что это все от недостатка, но что же будешь делать?! Знать, наша такая доля. Я тоже четыре дня прихворнул малярией, но я-то не от голода. Я сыт, одет и обут, но только не могу вам ничем помочь. Праздник Р(ождества) Х(ристова) встретил и проводил как и прочие остальные дни. Я уже вам писал, что в настоящее время выполняю плотнические работы, а каков я плотник, вы знаете. С начала ноября выпало немного снега и установились сильные морозы. Близко знакомых со мною нет никого. Духовно поговорить и поделиться мыслями не с кем, что очень грустно и тяжело. Очень бываю рад, когда во сне побуду и поговорю с вами, мои милые. Писем кроме вас мне никто не пишет. И лучше всего бывает на работе, когда один тешешь дерево, никто не мешает мыслям, и они уйдут так далеко, далеко, за девять тысяч километров, на родимую сторонушку... Да, увижусь ли с вами, мои милые?! Как живет Витя со своими ребятишками? Передайте ей от меня поклон. Как живут чернитовские и видитесь ли вы с ними? До свидания, милая и дорогая Сима и золотые детки Надюша, Сонечка, Рафуля и Верочка, крепко, крепко вас, милые, обнимаю и целую. Остаюсь горячо любящий вас ваш Паня и папа.

20/II–40 г.

Здравствуйте, милая и дорогая Сима и милые детки Надя, Соня, Рафуля и Верочка!

Шлю я вам, мои милые, свой горячий привет и от души желаю вам доброго здоровья и полного благополучия. Большое вам спасибо за письма. Последнее ваше письмо от 9/I–40 г. я получил на Сретение. Вообще в этот день мне бывает радость. Помнишь, милая Сима, в этот день была наша первая встреча и знакомство. Еще в этот день получил неожиданное освобождение, а в этом году от вас письма и с большим утешением и надеждой на будущее. Очень рад за Чернеевского, что его освободили. Значит, и я буду иметь надежду на освобождение. На пишите, откуда его освободили, т.е. из тюрьмы или из лагеря? Потом, по жалобе или по другой какой причине? Кем подавалась жалоба, им или родными, и кому подавали жалобу? Все это мне интересно знать. Очень рад за тебя, дорогая Надя, что ты устроилась учиться, а главное, вы все вместе и ты всегда можешь помочь своей больной маме. И берегите ее здоровье и как можно лучше старайтесь поддержать... О мне не беспокойтесь, я уже вам писал, что я сыт, одет и обут и мне ничего не надо. Дорогая Сонюшка, не стесняйся за свои письма, я очень рад и благодарен... Милая Веруся, и ты, оказывается, умеешь писать, да еще как хорошо написала. Милая Верочка, я тоже о вас о всех очень и очень соскучился, посмотрел бы я на вас и поговорил бы с вами. 24 января я вам послал 130 руб. денег, получили ли вы их? Привет и наилучших пожеланий всем родным и знакомым.

До свидания, милая и дорогая Сима и золотые детки Надя, Соня, Рафуля и Верочка, кланяюсь я вам и крепко, крепко целую. Остаюсь горячо любящий вас ваш Паня и папа. Морозы все стоят крепкие, но среди дня от солнца делается теплее. Рад за Ивана Ф., что он так хорошо устроился, он не увидит ни холода, да и голодать не будет, и сырости тоже не увидит, а поэтому не будут мозжить ни руки, ни ноги, да и зарабатывать будет хорошо.

7/ΙΙ–49 г.

Здравствуйте, милая супруга Сима и милые детки Надя, Соня, Рафа, Верочка и Коля!

Мои дорогие, письма ваши я получил, а деньги нет. 3-го декабря телеграфом я на твое имя, дорогая Сима, перевел 2000 рублей и до сих пор не знаю, получила ты их или нет. Еще раз убедительно прошу: не посылайте мне денег. Еще ни одного раза я ваших денег не получал, так зачем же напрасная трата, себя во всем урезывать и посылать на ветер. В крайней необходимости я сам попрошу у вас денег. О скором и долгожданном с вами, мои милые, свидании речь пока молчит и неизвестно до какого времени. На все мои запросы и жалобы я получил ответы и подлинные посылаю вам, судите сами, как долго еще не будет нашего свидания. Еще для того, чтобы рассеять ваши сомнения в том, что мне самому не хочется отсюда уехать. Кстати, Павел Семенович просил прислать ему официальный ответ по поводу отпуска меня на материк. Я уже вам писал, что работаю на заводе № 5, но неизвестно, завтра и послезавтра я буду здесь работать или уже в другом месте.

Как все надоело. Больше установленного времени работаешь в конторе, а потом все время проводишь в бараке. Все одно и то же, одни и те же люди и одни и те же разговоры. Сегодня получил мороженую картошку 10 кило, значит, будет перемена пищи. Мерзлый дуплятый огурец и миска серой мерзлой капусты является деликатесом. Отвести, как говорят, душу не с кем и нечем. Я уже писал тебе, милая Сима, если тебя вызвать сюда, то нужно заключать на три года договор, а вдруг со мною что-нибудь случится, что ты тогда будешь здесь делать?

Все ваши фотокарточки я устроил над своей постелью. И все свободное время я смотрю на вас и мысленно с вами разговариваю. Каждый день мысленно повторяю пройденный свой жизненный путь и с каждым разом все больше и больше нахожу своих ошибок. Как бы я теперь хотел их исправить по отношению к тебе, милая Сима, и деткам. Годы уходят, а я не имею возможности сделать что-нибудь хорошего и полезного для своих дорогих родных. Хотя бы еще раз приласкать, обнять и поцеловать милых сердцу, на груди всех вас выплакать свое горе и увидеть в ваших глазах чистое признание, что вы все обиды мои простили и не помните ничего плохого. Как же не волноваться и быть равнодушным. Иметь детей и жену и в то же время не иметь. Могу ли я быть спокойным и довольным, зная, что мои дети все остались недоучками? Будь я с вами, неужели это все так и было бы? Все способные, и все-таки никто не получил даже среднего образования. В предыдущем письме я спрашивал, почему не приняли Рафу учиться, где он теперь и что делает? Дорогая Сима, из твоих писем я заключаю, что Павел Семенович чем-то недоволен, в чем дело, не таи, а напиши всю правду.

Итак, милые детки, устраивайтесь кто как может, не дожидаясь меня. Одно только помните, что у вас есть мама, которая вас вскормила, провела несчетное число бессонных ночей и теперь только на вас надежда покоить ее. Не обижайте и не оскорбляйте ее своим непослушанием. Это будет для меня и нее самое лучшее утешение. Обо мне не беспокойтесь. За двенадцать лет разлуки вы уже привыкли, а что делается со мною, знает только моя не перьевая, а ватная подушка. Ну что же, раз дан такой крест, то буду нести, насколько хватит моих сил. От судьбы никуда не уйдешь. Смотри, милая Сима, как тебе дальше жить, дело твое. Через восемь дней исполнится тридцать лет нашей с тобой первой встречи. Думали ли мы, что мы, будучи оба живыми, не можем быть вместе и делиться радостями жизни. Где наш расцвет жизни и как он прошел? Посмотрю я здесь на супружескую жизнь, на что она похожа. Я говорю тебе честно, боюсь даже мысленно изменить тебе. Об одном прошу тебя, береги свое здоровье, может, Бог даст, еще увидимся с тобой, моя милая супруга Сима. Напиши, как живут Павел Семенович с Маней, как живет Витя со своими детками. А самое главное, напиши, как живут между собою Надя с Николаем и что думает, т.е. как устроить свою жизнь, Сонюшка. Мне очень хочется посмотреть, как выросла Верочка. Несколько раз я просил прислать ее фотокарточку, но почему-то вы не шлете. Было бы очень желательно, если бы вы все, в том числе и Коля, снялись. Специально для этого я хотел вам послать денег, но получилось так, что у меня вышла недостача более 600 руб. Или я просчитался, или не додали в банке, а может быть, кто-нибудь и побывал в моем столе, но факт тот, что недостача осталась недостачей и пришлось погасить своей зарплатой. Если дальше все будет благополучно, то я пришлю денег.

Ну, мои милые, пока до свидания, крепко вас всех обнимаю и целую несчетно раз. Остаюсь горячо любящий вас ваш супруг и отец ГулынИн.Привет и наилучшие пожелания П. С. и Мане с детками, Вите с детками и всем родным и знакомым.

Милая, о, скажи хоть слово привета, чтоб душа в этом слове сыскала, что ей слышать хотелось давно.

9/IV–50 г.

Христос Воскресе!!! Дорогая Витя и детки!

Поздравляю вас с Светлым праздником и от души желаю встретить и проводить оный в полном благополучии. Спасибо тебе, дорогая, за письмо. Еще значит не все забыли мои родные о мне. Мне тебя очень жаль, но помочь ничем не могу. Остается одно – надеяться и ждать. В начале своего срока я приходил в отчаяние и никак не думал остаться живым. Но, слава Богу, пока еще жив и еще здоров, и лишь только потому, что все была какая-то надежда на будущее. Вот и теперь меня не отпускают, но я все-таки не теряю надежды, что когда-нибудь да и увидимся. Конечно, и Иван Федорович, он жив, но что с ним такое произошло, трудно ответить, но и вы с ним увидитесь. В настоящее время жить тебе, я надеюсь, стало легче. Подросли детки, правда, еще плохие помощники, но все же лучше того, что было раньше. Живя в нужде, меньше тоски, т.к. мысли направлены совсем на другое (это я испытал на себе), а как только начинаешь жить лучше, в материальном смысле, то тоски больше. Вполне тебе сочувствую. Вот почему я всеми силами и стараюсь, чтобы приехала ко мне Сима.

Крепись, дорогая, настанет и для тебя счастливая минута. Твое терпение не должно пропасть даром, без вознаграждения, вознаграждение тебе будет такое, что ты ждешь всей душой. Пиши, буду отвечать. До свидания, дорогая Витя и детки. Целую всех. Остаюсь ваш Павел.

Господи, благослови!

Родители мои, Гулынины Павел Яковлевич и Серафима Ивановна, были из духовного сословия. Отец учился в Пензе в духовном училище, а мама окончила в этом городе епархиальное училище. Будучи людьми верующими, они и на нас, своих детей, которых у них было шестеро (двое умерли в младенчестве), воспитали в духе Православия. Нелегким был их жизненный крест. Папа, рано лишившись матери, воспитывался бабушкой, будучи четвертым ребенком в семье.

Мама в юности лишилась отца, из-за смерти которого вынуждена была оставить свое намерение выучиться на врача, так как должна была помогать своей матери вести хозяйство. После же смерти бабушки на маминых руках остались две младшие сестры, которых надо было еще вывести в люди. Одна из них, тетя Маня, рассказывала нам, что мама, очень скромная, образованная и красивая, нравилась многим. Но только моего папу не смутили ее семейные обязанности по отношению к младшим сестрам. Когда он вернулся из армии, то женился на маме, повенчавшись с ней в 1921 году.

Кратко скажу о семьях, в которых воспитывались мои родители.

Мой дедушка, Гулынин Яков Кондратьевич, был священником. Его супруга Наталия умерла от тифа, оставив девятерых детей: семерых сыновей и двух дочерей, за которыми пришлось ухаживать дедушкиной маме. Яков Кондратьевич постарался дать всем образование.

Папины сестры Анна и Параскева окончили Пензенское епархиальное училище. Отец Иаков любил духовное пение, а его старшая дочь, Параскева, была регентом хора епархиального училища.

Нас, своих внуков, дедушка Яков очень любил. Когда он жил в Мечкасе, у него был большой дом с садом. И я помню, как красиво было в саду весной, когда высокие стройные деревья стояли все в белом цвету. Но этот дом у дедушки был отобран сельсоветом, и он вынужден был переехать служить в село Воловку. Папа возил нас туда детьми. Домик здесь был ветхий, но дедушка угощал нас царской по тому времени едой: гречневой кашей с молоком. И к нам в село Пачелму он тоже однажды летом приезжал. Помню, что брату Рафаилу было в то время три года, и он, бегая по палисаднику, решил заглянуть в бочку, доверху наполненную водой. Но, не удержавшись, упал в нее. Дедушка, услышав плеск воды, вовремя подоспел на помощь и спас внука.

Во время сталинских репрессий и гонений дедушку Якова посадили в тюрьму за то, что он был священником. Его, осужденного «тройкой», отправили в заключение в город Куйбышев. В 1932 году отец Иаков скончался там в тюрьме. Так исполнились его пророческие слова, которыми он закончил свою автобиографию: «И никто из родных и знакомых не бросит на мой прах горсть прощальной земли...»

Мамин папа, Перов Иван Иванович, тоже был священником. У него с матушкой Анной (моей бабушкой, которая по образованию была учительницей) было десять детей: трое сыновей и семь дочерей.

Отец Иоанн скончался от болезни желудка, а бабушка Анна умерла через четыре года после его смерти от тифа. Две старшие дочери, Екатерина и Валентина, вышли к этому времени замуж и жили своими семьями, а остальных пришлось разбирать родственникам. Двух младших, восьмилетнюю Марию и семилетнюю Любовь, никто не взял, и они остались с моей мамой. С ними-то она и выходила замуж за папу.

В 1922 году папа был назначен псаломщиком в село Глебовка. Вскоре, 3 июля 1922 года, у них родился первый ребенок – дочь Надежда (моя старшая сестра), сын которой Александр стал впоследствии тоже служить Богу в сане священника.

Известно, что 20-е годы были тяжелыми: голод, повальные болезни и прочие беды обрушились на всех после революции.

Семья моих родителей ютилась в пятером на квартире. Дров не хватало, и чтобы варить пищу и обогреться, собирали полынь на пустыре в бывшем барском имении. Но все невзгоды, которых было немало, молодые супруги переносили с терпением, за все благодаря Господа.

1 января 1924 года в нашей семье произошло важное событие: папу рукоположили в диаконы. После хиротонии он был направлен в село Пачелму. В этом селе священником был муж маминой сестры Софии отец Евлампий Поспелов. Очень хороший был батюшка, Царствие ему Небесное! И помню его кроткий взгляд, его смирение. Он приезжал к нам в село Чернитово в 1935 году.

На новом месте семья родителей жила сначала на квартире, а потом папа стал строить свой дом. Материально в этом деле помогала и папина сестра тетя Паша (Параскева). Здесь, в Пачелме, я и родилась 2 декабря 1924 года и росла в этом доме до шести лет. Мне вспоминается каждый уголок в моем родном доме.

В нашей пятистенке у папы была своя комната с одним окошком. В зале, за голландкой, располагались две спальни. Помнится, когда братишки Рафаил, 1928 года рождения, и Сережа, 1930 года рождения, (он умер, когда ему было 11 месяцев) были маленькими, папа сплел большую корзинку, а тети обшили ее, и она служила малышам вместо кроватки. На кухне, конечно, находилась русская печка. Сени были плетневые, а пол – земляной.

Папа, еще будучи в духовном училище, состоял в хоре и очень любил нотное пение. Зимними вечерами он часто организовывал спевки у нас в доме.

У тети Мани было хорошее сопрано, а у тети Любы – альт. Хор собирался большой, человек из 20-ти. Я всегда просила маму, чтобы она меня отпустила из зала в кухню на спевку. Тогда мама, уступая моему желанию, надевала на меня платье в клеточку, и я шла к певчим.

Доход был маленьким, и родители завели хозяйство: корову, овец, обрабатывали огород, где сажали овощи и бобы. В саду росли яблони, кусты малины и смородины.

Церковь от нашего дома находилась в полукилометре, и мама меня туда одну пускала. Да, было хорошо в родном доме! Папа служил диаконом, а в свободное от служб время занимался земледелием и даже помогал знакомому инвалиду в уборке хлеба. Кормились своими руками. Тети, обучившись портняжному делу в г. Чембары Пензенской области у хорошей портнихи, шили на заказ одежду.

Но наступило время гонений... Ввели непомерные налоги, и хоть родители старались их вовремя заплатить, у нас все равно отобрали всю скотину. Этого оказалось мало. Так, однажды зимой папу вызвали в сельсовет и принуждали стать тайным агентом. Получив отказ, приказали в 24 часа выехать из села. После полученного указания родители уехали, а мы все – папина бабушка, вынужденная приехать к нам после ареста дедушки Якова, тети и трое детей, – оставшись без них, плакали и очень боялись. Однажды среди ночи к нам постучали. Оказалось, что явились комсомольцы отбирать вещи, которых и так у нас было мало. Везде все проверили, даже в печку заглянули. А там сушились валенки тети Любы. Прибывшие их взяли, прихватили и мою шубенку, которую мне сшил дедушка, еще что-то.

Тетя Люба вместе со своим мужем были очень верующими. Такими же и детей своих воспитали: два сына, о. Николай и о. Александр, – протоиреи, два зятя – тоже священники, двое внуков окончили Духовную семинарию. Умерла мамина сестра и воспитанница (ибо она выросла и прожила в нашей семье до 20 лет) 1 января 1995 года.

1931 год был знаменателен для папы, ибо на Рождество Христово он был рукоположен во иерея епископом Серафимом и назначен служить в село Порошино Пензенской области. В этом селе когда-то служил священником мамин дедушка, а потом муж маминой сестры Екатерины, Порфирий, сосланный в 30-е годы. На освободившееся место архиерей и назначил папу. Нам навсегда пришлось расстаться с собственным домом, в который было вложено много труда и в котором папа старался все сделать сам, своими руками. Сколько было слез, когда за нами приехали... Значит, так Богу угодно, чтобы мы к земному не стремились.

Приветливо встретили прихожане села Порошино о. Павла и всех нас. Одна семья дала нам приют: половину своего дома. Этот дом стоял не в самом селе, а около кладбища. В храм ходили за километр от дома через это кладбище.

Тетя Маня рассказывала, что когда папу рукоположили во священники, то на него сошла благодать, которая ощущалась в богослужениях, совершаемых им: его служения были какими-то особенными, он всю душу изливал пред Господом. Помнится, что на Крещение ходили крестным ходом на иордань. Река находилась в двух километрах от храма. На льду был вырублен крест, где отец Павел освящал воду. Народу было очень много. Такого количества людей я даже на праздники не видела, да и село Порошине было большое.

Здесь весной я впервые увидела ранние цветы: тюльпаны, нарциссы, анютины глазки. Дом, в котором мы жили, располагался на бывшей царской усадьбе, где когда-то был красивый парк с тенистыми аллеями и разбитыми клумбами. Только теперь барский дом был развален, а клумбы заброшены, но цветы сохранились и радовали глаз.

Снова жили большой дружной семьей из восьми человек. Не было у нас тут ни кроватей, ни постелей. Вечером принесут несколько снопов соломы, постелют на полу, чем-либо накроют (вроде простыни), и ложимся все подряд. Белье тети ходили полоскать на речку, которая протекала сразу за бывшим барским парком. Помню, что часто ели печеную картошку и блинчики из кукурузной муки.

Подошла Пасха. Какое было торжество! Храм был весь в огнях. Помнится, как хорошо пели. Кругом раздавался праздничный благовест, и все были радостные. Вот уж воистину поется: «Веселися и радуйся, яко Христос Воскресе!»

Светлое Христово Воскресение провели торжественно, но в субботу Светлой седмицы папу снова вызвали в сельсовет и опять предложили быть тайным агентом. Он вновь отказался. Тогда ему было приказано выехать из села в 24 часа, но чтоб никто не знал, куда и почему уехал. Всем известно было, как полюбили прихожане своего батюшку, и начальство боялось, как бы не было возмущения в народе.

Отец Павел пошел в церковь, закрыл царские врата, горячо помолился, всех благословил, а на душе у него была великая печаль. Когда родители шли на станцию Титово, то встречавшиеся прихожане с удивлением вопрошали папу: «Батюшка, завтра Красная горка, куда же вы уходите?» А папа отвечал, что вернется, так как правду сказать было нельзя. Со станции Титово папа с мамой поехали в Моршанск. В городе они узнали, что в соборе служат обновленцы. Им было с ними «не по пути». Кто-то подсказал о. Павлу, что в Базевской церкви служит тихоновский архиерей, и родители поспешили на литургию.

После богослужения о. Павел побеседовал с архиереем, и тот назначил папу в село Чернитово. Позже вышел официальный Указ за №188, подтверждающий это распоряжение. По приезду в Чернитово папа стал служить в Михайло-Архангельской церкви, а мама уехала за нами в Порошино.

Через две недели служения здесь о. Павла начались тревоги, ночью сотрудники ОГПУ забрали псаломщика церкви, а на другой день посадили в тюрьму церковного старосту. Мои родители положились на волю Божию и заступничество святого Архистратига Михаила, и Господь помог прослужить здесь шесть лет.

Церковь стояла на горе: с одной стороны была школа, а с другой – кладбище.

В Чернитове я пошла в первый класс. У нас, детей священника, в школе были свои трудности и испытания. Например, когда моя старшая сестра Надежда начала ходить в школу, то у нее было сильное желание учиться, но однажды она вернулась в слезах. Оказалось, что ей не разрешают учиться, так как она – лишенка, то есть дочь священника. Но потом все-таки разрешили.

Когда я училась в третьем классе, то молодая учительница сорвала с меня крест. Однако Бог поругаем не бывает. Родилась у нее дочка недоношенная: день и ночь плакала. И только когда учительница, вразумившись, попросила папу покрестить девочку, та успокоилась и начала расти.

В школе нам приходилось терпеть насмешки. И только в храме мы чувствовали себя хорошо. В церковь мы всегда ходили. Надя звонила, а я зажигала лампадки. Тетя Маня была за псаломщика, тетя Люба до замужества пела в церковном хоре.

24 августа 1932 года у нас родилась сестренка Вера. Это было очень голодное время. Ранней весной 33-го года мама посылала нас с Надей и тетей Машей в лес или рощу, которая была поближе, то есть за два километра от дома. Мы собирали липовые почки, березовые и ореховые сережки. Все это добавляли в муку и с этой примесью пекли хлеб. Когда оттаивала земля, мы ходили по картофельному полю, собирая гнилую картошку. Пекли картофельные блины, и хоть они были черные, как земля, для нас эта еда казалась праздничной. Когда земля прогревалась, мы скорее шли искать щавель и еще какую-либо съедобную траву, в том числе и корни лопуха.

В этот голодный 33-й год умирало очень много людей. Умерла и наша прабабушка на 94-м году жизни. Хоть мы и сами жили впроголодь, но наша мама старалась хоть что-нибудь дать другим. Вера была маленькой, и только ей брали пол-литра молока. На папу нельзя было смотреть без страданья: он весь опух от голода, ноги потрескались, из них текла вода. Люди в большом количестве умирали, и всех священнику надо было отпеть и проводить из церкви на кладбище. Я была еще небольшой, но пела с певчими во время похорон и видела, как папе было трудно подниматься на гору. Мама в это время тоже тяжело болела.

Жизнь шла своим чередом. Наступил 1934 год. Стало немного полегче. Папа так же, как и в Пачелме, стал собирать церковный хор, который состоял не только из женских голосов, но и из мужских, то есть были и басы, и теноры.

Мы с Надей и тетей Маней ходили помогать тем, кто пригласит: пололи просо, мотыжили картофель. В эти тяжелые годы нашим кормильцем был еще лес. Мы знали, где хорошая малина, смородина, земляника, орехи, грибы. Бежали на эти места, собирая дары Божии.

В 1936 году у нас родилась сестренка Любочка: кудрявая, красивая. Малышке очень нравилось бывать в храме, и мы ее носили на руках.

Только ей не суждено было долго пожить на земле: Любочка заболела воспалением легких и 15 января 1938 года скончалась. Тяжела была для нас всех эта утрата, но особенно скорбело материнское сердце от разлуки со своим милыми чадом. Свою боль матушка Серафима выразила в стихотворении «Горе матери», посвященном умершей дочери:

Тише, она задремала...

Крошку мою не будите!

Видите, как исхудала,

Как побледнела, взгляните!

Как запеклись ее губки.

Кудри смешались густые.

И уж не дарят улыбки

Эти уста дорогие.

Вот уж неделю в кроватке

Птичкой подстреленной бьется:

То задрожит в лихорадке,

То вся в жару встрепенется.

Дышит с усилием грудка –

Кашель ее надрывает.

Невыносимо страдает,

Видно, родная малютка.

Чем облегчить ее муки?

Чем успокоить страданья?

Видно, бессильны науки.

Видно, бесплодны рыданья...

Только на Господа все упованье!

Видно, Господу было угодно взять эту ангельскую душу в Свои Небесные селения. Любочка преставилась в день преподобного Серафима Саровского.

Моя сестренка Вера тоже часто болела: в 1933 году она страдала от дизентерии, в 1935 году – от черной оспы, потом заболела корью, из-за которой две недели была слепой. Папа служил дома молебны, все усердно молились (даже тетя Люба пришла из Алгасово). Господь принял слезную сердечную молитву, и глаза Верочкины открылись...

Вся наша семья жила церковной жизнью. Папины труды и терпение достигали цели. Созданный им хор славился на всю округу. Когда началось массовое закрытие церквей и храмы в Моршанске закрыли, то верующие приходили на праздники к нам в Чернитово. Мы старались приготовить свой храм к торжествам. На маме лежала главная забота о чистоте и порядке в нашей церкви. Она умела чистить лампады, подсвечники, паникадило, ризы на иконах так, что медь на них сияла, как золото, и долго не темнела. А воду для мытья храма взрослые носили из-под высокой горы.

Папа всегда тщательно готовился к богослужениям, после которых обязательно говорил проповеди. Время было опасное, власти придирались ко всякому слову. Приходилось быть осторожным, и папа всегда писал проповеди, используя в основном дореволюционный сборник под редакцией священника Григория Дьяченко. Мы с сестрой Надей их до сих пор бережем...

Наступил страшный 1937 год... Каждый день папа ожидал, что его вот-вот возьмут, потому что в округе всех священников арестовали. Наша семья жила в постоянной тревоге. Накануне праздника бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана (31 октября/ 13 ноября) папа отслужил всенощную в храме. Потом, как всегда, была общая домашняя вечерняя молитва, по окончании которой мы все легли, а папа читал иерейское правило, готовясь к литургии. Ровно в полночь раздался резкий стук в дверь. Оказалось, что явились с обыском люди из сельсовета с милиционером. Нас подняли, все перерыли: соломенные матрацы, на которых мы спали, пораспороли, все прощупали. Мы стоим, как напуганные овцы, в кучке и плачем. Пересмотрели папины книги и ноты, но ничего не нашли. Милиционер, взглянув на папу, сказал ему: «Оденься, доедем до сельсовета...» Но пришедшие лгали, что, мол, надо отлучиться на малое время для решения некоторых «формальностей». Папа не очень тепло оделся и вышел. Мы не знали тогда, какая долгая разлука нас с ним ожидает...

Как потом выяснилось, в эту ночь забрали также о. Иоанна (Сидорина) – мужа маминой сестры, оставив матушку и пятерых детей без средств к существованию. Арестованных сразу отправили в с. Алгасово, а оттуда – в Моршанскую тюрьму. Так мы с папой расстались. Сколько горьких слез нами было пролито. Как тяжело было выживать, оставшись без кормильца...

В это трудное время приехали сватать нашу тетю Маню за Павла Семеновича Торопцева. Здесь я должна сказать, что это была «вторая попытка» сосватать Марию, так как Павел еще в 1936 году по пути из Черниева монастыря, где монашествовали его сестры, матушки Олимпиада и Эмилия, заехал к нам в Чернитово. Был какой-то большой праздник. В храме шло богослужение. Слаженно пел церковный хор, в котором участвовала и тетя Маня. Павел Семенович, встав на правый клирос, тоже пел с нами басом. Ему понравилась наша Мария, и он стал ее сватать. Папе Павел показался слишком боевым, а мамина сестра была очень тихой и скромной. Поэтому мои родители ее тогда не отдали за Павла. Но пословица не зря гласит: «Что нам принадлежит, то от нас не убежит». И вот через несколько лет Павел Торопцев вновь приехал со своим старшим братом Иваном сватать тетю Маню.

А накануне моя мама видела сон. Бабушка Анна Ивановна, родительница и моей мамы, и тети Мани, говорит маме: «Придут гости. Угощай лучше!» – тем самым как бы дав из загробного мира свое материнское благословение на брак одной из младших своих дочерей. И действительно, в этот же день приехали Павел Семенович с Иваном Семеновичем и усватали тетю Маню. Венчались молодые в Шацке в Успенском храме за две недели до Великого поста. Таинство брака над ними было совершено священником Петром Княжинским.

Кратко расскажу о семье Торопцевых, с которой мы породнились через брак маминой сестры с Павлом Семеновичем. Отец Павла был диаконом. В семье росло четверо детей: два сына и две дочери. Когда мальчику было три года, то умерла его мама – матушка Мария. Сестры Павла уходят после смерти матери в Черниев монастырь. Старший брат Иван к этому времени уже жил отдельно от родителей своей семьей. После смерти супруги родитель Павла о. Сименон вместе с трехлетним сыном ушел в монастырь. Когда мальчик подрос, то стал послушником, а его отец – иеромонахом Стефаном, приняв перед своей кончиной схиму.

После революции монастыри стали закрывать: кого выгнали, кого в тюрьмы посадили. Отец Стефан к тому времени скончался, и Павел вместе с сестрами вернулись обратно в родное село Кутли. Сначала Павел Семенович зарабатывал на жизнь тем, что был портным и сапожником. Позже, окончив педучилище, стал работать преподавателем в школе села Егоровка Пичаевского района. Сестры, оставшись в селе Кутли, имели свой домик, огород, держали коз – тем и кормились.

Во время своего учительствования в селе Егоровка Павел Семенович и женился на Марии Ивановне Перовой (нашей тете Мане), увезя ее в это село, где молодые стали жить на квартире, так как своего жилья у них тогда еще не было. Через год в семье Торопцевых родился первенец – сын Вячеслав, который недолго пожил и умер от простуды. Тетя Маня очень о нем тосковала.

Через некоторое время Павла Семеновича перевели на работу в село Успех, откуда в августе 1941 года взяли на фронт, ибо началась Великая Отечественная война. Без него осенью первого военного года, 27 октября 1941 года, в семье Торопцевых родился второй мальчик, которого в крещении назвали Николаем, – будущий священнослужитель, митрофорный протоирей (скончался 21 сентября 2007 года). Он был маминым крестником.

Мама вспоминала, что в детстве Коля был очень послушным мальчиком и любил молиться. Бывало, в Шацке всю литургию простоит, а на предложение мамы немного посидеть во время богослужения отвечал: «Крестная, грех сидеть-то...»

В церковь моя мама с ним ходила ежедневно, так как они жили в Шацке рядом с храмом. Мама много рассказывала мальчику из Священного Писания.

Забегая вперед, скажу, что третий сын Торопцевых Сергей, родившийся 4 июля 1946 года, также стал священником, получив звание протоирея. Сам же Павел Семенович, демобилизовавшись после окончания войны из г. Тулы, где находилась его воинская часть, по совету стариц Агнессы и Нектарии и с согласия родных был рукоположен правящим архиереем Иоасафом в 1947 году сначала в сан диакона, а затем – в сан священника. В этом же году он перевез и свою семью, и сестер в Моршанск Тамбовской области, где приобрел для них жилье. Позже и наша семья перебралась на жительство в этот город.

Недолго прослужив в Моршанске, о. Павел был переведен в 1947 году в Крестовоздвиженский храм села Карели Моршанского района, где он священствовал до 1953 года. Позже о. Павел стал настоятелем Никольской церкви г. Моршанска. К этому времени в его семье росло и воспитывалось четверо детей: 11 августа 1949 года у супругов Торопцевых родилось две девочки – двойняшки Валентина и Серафима.

Почти три десятилетия Господь сподобил о. Павла послужить Ему и людям в сане священника: в день совершения им богослужения 6 марта 1975 года он ушел в вечность. А накануне его преставления моя старшая сестра Надежда видела сон, будто стоит копна сена, а рядом большой дуб. Вдруг этот дуб загорается и горит все сильнее и сильнее. Дуб сгорел, а Надя недоумевает во сне, как же копна не загорается от такого сильного пламени...

В день смерти протоирея Павла я утром понесла молоко своим родителям и по дороге встретилась с о. Павлом, шедшим в храм для совершения своего последнего богослужения. Днем прибегает ко мне плачущая Надя, моя старшая сестра, и говорит, что о. Павел умер... Я не верю, ибо утром видела его живым и здоровым. Вскоре пришла дочь Торопцевых Валентина, подтвердив сказанное Надей и прося разослать родственникам телеграммы с этим печальным известием. А тетя Маня, очень болея, прожила после смерти мужа еще 24 года, то есть больная жена осталась, а о. Павел, крепкий как дуб, сгорел... Вечная ему память! Мы все благодарны ему за ту помощь, которую он оказал в трудные годы нашей семье, оставшейся полусиротой после ареста нашего дорогого папочки.

Вернемся памятью вновь в то тяжелое время. Зиму 1938 года кое-как прожили.

Надя окончила 7 классов. Мы с Рафаилом тоже учились. Мама со старшей дочерью ходили за хлебом и керосином в г. Моршанск. Так как мама часто болела, то Наде приходилось одной ходить в село Алгасово на базар что-либо продавать, чтобы купить хлеба.

Было сестре в ту пору всего 15 лет. Однажды в сырую погоду, промочив ноги, обутые в лапти, она сильно заболела. Приходилось Наде на себе носить и большие тяжести. Как-то купила она шестнадцать килограммов муки. Принесла их на своих плечах, а когда стали из этой муки печь хлеб, то оказалось, что мука была из проросшего зерна. Было очень обидно: и хлеба нет, и денег нет, и труды Надины затрачены напрасно.

Наде, конечно, как самой старшей из детей, приходилось тяжелее всех: и учиться надо, и маме помогать. Однажды нужда так сильно одолела, что ни денег, ни хлеба в семье не оказалось, тогда мама, распоров скатерть, сшитую из трех полотенец, отправила Надю на базар продать их, чтобы купить хлеба. На базаре сестру схватил милиционер и повел в отделение, обвиняя Надю в спекуляции. Обливаясь горькими слезами, доказывала она милиционеру, почему оказалась на базаре. Услышав от Нади, что ее семья умирает с голоду, страж порядка отпустил девушку, предупредив, чтобы на рынке она больше не появлялась, а то посадят в тюрьму.

К осени следующего года Наде пришлось уехать в Пензу к папиной сестре тете Паше. Та искренно желала помочь нашей осиротевшей без папы семье и предложила маме забрать к себе старшую племянницу, чтобы Надя там работала днем, а вечером училась. Хоть и не хотелось маме отпускать от себя свою старшую дочь, но нужда заставила. После отъезда Нади мы остались вчетвером: мама, я (Соня), брат Рафаил и сестренка Верочка.

Когда Надя еще была с нами, то мы с ней заготавливали сено для маленькой козочки и дрова на зиму, нося их из леса вязанками. Надя себе большие вязанки связывала, а мне делала поменьше. Только все это: и сено, и дрова, и козочку – пришлось отставить маминой сестре, а нам переехать на жительство в Шацк. После Чернитова я в школе больше не училась, оставшись с четырьмя классами образования, а Рафаил в Шацке учился в третьем классе.

В 1939 году к нам в гости приезжала из Мурманска мамина сестра Елизавета. Она просила маму отпустить меня к ним в Мурманск для продолжения моей учебы, но мама не согласилась. Тогда тетя Лиза дала денег, и я смогла поступить учиться на курсы кройки и шитья. Жить нам в Шацке было трудно: надо и за жилье заплатить, и квартиру отапливать, и хоть хлеба купить. Как ни слаба была мама здоровьем, но нужда заставила ее поступить на работу в швейный цех. Немного поработав там, мама так сильно заболела, что целую неделю не могла встать. Испугавшись, что мама может умереть, я дала телеграмму о ее болезни сестре Наде в Пензу. Та, оставив работу на фабрике, куда ее устроили, выехала к нам. Путь из Моршанска до Шацка (это более семидесяти километров) Надя прошла пешком, неся для нас еще перловую крупу и сухари, которые дала ей в Пензе тетя Паша. Сама Наденька в тот момент была худая, как былинка, бледная, но о себе она не думала: вся забота ее была о нас. Как обрадовались мы приезду Нади! Мама после этого стала поправляться.

В это время в Шацке открыли набор в педучилище. Надя подала туда заявление, и ее приняли. Тогда в городе очень трудно было купить хлеба: очереди занимали с трех часов ночи. Когда же Надя поступила в педучилище, то там была столовая, в которой студенты могли купить хлеб, если он оставался вечером. Мы с Надей ежедневно ходили в эту столовую и, когда хлеб был, нам продавали по буханке на человека. Мы были благодарны Богу за эту милость к нам. Когда Надя окончила педучилище, то ей не дали направление на работу. Может быть, это было связано с тем, что в автобиографии она указала: «Отец – священник, в настоящее время находится в тюрьме». Как же плакала моя сестрица! Только известно: что Бог ни делает – все к лучшему! Такое было тогда время, что учителя должны были воспитывать детей против Бога, то есть быть богоборцами! В нашей семье никто не мог на это пойти.

За все благодаря Господа, мы с Надей ходили работать в плодопитомник, где нам давали по 300 граммов хлеба в день. Спустя некоторое время маме через ее хорошую верующую знакомую удалось устроить Надю счетоводом в совхоз, располагающийся в двадцати километрах от Шацка, с зарплатой в 120 рублей, из которой Надя только 20 рублей оставляла себе, а остальные деньги отдавала нам. Квартира у нее там была очень холодной, но Надя все терпела, стараясь работать, чтобы помочь маме с детьми. Еженедельно в выходной день Надя приходила к нам в Шацк, преодолевая пешком двадцать километров.

Так мы с Божьей помощью жили, пока не разразилась над страной военная гроза сорок первого года. Война принесла перемены в каждый дом, в каждую семью. Нам осенью первого военного года пришлось переехать из Шацка в село Утеху к маминой сестре Марии Ивановне Торопцевой по ее просьбе, так как в августе 1941 года ее мужа Павла Семеновича забрали на фронт, а тетя Маня, ожидавшая ребенка, осталась одна с хозяйством в чужом селе без родных и средств к существованию. Ей нужна была помощь. И мама сразу откликнулась на этот зов. С большими трудностями в это военное время добралась наша семья до Утехи. Наш приезд очень обрадовал тетю Маню; обнимая маму, та плакала слезами благодарности и любви.

Началась жизнь на новом месте. Брату приходилось ходить в школу в другое село, Тараксу, так как в Утехе была только начальная школа, а Рафаил уже учился в шестом классе. Сестра Вера пошла здесь во второй класс. Мне приходилось помогать по хозяйству: до морозов я ходила за жнивьем для коровы, потом в Кутлях помогала заготавливать на зиму дрова для матушек Олимпиады и Эмили, сестер Павла Семеновича Торопцева, – но очень хотелось уехать в совхоз к сестре Наде, и мама отпустила меня. В совхозе мы с Надей жили в здании школы. Надя по-прежнему работала счетоводом, а я устроилась няней в местные ясли.

В те трудные годы разрешившимся от бремени женщинам декретный отпуск давали только на два месяца, после которого надо было снова выходить на работу. И если не с кем было оставить ребенка, то его, еще грудничка, отдавали в ясли, где нянь выбирали на общем собрании, также как заведующую и повара. На моем попечении находилось десять грудничков. Работа у меня была ответственная и трудная, но с помощью Божьей и за родительские молитвы я с ней справлялась. Удобств, конечно, никаких не было: за питьевой водой ходили в единственный на все отделение колодец. Грязное детское белье стирали прямо в пруду, который был рядом с яслями. Мыла нам не давали (все мыло на фронт), и я брала из дома, где мы сами научились его изготавливать.

От папы во время войны никаких известий не было. Лишь в 1940 году получили от него письмо, где он извещал нас, что находится в заключении на Северном Урале на тяжелых работах (на лесоповале). Очень скучали мы по папе, но старались молиться да все терпеть. А терпеть было что!

Пришла весна 1942 года. Потребовались рабочие руки, и председатель села Утехи стал гнать тетю Маню работать за палочку. У нее на руках был полугодовалый младенец, и сама она была больная, да еще хозяйка дома, где они все жили, стала просить освободить ей помещение. Пришлось нашей маме прийти пешком из Утехи к нам в совхоз, чтобы просить Надю приютить всех у себя. А у Нади своей жилплощади тоже не было в ту пору. Помолившись, пошла моя старшая сестра к управляющему и рассказала о семейной нужде. И Господь, на Которого было все наше упование, не оставил нас в беде и на этот раз. Дали нам в совхозе для проживания дом, а Надя стала работать бухгалтером. Мама перевезла из Утехи в июне 1942 года тетю Маню с маленьким Колей, и опять мы стали жить все большой дружной семьей. Однако нелегко нам было справляться с хозяйством без мужских рук: мама сама траву косила, и стог сена укладывала, и огород обрабатывала.

Трактористов, работавших до этого времени в совхозе, забрали на фронт в танковые войска, и тракторы остались без штурвальных. Некому стало обрабатывать поля. Тогда из нас, юных девчонок, набрали группу в тридцать пять человек и послали учиться на курсы трактористов.

Хоть не все матери хотели отпускать на эти курсы своих чад, да деваться было некуда, ибо управляющий пригрозил: кто, мол, не отпустит, то выезжайте из совхоза куда хотите. Учились мы в Шацке. Год был тяжелый, голодный. Жили в холодном общежитии. В день давали нам по двести граммов хлеба да жиденькие постные щи с ложкой пшеничной каши в столовой. И за это слава Богу! В выходной я ходила за двадцать километров домой. Принесу оттуда печеной свеклы, и у нас в комнате праздник. Вспоминая учебу на этих курсах, хочется отметить, что ни воровства, ни шума, ни драк (а учились у нас и молодые парни), ни сквернословия – ничего подобного там никогда не было. Всегда старались друг другу чем-либо помочь.

Приходили в общежитие агитировать, чтобы вступали в комсомол, но мы отказались. Сдав весной экзамен и получив соответствующий документ, мы с двадцатого апреля уже были в поле, начав посевную. Домой нас не пускали, ибо работали по две смены, а жили в вагончике. Хоть наш совхоз и именовался мясомолочным, но питание было плохое, ибо все продукты шли на фронт. Съедая свой скудный обед, мы работали с большим старанием, перевыполняя норму. В зимнее время, свободное от полевых работ, мы трудились по наряду в мастерской. Часто на лошади приходилось ездить в Шацк за запчастями. Помнится следующий случай...

Окончив 7 классов, брат Рафаил учился в военное время в техникуме в Шацке на агрономическом отделении. Однажды меня командировали в Шацк за запчастями. Завезя брату собранные мамой вещи, я, забрав Рафаила, должна была возвращаться назад. Запчасти в этот день выдали лишь к вечеру, в сумерках. В пути нас застала метель: поднялась сильная пурга, ни зги не было видно, и, свернув в темноте с большака, наша лошадь сбилась с дороги. Рафаил стал замерзать, снег валил все сильнее, вьюга утихать не собиралась. Что было делать? Непрерывно читая тропарь Святителю Николаю, я решила распрячь лошадь и, хлестнув ее вожжами, говорю ей: «Ну, дорогая, выводи нас, не дай замерзнуть!» Лошадь послушно начала нащупывать дорогу и через некоторое время уже повела нас по ней. Так по милости Божьей да за мамины молитвы мы не погибли, благополучно вернулись домой. Утром, взяв свою лошадку, я отправилась искать оставленные ночью сани, которые оказались далеко от дороги. Слава Тебе, Боже! Благодарю и угодника Твоего, к которому Ты вразумил меня молитвенно обратиться в опасный для нашей жизни час!

В 1943 году, когда я работала в уборочную штурвальной на комбайне, мне 25 августа оторвало большой палец правой руки. Пролежав два месяца в больнице, я вынуждена была оставить эту работу. Надю в это время направили на курсы бухгалтеров, и она уехала в город Вологду.

Ни от папы, ни от Павла Семеновича, мужа тети Мани, никаких известий не было. Мы все волновались за них. Тетя Маня ходила к одной старице, и та ей сказала, что оба живы, добавив еще о папе, что он – не простой человек, а «иерей по чину Мелхиседекову...»

Зимой 1944 года меня направили на трехмесячные курсы пчеловодов, окончив которые, я в течение последующих трех лет выезжала с совхозными ульями на «кочевку». Пасека состояла из ста шестидесяти ульев. В мои обязанности входило следить, какая пчелиная семья в чем-либо нуждается, вовремя давать подкормку, осуществлять «беглый осмотр» и «главную ревизию» (пчеловодам известны эти процессы). Особенно сложно приходилось во время роения пчел. Надо было следить за этим, вовремя готовя рамки и ульи для новых семей. Пасека располагалась в дубовом лесу. Деревья были высокие, и если рой прививался тоже высоко, то приходилось с веревкой и ножовкой влезать на дерево, отпиливая сучок с роем, осторожно опуская его вниз и снимая рой в роевню.

По соседству со мной жили волки, которые в начале августа устраивали по ночам «концерты»: сначала завывал один волк, потом появлялся второй голос, и уж спустя немного времени раздавалось несколько разных голосов. Конечно, сторож (им у меня был Максим Никифорович, Надин свекор) к вечеру готовил дрова и всю ночь жег костер. А утром, когда солнце уже высоко поднималось, волки медленно шли мимо моей избушки. Избушка, в которой я жила, была без окон и дверей, а спала я в ней на потолке.

Взятки меда бывали хорошими. Особенно богатым в этом отношении был победный сорок пятый год: контрольный улей показывал от четырех до пяти килограммов, а с сильных пчелиных семей снимали по два и даже три «магазина».

Помимо основных обязанностей я еще успевала косить траву для домашних коров, которых было две, собирать и сушить лесную малину и клубнику. Много нарывала также лесного терна. Мама его мочила в деревянной бочке, и зимой он использовался в качестве лекарственного средства, помогая многим болящим людям в совхозе. Летнее время пролетело быстро, и в конце августа меня увозили с кочевки, где мне очень нравилось, на центральное отделение «зимовать».

Зимой в военное время наша мама очень скорбела о том, что мы больше живем для тела, чем для души, и редко бываем в храме. Действительно, ближайшая церковь находилась от нас за двадцать километров, то есть в Шацке. Там в ту пору жил Киево-Печерский иеромонах Кирион, к которому, живя в совхозе, я частенько заезжала. В один из таких заездов и говорю ему: «Батюшка, мама скорбит, что мало бываем в храме...» А он мне в ответ: «А вы маму на зиму в Шацк отпускайте, а сами по хозяйству управитесь...» Так и сделали: нашли квартиру, отвезли туда дрова, и мама с маленьким племянником Колей стала там зимовать.

Шла Великая Отечественная война, а заключенные на Колыме об этом даже не знали. По окончании войны Надя писала в Москву, разыскивая папу. Через некоторое время оттуда был прислан адрес. По окончании десятилетней ссылки свое первое письмо папа прислал в село Чернитово, откуда его забирали в тюрьму. Потом письма стали приходить чаще. В одном из них о. Павел писал, что его освободили и он взял билет на последний в этой навигации пароход. Однако парохода пассажиры так и не дождались и денег, заплаченных за билет, тоже не получили. Из-за отсутствия денег папа не смог, как некоторые, вылететь из Магадана самолетом до Хабаровска. Так ему пришлось тогда еще остаться на Колыме в качестве вольнонаемного. Позже ему предложили место кассира на заводе, но на материк не отпускали.

Когда папа находился еще в тюрьме, то мама посылала ему в письмах стихи. Вот отрывок одного из них, названного ею «Унывающему собрату».

...Терпи, мой друг! Не унывая

С врагом невидимым борись!

И, всей душою уповая,

Перед Распятием молись!

Терпи, мой друг! Ты видишь Бога.

За нас Он распят на Кресте.

И нам тернистая дорога

Нужна к Предвечному Судье.

Терпи, мой друг! Имей надежду,

Что Бог – отрада в горе нам.

Терпенье – брачная одежда

И путь желанный к небесам.

Терпенье папе требовалось и в период его десятилетней ссылки, и в годы после его освобождения, когда ему никак не удавалось выбраться из Магадана домой. Летом 1950 года папа прислал в Моршанск, где мы тогда уже жили с сорок девятого года, три пропуска и деньги на дорогу, чтобы мы поехали к нему на Колыму. Рафаил в это время был в армии. Надя, выйдя замуж в феврале 1946 года за Николая Максимовича Сарычева, растила годовалую дочь Раису, и работала бухгалтером в Моршанском совхозе. Я тоже 22 января 1950 года обвенчалась в Крестовоздвиженской церкви села Карели с Николаем Ивановичем Насоновым и ждала ребенка, поэтому выехать на Колыму не могла. Вера не поехала, ибо не мыслила своей жизни без храма. Бывало, как только зазвонят к обедне или всенощной, то Вера, оставляя все дела, спешила в церковь.

Мама же, несмотря на свое слабое здоровье, отправилась в сентябре 1950 года одна в такой дальний путь на неведомую ей Колыму ради своего любимого мужа. Мы, конечно, за нее переживали и молились, и Бог помог благополучно доехать и встретиться с папой.

Время шло... Наступила весна 1952 года. В день великого праздника Благовещения Пресвятой Богородицы папа получил благую радостную весть: его отпустили с Колымы в отпуск, и они с мамой приехали в Моршанск. Нельзя описать, сколько было радости и слез при этой долгожданной встрече – ведь прошло целых пятнадцать лет со дня нашей разлуки с ним! Сколько за это время произошло изменений: мы выросли, обзавелись своими семьями, родились внуки! Но для нашего дорогого папочки мы по-прежнему оставались его малыми детками.

Шла шестая седмица Великого поста с его особыми богослужениями. Отец Павел Торопцев служил в Карелях, и родители на все время до светлого Христова Воскресения ушли туда. Папу неудержимо тянуло в храм, и он быстро организовал спевки, проведя все службы Страстной седмицы на клиросе, где певчие радостно его приняли. Только в первый день Пасхи родители пришли к нам в Моршанск христосоваться. Меня, лежащую с болящей дочкой в больнице, тоже выписали домой в этот день. Все родные собрались за праздничным столом разговляться. После долгих испытаний и страданий Господь даровал нам эту Свою великую милость!

Быстро пролетело время отпуска. Вновь надо было возвращаться на Колыму. Вернувшись из отпуска, папа стал настойчиво добиваться от магаданского начальства, чтобы его отпустили на материк. Узнав, что его, оказывается, держит Колымское, а не магаданское руководство, он начал вести переговоры с ним. После долгих уговоров остаться и еще поработать (так как честного и добросовестного труженика отпускать не хотелось), начальник наконец достал долгожданный документ, разрешающий Гулынину Павлу Яковлевичу навсегда покинуть Колыму и вернуться домой. Это известие папа получил весной 1953 года. Будучи реабилитирован, хотя узнал об этом папа значительно позже, он с мамой окончательно вернулся в Моршанск.

По приезде с Колымы папа поехал к правящему архиерею в Тамбов. Преосвященнейший Иоасаф назначил о. Павла Гулынина с 1 апреля 1953 года штатным священником в Никольскую церковь г. Моршанска. Родители начали устраивать свой быт, потихоньку обживаться на новом месте, строя свой собственный кров и помогая нам, своим детям.

...До последних дней жизни родителей мы, их дети, шли к ним за благословением на дела, за советом в недоумениях и сомнениях, за помощью в наших нуждах и печалях. И всегда находили любовь, радушие, заботу и теплоту родных сердец. Наша мама была молитвенницей и постницей. Она часто нам говорила: «Что бы ни случилось, не забывайте Бога и всегда молитесь Ему». Будучи сама послушной Господу, она и нас научила исполнять Его волю. Мама, много читая душеполезного, просила и нас этому следовать. Особенно советовала читать Евангелие, Апостол и Псалтирь. Будучи немногословной, она всегда учила нас быть полезными людям.

Перед Пасхой 1984 года мама сильно заболела. Как потом оказалось, это была ее последняя предсмертная болезнь. Маму часто соборовали и причащали. За месяц до своего преставления мама приняла монашеский постриг с именем Серафима. Дорогая мамочка уснула навеки в два часа пополудни 20 июля/2 августа 1984 года. Накануне ее соборовали, и она сама подавала руки для помазывания. В день праздника пророка Илии папа служил литургию, а с мамой дома осталась Надя. Когда близкие вернулись из храма, мама у всех просила прощения. Напутствованная Святыми Христовыми Тайнами, она тихо отошла ко Господу. Умерла, как уснула, положив правую руку под щечку.

После смерти мамы папа прожил четыре года. В последние годы он сильно ослабел: болели обмороженные в ссылке руки и ноги. Превозмогая эту боль, отец Павел продолжал служить. Мы видели и знали, каких усилий стоил папе каждый шаг, но он стойко претерпевал эти страдания. Свое последнее богослужение о. Павел совершил 4 ноября 1988 года в праздник Казанской иконы Божией Матери. Вскоре у папы открылась гангрена, и он не мог наступать на больную ногу.

Верные знают, что воскресению всегда предшествует Голгофа. Вот и для о. Павла наступило время восхождения на нее... Смиренно и покорно воле Божией, укрепляемый молитвами и Таинствами, понес он свой жизненный крест, чтобы, распявшись на нем, уже навсегда соединиться с любимым Господом. Этот крест о. Павлу помогали, как могли, нести мы, его дети. Последнее время я каждую ночь проводила в папином доме, чувствуя его неимоверные страдания, иногда спрашивала, сильно ли болит нога. На это папа, утешая меня, говорил: «Как зубная боль...»

20 декабря 1988 года о. Павел по благословению епископа Тамбовского и Мичуринского Евгения принял монашество, а через три месяца – схиму с именем мученика Павла. Чин пострига в великий ангельский чин был совершен над ним архимандритом Авелем, настоятелем Рязанского Иоанно-Богословского мужского монастыря, и игуменом о. Иосифом. До самого своего последнего вздоха папа был в полном сознании.

В последнюю ночь у него появилась какая-то охриплость, и было ощущение, что в горле что-то мешает. Утром пришла Надя, и мы переодели папу во все чистое. Пришедший вскоре о. Василий в последний раз причастил его. Во время принятия Святых Тайн папа сидел. Глаза его были ясными и открытыми. После принятия Святых Христовых Тайн папа стал нас благословлять. Затем, сам перекрестившись, тихо испустил дух... Это произошло 3 апреля 1989 года в восемь часов утра. Господь сподобил его преставиться в понедельник на Крестопоклонной седмице.

Чин отпевания над иеросхимонахом Павлом был совершен правящим архиереем Евгением (Жданом) в сослужении десяти клириков и в присутствии множества молящихся 5 апреля 1989 года. Погребли о. Павла на Базевском кладбище г. Моршанска рядом с матушкой Серафимой.

За год и четыре месяца до своего ухода в вечность папа написал нам, своим детям и внукам, следующее духовное завещание:

Милые дети! Будьте благочестивы и боголюбивы! Сохраняйте молитвенно праздники Господни! Соблюдайте посты и постные дни, проводя их в воздержании! Храм Божий неленостно посещайте! Живите мирно между собой! Будьте довольны тем, кто что имеет! Не забывайте голодный 1933-й год, когда люди умирали от голода. Кому трудно в жизни, вспоминайте, как переживали тяжелые годы с 1937 по 1953 год. Сестру Веру не забывайте! Вы утешаетесь своими семьями, а она – одна. Помоги ей, Господи!

По силе возможности творите добрые дела! Подавайте милостыни неимущим. Подаваемая милостыня избавляет от грехов. Не забывайте меня и матушку в своих молитвах! Внукам и правнукам прошу Божьего благословения! Милость Божья да будет с Вами!

Ваш папа, дедушка, прадедушка. Иеросхимонах Павел (Гулынин). 23 ноября 1987 г.

Господь сказал: По плодам их узнаете их... Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые... Итак по плодам их узнаете их (Мф.7:16–20).

Вера Павловна, как и другие дети схимонаха Павла и монахини Серафимы, явились плодами доброго дерева. Иначе быть не могло, ибо это закон Самого Бога. Жизнь Веры Павловны – это одна из страниц книги о христианских подвижниках нашего времени.

Божие дары праведников всегда высоко ценились. Когда же праведники отходили в вечность, эти дары оценивались еще выше.

Многие знакомые Веры Павловны сокрушались: «Когда Веры Павловны не стало с нами, мы часто себя укоряли в своей неразумности, ибо жили, как гласит пословица: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Как нам надо было дорожить временем общения с Божиим человеком! Какой это был клад духовный!»

Она жила на людях, среди людей и для людей. Стены ее домика были точно стеклянными: все видно. Однако, думается, мало кто имел столько тайного и таимого, как Вера Павловна Гулынина – это бесконечное сокровище добра, любви и помощи людям в самых разнообразных формах. Никто не знал и никогда не узнает, скольким она помогала и скольких обнимала своей любовью! Это была ее тайна. Полагали, что они ее знали. Преждевременно и невозможно приоткрывать самую малую часть завесы, которая эту ее тайну отделяет от нас. Поэтому только малая часть и будет нам открыта. Господь же знает все!

Верочка родилась 11/12 августа 1932 года в селе Чернитово Моршанского района Тамбовской области.

Господь испытывал свою избранницу еще с материнской утробы. Матушка Серафима была непраздна Верой в очень тяжелое для их семьи время.

Отцу Павлу после того, как он не согласился стать тайным агентом, приказано было в двадцать четыре часа покинуть село, где он служил в местной церкви, и дом, в котором жила его семья. Матушка Серафима разделила участь мужа, отправившись вместе с ним в никуда. В сильном волнении пришлось ей, непраздной, пройти за день семьдесят километров до села Темяшево, куда их направил епископ Серапион. Место священника оказалось там занятым, и отцу Павлу с матушкой пришлось вернуться назад, чтобы на другой день отмерить пешком такой же путь в село Чернитово.

Когда определились с местом, то матушка Серафима поехала назад в село Порошино за оставленными там детьми. Рождение богоугодного младенца, которого в святом крещении нарекли Верой, помогло отвести новую беду от семьи Гулыниных. В то время, когда вокруг шли повальные аресты священнослужителей, Господь дал о. Павлу отсрочку, и батюшка смог еще целых шесть лет служить Богу и людям, пока не был арестован в 1937 году и сослан на пятнадцатилетнюю каторгу.

Наступил голодный 33 год. Верочке было несколько месяцев, когда истощенной матушке запрещено было врачом кормить ребенка грудью во избежание чахотки. Матушка Серафима, делая все, чтобы спасти грудного младенца, так ослабла, что не могла передвигаться. Ее вынуждены были отправить на поправку в город. После отъезда матушки девочка сильно заболела дизентерией. По милости Божией и за родительские молитвы она выжила, но до трех лет еще неоднократно тяжело болела – черной оспой, воспалением легких, корью и около месяца была слепой.

Матерь Божия ходатайствовала за малютку, вся семья во главе с о. Павлом слезно молилась о выздоровлении девочки, и Господь вместе с телесными очами открыл Верочке и очи духовные.

В младенческом возрасте Верочка удивляла окружающих своими ответами, которые «совпадали» с событиями, происходящими позже... Например, на вопрос, когда отпустят папочку из тюрьмы, трехлетняя девочка серьезно сказала: «На Сретение!» Что и произошло в действительности.

О другом «пророчестве» Верочки хочется сказать особо. Когда оклеветанного о. Павла выпустили из тюрьмы вместе с двумя работницами храма (Марией Ивановной и Анной Васильевной), они пришли в Алгасовскую церковь, где приняли Святые Тайны. После литургии все трое отправились домой в село Чернитово, где никто не знал об их освобождении от многодневного ареста. По пути их застигла гроза с ливнем. От сильного удара грома они повалились на землю. Отец Павел, оглушенный, не помнил, сколько времени пролежал. Очнувшись, почувствовал запах горелого. Оглядевшись, увидел, что на лежавшей Анне Васильевне запалились волосы, и горит одежда. Затушив огонь, батюшка увидел, что она – мертва. Мария Ивановна осталась с новопреставленной в поле, а о. Павел поспешил в село за лошадью...

В Чернитове в это время дождя не было, а светило солнце. Маленькая Верочка, сидя, печально смотрела в окно, подложив по- взрослому кулачок под щечку, и с сокрушением твердила: «Как жалко папочку, его дождик намочил...» Взрослые не придавали этим словам ребенка значения до тех пор, пока о. Павел, весь мокрый и запыхавшийся, не показался на пороге дома...

Спустя много лет о. Василий из Вышенского монастыря скажет об уже взрослой Вере Павловне: «...Она не простая, она мне многое рассказала!» Этот батюшка немногих пускал к себе, а Веру пускал всегда, причем мог отличить ее стук от стука другого человека, даже очень похожего, не видя, кто стоит за дверью.

Маленькая Верочка очень любила храм (эту любовь она сохранила на всю жизнь), и ее, еще не умеющую ходить, старшие сестры приносили в Дом Божий на руках. Девочка была столь рада своему нахождению в храме, что при одном взгляде на нее нельзя было не прийти в умиление. Никакие внешние (со стороны властей) запреты, никакие насмешки сверстников, никакие житейские заботы не могли воспрепятствовать девушке посещать церковные богослужения.

Только заслышав звон колокола, она оставляла все попечения и спешила в храм. Ее сестра София Павловна в своих воспоминаниях писала о том периоде, когда Вера, помогая ухаживать своей тете за детьми, жила в селе Карели Моршанского района: «Только наступало время утренней или вечерней службы, Вера, оповещая тетю Маню о том, что она уходит в церковь, тут же торопилась в храм... Она пошла – все остальное ее уже не интересовало...»

И в этом ничуть не было эгоизма. Это был зов Божий в ее душе, на который она просто не могла не откликнуться. Так непреодолимо ее влекло в храм...

Когда Серафима Ивановна перед Великой Отечественной войной жила с детьми в Шацке, то Веру часто приглашали петь на клирос в местной церкви Ялтуновские сестры Анисия, Матрона и Агафья. Благословленная иеромонахом Киево-Печерской Лавры Кирионом, девочка с радостью несла это послушание. Опыт, который был приобретен Верой на клиросе, впоследствии ей очень пригодился. Став взрослой, Вера Павловна до конца своей земной жизни читала и пела на клиросе Никольской церкви г. Моршанска. Она хорошо знала богослужебный устав и была лучшим канонархом.

В большие праздники, в Великий пост (особенно на Страстной седмице) Вера Павловна почти не выходила из храма. Необыкновенное трудолюбие, которым она отличалась, помогало ей, несмотря на слабое здоровье, быстро выполнив неотложную домашнюю работу, ежедневно присутствовать в церкви, где клиросное послушание было основным для Веры Павловны.

Постоянно живя в родительском доме, она опекала своих родителей в последние годы их жизни. Когда матушка Серафима тяжело заболела, то Вера Павловна дни и ночи не отходила от ее одра, стараясь всячески облегчить ее страдания и пребывая в непрестанной молитве о болящей.

После смерти монахини Серафимы (мамы Веры Павловны), на плечи Верочки (так называли ее близкие и родные) легли заботы о больном папочке. В последние полгода болезни о. Павла Вера была с ним неотлучно, помогая во всем.

После преставления схимонаха Павла Вера Павловна осталась жить в родительском доме. «Дворик ее дома, – вспоминала близкая подруга Веры Павловны Юлия Николаевна Бодрова, – очень маленький, но чего там только не росло: и разные овощи, и цветы всякие (она очень любила цветы), даже ландыши и папоротник... Все цвело и плодоносило. В доме на подоконниках – тоже множество цветов, которые и после смерти хозяйки береглись и назывались не иначе, как «Верочкины цветы...»

Вера Павловна жила в миру почти как монахиня: постоянно пребывая в молитве, она не вкушала ничего мясного и сладостей, питаясь в основном овощами, и то в небольшом количестве. Одеваясь очень скромно, носила вещи лишь сшитые ею самой или близкими, не признавая покупной одежды. Очень боясь греха, Вера Павловна старалась, насколько возможно, не грешить. Например, помня, что за каждое праздное слово надо будет дать ответ Господу, Вера Павловна всегда следила за своим языком, открывая уста лишь для славословия Бога или чего-то душеполезного и назидательного для ближних (которыми являлось множество окружавших ее людей). Когда же ей приходилось зайти к кому-либо по делу, то Вера Павловна, не проходя, поговорит, бывало, стоя у порога, и уходит, творя непрестанно внутреннюю молитву.

В ней сочетались мудрость, обаяние и простота, свойственная лишь непорочным детям. Вера Павловна была также наделена даром избавления от уныния, часто тяготившего души окружающих ее людей и лишавших их мира душевного. Хорошо зная, что человек, потерявший душевный мир, потерял все, Вера Павловна всеми силами старалась оградить его от этого недуга, и это ей удавалось.

Она также обладала даром общения с людьми разного уровня, возраста и звания на языке, свойственном ее собеседнику. Например, епископ Ионафан, несмотря на свой напряженный график, уделял достаточно много времени общению с Верой Павловной, когда посещал по долгу службы г. Моршанск. Отец Кукша (ныне прославленный в лике святых) неоднократно принимал Веру Павловну, когда она бывала в Киеве. Многим же из приезжавших к старцу так и не удавалось встретиться с ним. Наместники Спасо-Преображенского Соловецкого мужского монастыря и Иоанно-Богословского монастыря на каждый без исключения большой праздник обязательно присылали Вере Павловне поздравления, которыми она очень дорожила.

Вера Павловна посещала святые места не ради дани моде, как часто бывает у современных паломников, и не от нечего делать, ибо у нее не было ни минуты свободного времени. Она делала это, прежде всего, для пользы как своей души, так и душ многих других людей.

О своих паломничествах она никогда не «трубила», уезжая всегда тихо. Старалась, чтобы никто не знал о ее частых поездках в святые места. Утром покажется, что, мол, на месте и едет...

Получая всегда большую душевную пользу от таких поездок, Вера Павловна много не распространялась о них. В этом тоже была ее мудрость. Лишь немногие близкие к ней люди кое-что знали. Вот что вспоминала подруга Веры Павловны Юлия Николаевна Бодрова: «Мне иногда приходилось бывать с ней в Выше. На обратном пути Вера всегда просила заехать к многочисленным болящим, которых она откуда-то знала: у кого ноги отнялись, и они были прикованы к одру, у кого еще что-либо серьезное... Гостинцы и доброе слово всегда у нее были готовы для страждущих...»

С большой благодарностью вспоминает о совместных паломничествах частая спутница Веры Павловны из г. Вятки. «Впервые познакомившись с Верой Павловной Гулыниной в августе 1997 года, мы, жители Вятки, ежегодно встречались с ней в городе Моршанске в течение семи лет, вплоть до ее преставления, и даже совершили вместе несколько паломнических поездок по святым местам. Первой такой совместной поездкой стало наше паломничество в Дивеево. В дороге Вера Павловна рассказывала нам много интересного о святых подвижниках и о своих родителях: иеросхимонахе Павле и монахине Серафиме. Ощущалась невидимая связь между ними. Сколько всего, обладая хорошей памятью, она знала, в том числе и о святых угодниках Божиих, которые не были еще тогда прославлены и не было написано о них книг.

Когда мы приехали на Серафимов источник, то Вера Павловна очень радовалась, что идет по дорожкам, куда ступали стопы преподобного.

В Троицком соборе Дивеевского монастыря, где покоятся мощи преподобного Серафима Саровского, как всегда, было множество народа. Нам, еще не совсем воцерковленным, хотелось поскорее выбраться из храма. Вера Павловна, напротив, стояла на литургии радостная, не чувствуя никакой усталости и неудобства. В ней ощущалось действие благодати Божией, которая давала ей легкость во время церковной молитвы.

Здесь мы узнали, что у Веры Павловны сегодня, то есть 24 августа, день рождения, дата которого совпадала и с днем рождения ее дорогого папочки (Вера Павловна называла его только так, никогда иначе).

Конечно, благодать, полученная нами от этой поездки, дала о себе знать. Поэтому, приехав в очередной отпуск в Моршанск в августе следующего года, мы вновь с радостью отправились с Верой Павловной в паломничество. На этот раз нам путь лежал в Оптину пустынь.

В пути не обошлось без искушения – ведь ехали в святое место. Но милость Божия и молитвы Веры Павловны помогли нам «легко отделаться». Дело в том, что у встречной машины отскочило колесо, которое, покатившись, врезалось в наш автомобиль, ехавший по трассе с приличной скоростью. Такие случаи часто заканчиваются трагически, а нас, за молитвы праведницы, Господь помиловал. Правда, чувствовалось, что Вера Павловна сильно переживала, не смыкала глаз. Примечательно, что водитель встречного автомобиля дал нам за причиненное повреждение ровно такую сумму, которая нам потребовалась на ремонт по возвращении домой.

В следующем году на предложение поехать с нами в Киев Вера Павловна откликнулась с радостью, но обнаружилось одно препятствие: у нее не было в паспорте вкладыша, удостоверяющего ее Российское гражданство. Никто не ожидал, что его оформят в течение нескольких минут, однако так и случилось.

Выехав ранним июльским утром, мы долго простояли на таможне. Вера Павловна потом говорила, что это «стояние» привело ее на мысль о нашем будущем прохождении мытарств по разлучении душ с телами. Да, это был «прообраз» того, с какой строгостью и беспощадностью будет спрошено с нас за все наши мысли, слова и поступки, если вовремя не принесем покаяния.

Благополучно приехав в Киев поздним вечером, сразу же поспешили в Киево-Печерскую Лавру, где Вере Павловне очень хотелось остаться на ночлег в храме. Но мы, отказавшись от этого предложения из-за маленького сына, поехали в Покровский женский монастырь, на территорию которого чудесным образом попали за пять минут до закрытия монастырских ворот. Здесь нас поселили с Верой Павловной в разных кельях.

Теперь осознаем, как нелегко ей было с нами из-за разного духовного уровня. Ведь мы были совсем младенцами в своем духовном развитии, даже не всегда и положенные молитвы читали. Но Вера Павловна по своему большому смирению и вида не подавала, что ее что-то не устраивает, очень мудро направляла нас к совершенствованию наших душ. Например, чтобы привлечь нас к положенной молитве, она, зная наизусть правило, просила нас оказать ей «помощь» и прочитать молитвы, так как она, забыв дома очки, ничего не видит.

Стремясь всей душой к церковной молитве, она однажды решила затемно пойти пешком на утреннее богослужение в Лавру (нам это было, конечно, не под силу), но не сделала этого, произнеся потом мудрые слова: «Птицы должны летать в стае...»

Когда были в пещерах, то Вера Павловна, целуя мощи угодников Божиих, приговаривала: «Скоро мы встретимся!..»

Во Флоровском монастыре, который мы тоже посетили, у Веры Павловны оказались знакомые монахини из Моршанска. Надо заметить, что куда бы ни приезжала Вера Павловна, везде у нее были знакомые, и все ей были рады.

Из Киева мы направились в Почаев. Здесь набрали водички из стопочки Божией Матери. Вера Павловна хранила эту воду как величайшую святыню с особым благоговением. Интересно, что в Почаеве мы пробыли всего сутки, хотя намеревались остаться подольше. Вдруг неожиданно Вера Павловна засобиралась домой. Мы были удивлены этим, но в Моршанске стало известно, что как раз в это время родственниками было обнаружено недельное отсутствие Веры Павловны, и поднята тревога. За молитвы Веры Павловны мы благополучно добрались до Моршанска, хотя неоднократно нас останавливали стражи дорог с намерением оштрафовать за превышение скорости. Однако все обходилось!

Когда мы вернулись, во дворе у Веры Павловны все цвело и благоухало. Пышно зацвела и одна из яблонь, но вдруг одна ветка засохла. Казалось бы, что в этом особенного... Через некоторое время Вера Павловна сообщила нам, что засохшая веточка неожиданно расцвела 14 августа. Только спустя четыре года после этого разговора стало известно, что именно эта дата стала днем преставления Веры Павловны...

В 2001 году мы вместе с Верой Павловной присутствовали на перенесении мощей свт. Феофана, Затворника Вышенского, из деревни Эммануиловки в Свято-Вышенский монастырь. Запомнилось, как она несказанно радовалась этому.

...Незадолго до своего преставления Вера Павловна раздавала вещи. Нам она предложила большую корзину и вентилятор, но мы по своей неразумности отказались от этих вещей, которые на тот момент показались нам ненужными и лишними. Прошло некоторое время, и нашему папе потребовалась большая корзина для травы, так как его старая к тому времени прохудилась, и он не мог нигде купить новой большой корзины. Когда же папа серьезно заболел и не вставал с постели, то ему нужен был вентилятор. Как мы, вразумившись, жалели потом, что отказались от предложенных Верой Павловной подарков.

Помнится, однажды я привезла Вере Павловне баночку меда, а потом сокрушалась, что не разделила эту баночку пополам, чтобы угостить и другого человека. Конечно, свои помыслы я никому не открывала. Как же я была поражена и пристыжена, когда мед у Веры Павловны вытек в сумочку, а в банке осталась ровно половина его количества, на что Вера Павловна мне сказала: «Это ваш, это – мой...» И показала мед, который остался в ее сумочке, а полбанки возвратила мне назад!»

О милосердии Веры Павловны, которое она тоже тщательно скрывала, вспоминает ее родная сестра София Павловна Насонова: «Однажды Верочка попросила у меня постельные принадлежности, пояснив, что тяжело болящий лежит весь в пролежнях на мокрой постели... Свои же вещи она давно уж раздала нуждающимся...» То же касалось и съестных продуктов. Сварив какой-либо суп, Вера Павловна, разлив его по баночкам, несла нищим. Ей всех было жалко: и людей, и птичек, и животных, и даже насекомых. Как-то к Пасхе старшая сестра Надя дала ей кулич и творожную пасху и через некоторое время поинтересовалась, понравились ли Верочке приготовленные ею самой пасхальные яства. Лгать Вера Павловна не любила, и ей пришлось открыть Надежде Павловне, что данное ею угощение она, не донеся до дома, отдала бедным... Таких примеров можно привести множество.

Когда Вере Павловне привозили что-либо в подарок, то она радовалась, если он был сделан своими руками. Конечно, этот подарок ненадолго задерживался в ее доме: Вера Павловна знала, кого им утешить или ободрить в данный момент.

Вера Павловна видела душу человека, с которым общалась. Поэтому внешне ее действия иногда вызывали недоумение у окружающих, по прошествии же некоторого времени все прояснялось. Например, не всякого человека она приглашала в свой дом и на клирос, даже если тот очень желал читать или петь там. Другого же, не очень желающего, Вера Павловна, наоборот, усердно принуждала к клиросному послушанию. Так, внучку сестры она заставляла петь и читать на клиросе, говоря, что у нее к этому большие способности, а Божий дар нельзя «зарывать».

После смерти Веры Павловны в ее карманах находили записочки – просьбы к священникам помолиться за того-то и того-то, так как они – хорошие люди. Позже так и оказывалось: жизнь подтверждала данную Верой Павловной «характеристику» того или иного человека... Ошибок у нее в этом не было!

Вера Павловна, не отличаясь крепким здоровьем, никогда не ложилась в больницу, предпочитая лечиться духовными и народными средствами. Она с детства знала, какие травы надо собирать и от каких болезней их использовать. Из таблеток пила только обезболивающие, чтобы не болела голова. Остальных же лекарств не признавала.

Как и многим избранникам Божиим, Вере Павловне приходилось терпеть много несправедливости и клеветы от недоброжелателей по наущению невидимого врага рода человеческого... Труден был этот крест, но Вера Павловна старалась все безропотно терпеть, произнося лишь в ответ обидчикам: «Простите, простите меня!»

Мы знаем, что у Бога просто так ничего не бывает, а все устрояется Им промыслительно для спасения каждого человека. Так, эти на первый взгляд кажущиеся простыми слова вместе с молитвой за обижающих и творением им добрых дел оказывали на окружающих такое влияние, какое оказывает пластырь с целебной мазью на загноившуюся рану, вытягивая оттуда всякую заразу. Таким «пластырем» с целебным бальзамом в руках Божиих и являлась Вера Павловна. Вся жизнь подвижницы была служением Богу и людям по заповедям блаженств...

Кончина ее явилась богоугодной: ее пособоровали и приобщили Святых Христовых Таин.

Отец Василий, навестивший болящую незадолго до ее преставления, напутствовав ее Святыми Дарами, отслужил также водосвятный молебен, во время которого Вера Павловна сама все пела. Затем по просьбе болящей была отслужена и панихида, где Вера Павловна всех поминала и напоминала батюшке, кого еще надо помянуть... Уезжая, о. Василий сказал: «Ну, девица Вера, встретимся на Быковой горе!» Вера Павловна промолчала, видно, зная, что эта встреча с батюшкой у них последняя на этой грешной земле. Вскоре она преставилась ко Господу.

Вот как вспоминала об этом подруга Веры Павловны Юлия Николаевна Бодрова: «Пришлось мне быть и при последних днях ее жизни. Позвонила мне Надежда Павловна, сказав, что Вера очень больна и просит, чтобы я пришла к ней. При встрече Верочка пояснила мне, что с ней случилось отравление грибами, на что мне подумалось, что это ее последняя болезнь...

Запомнилось, как Вера ждала моего ответа на свои слова о том, чтобы нам с ней умереть вместе. Я ей тогда честно сказала на это: «Чтобы умереть с тобой, надо быть такой же жизни, как ты, то есть всегда готовой предстать пред Господом с достойным ответом за прожитую жизнь...»

В свой последний вечер, примерно около десяти часов, Вера вдруг говорит мне:

«Ты слышишь, как колокола звонят? Наверное, в соборе» (кругом же стояла тишина).

Через некоторое время опять воскликнула: «...Свечей-то везде сколько горит!» В спальне, где она лежала, было темно... Через некоторое время добавила: «Уже мало осталось горящих свечей...» Затем тихо спокойно предала свою душу любимому ею Господу...»

Преставилась Вера Павловна 14 августа 2003 года, не дожив несколько дней до семидесяти одного года. И лишь некоторые из близких родственников знают: она предвидела, что уйдет в мир иной раньше двух своих родных сестер, которые по возрасту старше ее на десять и восемь лет...

Обеим сестрам Веры Павловны Господь даровал редкое долголетие. Последней из детей отца Павла преставилась ко Господу старшая дочь Надежда Павловна Сарычева – в феврале 2012 года, немного не дожив до своего 90-летия (София Павловна Насонова, автор воспоминаний, скончалась несколькими годами раньше). Те, кого Господь сподобил по Своей милости общаться с Надеждой Павловной, отмечают, что при жизни она была любима многими, а по смерти удостоилась таких искренних слез и воздыханий потому, что сумела прожить по-Божьи, как подобает истинной христианке. Она щедро раздавала всем, приходящим к ней, неоскудевающие дары своей души: смирение, утешение, веру, милость и дар даров – любовь. «Любите людей, служите им», – постоянно повторяла Надежда Павловна. Но не все, конечно, могут вместить эту заповедь так, как умела и смогла исполнять ее она сама.