II. Над древними рукописями

«Диалектика» Иоанна Дамаскина – первая философско-логическая часть энциклопедического труда «Источник знания» (VIII в.), толкующая о важнейших понятиях и умозаключениях, – была известна в славянорусском переводе в извлечениях уже в XI в. (Изборник Святослава 1073 г.), а полностью переведена не позднее XIII в. Два самых ранних ее списка – середины XIV в., сербского извода, но русские списки XV в. восходят к болгарскому протографу другой редакции. В XVI–XVII вв. «Диалектика» получила на Руси весьма широкое распространение, общее число сохранившихся списков превышает 150⁸⁹⁰.

До середины XVI в. переписчики «Диалектики» не решались вносить в ее текст какие-либо существенные изменения, хотя использовали в своей работе различные списки и так или иначе отмечали разночтения. Наиболее значительным добавлением по сравнению с греческим оригиналом был появившийся уже в XIV в. и, как правило, выделяемый киноварью фрагмент «Срока о землемерии». Со второй половины XVI в. кодикологическое окружение «Диалектики» и отчасти сам ее текст заметно изменяются. Во многих списках это сочинение теперь предваряет предисловие Иоанна Экзарха Болгарского (ранее предпосылавшееся только «Богословию» Иоанна Дамаскина), появляется ряд сопровождающих статей и изречений, вносятся пространные дополнения в главу «О философии».

Самый ранний известный нам список, в котором появляются указанные редакторские изменения (РГБ, Волоколамское собр., № 490), относится к 1543 г. и считается собственноручным трудом митрополита Даниила, находившегося в то время на покое в Иосифо-Волоколамском монастыре⁸⁹¹.

Можно, конечно, предполагать, что митрополит Даниил воспроизвел в своей рукописи редакторские изменения не дошедшего до нас протографа. Но кто из его возможных предшественников взял бы на себя смелость существенно расширить текст одного из наиболее чтимых православных богословов? В то же время известно, что сам Даниил зачастую решался распространять высказывания отцов церкви собственными парафразами без каких-либо помет или оговорок, – это, так сказать, характерная черта его писательского облика. «Даниил, – писал В. Жмакин, – святоотеческие свидетельства иногда сопровождает собственными замечаниями, и здесь становится положительно невозможным указание того, что собственно принадлежит св. отцу и что самому автору послания»⁸⁹².

Как показали исследования Б. М. Клосса, редакторская деятельность митрополита Даниила вообще была весьма обширной и, что для нас особенно важно, свидетельствует о его непреходящем интересе к философии, или любомудрию. «Во вставных текстах Никоновской летописи (и только в них!), – пишет Б. М. Клосс, – довольно часто (20 раз) попадаются слова «любомудрие», «любомудрствовати» и т. п.... Оказывается, у митрополита Даниила слово „любомудрие» одно из наиболее частых, в его сочинениях оно встретилось 111 раз»⁸⁹³.

Сравнение дополнений к «Диалектике» в списке Волоколамского собр. № 490 с подлинными посланиями митрополита Даниила не оставляет никаких сомнений в том, что они принадлежат одному автору⁸⁹⁴.

Наиболее значительные изменения в «Диалектике» связаны с определениями философии. К шести классическим определениям, вошедшим в это сочинение из более ранних источников, митрополит Даниил прибавляет, согласно нумерации на полях, еще три. Все они носят нравственно-аскетический характер, смысловые границы между ними трудноразличимы.

Как известно, в Византии существовало двоякое понимание терминов «философия» и «философ»: с одной стороны, преимущественно интеллектуалистическое, при котором философия мыслилась прежде всего как познание (σοφία-γνώσις); с другой стороны, монашески-аскетическое, усматривавшее в философии «путь умного делания», – философом в таком понимании был истинный подвижник благочестия⁸⁹⁵. На Руси были известны оба эти значения⁸⁹⁶, хотя второе постепенно стиралось и у «любомудрцев» начала XIX в. память о нем по существу была утрачена⁸⁹⁷.

Редакционные изменения и дополнения, внесенные митрополитом Даниилом в «Диалектику», бесспорно свидетельствуют, что он был приверженцем понимания философии именно как «умного делания».

Непосредственно перед главой «О философии» (8а9)⁸⁹⁸ Даниилом вставлен следующий текст с выделенным киноварью заголовком.

«О философии внимай разумно, да не погрешиши. В посте и в жажди и в воздержании и в чистоте и целомудрии и в упразнении и в безмлъвии и болезньми и труды и молитвами и слезами и с страхом Божиим начало положим. Философиа любомудрие по словеньскому тлъкуется языку. Философиа Божие дело есть и мысль непрестаннаа к Богу» (л. 10 об.).

Далее, за шестью определениями философии, в строку, с выделением лишь заглавной буквы, идут еще три определения – после слов «истиннаа философиа» (9b4):

«Учаиже ся философии и философствуаи, да съблюдает тверде и добре) православную веру Христову и божественныа его заповеди, и всегда угоднаа ему да творит, пребываа выну в чистоте душевнеи и телесней; аще ли же обленится философствуаи, постражет иступление ума, и бывает скотен, и зверообразень, и весь плотен. От плотскаго же мудрованиа и от растленна житиа ереси съставишася; растленно бо житие и плотское мудрование имущеи от Бога оставляеми бывают, яко же писано есть: не пребудет дух мои в человевцех сих, зане суть плоть. Истиннии же духовнии философи не плотскаа мудрьствуют, и не по плоти ходят, но по духу, яко же рече апостол: сущии бо по плоти, плотскаа мудрьствуют, а иже по духу, духовнаа. Мудрость бо плотскаа смерть, а мудрость духовнаа живот и мир. Зане мудрость плотскаа вражда на Бога, закону бо Божию не повинуется, ни может бо. А сущии в плоти Богу угодити не могут. Духовнии же Божии философи не суть в плоти, но в дусе, понеже дух Божии живет в них. Имущим бо страх Господень в ce6е и любящим Бога вся поспеются в благое. Страх бо Господень начало всякой добродетели. И яко страхом Господним начало премудрости уклоняется всяк от зла. И начало премудрости страх Господень, и страх Господень чист пребываа в век века, и блажен муж боаися Господа, и несть лишениа боящимся его. И да не отягчают сердца ваша объядением и пьяньством и печалми житеискими. И умертвите уды ваша, яже на земли: блуд, нечистоту, страсть, похоть злую и лихоимение и прочая; и подвизааися от всего въздръжится. Не смиряаи себе смирением глубоким, и не преобидяи всякиа славы мимогрядущаго сего житиа, и бесчесьтиа, и богатства, и скорби, и нищеты, и печали, и обиадениа, и пианства, и сласти плотскиа, не может быти истинный философ. Положи убо в души своеи умрети в благих подвизех, неже отступити животнаго сего взысканиа. Kpoме бо трудов, и потов, и болезней, и тесноты, и скорби, и терпениа, и смирениа, и слез, не приемлет дарованиа Святаго Духа. Идеже бо есть истинное умиление, и неложное съвершеное смирение, тамо и смиреномудриа глубина. И идеже смиреномудриа глубина, тамо и съкровенное съкровище премудрости и разума Божиа. Всячески потщимся духовно жити и духовно любопремудрьствовати, и душеполезнаа и спасенаа творити, и глаголати, и съветовати, и въспоминати, в прилично и в подобно время, в мнозе смиреномудрии и умилении, к душевней ползе) и спасению, сиа есть истиннаа философиа» (Л. 12–12 об.).

Затем после слов «таже и аггелы и души» (9b9) вставлено: «От слез убо и молитвы чистыа умныа, умнаа чистота к ползе) в коемждо очищаемых бывает, и въсходит и в явление премудрости и разума Божиа, и таиньствте царствиа небеснаго, и зрениа и откровенна съкровенных в души съкровищь Божиих» (Л. 13).

Перед словами «Но отъяти начаша» (10b5) сделано добавление: «Философиа в мысленых трудах и потех и подвизех божественое делание и устав и чин имат, и слезы, и молитвы, и умиление, и смирение, и еже в уме боговидьние и ум к Богу имат беспрестани. Философия разделяется – в градовное» (Л. 13 об.).

После слов «Еже съсуд паче есть философиа неже честь» (11а6) вставлен без киноварных выделений следующий фрагмент: «...служение и работа и подвиги многи, и труды, и поты, ума и смысла, и разума, и гаданиа, и искусства, и словес, и въздеръжаниа, и поста, и жажды, и бдениа, и не по плоти жити, но по духу, удержаваа тело и порабощаа, да не како инем проповедав, сам непотребен будет. Несть бо царствие Божие брашно и питие, но правда, и мир, и въздержание. Веровавшим, и разумевшим, и познавшим истину, единем премудрым Богом, Господомь нашим Иисус[ом] Христом. Того помощника имуще, и духовный разум и добродетелное житие стяжавше, и трудолюбствующе. То бо и к всякому учению и наказанию требуется» (л. 13 об. – 14).

Наконец, еще одно дополнение имеется в самом конце главы, после слов «назнаменание обьявлыне» (11а9). Оно также никак не выделено, а в конце фразы видоизменяет текст Иоанна Дамаскина: «...и тако с воздержаниемь, и смирением, и с чистотою душевною и телесною, и о словесах философии трудолюбьствующе посмотрим» (л. 14).

Отношение митрополита Даниила к философии как «умному деланию» особенно ярко проявилось в переработке известного ответа Константина Философа на вопрос схоластика Логофета. Этот фрагмент, наряду с некоторыми другими изречениями, стал почти обязательным сопровождением «Диалектики», но о нем мы скажем несколько ниже, поскольку он примыкает к «Предисловию» Иоанна Экзарха.

С кодикологической точки зрения судьба названного предисловия весьма поучительна. Первоначально оно было связано с «Богословием», а «Диалектике» его впервые предпослал именно митрополит Даниил, отразив своим решением определенную кодикологическую закономерность.

Уже в XIV в. «Диалектику» стали соединять с анонимной грамматикой – сочинением «О осми частех слова» (РНБ собр. Гильфердинга, № 84)⁸⁹⁹. Списки, отражающие наиболее раннее соотношение этих сочинений (НБУ, собр. Почаевской лавры, № Б 47; РНБ, Соловецкое собр., № 1186/1296), показывают, что грамматика сначала шла после «Диалектики» и не связывалась с именем Иоанна Дамаскина. В XV в. грамматику, очевидно, как первую часть тривиума, стали помещать перед «Диалектикой» (ГИМ, собр. Барсова, № 90, со списка 1414 г.)⁹⁰⁰. Затем грамматику по принципу регрессивной ассимиляции стали также считать принадлежащей Иоанну Дамаскину и усвоили ей (считая одним целым с «Диалектикой») название «Книги философской о осми частех слова» (РНБ, Кирилло-Белозерское собр., № 10/1087; РГБ, собр. Троице-Сергиев ой лавры, № 176, 177; ГИМ, Единоверческое собр., №86 и др.)⁹⁰¹. При этом ее регулярно включали в сборники, содержащие Житие Иоанна Дамаскина и ряд его сочинений.

Текстологический анализ позволил заключить, что митрополит Даниил работал со списком, восходящим к традиции рукописей № 176 и 177 собр. Троице-Сергиевой лавры (хотя в него были внесены маргиналии из списка другой традиции, восходящей к № 84 собр. Гильфердин-га). «Предисловие» Иоанна Экзарха в этих рукописях расположено таким образом, что естественно мог возникнуть вопрос: к какой же все-таки книге оно первоначально относилось? Помещенное между «Диалектикой» и «Богословием», оно отделено от первой сочинением Иоанна Дамаскина «О божественем десятословии», а от второго – статьей «Иоанна Дамаскина летописца по плоти великаго Бога нашего Иисуса Христа». Поскольку объединенная с «Диалектикой» грамматика уже имела название «Книги философской...», а в первых же строках «Предисловия» Иоанна Экзарха речь идет о Константине Философе, Даниил, очевидно, и решил поместить это «Предисловие» перед грамматикой и «Диалектикой» (л. 2–3 об.)⁹⁰². Однако в правильности своего решения Даниил, по-видимому, не был уверен и потому переписал то же «Предисловие» с небольшими изменениями и грамматику во второй раз – перед «Богословием» (л. 53–55). В данном случае он присоединил к «Предисловию» несколько мелких статей и изречений.

Возможно, что статьи эти имели самостоятельное хождение и до Даниила, но он, во всяком случае, в соответствии со своим пониманием философии существенно изменил первую, восходящую к эпизоду из «Жития» Константина (гл. IV):

«Блаженный Константин философь вопросим бывь от схоластика Логофета Варасихиакиарта, что есть философиа, отвеща и рече: философиа есть страх Господень; философиа есть добродетелное житие; философие есть отбежание от всякого rpеxa; философие есть отлучение от всего мира; философиа⁹⁰³ есть божиимь вещем и человеческим разум благосмотреливь, и елико человкк может благими делы приближитися Богу» (л. 55).

Для сравнения приведем эту же статью в другой весьма распространенной редакции по рукописи (РГАДА, Мазуринское собр., №642, л. 8): «Кирил словеньский, вопросим бысть от Логофета, что есть философиа, рече: божиам и человечьскым вещем разум, и елико может человек приближитися Бозе), яко детелию учит его, по образу и по подобию быти сътворшему и».

Ясно, таким образом, что вторая редакция почти дословно передает ответ Константина по тексту его Жития. Но если в этом ответе, как и в «Диалектике» Иоанна Дамаскина, философия есть прежде всего «разум», т. е. познание (γνώσις), то у Даниила она – «страх Господень» и «добродетельное житие» и лишь на пятом месте «разум благосмотреливь».

Несомненно, что редакция Даниила обусловлена его особой ценностной ориентацией, в которой жизнь – «бытие по духу» – ставится выше умозрительного познания.

Любопытно отметить, что в греческой и славянской традиции в одном из стихотворений, сопровождающих сочинения Дионисия Ареопагита и посвященных этому мыслителю и подвижнику, мы читаем:

И умную лучу оставил еси, и разум сущиих,

Нощи ради бесмертные, юже несть льзя именовати⁹⁰⁴.

Памятуя, что «разум сущих» есть первое определение философии в «Диалектике» Иоанна Дамаскина, мы должны будем сделать вывод, что Дионисию Ареопагиту ставится здесь в заслугу именно переход от интеллектуалистической, зависимой от слова, «словесной» философии (как «логики» и «познания») к философии «надсловесной» (смыслы которой невыразимы обычными словами – «несть льзя именовати»), металогической, или скорее мета-ноэтической (от греч. (μετάνοια – Мф.3:2 и др.), предполагающей не только изменение (и в известом смысле «преодоление») ума, но и преображение всего способа бытия⁹⁰⁵.

Именно таким пониманием философии и руководствовался митрополит Даниил, редактируя «Диалектику» и сопровождающие ее статьи.

Вслед за ответом Константина на вопрос о философии Даниил приводит несколько изречений и определений различных понятий, частично напоминающих своего рода выборку из «Азбуковника». Утверждать, что они составлены самим Даниилом, а не заимствованы готовыми из другого списка, мы не можем. Но совершенно бесспорно, что главным образом благодаря Даниилу для последующей традиции они стали по существу неотъемлемой частью «Диалектики», а потому привести их здесь необходимо.

«Егда убо сила есть деиства, существо не глаголется, обаче есть. Егда же деиство есть, сила не глаголется, но деиство, деиствуемаго ради. Неопределно убо, устава не имущи. Предопределение. Предположение. Апапаретеось. Мудрость. Философие. Ум висяи к Богу. Фома. Бездна. Без дна яко риза. Бездна, без меры, без чина, без меры; отлично, неподобно, наручно, неразсудно. Белег, срока, знамение иже в крузе Имьство, разумение или чювьство духовное. Огню имьство есть, качество, съгревателно. Илевтронь, камень, честен, светель; бисер, злато, сребро, синтер от земли качество имеют, коварство, нрав.

Философскиа словеса и мудрости. Словесница аристотелскаа, богословница Платонова, пиитикиа, многих фи-лософь суть слова. Теми многоразличными книгами может человек о Христе премудрости учитися, и кииждо философ философство твердоразумно дръжати, и словеса и речи украсити и съставляти, и книги своа сътворяти. Главизна повествуется ей Омиро.

Рече святыи Иван Дамаскын: аще что и от внешних муд-рець приобрести можем, неотметно есть. Да будем искусни купци, еже истинное и чистое яко злато събирающе, а нечистое отмещюще. Приемлем словеса добраа, а иже смехотворныа и баснословныа кощюны псом отверзем» (л. 55–55 об.).

Редакционные дополнения и изменения, внесенные митрополитом Даниилом в «Диалектику» и сопровождающие ее статьи, оказались едва ли не самыми крупными за всю историю существования этого памятника на Руси. Любопытно поэтому проследить, насколько авторитетным оказался список Даниила для последующей традиции, какие рукописи прямо или косвенно зависят от него. Этот вопрос далеко не безразличен для изучения судеб древнерусской книги, взаимосвязи между различными духовными центрами и т. д.

Заметим прежде всего, что главу «О философии» с дополнениями Даниила нередко переписывали отдельно от «Диалектики» (РГБ, Волоколамское собр. №520. л. 79–83об.; собр. Румянцева, № 361. л. 161–171; НБУ, собр. митр. Макария, П/106. л. 105–113).

С полной определенностью можно утверждать, что к списку Даниила восходят большинство рукописей «Диалектики», принадлежавших библиотеке Соловецкого монастыря (ныне РНБ, Соловецкое собр.): РНБ Сол. 71/71, Сол. 102/102, Сол. 103/103, Сол. 104/104, Сол. 106/106, Сол. 107/107, Сол. 109/109, Сол. 309/329, Сол. 315/335, Сол. 317/337, Сол. 666/724. Исключение составляют вопросно-ответная редакция Сол. 105/105 и неполный список Сол. 338/358. Выбор соловецких писцов особенно многозначителен, поскольку уже в 1520 г. монастырь располагал списком одной из ранних редакций «Диалектики» Сол. 1186/1296. Из рукописей, связанных с Троице-Сергиевой лаврой, можно назвать: РГБ собр. МДА осн., 39, 147, 148, 150.

В той или иной мере зависят от традиции Волоколамского списка, №490 списки различного происхождения: РГБ ОР, №99; собр. Егорова, № 612, 1784; Рогожское собр., №230; собр. Румянцева, № 192; собр. Строева, № 32; собр. Тихонравова, №220; БАИ, 1.1.35; 33.6.4; собр. Дружинина, № 121; собр. Калинина, № 5; Т. п., № 107; РНБ, собр. Вяземского, Q.147; Q. XVII.39; собр. Погодина, № 1075,1076; ГИМ, Новоспасское собр., XVIII; собр. Уварова, № 314–4°; Чудовское собр., № 237; ПД, Оп. 24, № 111; НБУ, ДА/218 Л. Разумеется, далеко не все из названных здесь рукописей дословно воспроизводят список Даниила. Иногда мы даже встречаемся с таким явлением, когда «Предисловие» Иоанна Экзарха и сопровождающие статьи в редакции митрополита Даниила предпосылают тексту «Диалектики» и примыкающих статей в другой редакции (РГАДА, Мазуринское собр., № 642, XVI в.)⁹⁰⁶. И тем не менее можно без преувеличения сказать,, что «Диалектика» Иоанна Дамаскина в редакции митрополита Даниила получила на Руси всеобщее признание.

1986

Попытки выделить среди книжных богатств Древней Руси своды, предвосхищающие по своему материалу и структуре энциклопедии нового времени, предпринимались неоднократно, и для этого были все основания. Давно известно, что наши византийские учителя располагали такими универсальными сочинениями, как «Библиотека» патриарха Фотия или так называемый «Лексикон Свиды». Статьи из последнего переводил в XVI в. Максим Грек, а в XVII в. по всей Руси были распространены «Азбуковники» бесспорно энциклопедического характера.

В свое время А. А. Шахматов в статье «Древнеболгарская энциклопедия X века» пришел к выводу, что «в X веке в Болгарии была составлена обширная энциклопедия из почти всей имевшейся к тому времени в наличности переводной литературы. В России эта энциклопедия появилась не позже XI века, причем она произвела ряд компиляций, известных под именем Еллинского и Римского летописца, а частью под другими названиями»⁹⁰⁷.

Хотя свои выводы А. А. Шахматов основывал на исследованиях В. М. Истрина, ответ последнего был резким и принципиальным и, кроме того, выдвигал определенные требования к поискам древних «энциклопедий». «Когда почему-либо нужно доказать, что такой-то и такой-то памятник не мог появиться на Руси, – писал В. М. Истрин, – тогда начинают с того, что он не мог появиться потому, что русский человек того времени был де недостаточно образован... та энциклопедия, которая восстановляется Шахматовым, не заключает в себе ничего характерного: это просто собрание стоящих без всякой между собой связи всех известных тогда памятников переводной литературы... Независимо от какого бы то ни было содержания, название „энциклопедии» может быть усвоено только такому собранию, которое объединяется определенным направлением»⁹⁰⁸.

Совершенно очевидно, что «определенность направления» в различных книжных сводах может быть как содержательной, так и формальной: сборник статей по частной тематике, скажем медицинской, или систематизированное собрание материалов универсального характера могут в равной мере относиться к «энциклопедиям». Но у истоков культуры естественно в первую очередь искать энциклопедию не частную, а универсальную.

В древнеславянской письменности имеется ряд памятников, охватывающих довольно широкий круг вопросов. Так, уже в «Изборнике Святослава» 1073 г., наряду с поучениями отцов Церкви, содержатся статьи по логике, риторике, астрономии и т. д. По-своему многогранна и «Толковая Палея». Однако достаточно строгой и последовательной систематизации изложения (формальной определенности) мы здесь не находим.

Древняя книжность знала по крайней мере два принципа систематизации. Один, первоначально наиболее распространенный, был календарным – ему следовали различные богослужебные книги. Другой, появившийся несколько позднее, был алфавитным (древнейший памятник – «Азбучный патерик»). Оба принципа долгое время применялись только к богослужебным и церковно-учительным текстам и никак не затрагивали известных на Руси сочинений по географии, логике, космологии и т.д.

Первая попытка систематизировать весь основной состав древнерусской книжности, как церковной, так и граничившей со «светскими» науками, опираясь на традиционный календарный принцип, была предпринята в середине XVI в., в эпоху Ивана Грозного. Мы имеем в виду так называемые Великие Минеи-Четии митрополита Макария (1482–1563), работа над составлением которых была начата в бытность его новгородским архиепископом и завершилась в Москве.

«Одновременно с образованием Московского государства, – писал о макарьевских минеях В. С. Иконников, – проявилось стремление к собиранию письменных памятников и соединению их в одно целое. Результатом его было появление в XVI веке обширной энциклопедии, сосредоточившей в себе всю образованность древней России»⁹⁰⁹. Оценивая замысел Макария, И. И. Лебедев также отмечал, что такого рода свод «будет уже не минеею, а чем-то вроде энциклопедии, если можно употребить здесь это современное выражение»⁹¹⁰. Позднее «энциклопедией» именует этот памятник и Е. В. Петухов⁹¹¹.

Таким образом, самые различные исследователи независимо друг от друга склонялись к мнению, что Великие Минеи-Четии заслуживают названия энциклопедии. А что ничего сравнимого по размаху в русской книжности ранее не предпринималось и, стало быть, есть основания говорить именно о первой русской энциклопедии, становится очевидным даже при самой общей характеристике памятника.

Двенадцать громадных томов форматом в большой лист, в отдельных более тысячи пятисот листов, в общей более 27000 страниц убористого текста в два столбца – таков примерный объем Великих Миней-Четий. Под руководством Макария было составлено три списка – первый, самый ранний, положен в Новгородский Софийский собор (1541 г.) (сохранившиеся тома на сентябрь, октябрь, ноябрь, февраль, май, июнь, июль хранятся в Отделе рукописей РНБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина)⁹¹², второй вложен в Успенский собор Московского Кремля (1552), третий поднесен царю Ивану Васильевичу (1554). Полностью сохранился только Успенский список, который, наряду с десятью томами Царского (нет февральского и мартовского томов) хранится в Отделе рукописей ГИМ⁹¹³. В РГАДА в собрании Оболенского находится экземпляр августовского тома Софийского списка (ф. 201(1) № 161), позволяющий отчасти воссоздать работу редактора и составителя (первое сообщение о нем – в статье М. А. Оболенского⁹¹⁴).

Изучение Великих Миней-Четий продвигалось крайне медленно. Лишь спустя сто с лишним лет после своего завершения они дождались первого и самого простейшего научного аппарата – указателя содержания (оглавления к отдельным томам были сделаны уже при Макарии): в конце XVII в. справщик Московского печатного двора, монах Чудова монастыря Евфимий составил (далеко не полное) оглавление по Успенскому списку (Син. 587, Син. 694)⁹¹⁵. В XIX в. было составлено еще два указателя⁹¹⁶, а Археографическая Комиссия предприняла издание этого уникального памятника, оставшееся, к сожалению, незавершенным⁹¹⁷. Законченные как раз к моменту появления первых русских печатных станков, Великие Минеи-Четии уже более четырехсот лет ждут своей очереди...

В последнее время сделаны известные шаги в изучении формирования уникального памятника⁹¹⁸, что же касается его значения как свода научных знаний Московской Руси, то здесь работа, по существу, не начиналась. Это и определяет задачи настоящего обзора, который мы главным образом основываем на единственном полном и наиболее пространном Успенском списке.

Начнем с учения о мире в целом, космологии, и связанных с ним астрономических вопросов. В первую очередь здесь должны быть названы «Шестоднев» Иоанна Экзарха (Син. 996. Л. 637)⁹¹⁹, «Шестоднев» Георгия Писида (Син. 995. Л. 982) и «компилятивный анонимный трактат «О небеси» (Син. 996. Л. 969).

«Шестоднев» Георгия Писида, византийского писателя VII в., переведенный на славяно-русский язык в 1385 г., дает вполне диалектическую проработку основных космологических понятий, не затрагивая формально-математических моментов, прежде всего, очевидно, по особенностям жанра (поэма в стихах). Мир здесь представляется всеобщим круговым движением, диалектически отождествляемым с покоем («стоя же бегает и ходя пребывает»), пространственно определенным и в то же время беспредельным («ни едино бо ему число яко бесчислене»), удерживаемым не какими-нибудь «китами» или «столпами», но лишь тяготением («и толко и тяготе основание положив, ни к чему утвержено»),

«Шестоднев» Иоанна Экзарха, возникший в Х в., отличается как раз достаточно подробными и точными натурфилософскими и математическими сведениями, заимствованными из сочинений античных и александрийских ученых. Здесь и учение о зодикальном круге, размеры Земли, точные величины сидерического и синодического месяцев⁹²⁰. Имеются и прямые выдержки из Клавдия Птолемея.

Что же касается трактата «О небеси», направленного, в частности, против учений о «четвероугольной земле», то его разбор сделан нами в отдельной статье⁹²¹.

Кроме того, космологические и астрономические сведения содержатся в «Небесах» («Богословии») Иоанна Дамаскина (Син. 989. Л. 44) и «Христианской топографии» Козьмы Индикоплова (Син. 997. Л. 1179об.). Последняя, впрочем, была включена в макарьевский свод главным образом из-за ценных географических сведений, а содержащееся в ней наивное учение о «четвероугольной земле» вряд ли могло восприниматься всерьез. Но для излишне доверчивого читателя в том же томе помещен «Указ о земли Ивана Дамаскина» (л. 1479). Авторитетным именем освящен фрагмент вышеупомянутого трактата «О небеси», начинающийся словами: «Земное устроение ниже четвероуголно, ниже троеуголно, ниже паки кругла, но устроена есть яйцевидным устроением... Земля висит на воздусе посреди небесныя празности не прикасался нигде к небесному телу, но отстоит отвсюду от небес неприкосновенно». Примечательно, что текст взят несомненно из другого источника, нежели полный список в июльском томе.

Ряд статей посвящен расчетам Пасхалии и календарным вопросам. Так, в августовском томе имеется статья «Пасхалия и премены в Луне» (Син. 997. Л. 1548 об. – 1549), которая начинается краткой исторической справкой: «Сию пасхалию сотвориша и лунной круг на 19 лет пророкомь Моисеемь в жидех, а солнечьныи крук Иоанна Дамаскина на 28 лет, а високост и индикт царемь Улием кесарием римьскым створен преже всех...». В этом же томе содержится выдержка из сочинения Исидора Севильского: «О счете лет от начала мира... из книгыи Исидора Испаленскаго» (л. 868–871 об.).

Наконец, также в августовском томе имеется полемическое чинение Максима Грека против астрологии: «Слово противу тщащихся звездозрением предрицати будущих и о самовластии человечьском» (Син. 997. Л. 1428–1434 об.). Наличие этого сочинения в Великих Минеях-Четияхявляется дополнительным свидетельством тесных связей Макария с выдающимся писателем и ученым, особенно если принять во внимание, что оно вошло и в августовский том Софийского списка (РГАДА. Ф. 201 (1). № 161. Л. 572 об.), составлявшийся в середине 1530-х гг., когда Максим Грек был еще в тяжкой опале.

Еще два сочинения против астрологии в конце августовского тома принадлежат самому Макарию (л. 1564) и старцу Елеазарова монастыря Филофею (л. 1564).

Сведения географического характера содержатся в уже упомянутом трактате «О небеси» (о широте и долготе земли, о морях – «Чермном» (Красном), «Александрийском», соединяющемся с третьим, которое начинается «от Византия и простирается даже до Аламиния и Калавриа» (Средиземном) и Черном – а также об «океаньстеи репе», которая «множаише место дръжить, нежели въсея земля»).

Другой важный источник географических знаний – «Паломник Данила мниха. Сказание о пути, иже есть к Иерусалиму» (Син. 995. Л. 958). Написанный около 1106–1113 гг. рассказ Даниила об Иерусалиме тех времен «настолько полон, подробен, что стал в настоящее время одним из основных источников для историков, изучающих этот город»⁹²². По мнению Ю. П. Глушаковой, «Хождение» Даниила написано «с топографической точностью»⁹²³. Даже такой критически настроенный исследователь, как Т И. Райнов, отмечал, что «игумен Даниил во время своего путешествия в Палестину обращал внимание не только на „святыни» и „чудеса», но и на интересные в хозяйственном отношении природные объекты»⁹²⁴.

Ценнейшим сводом географических сведений была снабженная красочными миниатюрами «Христианская топография» Козьмы Индикоплова. Помимо Индии, она повествовала о Цейлоне, Китае, Абиссинии и других странах. Особенно важными были ее данные о фауне и флоре: слоне, жирафе, носороге, павлине, лекарственных растениях, применявшихся в медицинской практике Древней Руси⁹²⁵. Подобные сведения содержатся также в «Шестодневах» Иоанна Экзарха и Георгия Писида.

В этих же сочинениях, в трактате «О небеси», имеются пространные натурфилософские объяснения различных метеорических явлений: снега, града, облаков, землетрясений. В «Слове святаго Патрикеа епископа о исходящем от земля огни в различных местех» (Син. 992. Л. 61) объясняется происхождение теплых подземных вод и дается описание извержения вулкана: «Святый же Пионии глаголеть... видех же и гору точащю страшный огнь яко воду, 3 ста сажен и выше горе; а в дале до шти [шести] поприщь иже за шесть днии пожже землю ту горя и камение...».

Сведения по антропологии и медицине, помимо универсальных «Шестодневов», содержатся также в известном комментарии Галена на сочинения древнегреческого врача Гиппократа, основоположника научной медицины: «Га-линово на Ипократа» (Син. 996. Л. 1063). Ему предшествует здесь небольшая статья «О человеце». Сочинение Мефодия Патарского («Пафилипийскаго») «О вещи и о самовластьстве» (Син. 995. Л. 248) содержит такие главы как «От врачебных книг» (л. 265), «От Ипократа» (л. 265 об.), «Семя мужеско зде» (л. 287), «О человечьстемь естестве» (л. 292). Упомянем также анонимную статью в августовском томе «О философехь и о врачех» (Син. 997. Л. 1443).

В названных сочинениях можно было, скажем, узнать о различии в строении черепа мужского и женского скелетов, о движении жидкостей в организме и т.д. Т И. Райнов справедливо отмечал, что биология и терапия в статье «Галиново на Ипократа» имеет «совершенно натуралистический характер»⁹²⁶. Эта характеристика может быть распространена на большинство сочинений медико-биологической направленности, вошедших в Великие Минеи-Четии.

Весьма значительное число текстов затрагивает область знания, относимую ныне к психологии. В одной только февральской минее можно назвать «Григория Синаита главы с краегранесием зело полезны» (Син. 991. Л. 234), «Петра Дамаскина... въспоминание к своей ему души» (л. 169, 361), «Исихиа презвитера к Федулу словеса душеполезна» (Л. 277 об.), «Книгу преподобнаго отца нашего Симеона Но-ваго Богослова» (л. 127, 357), слова «Максима [Исповедника] к Елпидию попу» (л. 321), «Слово святаго Антиоха о снех» (л. 570), «Диоптру» ["Зерцало"] Филиппа Пустынника с предисловием Михаила Пселла (л. 618). Насыщены психологической тематикой и другие тома: например, в мартовском имеется «Лествица» Иоанна Лествичника (Син. 992. Л. 841), в июльском и августовском – статья «О чювьствех человеческых» (Син. 996. Л. 1065 об.; Син. 997. Л. 1382 об.).

Общую характеристику психологических воззрений этой эпохи на материале сочинений, многие из которых вошли в Великие Минеи-Четии, дает исследование М. В. Соколова⁹²⁷, однако было бы неправильным считать, что современная наука вполне освоила обобщенный в них опыт. С психологией связаны и начала педагогики, представленной такими статьями, как «Поучение како подобаеть детем чтити родителя своа паче себе» (Син. 997. Л. 118), «О наказании чадом» (Син. 997. Л. 1443 об.).

Заслуживает быть особо отмеченным то обстоятельство, что в различных наставлениях, включенных в Великие Минеи-Четии, большое значение придается труду. Вот очень показательный пример из сборника «Кормчий душам»: «О ручнем деле Нила. Аще на дело руце простираеши, язык да поет, и ум да молить... Ненавидяи дела ленив есть. Мнозеи бо злобе научи леность. Апостол. Праздный да не ясть. И паки слышим инехь вас без чину ходяща, ни что же не делающа, но лицемерьствующа. Ефрем. Любяи дело бес печали пребывает...» (Син. 991. Л. 729 об.).

Грамматика представлена в Великих Минеях-Четиях сочинением «О осми частех слова», приписанным Иоанну Дамаскину (Син. 989. Л. 81). Оно неоднократно становилось предметом изучения; новейшее исследование о нем принадлежит Л. П. Жуковской⁹²⁸. Заметим, что по сей день сохраняются определившиеся в этом сочинений названия частей речи: ими, причастие, местоимение, предлог, наречие, союз. Глагол, впрочем, именовался «речью», что в каком-то отношении было удачнее: оставалась прозрачной терминологическая связь с «на-речием», как у «имени» с «место-именем». К этому сочинению восходят так же названия падежей, родов, чисел.

Определенные языковедческие сведения давало «Житие» создателя славянской азбуки Константина Философа (Син. 987. Л. 443; Син. 991. Л. 455 об.), «Слово похвал-но на память святым и преславным учителемь словеньску языку, сотворшему писмены ему... Кирилу архиепископу Паноньску и Мефодию» Син. 987. Л. 457 об., Син. 991. Л. 466 об., Син. 993. Л. 97). Должны быть также названы опубликованное М. А. Оболенским⁹²⁹ «Толкование языка половецкого» (Син. 997. Л. 1481 об.) и «Речи жидовскаго языка преложена на рускую речь» (Син. 997. Л. 1480).

В традициях средневекового «тривиума» за грамматикой следовала логика – «Диалектика» Иоанна Дамаскина (Син. 989. Л. 83 об.). Она представляла собой свод сведений об основных умозаключениях и таких важнейших понятиях, как «род», «вид», «тождество», «различие», «количество», «качество» и т. п.⁹³⁰

За отсутствием особого сочинения по риторике, «Диалектика» отчасти использовалась и для восполнения знаний в последней части «тривиума». Кроме того, надо назвать введение к одному из поучительных «слов» Григория Богослова: «Всяко риторьско слово разделяется в советное и препирателное и тръжественое» (Син. 990. Л. 922).

Помимо «Диалектики», философское значение имеет целый ряд сочинений, включенных в Великие Минеи-Четии. Это прежде всего «Небеса» («Богословие») Иоанна Дамаскина (Син. 989. Л. 44), знаменитые «ареопагитики» – трактаты, приписываемые Дионисию Ареопагиту (Син.

987. Л. 114), «Съпрение Панагиота философа с 12 гардинарии» (Син. 995. Л. 1005), «Маргарит» (Син. 986. Л. 354), «Чепь Златая» (Син. 996. Л. 948), «Пчела» (Син. 996. Л. 1007). Последняя, в частности, содержала выдержки из сочинений Аристотеля, Анаксагора, Демокрита, Платона, Сократа, Плутарха, Эпиктета, Эпикура.

В связи с философско-логическими сочинениями стоит также довольно редкий (для древнерусской книжности) текст герменевтического характера, переведенный Дмитрием Герасимовым из латинской Библии⁹³¹ – «О толковани Священного Писания» (Син. 997, Л. 865 об.). В нем выделяют четыре способа толкования: «историческы, по сущему, аллегорическы, анагогичьскы, тропологичьскы». Примечательно, что здесь едва ли не впервые в древнерусских текстах мы встречаемся с объяснением слова «история»: «И глаголется историа истерон, сиречь видети, или познати, зане древле никто же писаше историю, токмо иже видел».

Историческими сведениями Великие Минеи-Четии особенно богаты. Их мы находим в многочисленных житиях⁹³², статьях, посвященных памяти знаменательных событий, например, 22 ноября «Убиение великаго князя Михаила Ярославича Тверьскаго от безбожнаго царя Азбяка» (Син. 988. Л. 1077); «Слово о проявлении крещениа русския земля святаго апостола Андрея, како приходил в Русь и благословил место и крест поставил идеже ныне град Киев» (Син. 988. Л. 1266 об., 1283); «Нестора мниха сказание чего ради прозвася Печерский монастырь» (Син. 994. Л. 200) и т.п., а также в отдельных исторических сочинениях, так, например, в известной «Истории иудейской войны» Иосифа Флавия (Син. 991. Л. 806).

Сведения юридического характера даются главным образом в уставах Владимира и Ярослава (Син. 996. Л. 1052).

Заканчивая обзор научного содержания Великих Миней-Четий, отметим, что их, по-видимому, нельзя отрывать от других трудов Макария, до конца дней стремившегося пополнить свой грандиозный свод. «Литературная работа Макария, – писал И. И. Лебедев, – не была окончена Четиями-Минеями, и он отчасти восполнил ее в других своих трудах, или по крайней мере в составленных при его содействии. Юридические статьи собраны были им в его «Сводной кормчей», а для истории отечества под его влиянием продолжалась и дополнялась Степенная Книга»⁹³³.

Конечно, критическому взгляду откроется в Великих Минеях-Четиях много недостатков и упущений: календарный принцип организации выдержан не вполне, часты повторения, описки... Но таково уж свойство критического взгляда. Трудно предположить, сколько ошибок и опечаток будет когда-нибудь выявлено в современных энциклопедиях. Принцип историзма заставляет нас при оценке труда Макария помнить о том, что это был один из первых крупных опытов книжной справы в Московском государстве. Ему предшествовала только чрезвычайно важная работа над Геннадиевской Библией. Научно-филологическая критика делала у нас лишь первые шаги.

Трудно представить, какими достижениями обогатилась бы русская культура, если бы дело Макария продолжили такие ученые, как Иван Федоров. Но со смертью всероссийского митрополита (31 декабря 1563 г.) и выходом начатого печатанием при его жизни «Апостола» пора культурного подъема завершилась. Внутренняя политика Ивана Грозного наложила тяжкий отпечаток на все стороны общественной жизни. Выстраданная в годы междоусобиц и иноземных нашествий идея монархического единства обнаружила свою отрицательную сторону. Научно-филологические изыскания и вопросы книжной справы отложены на сто лет (когда неожиданно приобрели общегосударственное значение), пока же книжная культура, как рукописная, так и печатная, приходят в заметный упадок. Это, по существу, останавливает развитие важнейшего органа национально-исторического самосознания народа – научно-филологического мышления. Оно возродится вполне лишь в XVIII в.

1983

Для характеристики древнерусской духовной культуры немаловажное значение имеют свидетельства о распространении философско-логических знаний. На протяжении веков основной «книгой философской» на Руси была «Диалектика» Иоанна Дамаскина, частично переведенная уже в XI в., а полностью – не позднее начала XIV в. и известная к настоящему времени более чем в 150 списках⁹³⁴.

Примечательно, что появление первой русской печатной книги по логике (она вышла в 1586 г. в Вильне и представляет собой перевод из Иоанна Спангенберга, выполненный по поручению и при непосредственном участии А. М. Курбского) явилось следствием работы над новым переводом «Диалектики», который решено было дополнить более подробными сведениями о силлогизме⁹³⁵. О существовании древнего славяно-русского перевода «Диалектики», в середине XVI в. распространенного достаточно широко, Андрей Курбский не знал⁹³⁶.

Первопечатники Иван Федоров и Петр Тимофеев Мстиславец, находившиеся в изгнании одновременно с А. М. Курбским, не только хорошо были знакомы с «Диалектикой», но и использовали ее в своих трудах.

Из послесловия Ивана Федорова к львовской Азбуке 1574 г. следует, что он включил в свою книгу материал из грамматического сочинения «О осми частех слова» («И преподобного отца нашего Иоанна Дамаскина от грамматикии мало нечто...»), приписываемого русской рукописной традицией этому писателю именно на том основании, что «Диалектика» последнего, как правило, следовала в рукописях за грамматикой, составляя с ней две части средневекового тривиума (грамматика, диалектика и риторика).

Трактат «О осми частех слова» Иван Федоров изучал очень внимательно. Как отметил Р. Якобсон, он не только полностью заимствовал отсюда спряжение глагола творити в настоящем времени, но и использовал ту же модель по отношению к другим глаголам⁹³⁷. Трудно предположить, чтобы при столь тщательном изучении текста, приписываемого Иоанну Дамаскину, Иван Федоров оставил бы без внимания «Диалектику», тем более что во многих рукописях название «О осми частех слова» присваивается и этому сочинению: читатели рассматривали их как неделимое целое. Например, в рукописи Кирилло-Белозерского монастыря 1446 г. после текста «Диалектики» (предваряемого грамматикой) следует приписка, сделанная рукою писца Олешки: «Сие убо блаженного Иоанна Дамаскина писанье о осьми частех слов...»⁹³⁸.

Таким образом, Иван Федоров несомненно был среди читателей древнерусского перевода «Диалектики» Иоанна Дамаскина. Был ли ему также известен и новый перевод, выполненный при участии А. М. Курбского около 1575–1579 гг., пока неизвестно. Вполне вероятно, однако, что при тесной связи русских православных братств на землях Польско-литовского королевства Острожская школа, с которой несколько лет сотрудничал Иван Федоров, должна была получить экземпляр нового переводного труда, предназначенного для использования в полемике с католиками и протестантами. Возможно даже, что именно в Остроге были изготовлены некоторые списки сочинений Иоанна Дамаскина в переводе Курбского-Оболенского. Вопрос этот заслуживает отдельного изучения.

Что же касается Петра Мстиславца, то о его знакомстве с «Диалектикой» мы имеем возможность заключить непосредственно из послесловия к Псалтыри 1576 г. А. С. Зернова оставила об этом тексте следующее замечание: «В послесловии к Псалтыри, второму изданию виленской типографии Мамоничей, вышедшей 16 января 1576 г., Мстиславец вновь говорит, что и эту книгу он печатает, уступая чужим настояниям, хотя и чувствует себя невеждой, с ограниченным умом, не умеющим владеть языком: «Еже оубо тесное разума и недооуметелное языка моего сведый...""⁹³⁹.

Замечательно, что для своей жалобы Петр Мстиславец нашел классический образец – первую главу «Диалектики» Иоанна Дамаскина, а именно «Послание» Козьме Майюмскому.

В этом непосредственном заимствовании текста у авторитетнейшего церковного писателя надо видеть только то, что было свойственно литературным правилам и представлениям о благочестии средневековой Руси. В ту пору еще не утвердилось понятие о «литературной собственности», и всякое удачное, меткое, подходящее к случаю высказывание одного сочинителя могло использоваться другими, порой даже без всякой ссылки. Древнерусскому писателю, безусловно, было присуще своеобразное чувство скромности, «самоумаление», проявлявшееся, в частности, в стремлении говорить «не от себе, но от божественых апостол и богоносных святых отец учения», как писал в послесловии к той же львовской Азбуке Иван Федоров.

Вот почему Петр Тимофеев Мстиславец прямо использовал в начале своего послесловия текст Иоанна Дамаскина, сделав в нем лишь несколько сокращений и вставив по смыслу буквально два слова. Ниже мы полностью воспроизводим эту часть послесловия к Псалтыри 1576 г., добавляя в квадратных скобках те фрагменты текста, которые были выпущены Петром Мстиславцем. Для этой цели был использован наиболее близкий по времени написания и легко доступный печатный текст «Диалектики» из Великих Миней-Четий митрополита Макария⁹⁴⁰. Курсивом выделено собственное добавление печатника.

«Еже убо тесное разума и недоуметелное языка моего сведый [леняхся, о блаженныи], яже выше силы моеа начяти и немощная дерзнути, яко же некий безстуден и дерзостив, уготованныя иже сицевая дерзающим смотряя беды. [Аще бо Моиси он божественыи и законположитель, иже всякого человечьскаго видения отлучив себе и житие тревлънение оставль... божественное и неизреченное провещаю, яже всякыа словесныя твари превъсходящ постизание]. Сиа помышляя, леняхся [о словеси] на сие дело, боях же ся заповеди. Речется убо истинное, да не когда сугуб прииму под смех ненаучениа вкупе и неразумна лютое. Простит же ся убо еже ненаучениа съгрешение, аще точию не от лености происходит. [А еже с ненаучением имети разума кычение, люто и ненавистно, и прощениа всякого недостойно, и болше да не глаголю, крайняго ненаучениа знамение]. Но понеже преслушаниа плод смерть. Смиренный же послушливыи Христов ученик быв, к высоте възводится и благодать от Бога просветителную приемлет»⁹⁴¹.

Число лиц, оставивших свои владельческие или читательские записи в рукописях, содержащих «Диалектику» Иоанна Дамаскина (включая и упомянутых в этих записях), превышает шесть десятков. Среди них дьяки и подьячие, чернецы, попы, игумены и «архимариты», старцы, «бобыль», «ратник», «столник», «посадцкий купецкий человек», крестьяне и князья, патриарх и император... Хотя Иван Федоров и Петр Мстиславец, по-видимому, не оставили своих автографов на списках «Диалектики» (или же эти списки до нас не дошли), их тоже – не на последнем месте – следует упомянуть в ряду читателей одной из самых любимых книг Древней Руси, толковавшей о философии как «художестве художеством» – единственной науке, которая «ни в чесом... не погрешает».

1983

Две памятных даты обращают наш взор к России XVI столетия – 400-летие со дня смерти (1583) двух замечательных деятелей отечественной культуры: первопечатника Ивана Федорова и князя Андрея Михайловича Курбского. Мало кому известно, что оба они внесли вклад в появление первой русской печатной книги по логике.

До конца XIX века об уникальном памятнике не было известно ровным счетом ничего. Честь открытия книги принадлежит историку и писателю Константину Васильевичу Харламповичу, который в 1900 г. опубликовал в журнале «Киевская старина» статью под названием: «Новая библиографическая находка. Переводная статья кн. А. М. Курбского «От другие диалектики Иона Спанинбергера о силогизме вытолковано"". После К. В. Харламповича только А. С. Зернова сделала несколько замечаний о шрифте книги, значение же ее в истории отечественной культуры по существу осознано не было.

Труд князя Курбского увидел свет в Вильне в 1586 г. в типографии Мамоничей, богатых купцов, видных деятелей Виленского православного братства. Андрей Курбский поддерживал с ними тесные связи, сохранились его письма к Кузьме Мамоничу. Вполне возможно, что необходимость издания обсуждалась при жизни князя, но увидеть отпечатанные листы ему суждено не было.

Первая русская печатная книга по логике находится в настоящее время в составе конволюта из бывшей Библиотеки Синодальной типографии (РГАДА, инв. №2773–2779, по прежнему каталогу – № 4217) в двух экземплярах. В полном – шесть ненумерованных листов форматом в 4-ю долю листа.

Несколько слов об истории текста. Занимаясь совместно с Михаилом Андреевым Оболенским («яже есть з роду княжат черниговских») переводом сочинений Иоанна Дамаскина и, в частности, его «Диалектики», А. М. Курбский нашел, что сведения о силлогизме здесь крайне скупы, а потому решился, возможно, по совету своего друга («в старости уже философъских искуств приучахся, а он во младых летех прошел и их научился»), дополнить их из другого источника. Он воспользовался последним изданием книги «Trivii erotemata. Hoc est, Grammaticae, Dialecticae, Rhetoricae questiones... congeste per loannem Spangenberg», вышедшей в 1544 и 1552 годах в Кракове, а в 1560-м в Будишине. Оригинал был впервые указан А. X. Востоковым, изучавшим данную статью Курбского по рукописи Румянцевского собрания № 193.⁹⁴²

После заглавия в книге сразу же приводятся определения и примеры силлогизма и «ентимемы» («охромленый снло-гизм» или «силогизм нецелый»), затем рассматриваются первые три фигуры силлогизма и начинается параграф, посвященный модусам («О чинех силогизмов»). Он содержит примеры четырех модусов первой фигуры, четырех – второй и шести – третьей. Последний раздел – «О отношению силогизмов».

Сопоставив перевод с оригиналом, К. В. Харлампович нашел, что Курбский сознательно отредактировал и перестроил текст: перенес в начало раздел «О ентимемах», изменил определение силлогизма, опустил ряд примеров. В остальном же, за исключением мелких шероховатостей, статья его «представляет буквальный и очень близкий к подлиннику перевод». Для характеристики языка перевода показателен выбор терминов: ordinatio – «уложение», «устроение»; subjectio – «подлежащее»; praedicatio – «проповедание»; modus – «чин»; negativus – «прящий»; universalis – «соборный». Древнего славянского перевода «Диалектики» Иоанна Дамаскина – основного источника русской философской терминологии – Курбский не знал, а потому словотворческие его поиски не всегда оказывались удачными.

Перевод снабжен послесловием. Это – «Сказ Андрея чего ради сии написаны». В нем Курбский подчеркивает, что не всем силлогизмам можно доверять вполне, ибо «овые правду оброняют словесною силою и истинне помагают, а овые сопротив правды глаголют».

Иван Федоров, в отличие от Курбского, держал в руках древний славянский перевод «Диалектики» Иоанна Дамаскина, а приписываемое этому автору грамматическое сочинение «О осми частех слова», в рукописях обычно предшествующее «Диалектике», использовал в своей первой печатной славянской азбуке для детей, вышедшей во Львове в 1574 г. и в Остроге в 1578-м («И преподобного отца нашего Иоанна Дамаскина от грамматикии мало нечто ради скораго младеньческаго научения въмале съкратив сложих»). Но его вклад в появление первой русской печатной книги по логике был не текстологического порядка.

Основной ее шрифт – тот самый, которым первопечатник набирал знаменитую Острожскую библию 1580–1581 годов! Теперь самое время перейти к подробному описанию.

Конволют был составлен и переплетен (доски в коже, с тиснением, застежки не сохранились) в 70-х годах

XVII века. На защитном листе надпись чернилами скорописью XVII века: «С печатнаго двора Силвестра Медведева». Эта помета доселе как будто не обращала на себя внимания – а ведь любопытно, что первая русская печатная книга по логике находилась в библиотеке известного духовного писателя, справщика московского Печатного двора Сильвестра Медведева (1641–1691). Им же, по-видимому, и был составлен конволют. Его же рукою, на том же защитном листе, имеется другая запись, уже киноварью: «Разглаголствование богослова кафалическаго с раввином <жидовским>⁹⁴³». Это перевод названия первой книги конволюта: Rozmowa theologa katholickiego z rabinem zydow-skim. Lwow, 1645. Далее следует Obiasnienie trudnosci theolo-gicznych... W. X. Woyciecha Wasniowskiego Plebana Brzeskiego. Krakow, 1651. На обороте титула – герб, напоминающий типографскую марку Ивана Федорова.

Следующая книжка конволюта – грамматическое сочинение «О осми частех слова», о котором мы упоминали выше. Начало его приписано от руки, а выходные данные в конце («выдрукована в месте виленьском в року... 15S6 месяца октовриа 8 дня... в друкарни дому Мамоничове») послужили основанием для датировки следующей далее переводной статьи А. М. Курбского, так как она напечатана тем же шрифтом и на той же бумаге.

Нужно заметить, что К. В. Харлампович ошибочно утверждал, будто на бумаге этой нет водяных знаков, что, кстати, привело его к неверному определению формата (8°). Доверилась К. В. Харламповичу и писавшая позднее об этой книге А. С. Зернова⁹⁴⁴. Водяные знаки, однако, есть. И в грамматическом сочинении, и в статье А. М. Курбского это – «топор» с небольшими вариациями как в первой книжке, так и во второй. Точных соответствий в альбомах найти не удалось, но тип знака известен достаточно хорошо⁹⁴⁵. Дабы завершить разговор о филигранях, упомянем, что на чистых переплетных листах конволюта – знак «голова шута» известного типа⁹⁴⁶, что также указывает на время составления и переплета книги (ок. 1670 г.).

Переводная статья А. М. Курбского содержится в конволюте в двух экземплярах: в первом недостает последнего листа, во втором – предпоследнего. Мелкий шрифт Острожской Библии появился здесь не случайно. Мамоничи (у которых в 70-х годах работал и Петр Мстиславец) приобрели после смерти Ивана Федорова часть его оборудования.

Отсутствие выходных данных в статье «От другие диалектики» заставляет предполагать, что она, возможно, набиралась для какого-то более крупного издания. Естественно возникает мысль, что Мамоничи собирались выпустить и «Диалектику» Иоанна Дамаскина – только вот в каком переводе? Возможно, конечно, А. М. Курбского – М. А. Оболенского, дополнением к которому и служит статья «От другие диалектики». Но прямое соседство с грамматическим сочинением «О осми частех слова», при единстве шрифта и бумаги, дает основания полагать, что для издания могли бы использовать и древний перевод⁹⁴⁷. В XV–XVI веках в большинстве рукописей грамматическое сочинение и «Диалектика», или «Книга философская», нераздельны. В списках же более позднего времени мы нередко встречаемся с тем, что старый перевод «Диалектики» дополняют сочинением Иоанна Спангенберга.

Так, например, в рукописи конца XVI века из собрания Государственного Исторического музея Чуд. 236 находятся «Святаго Иоанна Дамаскина о осми частех слова» и «Диалектика» в старом переводе (л. 140 об. – 188 об.), а далее – «От другие диалектики...» (л. 193об. – 199об.). Крайне любопытно, что список делался с печатного издания, и уже знакомые нам выходные данные – выдрукована в месте виленском в лето 1586 месяца октоврия 8 дня...») приведены здесь после «Сказа Андрея» (л. 199 об.)! Делать отсюда решительные заключения преждевременно, но учесть эти важные обстоятельства в дальнейших поисках необходимо.

Чтобы завершить обзор конволюта, остается назвать еще две книги, следующие за переводной статьей А. М. Курбского. Это – «Labyrynt Abo Droga Zawiklana... Thomasa Ie-wlewicza... Krakow, 1625 и Krotkich a Wezlowatych Powiesci... ksiegi IV Przez Bieniasza Budnego. W Lubczy (1614). Соседство, в котором оказалась первая русская печатная книга по логике, наводит на мысль, что все оказавшиеся в конволюте книги поступили к Сильвестру Медведеву из одного источника одновременно.

Известно, что Сильвестр присутствовал при заключении Андрусовского перемирия между Россией и Польшей в 1667 году, в 1668–1669-х ездил по служебным делам в Курляндию. Возможно, во время одного из путешествий им и были приобретены все книги, включенные в конволют.

Первая русская печатная книга по логике еще не нашла для себя места на страницах учебных руководств и хрестоматий. Иные историки логики прослеживают судьбу этой науки в России вообще лишь с XVIII в. Однако издание в 1586 г. переводного труда А. М. Курбского – закономерный итог длительной рукописной традиции (логические статьи «Изборника Святослава» 1073 года, «Диалектики» Иоанна Дамаскина) и связанных с ней поисков русской научной мысли.

1983

Античному учению о материальных первоосновах бытия, или стихиях, принадлежит немаловажное место в древнерусской натурфилософии⁹⁴⁸. Оно было существенной составляющей космологических воззрений, в главных чертах воспроизводивших византийские образцы, основанные на учении Клавдия Птолемея⁹⁴⁹. Подобно своим греческим учителям, древнерусские книжники разделяли представление о космосе как целостном, упорядоченном, гармоническом теле, сопричастном добру, «которое единит произведение с его творцом»⁹⁵⁰.

Древнерусский космос был вполне определен в пространстве и во времени, причем эта определенность носила как наглядно-зрительный (геометрический), так и отвлеченно-численный (аритмологический) характер. Зрительно мир в целом, земля, светила и их движения мыслились как причастные наиболее совершенной форме – кругообратной, сфероидальной.

Особенно последовательно этот взгляд, восходящий к Платону, обосновывается в сочинении византийского ученого XI в. Симеона Сета (Сифа) «О природе», переведенном в извлечениях на славяно-русский язык в начале XV в. До последнего времени был известен только один сербский список этого перевода, опубликованный в 1884 г. С. Но-ваковичем⁹⁵¹ по рукописи, ныне утраченной: она погибла в годы Второй мировой войны.

В отделе рукописей Центральной научной библиотеки АН УССР в рукописном сборнике середины XVI в. из собрания Почаевской лавры нами недавно были обнаружены несколько главок этого уникального памятника в составе космологической компиляции из двух сочинений – фрагменты «Богословия» Иоанна Дамаскина (причем не в древнем, а более новом переводе) соединены с указанным сочинением Симеона Сета под общим названием «О свете, огни, светилницехь Солнца же, Луны и звезд»⁹⁵².

Вот как говорится здесь о форме небесных светил: «Въображениа звездамь суть клобовидни. Сие образы Бог съвръшеннеишее създание украси от иже в 4-х стихии и самого небесе и яже в нем вса. Съвръшеннеише бо яко же ре-хомь, сице въображение прочиих въображениих есть. Вса бо многоугльна въображениа разделяема, друго съвръшають въображение. Круг же разделяющь, не друго съвръшаеть» (л. 255 об.). При разделении многоугольника получается также многоугольник, но разделяя круг, круг получить нельзя.

Если вспомнить, что слово «цикл» восходит к греческому κύκλος, означавшему в первую очередь «круг», то станет совершенно очевидным, что учением о цикличности «поновления стихий» в древности стремились приобщить материальные первоосновы бытия к наиболее совершенной форме, присущей светилам, звездам и самому космосу.

Внутрикосмические ритмы и структуры подчинялись определенным числовым закономерностям, причем между пространственной и временной организацией космоса имелся ряд соответствий. Особенно наглядно это отразилось в представлении о «седми небесех» (по числу планет), созданных «по образу седмих век» (тысячелетий) мира.

Четверица стихий также мыслилась важным условием устойчивости и гармонии мироздания. «4 стихиа суть съставляюще мир: огнь, вздух, вода и земля. Сия убо четыре потреба есть, да будут равна съпряжна и тогда составляют мир»⁹⁵³. Возможно, именно это обстоятельство заставляло отвергнуть аристотелевское учение об эфирной природе неба. «Убо Аристотел петоро речетелно небо и друго [т. е. отлично] 4-х стихии. Платон же от 4-х съставъ съвъкуплети-се небесное тело отречет. Сведетелству есть же сему Прокл, глаголя: от 4-х цветовь сему съставитися съставом. И Вели-кыи Василие сему съставы многовидно се речет»⁹⁵⁴.

Примечательно, что хотя в Византии, как это известно из Синодика в Неделю Православия⁹⁵⁵, был предан анафеме платонизм с его учением об отвлеченных идеях, византийские мыслители с несомненным увлечением воспринимали пифагорейско-платоновское представление о музыкально-числовой гармонии небесных сфер. Конечно, в какой-то мере это объяснимо их зависимостью от Птолемея, крупнейшего систематизатора античного учения о гармонии, но значение самого факта принижать нельзя.

Не остались равнодушными к подобным поискам и древнерусские книжники. Правда, чрезвычайно дробная, мелочная регламентация космического порядка, свойственная «оккультной традиции («Шестокрыл» и т. п.), широкого распространения не получила. Напротив, во многих текстах подчеркивается «неизреченность» красоты мироздания, непостижимость ее с помощью рассудочных схем. И все-таки поиски числовых закономерностей не прекращались.

Наряду с традиционными циклами и числовыми соответствиями мы находим в древней Руси и учение о так называемом периодическом «обновлении» или «поновлении» стихий. Впервые оно встречается в трактате знаменитого математика XII в. Кирика Новгородца⁹⁵⁶. Высказывалось предположение о связи этого учения с пифагореизмом, причем в роли возможного посредника допускалось какое-то гностическое сочинение⁹⁵⁷.

Нужно заметить, что ничего в строгом смысле «гностического» в данном разделе Кирикова труда не содержится (если, разумеется, не отождествлять гностицизм с математическим естествознанием, а считать его только христианской ересью). Нам кажется, что более правильно было бы связывать статьи о «поновлениях стихий» со стоицизмом, равно оказавшим влияние как на отдельные построения отцов Церкви⁹⁵⁸, так и на еретические учения вроде гностицизма или даже языческие в духе неоплатонизма. Именно для стоицизма характерна идея периодического обновления всего космоса, осуществляемого через вселенский пожар (экпирозис). Заслуживает в связи с этим внимания то обстоятельство, что в рассматриваемых нами циклах «поновления стихий» огонь не упоминается вовсе: первоэлемент, являющийся (в стоической традиции) началом всякого обновления и потому как бы изъятый из времени, непосредственно причастный вечности, не может пребывать в становлении и претерпевать циклические изменения наряду с прочими стихиями.

Нужно заметить также, что в статьях о «поновлениях» прямо речь идет только о двух первоэлементах – земле и воде, причем последний обычно рассматривается дифференцированно («круг водный» и «круг морскый»), обновления третьего элемента – воздуха – показаны через «ветреный круг». Кроме того, сюда как правило добавлялись традиционные астрономические «круги»: «солнечный» (28 лет), «лунный» (19 лет), високост, индикт и т.п., а также некоторые другие, происхождение которых не вполне понятно (круги «небесный» и «звездный»),

В своем примечании к статьям о «поновлениях» в трактате Кирика Новгородца В. П. Зубов вынужден был признать, что «какие-либо аналогии этим периодам в античной и средневековой литературе» ему не известны⁹⁵⁹.

Это послужило нам дополнительным основанием для поисков новых источников в древнерусской рукописной традиции. Недавно мы обратили внимание на то, что в древнерусском космологическом своде XV в. находятся статьи о «поновлениях», прямо перекликающиеся с сочинением Кирика. Аналогичные статьи были отмечены и в сборнике 1446 г. из Кирилло-Белозерского монастыря (№ 10/1087)⁹⁶⁰. Оба указанных фрагмента представляют значительную ценность, поскольку рукописи, в которых они содержатся, почти столетием старше самого раннего списка «Учения» Кирика (ГПБ Погод. 76, XVI в). Кроме того, оба фрагмента заметно пространнее соответствующих статей «Учения».

Сравним: Син. 951. Л. 299–299 об.: «Обновление земли. Весто да есть, яко за 40 лет поновляетсь земля. Егда хощет уведати поновление земли, то положи вся лета от Адама и разочти по 40, ту есть поновление земли. В 1000 лет поновление 25, а в 2000 поновление 50, а в 4000 поновлении 100, а в 6000 поновлении 150. Да есть от Адама лет 6920, а поновлении изошло 173, а до конца миру⁹⁶¹ отселе два поновлениа».

Столь же пространен текст в Кирилло-Белозерском сборнике № 10/1087. Л. 327 об.: «Весто да есть, яко 40 лет поновляет Бог землю. Егда же хощеши видети поновление земли, то положи вся лета от Адама, то же разочти на 40 и еже ти сь оста мне 40, то есть поновление земле...» и т. д.

В тексте «Учения» Кирика соответствующий отрывок читается так: «О земленем поновлении. Земля пакы поновляется за 40 лет. Да тех поновлении есть в толице же лет⁹⁶² 166, а последняго поновлениа 4 лета»⁹⁶³.

Несомненно, что источник всех этих текстов общий, но связаны ли сборники XV в. с «Учением» Кирика общей славянской рукописной традицией или только греческим оригиналом, мы пока заключить не можем. Списки XVI–XVIII вв. свидетельствуют, что статьи о «поновлениях» воспроизводились дословно или с некоторыми изменениями и в более позднее время.

В июльском томе Великих Миней-Четий митрополита Макария мы находим их в составе «Златой Чепи», где они наряду с другими статьями космологического трактата «О небеси» полностью повторяют текст Син. 951, причем сохранены даже указания на оставшееся число лет до «конца миру», ставшие в XVI в. явным анахронизмом⁹⁶⁴.

В Псалтири с восследованием первой четверти XVII в. мы читаем следующую запись: «Обновляется круг небесный за 100 лет, а земныи за четыре лета, а звездный за 8 лет, а солнечный за 28 лет, а морскыи за 60 лет, а лунныи за 19 лет, а высокосныи за 4 лета, а водныи за 7 лет»⁹⁶⁵.

Очевидно, вследствие ошибки в протографе («м» и «о» под титлами приняты соответственно за «д» и «з») поновления земли и воды по сравнению с исходным текстом уменьшены в 10 раз, сокращен и «звездный круг» («и» вместо «н»). Но важным в конечном счете для древнерусского книжника было не то или иное конкретное число, а сам принцип числовой организации становления стихий.

В одном из сборников XVII в. традиционные «поновления» дополнены самым большим, пожалуй, циклом, известным древнерусской книжности – 532 г. (обычно он называется «кругом святыя пасхи»)⁹⁶⁶: «Круг небесныи и земныи обновляетца в 532 лета, небо обновляется во 100 лет...» и т.д.⁹⁶⁷

Даже в XVIII в. статьи о «поновлениях стихий» продолжали с любовью переписывать, а порой снабжали рисунками и чертежами.

Так, в сборнике XVIII в. мы находим краткую редакцию этих статей, заимствованную из списка XVII в., в котором были произведены соответствующие календарные вычисления: «Было обновление морю во 119... осталось 8 лет, будет обновление в 7202, в 7240 лете...»⁹⁶⁸. А. X. Востоков сделал отсюда заключение, что «сие сочинено в 1682 г.»⁹⁶⁹.

В сборнике 1730-х – 40-х гг. статья о «поновлениях» построена в форме вопроса-ответа: «Вопрос: в колико лет всея твари обновляются крузи. Ответ: Круг небесны во сто лет. Земны в девятъдесять лет...» и т.д.⁹⁷⁰ Примечательно, что «морски» круг здесь имеет 22 года, звездный, вследствие ошибки переписчика, принявшего «н» (50) за «и восьмеричное», определен в 8 лет (та же ошибка в цитированной выше Псалтири Никиф. 478).

В этой же рукописи на л. 221 об. – 222 об. имеется несколько рисунков, наглядно представляющих содержание данной статьи. На л. 221 об. в круге с цифровыми обозначениями показаны «Возвраты небесныя и звездныя и солнечныя и лунныя и морю и водам и ветрам и земли и високосту и индикту», рассчитанные на 7240 (1732) г. На л. 222 против аналогичной схемы запись о солнечном затмении «з западной страны» («1739 году июля 24 дня в 13 часу дни»): владелец рукописи увлекался астрономией.

В сборнике последней четверти XVII в. статья о «поновлениях» также построена в форме вопросов-ответов, но некоторые числа в ней отличны: «[В]опрос: А колико лет обновляется круг небесный. – 300. А стол земныи за 90 лет, звездыи за 50...» и т.д.⁹⁷¹

Значительный интерес представляет фрагмент сборника последней четверти XVII в. (судя по почерку и знаку бумаги «герб Амстердама») из собрания Мазурина⁹⁷². Соответствующий текст о «поновлениях» здесь, правда, немногим пространнее, чем в Никиф. 478 или Погод. 1606: добавлен лишь «ветреный круг» (4 лета) и индиктион (15 лет). Любопытно, однако, что сразу за этими сведениями следует статья «О возрасте человече» (л. 1 об.), построенная на семилетнем цикле (она восходит к античному псевдогиппократовскому трактату «О числе 7»⁹⁷³. Очевидно, писец этой рукописи или ее протографа сознательно соединял статьи по одному главному признаку – наличию числовой закономерности в природных явлениях⁹⁷⁴.

В заключение мы считаем целесообразным полностью воспроизвести небольшую статью на тему о «поновлениях стихий», недавно обнаруженную нами в составном сборнике XVI–XVIII вв. Четкость и изящество изложения математической стороны вопроса сочетаются в ней с ясно выраженным пониманием ограниченности методов математического познания, что нужно признать весьма характерным для древнерусской гносеологии.

О счислении кругов времени и поновлении стихий⁹⁷⁵

Изложено вкратце зело истинно указует, колико число указует прейдет месяцей, и недель, и дней, и часов, и лунных кругов, и солнечных, и протчих во всю восм тысящ лет века сего.

Ельма убо потребствовалося твоему благопросвещенно-му смыслу от нашего худоумия, да бы из'явити настоящего жития преминути месяцей, и недель, и дней, и часов, и солнечных кругов, и лунных, и протчих, то уж, пречестная главо⁹⁷⁶, по силе нашего разума низлагаем зде вкратце.

Ведомо буди, яко во всю 8000 лет⁹⁷⁷ изойдет книжных месяцей 96 000. А простых месяцей, яже чтутся по четыре недели, 104 358⁹⁷⁸ месяцей⁹⁷⁹ и 12 дней. А лунных 99 000 и 8 месяцей и 25 дней. А неделнаго числа 416 000 и 30 000⁹⁸⁰ дней. А дневнаго щету 30 легеонов и 322 000 дней. А часовнаго еще ту 3 ворона и 6 легеордов и 20 легионов⁹⁸¹ и 64 000 часов, нощных толикоже.

А инъдиктов обойдет 533 круга. А великих миротворных 15 кругов. А небесных поновлении сто кругов.

А земных поновлений двести кругов. А морских поновлений 133 круга. А водных поновлений 114 кругов. А виокосных 2 000 кругов.

И се убо все благоразумию⁹⁸² твоему яко в зерцале показах, и елико постигох, вся изчислих, и никако же да помыслиши о сих, яко должно изложих, но да расмотриши своим богомудренным разсуждением в сицевом подлиннике, яко истинно суть, понеже в лете едином 12 книжных месяцей и 11 дней, а недель 52 недели и един день и четверть дни. А дней 365 и четверть дни, а часов 4 383 часы. А нощных толикоже (обоего 8 766 часов)⁹⁸³.

И аще хощеши на вся лета коеждо от сих учести, и ты перваго лета числа на коеждо лето разлагай, и обрящеши искомое тако. Сице и о кругах разумеетъся: солнечный круг обходит в 28 лет, а лунный обходит в 19 лет, а великий круг алфа обходит в 532 лета, а небесное поновление в 80 лет, а земное поновление 40 лет, а морское поновление⁹⁸⁴ в 60 лет. А водное поновление 70 лет. А вискос обходит в 4 лета.

И аще хощеши во всяко лето коеждо круги учести, и ты которых же кругов летняя числа разочти по чину их и поистине обрящеши их толико же, яко же ти выше из'явих, и не позазри ми о сем, о блаженная душе, яко толико множество числа дерзнух изчислити всего; еже под леты бываемое, и тлению подпадаемое, и начало имущее и конец – всяко может и числом описоватися. Едина же не описуется любовь, ниже числом изчитается. Несть бо меры доброте ея, неизмерима без[д]на, неизспытана глубина, несказанна высота, недоведомо величество ея. Понеже любовь есть Бог ему же слава во веки. Аминь.

* * *

Открытия новых списков и источников могут, несомненно, многое прояснить в судьбе учения о «поновлений стихий» в древнерусской книжности, но уже сейчас можно заключить, что традиция, восходящая к Кирику Новгородцу и еще далее – к античной натурфилософии пользовалась на Руси неизменным вниманием, являясь важным звеном космологических представлений.

1986

Космологический и метеорологический трактат «О небеси», находящийся в рукописном сборнике Государственного Исторического музея Син. 951, лишь в самое последнее время привлек внимание исследователей.

В XIX веке составители описания Синодального собрания рукописей высказали предположение, что все главы этого сборника, с Л. 280 об. до 304, принадлежат одному сочинению⁹⁸⁵. Более подробный анализ позволил установить, что указанные главы представляют собой компиляцию, возникшую, несомненно, на славянской почве, из целого ряда разнородных источников, частично византийского происхождения. При этом было отмечено, что трактат «О небеси» является самым полным из всех доселе известных древнерусских сочинений специальным сводом космологических, астрономических и метеорологических знаний, возникшим не позднее середины XV в.⁹⁸⁶ В глазах историка науки особое значение ему придает решительная полемика с представлениями о четвероугольной форме земли, гипотезы о происхождении термальных вод, наблюдения над смещением точки весеннего равноденствия.

Предварительный анализ позволил назвать среди основных источников и составных частей трактата следующие тексты: фрагмент «Шестоднева» Георгия Писиды, фрагмент «Диалектики» Иоанна Дамаскина, парафразы «Учения» Кирика Новгородца (или, скорее, общего с ним источника), фрагменты Толковой Палеи и «Шестоднева» Иоанна Экзарха Болгарского, в составе которых были впервые указаны цитаты и парафразы из «Четверокнижия» («Тетрабиб-лоса») Клавдия Птолемея.

Кроме того (что особенно существенно), удалось текстологически показать, что отдельные статьи Син. 951 имеют общий византийский источник с главками славянской космографии, опубликованной С. Новаковичем⁹⁸⁷, для которой в свою очередь греческие параллели были найдены Ч. Джанелли⁹⁸⁸. На основании этого материала было высказано предположение, что между сочинениями византийских ученых-энциклопедистов XI в., сторонников Птолемеевой системы мира – Михаила Пселла и Симеона Сета (Сифа)⁹⁸⁹, с одной стороны, и космологическими и метеорологическими главами Син. 951 и фрагментами С. Новаковича – с другой, должна стоять какая-то греческая натурфилософская компиляция⁹⁹⁰.

К сожалению, автору этих строк не была известна публикация трактата Евстратия Никейского, византийского ученого-богослова XI–XII вв., осуществленная П. Полессо-Скьявон в 1968 г.⁹⁹¹ Это популярное изложение космографических и метеорологических вопросов посвящено Марии Аланской – супруге императора Михаила VII Дуки.

В 1981 г. Нинослава Радошевич, рассматривавшая космографические фрагменты Горицкого сборника в связи со статьями, опубликованными С. Новаковичем, указала на бесспорную близость трактата Евстратия с космологическими и метеорологическими статьями Кирилло-Белозерского сборника № ХІІ⁹⁹². Сходство же последних с отдельными главами трактата «О небеси» уже было отмечено⁹⁹³. Таким образом, связь трактата «О небеси» с сочинением Евстратия Никейского казалась очевидной.

Недавно появившаяся статья С. Н. Гуковой⁹⁹⁴ должна, на первый взгляд, устранить любые сомнения на этот счет. Однако содержащийся в ней весьма интересный материал подсказывает далеко не однозначные выводы как в отношении трактата Евстратия, так и источников Син. 951.

С. Н. Гуковой, очевидно, не была известна работа Н. Радошевич, так как ссылок на нее она не дает и посвящает значительную часть своего исследования сопоставлению трактата «О небеси» по списку Син. 951 с сочинением Евстратия Никейского. Это сопоставление является производным по отношению к основному выводу статьи С. Н. Гуковой – о тождестве трактата Евстратия с анонимным греческим «Учебником по космологии и географии», исследованным А. Делаттом⁹⁹⁵. Значительность полученного результата оправдывает детальную проверку материала и метода, с помощью которых он был получен.

Космографический и метеорологический трактат Евстратия Никейского был опубликован II. Полессо-Скьявон по двум рукописям: Marc. gr. III-4, XVI в. и Paris, gr. 1612, XV в. Однако начало текста с именем Евстратия имеется только в первой рукописи, и вообще различия между списками достаточно значительные. В Парижской, кроме предисловия, отсутствуют две первые главы, глава «О землетрясении» – в другой редакции, имеются главы об антиподах, концовка главы о жемчуге и глава «О облаках», которых нет в первом списке.

Аргументация С. Н. Гуковой в пользу тождественности трактата Евстратия с анонимным учебником строится следующим образом. Используя греческие списки, указанные А. Делаттом, а также обнаруженный ею список ГПБ греч. 844, она реконструирует содержание анонимного учебника, располагая его главы в том порядке, в каком они представлены в публикации трактата Евстратия. Однако фактический порядок статей во всех этих рукописях существенно отличается от принятого у Евстратия, среди них довольно много статей, отсутствующих у Евстратия, а в тождественных по названию изложение нередко оказывается более пространным. В публикации А. Делатта, осуществленной по неполному списку Athen. 1308⁹⁹⁶, порядок статей следующий:!.) О 12 великих горах земли, 2) О 4-х морях, 3) Об океанской реке, 4) О рае, 5) О 7 климатах земли, 6) О землетрясениях, 7) О теплых водах земли, 8) О 4-х элементах неба.

Из этих восьми статей афинской рукописи три (1, 5, 7) у Евстратия отсутствуют, шестая обнаруживает частичное сходство с соответствующей главой его сочинения только по одному из двух списков – Paris, gr. 1612, в котором нет имени Евстратия, а восьмая может сопоставляться с главой трактата Евстратия «Об элементах» только в первых строках. Но что же мы здесь читаем? У Евстратия «воздух есть первый среди прочих элементов, второй – вода, третий – земля, четвертый – огонь»⁹⁹⁷. В афинской рукописи анонимного учебника «первый [элемент] – небо, второй – земля, третий – огонь, четвертый – вода»⁹⁹⁸. Трудно предположить, чтобы серьезный автор мог проявить такое безразличие к именованию и порядку основных элементов мироздания в различных редакциях своего сочинения.

Порядок и состав статей в других списках анонимного учебника также не обнаруживают прямых соответствий с трактатом Евстратия. Поэтому вывод С. Н. Гуковой представляется нам несколько преждевременным. Но задачу реконструкции анонимного учебника следует считать весьма актуальной и решать ее с привлечением всего накопленного материала.

Необходимо, в частности, возможно шире привлечь известные славянские списки, зависимость которых от греческих не вызывает сомнений, и прежде всего космографические фрагменты С. Новаковича. Здесь среди статей, общих с анонимным учебником и/или с трактатом Евстратия (О форме земли, о величине земли, о океанской реке, о бессмертном источнике, о 7 климатах земли, о 4-х морях, о облаках, о землетрясении) имеются главки, представляющие собой, как показал Ч. Джанелли, дословный перевод соответствующих параграфов сочинения «О природе», долгое время приписывавшегося Михаилу Пселлу. В 1939 г. А. Делатт показал, что его автором является современник Михаила Пселла Симеон Сет⁹⁹⁹.

Таким образом, если Симеон Сет и не является автором анонимного «Учебника космографии и географии», то, во всяком случае, составитель этого текста прямо использовал трактат «О природе» и ориентировался на его структуру.

Необходимо обратить внимание и на следующее обстоятельство. В Син. 951 и ряде других славянских рукописей в аналогичных подборках встречается статья «О 12 ветрех», несомненно, переведенная с греческого. Значительная роль, которая отводится в списках анонимного учебника и во фрагментах Новаковича числовому принципу (4 Моря, 4 элемента, 7 климатов, 12 гор), дает основание считать, что и статья «О 12 ветрех» должна была входить в его состав. Но в таком случае закономерно будет поставить вопрос, не являются ли включенные в некоторые списки «Изборника Святослава» 1073 г. статьи «Имена великих гор» и «Имена великих рек» сокращенными редакциями глав анонимного учебника «О 12 великих горах» и «О 40 (36) великих реках»?

Сопоставление статьи «Имена великим рекам» по списку «Изборника» Строев 66. Л. 165 об. – 166 с названиями 40 рек в главе «О Едему» из фрагментов Новаковича убеждает в их общем происхождении. В эту же статью «О Едему», кстати сказать, включены и названия 12 великих гор.

Известно, что греческие сборники, послужившие основным материалом для составителя «Изборника Святослава» 1073 г., встречаются в списках IX–X вв. Поэтому вполне вероятно, что статьи анонимного учебника о великих горах и реках, а также некоторые другие, были известны в византийской книжности задолго до Евстратия Никейского и Симеона Сета.

Имена великих рек, статья «О рае» (очень близкая главе «О Едему» во фрагментах Новаковича), а также статья «О 7 климатах» встречаются даже в рукописях древнескандинавских географических сочинений XII–XIV вв., восходящих к латинским источникам¹⁰⁰⁰.

В таком случае вопрос о степени участия Евстратия в составлении «Учебника космографии и географии» становится довольно деликатным. Конечно, компилирование было обычным в средневековой книжности, но существенно знать, что нового внес тот или иной автор по сравнению с имевшимся в его распоряжении готовым материалом: изменил ли композицию, привлек ли новые источники, усилил ли полемические мотивы. Ответить на эти вопросы по отношению к Евстратию довольно трудно. К тому же в славянских рукописях с космологическими и метеорологическими статьями имя Евстратия Никейского не встречается вообще. Поэтому текстологические параллели правильнее будет объяснить не «переводом» трактата Евстратия на славянский, а общим источником его редакции анонимного «Учебника по космологии и географии» и славянских космологических компиляций.

Заметим также, что анонимный учебник в редакции Евстратия, как нам представляется, следует рассматривать только по одной рукописи – Marc. gr. II1–4, где стоит его имя и отражена его авторская позиция. Особенно наглядно она выступает в главе «О землетрясении». Землетрясения объясняются здесь «гневом Божиим» на грехи человеческие. Бог стремится, устрашая людей за их преступления, обратить грешников и направить на путь покаяния. Механизм явления автору безразличен. А в рукописи Paris, gr. 1612 и в других списках анонимного учебника землетрясения объясняются движением «ветров» в «жилах» земли. «Единою же точию на распятие Господне бысть естествен трус», – заканчивает свое рассуждение анонимный автор (Син. 951. Л. 285).

П. Полессо-Скьявон механически соединила эти два текста, не придав значения тому обстоятельству, что начало главы по Парижской рукописи (точный перевод в Син. 951 Л. 284 об.: «Нужно есть и о трусе увидети. Подобает же причитающему внимати трудолюбнеи...») совершенно неуместно после рассуждений о землетрясении в Marc, gr. III-4 f. 353.

А. Делатт не без оснований замечает, что автор анонимного учебника «обнаруживает большую независимость по отношению к религиозной литературе и что он гораздо чаще вдохновляется языческой философией, нежели Священным Писанием. Можно даже сказать, что он обычно цитирует священные тексты не затем, чтобы подтвердить их авторитетом развиваемые теории, а просто чтобы показать, что они не противоречат тому, что он извлек из языческих источников»¹⁰⁰¹.

Теория землетрясений, в частности, восходит (разумеется, через трактат Симеона Сета «О природе»¹⁰⁰²) к аристотелевской «Метеорологии» (II, 8, 36b) и сочинению Сенеки Quaest. Natur. VI, 14.

Заслуживают внимания также и следующие наблюдения А. Делатта. В языке анонимного учебника он находит древнегреческую основу, которая постоянно контаминирует в плане лексики, морфологии и синтаксиса с византийскими новообразованиями¹⁰⁰³. В концептуальном же отношении он усматривает более или менее значительное влияние пифагорейской традиции. В космогонии А. Делатт отмечает своего рода соединение взглядов Эмпедокла с учением Архелая. Вообще он считает, что анонимный автор обязан Эмпедоклу целым рядом важнейших представлений: учением о четырех элементах, о яйцевидной форме мироздания, а также теорией воздушных потоков, поддерживающих Землю в центре Вселенной («яко же некое перо», – пользуясь текстом Син. 951. Л. 284). Таким образом, закономерно может возникнуть вопрос об использовании после надлежащей филологической критики анонимного «Учебника по космологии и географин» в качестве доксографи-ческого материала для изучения древнегреческих мыслителей-досократиков... С другой стороны, открывается новая перспектива изучения судьбы их учений в Древней Руси и вообще в славянских странах.

Для реконструкции анонимного учебника и изучения его судьбы большую ценность представляют фрагменты, опубликованные в вышеупомянутой статье Н. Радошевич¹⁰⁰⁴ по рукописи Горицкого сборника 1441–1442 гг., хранящегося в архиве Сербской Академии наук (№ 446). Н. Радошевич обратила внимание на близость анонимного учебника страктатом Евстратия, но воздержалась отрешительных выводов, высказав сожаление, что взаимоотношение этих текстов не исследовано¹⁰⁰⁵. Н. Радошевич установила, что космографические и географические статьи Горицкого сборника восходят к тому же греческому оригиналу, что и фрагменты С. Новаковича, но представляют собой другую редакцию перевода. Примечательно, что текст, соответствующий статье Син. 951 «О земном устроении», распределен в Гориц-ком сборнике в четырех различных статьях: «О земльнемь вьображении» (нач.: «Земльное вьображение, ниже четвороугольно есть, ниже троеугльно, пакы велми окроужено, нь дльгооколчато вь подобие яицоу...»); «О еже како стоить земля» (Нач.: «Не стоить земля врьхоу иного некоего, ниже носима есть кымь, нь тьчию на вьздоусе висить...:»); «Про-уведение вьселеннеи» (Нач.: «Земля же висить среде небесные пропасти, не сьдрьжима никым же, яко же Иоаннь Дамаскинь сице вьзгласи...»); «О сьпротивоногыихь еже суть подь землею» (Нач.: «... за неже глаголють творци, на воде землю повешеи, являют же се и сиа неистинна...»)¹⁰⁰⁶.

Таким образом, основные источники, греческие и славянские параллели к трактату «О небеси» в Син. 951 в настоящее время установлены. Однако в интересах подготовки критического комментированного издания памятника необходимы дальнейшие изыскания, которые позволили бы уточнить обстоятельства возникновения анонимного греческого «Учебника по космологии и географии» и судьбу славянского текста. С целью систематизации полученных результатов мы ниже даем поглавное описание (в отдельных случаях – по самостоятельным фрагментам глав) трактата «О небеси» в Син. 951 с указанием основных источников, а затем, используя условную нумерацию глав или фрагментов, рассматриваем основные списки трактата и наиболее крупных его составных частей.

"О небеси"

1. О вседвижимую небесную кровлю... Л. 280 об.

Фрагмент «Шестоднева» Георгия Писиды, переведенного на славяно-русский язык в 1385 г. (Шляпкин И. А. Шестоднев Георгия Пизида в славяно-русском переводе 1385 года. СПб., 1882. С. 3 след.).

2. Небо едино убо есть по существу... Л. 281.

Анонимный учебник, трактат Евстратия (Polesso-Schiavon. P. 303). В славянских рукописях встречается и пространная редакция этой статьи (Шляпкин И. А. Шестоднев. С. 421).

3. О широте и долготе. Л. 281.

Анонимный учебник, трактат Евстратия (Polesso-Schiavon. P. 293).

4. О стадиех и поприщех. Л. 281.

То же (Polesso-Schiavon. P. 294.

5. Земля же по-еллински глаголется... Л. 281–281 об.

То же (Polesso-Schiavon. P. 294).

6. О земном устроении. Земное устроение ниже четвероугольна есть, ниже троеюгльна... но на вздусе висит. Л. 281 об.–282.

Анонимный учебник, трактат Евстратия {Polesso-Schiavon. Р. 292–293). Несколько ближе более, пространный текст. Neap. II. С. 33 fol. 471–473 (Васильев A. Anecdota Graeco-Byzantina. Pars prima. Mosquae, 1893. P. LI–LVI).

7. Нецыи же глаголют яко на седмих столпех... и суть растворена тако. Л. 282–283 об.

Анонимный учебник. Из изложения А. Делатта (Delatte A. Anecdota Atheniensia. P. С. 202–205) следует, что особенно близки Paris, gr. 2219, 2419, 2494. – См. также: Шляпкин И. А. Шестоднев. С. LI–LVI; Delatte A. Geographica. P. 518.

8. Видети же подобает, яко им же образом имать яйце желчия посреде... Л. 283 об.

Анонимный учебник, трактат Евстратия (Васильев А. Anecdota Graeco-Byzantina. Pars prima. Mosquae, 1893. С. LVI; Polesso-Schiavon. P. 294).

9. О кое же колико отстоит небо от земля. Л. 284 об.

То же (Polesso-Schiavon. P. 295).

10. О трусе. Л. 284 об.

То же (Polesso-Schiavon P. 296; DelatteA. Geographica. P. 516–517).

11. О четырех стихиях. Л. 285 об.

Тоже (Poksso-Schiavon P. 297; Delatte A. Geographica. P. 518).

12. О четырех морях. Л. 285 об.

То же (Polesso-Schiavon P. 297–299;

Delatte A. Geographica P. 513–515). В этих редакциях, однако, отсутствует легенда об ученом-мореплавателе Евсевии (Син. 951. Л. 286), которая имеется в некоторых рукописях, использованных в обзоре А. Делатта (Delatte A. Un Manuel byzantin. P. 209–210). 12a. О бисерох. Л. 286 об.

Это выделенный в самостоятельную главу фрагмент из повествования о первом («Чръмном») море. То же (Polesso-Schiavon P. 297–298; Delatte A. Geographica. P. 514). У Делатта статья не выделена и не имеет заглавия.

13. О океанстей реце. Л. 287 об.

То же (Polesso-Schiavon. P. 299–300). У Делатта

(Delatte A. Geographica P. 515) – краткая редакция.

14. О теплых водах. Л. 288.

Анонимный учебник. Иной порядок изложения в следующих источниках: Delatte A. Geographica. P. 517–518; РНБ греч. 844 Л. 47 об. – 48; Delatte A. Un Manuel byzantin. P. 217–218.

15. О облакох. Л. 289.

Анонимный учебник, трактат Евстратия (Polesso-Schiavon. Р. 300–301).

16. О 12 ветрех. Л. 290 об.

«О природе» Симеона Сета (PG Т. 122. Col. 793).

17. О громовох и мланиах. Л. 290 об.

Анонимный учебник, трактат Евстратия (Polesso-Schiavon, Р. 301–302).

18. О денницах. Л. 291 об.

Тоже (Polesso-Schiavon. P. 302–303).

19. О облачных знамениих. Л. 291 об.

Толковая Палея (Палея Толковая по списку, сделанному в г. Коломне в 1406 г. М., 1892. Л. 18об. – 19).

20. О млании. Л. 293.

Толковая Палея (Толковая Палея 1477 г. Вып. 1. СПб., 1892. Л. 39).

21. О грому сказание. Л. 293.

Толковая Палея (Толковая Палея 1477 г. Вып. 1. СПб., 1892. Л. 40).

22. Иов. Громом, их же въистрясаем аиер творит... Л. 293об.

23. О громогласне шибани. Л. 293 об.

Толковая Палея (Толковая Палея 1477 г. Вып. 1. СПб., 1892. Л. 40 об. – 41).

24. Богослов. С небеси же страсти и громи и трескания... Л. 294 об.

Парафраз «Откровения Иоанна Богослова» («Апокалипсиса»),

25. Молитва егда гром гремит. Л. 294 об.

Апокриф.

26. Иоанна Дамаскина. Погонна есть звездо видна...

Л. 294 об.

«Диалектика» Иоанна Дамаскина (Weiher E. Die Dialek-tik des Johannes von Damascus in kirchenslavischer Uber-setzung. Wiesbaden, 1969. S. 242–246)

27. О трех крузех, о солнячнеим, и луннем и земном. Л. 295об.

Толковая Палея. Текстологический анализ см.: Гаврюшин Н. К. Древнерусский космологический трактат. С. 188–190.

28. О солнечныих знамениих. Л. 298.

«Тетрабиблон» Клавдия Птолемея через посредство «Шестоднева» Иоанна Экзарха или Толковой Палеи (Толковая Палея 1477 г. Вып. 1. СПб., 1892. Л. 16–16 об.).

29. О лунных знамениих. Л. 298 об.

То же. См.: Гаврюшин Н. К. Цит. статья. С. 196; Толковая Палея 1477 г. Вып. 1. СПб., 1892. Л. 16 об.

30. Се миновение месяцу с восожалицами. Л. 299.

31. (Статьи о поновлениях стихий): 31А. Обновление земли. Л. 299; 31Б. Обновление небу. Л. 299 об.; 31В. Обновление морю. Л. 299 об.; 31Г. Обновление водам.

Л. 300; 31Д. Обновлении звездныи... Л. 300. –

Парафразы главок «Учения, им же ведати человеку числа всех лет» Кирика Новгородца (Кирик Новгородец. Учение имже ведати человеку числа всех лет // Историко-астрономические исследования. Вып. VI. М., 1953. С. 182–184). Вероятный греческий источник – Laurent. 86, 14 ff.

32. Четырми времены круг лету венчал еси. Весна от благовещенья до купалици. Л. 300.

Название статьи восходит к «Последованию святаго крещения», входящему в древнейшие Евхологии: «Ты, от четырех стихий тварь сочинивый, четырми времны круг лета венчал еси». Статья находится также в рукописях XVI в. КБ 21/1098 Л. 127 об. – 128 об., Епарх. 410. Л. 212 и в утраченном сборнике Вахр. 401 Л. 4 об. (согласно рукописному описанию собрания).

33. О двою надесять зодиах. Л. 300.

Статья имеет общий греческий источник с главой из фрагментов С. Новаковича «12 животныихь» (см.: Гаврюшин Н. К. Цит. статья. С. 193). Близкий греческий текст пока не найден.

34. О степенех зодиом. Л. 300 об.

Анонимный учебник. Paris, gr. 2219 (Гукова С. Н. Космографический трактат. С.154).

35. О когда входит и исходит солнце в зодиох. Л. 301.

То же (Гукова С. Н. Космографический трактат. С. 155).

36. О входе луннем и исходе. Л. 301 об.

То же (Гукова С. Н. Космографический трактат. С. 155).

37. О удобных зодиох, о добрых же и злых и посреди их. Л. 302 об.

То же (Гукова С. Н. Космографический трактат. С. 155).

38. О добрых днех. Л. 302 об.

То же (Гукова С. Н. Космографический трактат. С. 155).

39. О планитех. Л. 303.

40. О аере и о воздусе. Л. 303.

41. О настати Луны. Л. ЗОЗоб.

Из Следованной Псалтири, содержащей «Лунное течение».

42. Дионисие. С светилы и звездами долнеишее небо...

Л. 304. Парафраз Дионисия Ареопагита?

Списки трактата «О небеси»

1. Епарх. 367, 4°, поел. четв. ХVв., Л. 42–55.

Вследствие утраты листов между Л. 54 и 55 отсутствует конец гл. 27 и все главы до 41 включительно.

2. Воскр. 103, 4°, 3-я четв. XV в. Л. 22 об. – 40.

Текст полный. Сборник указан мне М. С. Круговой.

3. Син. 996, 1°, середина XVI в., Л. 969–977 об. (Успенский список Великих Миней-Четий). Текст полный.

Списки составных частей трактата

4. КБ XII, 4°, ок. 1424 г., Л. 226–239.

Состав: 3–12, 12 А, 13, 15, 17, 18, 2.

Публикация: Кирик Новгородец. Учение имже ведати человеку числа всех лет // Историко-астрономические исследования. Вып. VI. М., 1953. С. 200–204.

5. КБ 10/1087, 4°, ок. 1446 г., Л. 87 об. – 95 об., 285 об. –286об., 298–301об., 324об. – 328об., 395–397 об.

Состав: 26 (в списках «Диалектики»), «О источнице бессмертием», 12, 14–17, интерполяция, 21, 31, 27.

6. КБ 11/1088, 8°, 90-е годы ХV в., Л. 227 об. – 228 об., 238–242, 491–494.

Состав: 27 (фрагмент), 3–5, 9, 6–9, 23, 24, 22, 26.

Описание: Каган М. Д., Понырко Н. В., Рождественская М. В. Описание сборников XV в. книгописца Ефросина // ТОДРЛ. Л., 1980. Т. XXXV С. 172–196.

7. КБ22/1099, 8°, 3-ячетв.ХV в.,Л.,28об., 37–37 об., 476об., 508 об.

Состав: «О источнице бессмертием», 12, 16, 4, 3, 27.

8. Юдин 2, 4°, конецХV в., Л. 276 об. – 279 об., 282 об –297, 304–306.

Состав: 33–38, интерполяция, 41, 28–30, 27, 31, 26.

Сборник напоминает рукописи Кирилло-Белозерского монастыря. Указан мне М. С. Круговой.

9. ТСЛ 177, 4°, 70-е годы XV в., Л. 255 об. – 265 об.

Состав: 2 (пространная ред.), 34, 28, 29, 33, 36–38. Описание: [Арсений, иером.]. Описание славянских рукописей библиотеки Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Ч. III. М., 1879, с, 159–160; 24, С. 279–280].

Публикация: Тихонравов Н. С. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. М., 1863. С. 401–402, 404–405, 410–414.

10. ТСЛ 762, 4°, 3-я четв. XV в., Л. 262, 268 об., 276–276 об.

Состав: 35 (без начала), 2 (пространная ред.), 37 (особая ред.), 28, 29. Описание: [Арсений, иером.]. Описание славянских рукописей. С. 170–171.

11. ТСЛ 765, 4°, посл. четв. XVв., Л. 308–311.

Состав: 33–36, 2 (пространная ред.).

Описание: [Арсений, иером.]. Описание славянских рукописей. С. 179.

12. Рум. 358, 4°, нач. XVI в., Л. 263–275.

Состав: тождествен КБ XII.

Публикация: Буслаев Ф. И. Историческая хрестоматия церковно-славянского и древнерусского языков. М., 1861. Стлб. 695 и след.

13. Волок. 505, 4°, ХV-ХVІ вв., Л. 186–192 об.

Состав: 13 (особая ред.), «О источнице бессмертне», 12, 14–17.

14. Волок. 414, 8°, сер. XVI в., Л. 162–165 об.

Состав: 16, 17, 20, 21, 23, 25, 24.

15. МГУ 1396, 4°, сер. XVI в., Л. 284 об. – 286 об., 292–304.

Состав: 3, 4, 8, 9, 10, 6, 7, 12, 12 А, 13–15, 17, 2, 11, 12,

интерполяция, 18. Описание: Кобяк Н. А., Поздеева И. В. Славяно-русские рукописи XV–XVI веков научной библиотеки Московского университета. М., 1981. С. 19–23.

16. Барс. 1518, 4°, нач. XVII в., Л. 26 об. – 28 об., 30 об. –31 об.

Состав: 3–10, интерполяция, 11, 12, 12А, 13.

На Л. 44 об. запись дьяка Агафонишки с датой 30 янв. 1523 г. (?!).

17. Барс. 396, 8°, конец XVI – нач. XVII в., Л. 394 об. –396 об., 398.

Состав: 6, 3, 4, 8, 9, 32.

18. Музейн. 921, 1°, 2-я четв. XVI в., Л. 99 об, – 100, 104.

Состав: 33, 34, 2 (пространная ред.).

Описание: Музейное собрание рукописей. Описание. Т. 1. М., 1961. С. 122–124.

19. Рум. 360, 1°, XVII в., Л. 417–422.

Состав: «О источнике бессмертием», 12, 14, 16, 17.

20. Симон. 59, 8°, поел. четв. XVII в., Л. 58 об. – 68 об.

Состав: 6, 7, 3, 8, 9, 18, 2 (пространная ред.), 10. – См. Попов Н. Рукописи Московской Синодальной (Патриаршей) библиотеки. Вып. II. Симоновское собрание. М., б. г.

21. Q. 1. 1007, 4°, XVII в., Л. 261–268 об. Лицевой.

Состав: 6, 7, 3, 4, 8–10.

Миниатюры на Л. 260 об., 264 об., 268 об.

Описание: Бычков И. А. Каталог собрания славяно-русских рукописей П. Д. Богданова. Вып. 1. СПб., 1891. С. 196.

22. Чуван. 55, 4°, 2-я четв. XVII в., Л. 808 об. –811.

Состав: 17, 23, 24, 22.

23. Софийск 1461, 4°, ХVII-ХVIII вв., Л. 177, 251, 264 и след.

Состав: 15, 17, 12. De visu не просмотрено.

Описание: Абрамович Д. И. Софийская библиотека. Вып. III. СПб., 1910. С. 253–259.

24. Погод. 1643, 4°, XVII в., Л. 143–50.

Состав: 6, 3, 4, 11, 12, 17.

De visu не просмотрено. Описание: Пруссак А. В. Описание азбуковников, хранящихся в рукописном отделении Императорской Публичной библиотеки // ПДПИ. 1915. Вып. 186. С. 18–19.

25. Археогр. ком. 244, 4°, пер. пол. XVI в., Л. 55–57. Состав: «О источнице бессмертием», 12 (и др.?). De visu не просмотрено.

Описание: Сидоров П. И. Рукописи Императорской Археографической Комиссии. Первое прибавление. СПб. 1907. С. 8–13.

26. Овч.130,4°,сер.ХVII в.,Л.377–386об.,400об.,437об.–438. Состав: 27–29, 19, 20, 21, 23, 1, 12 (краткая ред.).

27. Синод, б-ка 374, 4°, 1-я пол. XVIII в., Л. 88–89, 93 об. –94 об.

Состав: 16 (особая ред., 32 ветра), 15 (особая ред.), 18, 28, 29.

Изучение источников и списков космологического трактата «О небеси» существенно расширяет наши представления о спектре естественнонаучных сочинений, входивших в поле зрения древнерусского книжника, позволяет проследить методы переработки греческих натурфилософских компиляций на славянской почве, а также пути и формы их распространения в Древней Руси. Становится очевидной необходимость более широкого применения текстологических методов в изучении древнерусской научной литературы.

1986

Среди многочисленных толкователей «Слова о полку Игореве» имя Платона Акимовича Лукашевича (1809–1887), товарища Н. В. Гоголя по нежинской гимназии, никем не упоминается. И это отчасти справедливо, так как

О знаменитом литературном памятнике он пишет лишь мимоходом.

В своей книге «Примеры всесветного славянского чаромантия»¹⁰⁰⁷ астрономических выкладок» с присоединением объяснения обратного чтения названий букв алфавитов греческого и коптского» (Москва, 1855), выстраивая сложную цепочку рассуждений по поводу греческой буквы «вита» («Beta по-гречески выговаривается вита=дива, дева, и соответствует коптской vida=дива и славянской ВЕДИ-ДЪВЫ. Здесь под именем дивы, или девы, не должно разуметь девицу, а божество, и по свойству своему, кажется, почитавшееся равно наклонным к добру и злу»)¹⁰⁰⁸, Платон Лукашевич ссылается в примечании на «Слово о полку Игореве». «В XII веке, – пишет он – у нас о диве было еще предание как о божестве злополучия, злосчастия: «уже снесеся хула на хвалу, уже тресну нужда на волю, уже връжеся Див на землю»¹⁰⁰⁹.

В этом примечании Платон Лукашевич не расходится с другими комментаторами «Слова» и не тем он для нас интересен. Любопытно, как ни странно, другое – сама ученая теория, изложенная во «всесветном славянском чаромантии». Читатель уже мог заметить, что Платон Лукашевич строит параллели между языками исходя из представления об их изоморфизме. На мысль о возможности своего рода зеркального отражения корней слов его натолкнул, по-видимому, тот общеизвестный факт, что в ряде языков (арабский, иврит и др.) принято чтение справа налево. Сравнительно-историческое языкознание в середине XIX в. уже достигло немалых успехов, и для построения новой теории материал был.

Но умозрения Платона Лукашевича выходили далеко за рамки чистой филологии. Он толковал вопрос о происхождении человеческого рода, обсуждал космогонию и космологию. Освоиться с движением мысли Лукашевича не так-то просто: он использует свои, непривычные школьной науке термины («числовид», «равнодел», «двигло» и т. п.), не останавливается перед самыми неожиданными сопоставлениями. Смелости его построений могли бы позавидовать и К. Фламмарион, и К. Э. Циолковский. Он убежден, например, «в обитаемости светил высшего разряда; так как одни и те же стихии (элементы) наполняют вселенную, то жизненность везде подобная нашей, хотя она разнообразится до бесконечности; она требует того же холода и тепла, хотя в большей или меньшей степени; того же света, хотя и высшего числовида; те же везде магнитность и электричество, те же весомые стихии и пр.»¹⁰¹⁰.

Основываясь на своей теории, Платон Лукашевич с точностью вычисляет, что «животное, обитающее на солнце, коему исполнилось два года жизни, должно прожить 36.400.000 наших лет (Космос)»! Дело, оказывается, в том, что «во вселенной жизненность сообразуется с числовидом света (lux) и его множителями и делителями; а самый свет сообразен двоякой (суточной и полярной) силе быстроты двигла того светила, откуда он исходит»¹⁰¹¹.

Мыслей, во всяком случае необычных, у Платона Лукашевича можно найти немало. Но они перемежаются с высказываниями достаточно ясными и бесспорными, вызывающими иногда прямое сочувствие. «Кто знает, – пишет он, – красные люди, истребленные англичанами в Северной Америке, и черные, истребленные ими в Африке и Полинезии, может быть, со стороны вещественной, для общей семьи рода человеческого, были необходимы: ибо если соотношение всех языков рода человеческого заключается в одной средине, в одной мысли, в одном законе, то весьма легко оно так было и в вещественном образовании человека»¹⁰¹².

Но в своем стремлении построить законченную систему знаний о космосе и человеке, а равно и в любви к родному малороссийскому наречию Платон Лукашевич меры не знал... Впрочем, мы воздержимся до времени говорить о том, куда привели нашего писателя ученые занятия, чтобы не упустить из виду «Слово о полку Игореве». К Платону Лукашевичу нам придется вернуться волей-неволей.

В 1875 г. князь Павел Петрович Вяземский (1820–1888) выпустил в свет объемистый труд под названием «Замечания на «Слово о полку Игореве». Экземпляр этой книги в роскошном переплете из белой кожи с дарственной надписью автора («Надежде Михайловне Половцевой в знак глубокого уважения и душевной преданности от сочинителя. 20-го февраля 1876 г.») имеется в Российской Государственной Библиотеке. Известный археограф Е. В. Барсов так отзывался об этом сочинении: «Нужно признаться, – писал он, – что из всех исследователей «Слова» никто так не расширял своей задачи и никто не изучал его с этой точки зрения»¹⁰¹³.

Действительно, контекст, в котором П. П. Вяземский разбирает «Слово о полку Игореве», поразительно широк. Тут и египетская и коптская мифологии, и византийская литература, и каббалистика, и катары, и богомилы, и, наконец, масоны...

Кому приходилось хоть немного знакомиться с литературной продукцией русского масонства, тот непременно вспомнит, что еще И. П. Елагин, великий мастер провинциальной ложи, в своем «Опыте повествования о России»¹⁰¹⁴ со всевозможной прозрачностью намекал на неких «любомудрцев», хранивших тайное знание египетских жрецов, пифагорейцев и каббалистов, и находил следы их деятельности в Древней Руси. Так что П. П. Вяземский не был вполне оригинален: он просто приложил известную схему к «Слову о полку Игореве».

Надобно еще заметить, что П. П. Вяземский имел и некоторую склонность к мистификациям, что выяснилось достаточно поздно. Так, в 1933 г. издательство «Academia» по материалам его архива опубликовало записки Оммер де Гелль, имеющие отношение к биографии М. Ю. Лермонтова, снабдив издание серьезным научным аппаратом¹⁰¹⁵. Книга почти мгновенно была переведена на французский язык¹⁰¹⁶, но вскоре обнаружилось, что это – весьма искусная фальсификация, которая почему-то надолго заняла игривый ум князя. Стало быть, и то, что он писал по поводу «Слова о полку Игореве», следует рассматривать с учетом своеобразия его творческих установок...

Что же мы находим в его «Замечаниях»? По П. П. Вяземскому в «Слове о полку Игореве» отражено, или, скорее, сокрыто очень многое из древней мудрости братства вольных каменщиков, а его автор, несомненно, был причастен к тайному сообществу. Да и не только он. Славяне, оказывается, с незапамятных времен тяготели к гностицизму, и эта их исконная тяга выразилась в культе загадочной девы, владевшей тайнами бытия. «Культ Девы, под именем Танаис, – пишет Вяземский, – от Азовского моря распространялся вдоль всего северного берега Африки... Этому распространению культа Танаиты соответствует распространение географических имен, принадлежащих корню Rus»¹⁰¹⁷.

И к «Слову о полку Игореве», по П. П. Вяземскому, культ Танаиты также имеет прямое отношение. «Встала Обида в силах Даждь-Божа внука...» Не просто «обида», а Дева-Обида – она же София-Ахамот гностиков и – троянская Елена! Как пишет наш автор, «явление Елены в песне о походе Игоря совершенно согласно с явлением ее во второй части Гетева «Фауста». Руський певец не уступает в силе мышления и посвящения в таинства науки великому поэту Германии»¹⁰¹⁸.

Под «посвящением в таинства науки» Вяземский, конечно, имеет в виду масонскую инициацию. В отношении Гёте это утверждение вопросов не вызывает, но вот об авторе «Слова о полку Игореве» такого, кажется, еще никто не говорил.

Какими же такими «таинствами науки» владел безвестный певец, а вместе с ним и многие наши предки славянские? Науки сии – и на это прямо указывает П. П. Вяземский – каббалистические. А раз славяне имели такую наклонность к иудейской каббалистике, не приходится удивляться, что духовное родство оказывается одновременно и природным. О «семитизме руссов» П. П. Вяземский пишет совершенно недвусмысленно, привлекая для авторитетности мнение епископа Порфирия¹⁰¹⁹.

Теперь нам пора вернуться к Платону Лукашевичу. Если немного поразмыслить, у него есть нечто общее с П. П. Вяземским. Платон Лукашевич стремился с предельной подробностью описать и упорядочить пространство человеческих языков и небесных тел, а П. П. Вяземский строил связную концепцию исторического времени, героем которой оказывается гностический субъект, вечный масон, поклоняющийся Софии-Ахамот.

Предмет и способ его ученых занятий во многом близки к тому, чем занимался Платон Лукашевич. Последний искренне пытался воссоздать сокровенную систему знаний, которой должны были, по его убеждению, обладать древние славянские любомудры. А П. П. Вяземский приложил немалые усилия для доказательства того, что и автор «Слова о полку Игореве» владел подобной сокровенной системой.

Так что если мы хотим, следуя за П. П. Вяземским, хотя бы отчасти составить представление о тех познаниях, к которым должны были быть причастны князь Владимир, старый Святослав и Ярославна, нам совершенно необходимо вчитаться в книгу Платона Лукашевича...

Не будем больше скрывать от читателей того, о чем некоторые из них, наверное, уже начали догадываться. Несчастный Платон Акимович на своем «всесветном славянском чаромантии» совершенно помутился в разуме. Он увидел гармонию всего со всем, услышал отзвуки родной украинской речи в языке китайском и с точностью вычислил, что «после последнего потопа» наша земля «увеличилась последним пластом или образованием, расширила свой обло-круг (орбиту) на ³/₄ дня времени, иначе: отдалилась на ³/₄ дня от солнца»¹⁰²⁰.

Место П. А. Лукашевича в истории смелых и полуфантастических естественнонаучных гипотез еще предстоит уточнить. Сопоставления с Ж.-С. Бальи, Ж. Кювье, И. О. Ярковским, И. Великовским и др. увели бы нас слишком далеко.

Но об одной параллели умолчать все-таки нельзя. Несколько лет тому назад имело место необычайное возбуждение умов вокруг так называемой «Велесовой книги», невесть откуда взявшейся только в XX в., но восходящей будто бы к дохристианским временам. Подделка эта должна была доказать миру, что славяне были христианами еще до Рождества Христова, да к тому же еще и владели кое-какими знаниями отнюдь не христианского свойства. Очень скоро система этих знаний в основных чертах была воссоздана, и ряд ученых собраний в различных городах матушки-Руси внимали многоголосию каббалистических гармоний.

О Платоне Лукашевиче и П. П. Вяземском при этом не вспоминали. Не умышленно, конечно, а просто по неведению. Но, по выражению одного известного мыслителя, «истина, не помнящая родства, не есть истина»¹⁰²¹.

Мнения археологов и палеографов несколько охладили пыл почитателей «Велесовой книги», но вопрос о гностических наклонностях славянского племени и «посвящениях» автора «Слова о полку Игореве» еще не получил окончательного разрешения.

Тем не менее, предвосхищая будущие исследования, мы решимся высказать мысль, что он будет решен отрицательно. Достоверно известно, что небольшой всплеск интереса к оккультным наукам связан был на Руси главным образом с так называемой «ересью жидовствующих» (конец XV – начало XVI в.), что любимый герой русских народных сказок – Иванушка-дурачок (отнюдь не гностик), хотя и прибегающий к помощи ведунов (языческих ученых), но остающийся равнодушным к их тайным знаниям. Размышляя о сокровенных началах русской души, о «русском», только по недоразумению можно выдвинуть на первый план «интеллектуалистическое», гностически-познавательное.

В качестве одного из доводов в пользу высказанной точки зрения мне хочется привести слова древнерусского книжника, который, заключая небольшое сочинение, посвященное счислению «кругов времени», по-своему выразил совсем не гностический духовный идеал:

«...Еже под леты бываемое, и тлению подпадаемое, и начало имущее и конец – всяко может и числом описоватися. Едина же не описуется любовь, ниже числом изчитается. Несть бо меры доброте ея, неизмерима бездна, неизспытанна глубина, несказанна высота, недоведомо величество ея. Понеже любовь есть бог, ему же слава во веки; аминь»¹⁰²².

Так мыслили, в эту тайну были посвящены старый Святослав, преданная Ярославна и безвестный автор «Слова о полку Игореве».

1985