Беседа третья. Наставления о внутреннем делании и о молитве Иисусовой древних св. отцов Православной Церкви: Василия Великого, Макария Великого, Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, Иоанна Лествичника, Исихия Иерусалимского, Филофея Синайского, Варсонофия и Иоанна, Исаака Сирина, а также прп. Серафима Саровского

Инок. Наши предыдущие беседы имели характер более или менее последовательного и систематического изложения учения Православной Церкви о том, что такое Иисусова молитва, каково ее значение в духовной жизни христианина, как нужно проходить ее, каковы условия ее благотворного действия в нас, какие трудности и неправильности могут быть при занятии этой молитвой и т. д.

В дополнение к сказанному ранее изложим в настоящей беседе учение об Иисусовой молитве и о молитве вообще некоторых отдельных св. отцов и подвижников Православной Церкви, писавших или учивших об умном делании.

Из совокупности их наставлений сложится всестороннее изображение умного делания. Мы начнем с древнейших отцов Церкви и постепенно перейдем к ближайшим к нам по времени наставникам Иисусовой молитвы. Что Вы на это скажете, дорогой батюшка?

Иерей. Что же я могу сказать? Я только с величайшей благодарностью и интересом буду слушать все то, что Вы мне предложите, так как ожидаю от этого нового для себя назидания и утешения.

Инок. Итак, благословясь, продолжим нашу беседу.

Начнем мы с предисловия свт. Феофана к его переводу святоотеческого Добротолюбия. Свт. Феофан пишет о важности знакомства со святоотеческой письменностью не только для монашествующих, но и для мирян, дорожащих единством, цельностью и полностью своего христианского мировоззрения и христианской жизни. По словам святителя, «сокровенная в Господе нашем Иисусе Христе истинно христианская жизнь зачинается, раскрывается и к совершенству восходит в своей для каждого мере, по благоволению Бога Отца, действием присущей в христианах благодати Пресвятого Духа, под водительством Самого Христа Господа, обетовавшего быть с нами во все дни неотлучно.

Благодать Божия призывает всех к такой жизни и для всех она не только возможна, но и обязательна, потому что в ней существо христианства. Причастниками же ее являются не все призванные, и действительные ее причастники не все причащаются ее в одинаковой мере. Избранники глубоко в нее входят и по степеням ее высоко восходят.

Проявления ее, равно как и богатства области, в которой она раскрывается, не менее обильны и разнообразны, как и явления обычной жизни. И если б могло быть ясно понято и понятно изображено все, бывающее там: вражеские нападения и искушения, борьбы и одоления, падения и восстания, зарождения и укрепления разных проявлений духовной жизни, степени общего преуспеяния и свойственное каждой состояние ума и сердца, взаимодействие во всем свободы и благодати, ощущения близости и отдаления Божия, чувство промыслительного вседержительства и положения себя – окончательного и безвозвратного – в десницу Господню, с отложением всех своих способов действования, при непрестанном, напряженном действовании, – если бы все сие и многое другое, не разлучное с истинною в Господе жизнью, могло быть ясно и удобопонятно изображено, то представило бы картину, сколько привлекательную, столько же и поучительную, – картину, похожую на всемирное путешествие.

Путешественники пишут путевые заметки о всем, что встречают достойным внимания на пути своем. Писали свои заметки и избранники Божии, в разных направлениях проследившие все тропы духовной жизни, о всем, что встречали и испытывали в сем многотрудном шествовании своем. Но участь и назначение тех и других заметок не одинаковы.

Не имеющие способов путешествовать могут и не двигаясь с места составить себе довольно приблизительные понятия и представления о чужих странах, посредством чтения путевых заметок других путешественников, потому что формы жизни всех тварей больше или меньше походят одни на другие, в каких бы странах они ни проявлялись. Не то бывает в отношении к опытам духовной жизни. Понимать их могут только шествующие путем сей жизни. Для не вступавших на него это совершенно неведомая наука, но и вступившие на него не все вдруг понимать могут. Их понятия и представления уясняются по мере шествия и углубления в страну духа. По мере умножения собственных опытов духовной жизни становятся ясными и понятными указания опытов, замеченных святыми отцами в писаниях.

При всем том, однако ж, изображение разных проявлений духовной жизни, заключающееся в святоотеческих писаниях, не есть дар напрасный и для всех вообще христиан. Оно дает всякому понять, что если он не испытал еще того, о чем говорится в сем описании, то значит, что установившийся для него образ жизни, несмотря на то, что с ним мирится его христианская совесть, не есть законченное совершенство, лучше которого нечего желать и выше которого некуда идти. Давая же это понять, оно не может не возбудить ревности к преуспеянию, не может не манить вперед, указывая там нечто лучшее, нежели чем обладает он.

Для тех, которые вступили на путь к лучшему и совершеннейшему, оно дает нужные указания в сомнительных и недоуменных случаях, когда нет наличного опытного руководства и когда и это самое встречает неразрешимости, не позволяющие давать окончательные решения, которые устраняли бы всякое колебание в шествующем. Очень важно бывает знать, как и куда ступить ногою в известном случае, чтоб не сделать ошибки. И вот, здесь какое-нибудь изречение отеческое разгоняет тьму, воссияв подобно лучу молнии среди ночи.

Вообще же это – теплица духовная, в которую верующий, прочитывая указания о явлениях духовной жизни, входит сознанием и сердцем и, подлежа там ощутительным влияниям возбужденных созерцаний, чувствует, что он витает в сии минуты в иной некоей атмосфере, светоносной и живоносной. Это отрадные моменты, и в продолжение их-то обычно зарождаются и зреют разные отпрыски на древе духовной жизни. И потому нет ничего дивного, что испытавший это, как только улучает свободную минуту, спешит к опытным описаниям духовной жизни, как любящий прибыль спешит к местам, прибыль обещающим, и любящий удовольствия – к местам утех. Он часто при этом желает подышать оживляющим и ободряющим воздухом духовным. И, однако ж, это не есть праздное любопытство. Нет, это есть дело существенной необходимости для преуспеяния и благосостояния нашего духа.

Вот почему между истинными христианами всегда была и есть потребность иметь под руками святоотеческие писания о духовной жизни. Но сколько похвально чувство такой потребности, столько же обязательно удовлетворение ее от лица тех, кои имеют долг к тому и силы на то. Она и была всегда удовлетворяема, как изданиями сих писаний в полном их составе, например свв. Макария, Исаака и Ефрема Сириан, Лествичника и других многих, так не менее того и сборниками из них. К числу таких сборников принадлежит и известное всем Добротолюбие, как наилучший из них». (Еп. Феофан. Добротолюбие. Т. 1. Вступление. С. III-V).

Последуя призыву свт. Феофана, мы и вступаем в страну духовной жизни, описанию которой посвящены страницы книг, оставленных нам св. отцами и подвижниками Православной Церкви. Мы будем излагать их учение их же собственными словами в том порядке, в каком оно приводится в книге свт. Феофана «Святоотеческие наставления о молитве и трезвении...» (2-е изд. М., 1884), и дополняя в необходимых случаях выписками из их творений.

Начинаем со св. Василии Великого. «Огненный столп, огненные уста Св. Духа, око церковное», по выражению старца Паисия Величковского, св. Василий Великий, толкуя слова Божественного Писания: «Благословлю Господа на всякое время, выну хвала Его во устех моих», – прекрасно поучает: «Думается, – пишет он, – невозможно то, что говорит пророк, ибо как может хвала Божия всегда быть во устах человека? Когда человек ведет свои обычные человеческие разговоры, в его устах нет хвалы Богу; когда спит, молчит, конечно; когда ест и пьет, могут ли его уста произносить хвалу? Отвечаем на это: есть духовные уста внутреннейшего человека, которыми он воспринимает животворное. Слово Божие как хлеб, сшедый с небеси. Об этих устах говорит пророк: «Уста моя отверзох и привлекох Дух»; эти уста и Господь призывает нам иметь открытыми к приятию истинной пищи: «Расшири, – говорит, – уста твоя и исполню я» (Пс. 8, 11). Ибо может однажды возникшая и напечатленная в разуме души мысль о Боге именоваться хвалою, всегда от Бога бываемою в душе; может и, по апостолу, заботливый все творить во славу Божию. Так как всякое дело, и всякое слово, и всякое движение умное имеет силу хвалы. И потому ест ли праведник, или пьет, или что-нибудь другое делает – все это он делает во славу Божию, у него и во сне сердце бдит». (Житие и писания Молдавского старца Паисия Величковского. С. 214).

Свт. Феофан в своем сборнике «О трезвении» приводит следующие слова св. Василия: «Как достигнуть нерассеянности в молитве? – Несомненно убедившись, что Бог перед очами... молящийся с показанным убеждением будет иметь ум, не уклоняющийся от Испытующего сердца и утробы, исполняя написанное: «Воздеюще преподобныя руки без гнева и размышления» (1Тим. 2, 8) (Святоотеческие наставления, § 26).

«Можно ли достигнуть нерассеянности во всем и во всякое время, и как сего достигнуть? Что сие возможно, показал тот, кто сказал: «Очи мои выну ко Господу» (Пс. 24, 15) и «Предзрех Господа предо мною выну, яко одесную мене есть, да не подвижуся» (Пс. 15, 8). А как сие возможно, о том сказано выше, а именно: для сего не должно давать душе времени быть праздною от помышления о Боге и о Божиих делах и дарах, также от исповедания и благодарения за все». (Там же, §7).

«По какой причине человек теряет всегдашнее памятование о Боге? – Если он не памятует благодеяний Божиих» (10).

«Молитву должно всему предпочитать. Марфа принимает (заботится угостить) Господа, а при ногах Его сидит Мария. В обеих сестрах видно прекрасное усердие, но ты различай дело. Господь одобрил усердие обеих женщин, но Марию предпочел Марфе. Марфа – образ деятельного служения другим; Мария – образ созерцательного предстояния Богу в молитве. Подражай чему хочешь: тем и другим приобретешь плод спасения; впрочем, последнее выше первого. «Мария благую часть избра» (Лук. 10, 42). Если и ты хочешь быть таинником Христовым, сядь при ногах Его и пребывай в молитвенном созерцании Его» (11).

«Если будешь осуждаем совестию своею как презритель заповедей Божиих и если будешь стоять на молитве рассеянно, когда бы мог стоять и нерассеянно, то не дерзай стоять перед Богом, чтобы молитва твоя не обратилась в грех. Если же ты стараешься, но не успеваешь молиться без развлечения, то принуждай себя сколько станет сил и продолжай стоять перед Богом, к Нему обращая ум и собирая его в себя самого, и Бог простит тебе, потому что не из пренебрежения, но по немощи не имел ты сил стоять перед Богом как должно» (16).

«Надобно всяким хранением блюсти свое сердце (Притч. 4, 23), чтобы никак не терять мысли о Боге и памятования о чудесах Его не осквернять представлениями суетного, но святую мысль о Боге постоянным и чистым памятованием напечатленную в душах наших, всюду носить с собою, как неизгладимую печать. Ибо таким образом приобретается нами любовь к Богу, которая и возбуждает к исполнению заповедей Господних и вместе опять сама ими соблюдается, делаясь непрерывною и непоколебимою» (25).

«Откуда рассеянность и помыслы? И как их приводить в порядок? – Рассеянность происходит от праздности ума, не занимающегося необходимым. А ум остается в праздности и беспечности от неверия в присутствие Бога, испытующего сердца и утробы. Ибо, если кто поверит сему, то, без сомнения, сделает сказанное: «Предзрех Господа предо мною, яко одесную мене есть, да не подвижуся» (Пс. 15, 8). А кто достиг сего и подобного сему, тот никогда не осмелится и не будет иметь досуга помыслить что-либо, не клонящееся к созиданию веры, хотя бы и казалось это хорошим, а не только что-нибудь запрещенное и неугодное Богу» (27).

От Василия Великого переходим к Великому Макарию Египетскому, которого Молдавский старец Паисий Величковский именует «египетским, лучше же сказать, вселенским солнцем, светлее солнца просиявшим в неизреченных дарованиях Святого Духа».

Вот что пишет Великий Макарий об отношении человеческой души к Богу. Я привожу слова св. Макария по Добротолюбию (3-е изд. М., 1985. Т. 1).

«Нет иной такой близости и взаимности, какая есть у души с Богом и у Бога с душою. Бог сотворил разные твари; сотворил небо и землю, солнце, луну, воды, древа плодоносные, всякие роды животных. Но ни в одной из сих тварей не почивает Господь. Всякая тварь во власти Его; однако же не утвердил Он в них престола, не установил с ними общения; благоволил же о едином человеке с ним вступив в общение. Видишь ли в этом сродство Бога с человеком и человека с Богом?

Посему душа смысленная и благоразумная, обошедши все создания, нигде не находит себе упокоения, как только в едином Господе. И Господь ни к кому не благоволит, как только к единому человеку» (1).

Но Господь не насилует свободу человека, которою Он одарил его:

«Удобоизменяема человеческая природа, наклонна то к худому, то наоборот к прекрасному и вследствие того и другого имеет способность соизволять, на какие захочет дела. Поэтому природа наша удобоприемлема и для добра, и для зла; и для Божией благодати, и для сопротивной силы. Но она не может быть приневоливаема» (16).

Глубоко укоренился грех в душе человеческой: «Вошедший в душу человека грех овладел пажитями души до глубочайших ее тайников, обратился в привычку и предубеждение, с младенчества в каждом возрастает, воспитывается и учит его худому» (30).

«Видимый мир, от царей и до нищих, весь в смятении, в нестроении, в борьбе, и никто из них не знает тому причины... Прившедший грех, как разумная некая сила и сущность сатаны, посеял всякое зло: он тайно действует на внутреннего человека и на ум и борется с ним помыслами; люди же не знают, что делают сие побуждаемые чуждою некоею силою, напротив того, думают, что это естественно и что делают сие по собственному своему рассуждению. Но в самом уме имеющие мир Христов и озарение Христово знают, откуда воздвигается все это» (36).

Но все же грех не всецело поработил человека: «Осталась в человеке свобода, какую Бог дал ему в начале. Как совершенный не привязан к добру какою-либо необходимостью, так не привязан и ко злу погрязший в грех и делающий себя сосудом диавола» (43).

«Ты свободен, и если хочешь погибнуть, то природа твоя удобоизменяема. Кто хочет, тот и покорствует Богу, и идет путем правды, и владеет пожеланиями, потому что ум сей есть противоборник, и твердым помыслом может препобедить порочные стремления и гнусные пожелания» (44).

Однако одними своими силами человек не может преодолеть греха вполне. «Напрасно, однако ж, надмеваясь, думают собственною своею свободою устранить от себя поводы ко греху. Свобода, возможная для человека, простирается на то, чтобы противиться диаволу, а не на то, чтобы при сей возможности непременно иметь и власть над страстями» (45).

О связи греха с человеческою природою св. Макарий пишет: «В нас действует зло со всею силою и ощутительностью, внушая все нечистые пожелания, однако ж срастворено с нами не так, как иные говорят сие о смешении вина с водою, но как на одном поле растут и пшеница сама по себе и плевелы сами по себе или как в одном доме находятся особо разбойник и особо владетель дома» (46).

«Источник изливает чистую воду, но на дне его лежит тина. Если возмутит кто тину – весь источник делается мутным. Так и душа, когда бывает возмущена, срастворяется с пороком. И сатана чем-то одним делается с душою: оба духа во время блуда или убийства составляют что-то одно... В иное же время самостоятельная душа действует сама по себе и раскаивается в своих поступках, плачет, молится и приводит себе на память Бога» (48).

Исцеление пораженной грехом человеческой души возможно только от Бога. «Душу, вначале уязвленную неисцельною язвою вредоносных страстей, никто не мог исцелить... пока не пришел Спаситель, истинный Врач, туне врачующий и Себя дающий в искупительную цену за род человеческий. Он один совершил великое и спасительное искупление и уврачевание души; Он освободил ее от рабства и извел ее из тьмы» (53).

«Господь наш Иисус Христос для того и пришел, чтобы изменить, преобразить и обновить естество и эту душу, вследствие преступления низложенную страстями, создать вновь, растворив ее Божественным Духом. Он пришел верующих в Него соделать новым умом, новою душою, новыми очами, новым слухом, новым языком духовным – одним словом, новыми людьми» (58).

«Господь непрестанно ударяет в двери сердец наших, чтобы отверзли мы Ему и Он вошел, и почил в душах наших, и сотворил обитель у нас. Ибо говорит: «Се стою при дверех и толку: аще кто услышит глас Мой, и отверзет двери, вниду к нему» (Апок. 3, 20). Для того Он благоволил много пострадать, предав тело Свое на смерть и искупив нас от рабства, чтобы, пришедши к душе нашей, сотворить в ней обитель. Ибо и пища, и питие, и одежда, и покров, и упокоение Его – в душах наших. Посему непрестанно ударяет в дверь, желая войти к нам. Приимем же Его и введем внутрь себя; потому что и для нас Он есть и пища, и питие, и жизнь вечная. И всякая душа, которая не прияла Его в себя и не успокоила Его в себе ныне или, лучше сказать, сама не успокоилась в Нем, не имеет наследия со святыми в Царстве Небесном и не может войти в Небесный Град. Ты Сам, Господи Иисусе Христе, введи нас в оный!» (66).

Спасение человека, хотя и совершается Богом, но не без воли и самого человека. «Человек по природе имеет предначинание, и его-то взыскует Бог. И поэтому повелевает, чтобы человек сперва понял, поняв, – возлюбил и предначал волею. А чтобы мысль привести в действие, или перенести труд, или совершить дело, – сие благодать Господня дает возжелавшему и уверовавшему. Посему воля человеческая есть как бы существенное условие. Если нет воли, – Сам Бог ничего не делает, хотя и может по свободе Своей. Посему совершение дела Духом зависит от воли человека. Опять, если даем мы полную свою волю, то нам все дело приписывает чудный во всем и совершенно недомыслимый Бог» (67).

«Как пчела тайно выделывает сот в улье, так и благодать тайно производит в сердцах любовь свою и горечь превращает в сладость, а жестокосердие – в мягкосердие» (188).

«Человек не тотчас, как услышит Божие слово, делается уже достойным благой части. Утверждая противное, отнимаешь у человека волю и отрицаешь бытие сопротивной силы, противоборствующей уму. Мы же говорим, что слушающий слово приходит в сокрушение и потом начинает он упражняться и поучаться в брани, борется и подвизается против сатаны; и после долгого состязания и борения одерживает победу и делается христианином (решается, то есть, быть строгим последователем Христовым, – Е. Ф.)» (76).

«Вникни в умную сущность души и вникни не слегка. Бессмертная душа есть драгоценный некий сосуд. Смотри, как велико небо и земля, и не о них благоволил Бог, а только о тебе. Воззри на свое благородство и достоинства, потому что не ангелов послал, но Сам Господь пришел ходатаем за тебя, чтобы воззвать погибшего, изъязвленного, возвратить тебе первоначальный образ чистого Адама. Сам Бог пришел вступиться за тебя и избавить тебя от смерти. Стань же твердо и представь себе, какое о тебе промышление» (77).

Еще здесь на земле должно начинаться возрождение души и ее соединение со Св. Духом. «Как в теле жизнь не от него самого, но от того, что вне его, то есть от земли, и без существующего вне его невозможно ему жить, так если душа еще ныне не возродится в оную землю живых, и не будет там духовно питаться и духовно возрастать, преспевая пред Господом, и не облечет ее Божество в неизреченные ризы небесной лепоты, то без оной пищи невозможно ей самой собою жить в услаждении и упокоении. Ибо естество Божие имеет и хлеб жизни – Того, Кто сказал: «Аз есмь Хлеб животный» (Ин. 6, 35), – и воду живу (Ин. 4, 10), и вино, веселящее сердце человека (Пс. 103, 15), и елей радости (Пс. 44, 8), и многообразную пищу небесного Духа, и светоносные небесные одежды, даруемые Богом. В этом и состоит небесная жизнь души. Горе телу, когда оно останавливается на своей природе, потому что разрушается и умирает. Горе и душе, если она останавливается на своей только природе, не имея общения с Божественным Духом, потому что умирает, не сподобившись вечной Божественной жизни. Как отчаиваются в больных, когда тело их не может уже принимать пищи, и плачут о них все близкие, друзья, родные и любимые ими, так Бог и святые ангелы достойными слез признают те души, которые не вкушают небесной пищи Духа и не живут в нетлении» (86).

Оберегая душу, человек должен вести мужественную борьбу с сатаною. «Случается, что сатана ведет разговор с тобою в сердце: «Смотри, сколько худого сделал ты; смотри, какого неистовства исполнена душа твоя; столько обременен ты грехами, что не можешь уже спастись». Сие же делает, чтобы ввергнуть тебя в отчаяние, потому что неприятно ему покаяние твое. Ибо, как скоро чрез преступление вошел грех, ежечасно беседует он с душою как человек с человеком. Отвечай ему и ты: «Имею в Писании Господнем свидетельство: не смерти хочу грешника, но покаяния, чтобы обратился он от пути лукавого и был жив (Иез. 33, 11). Ибо для того снисшел Он, чтобы спасти грешных, воскресить мертвых, оживотворить умерщвленных, просветить находящихся во тьме» (98).

«Представь себе стан персидский и стан римский; и вот вышли из них два окрыленные мужеством и равносильные юноши и ведут борьбу. Так сопротивная сила и ум равномощны между собою и равную имеют силу, как сатана преклонять и лестию вовлекать душу в волю свою, так опять и душа прекословить и ни в чем не повиноваться ему, потому что обе силы могут только побуждать, а не принуждать к злу и добру. Таковому-то произволению дается Божия помощь, и оно может борьбою приобрести оружие с неба и им победить и искоренить грех, потому что душа может противиться греху, но не может без Бога победить или искоренить зло. А утверждающие, что грех подобен сильному исполину, душа же подобна отроку, говорят худо. Ибо если бы таково было несходство и грех уподоблялся исполину, а душа – отроку, то несправедлив был бы Законоположник, Который дал человеку закон – вести брань с сатаною» (99).

«Очень немного таких, которые с добрым началом соединили добрый конец, непреткновенно дошли до цели, имеют единую любовь к единому Богу и от всего отрешились. Многие приходят в умиление, многие делаются причастниками небесной благодати, уязвляются небесною любовию, но, не выдержав встретившихся на пути различных борений, подвигов, трудов и искушений от лукавого, поелику у каждого есть желание любить что-либо в мире сем и не вовсе отрешаться от любви своей, возвратившись к разнообразным и различным мирским пожеланиям, по слабости и недеятельности, или по боязливости собственной своей воли, или по любви к чему-либо земному, остались в мире и погрязли в глубине его» (105).

«...Для какой-нибудь земной и плотской любви, которою человек связывает себя по собственной воле, уловляет его грех, делается для человека оковами, узами, тяжким бременем, которое потопляет и подавляет его в веке лукавом, не давая ему собраться с силами и возвратиться к Богу... От этого зависит и равновесие, и склонение, и перевес порока; сим испытывается весь род человеческий, испытываются все христиане, живущие в городах, или в горах, или в обителях, или в полях, или в местах пустынных, потому что человек, уловляемый собственною своею волею, начинает любить что-нибудь; любовь его связывается чем-нибудь и не всецело уже устремлена к Богу. Например, иной возлюбил имения, а иной золото и серебро; иной же – многоученую мирскую мудрость для славы человеческой; иной возлюбил начальство; иной – славу; иной любит безвременные сходбища; иной весь день проводит в рассеянии и удовольствиях; иной обольщается праздными помыслами; иной для человеческой славы любит быть как бы законоучителем; иной услаждается недеятельностию и нерадением; другой привязан к одеждам; иной предается земным попечениям; иной любит сон, или шутки, или сквернословие. Чем привязан кто к миру, малым ли, или великим, то и удерживает его и не позволяет ему собраться с силами. С какою страстию человек не борется мужественно, ту любит он, и она обладает им, и обременяет его, и делается для него оковами и препятствием уму его обратиться к Богу, благоугодить Ему и, послужив Ему Единому, соделаться благопотребным для Царствия и улучить вечную жизнь» (107).

«А душа, действительно стремящаяся ко Господу, вся и всецело к Нему простирает любовь свою, и, сколько есть сил, к Нему Единому привязуется своим произволением, и в этом приобретает помощь благодати, отрицается сама себя, и не следует хотениям ума своего, потому что по причине неотлучного с нами и обольщающего нас зла ходит он лукаво. Таким образом, как скоро душа возлюбила Господа, исхищается из сетей собственною своею верою и великою рачительностию, а вместе и помощью свыше, сподобляется вечного Царства и, действительно возлюбив оное, по собственной своей воле и при помощи Господней, не лишится уже вечной жизни» (108).

Христианину необходимо не только желать небесных благ и дарований, но и быть готовым ради них претерпеть труды и скорби.

«Когда мы читаем Писания, или о каком праведнике, как благоугодил он Богу, как стал другом и собеседником Божиим, или о всех отцах, как соделались они друзьями и наследниками Божиими, сколько претерпели скорбей, сколько страдали ради Бога, сколько совершали доблестных дел и подвигов, тогда ублажаем их и хотим сподобиться равных с ними даров и достоинств, охотно желаем получить славные оные дарования, отложив только в сторону их труды, подвиги, скорби и страдания, и стяжать те почести и достоинства, какие прияли они от Бога, желаем усердно, а их изнурений, трудов и подвигов на себя не приемлем. Но сказываю тебе, что всего этого желает и вожделевает всякий человек: и блудники, и мытари, и несправедливые люди хотели бы получить Царствие так легко, без трудов и подвигов. Для того-то и предлежат на пути искушения, многие испытания, скорби, борения и пролития пота, чтобы явными соделались те, которые действительно от всего произволения и всеми силами даже до смерти любили единого Господа и при такой любви к Нему не имели уже ничего иного для себя вожделенного. Посему-то, по правде, входят они в Небесное Царство, отрекшись от себя самих, по Господнему слову, и паче дыхания своего возлюбив единого Господа, почему за высокую любовь свою и будут вознаграждены высокими небесными дарами» (112).

«Кто приходит к Богу и действительно желает быть последователем Христовым, тот должен приходить с тою целию, чтобы перемениться, показать себя лучшим и новым человеком, не удержавшим в себе ничего из свойственного ветхому человеку. Ибо сказано: «Аще кто во Христе, нова тварь» (2Кор. 5, 17) (113).

«Приступающему ко Господу надлежит принуждать себя ко всякому добру: принуждать себя к любви, если кто не имеет любви; принуждать себя к кротости, если не имеет кротости; принуждать себя к тому, чтобы милосердым быть и иметь милостивое сердце; принуждать себя к тому, чтобы терпеть пренебрежение и, когда пренебрегают, – быть великодушным, когда унижают или бесчестят, – не приходить в негодование, по сказанному: «не себе отмщающе возлюбленнии» (Рим. 12, 19); надлежит принуждать себя к молитве, если не имеет кто духовной молитвы. В таком случае Бог, видя, что человек столько подвизается и против воли сердца с усилием обуздывает себя, даст ему истинную духовную молитву, даст истинную любовь, истинную кротость, утробы щедрот, истинную доброту, и, одним словом, исполнит его духовного плода» (132).

«Некоторые говорят, что Господь требует от людей одних явных плодов, а тайное совершает Сам Бог. Но не так бывает на деле, напротив того, сколько ограждает кто себя по внешнему человеку, столько же он должен бороться и вести брань с помыслами, потому что Господь требует от тебя, чтобы сам на себя был ты гневен, вел брань с умом своим, не соглашался на порочные помыслы и не услаждался ими» (141).

«Душа должна сопротивляться, противоборствовать и отражать. Произволение твое, противоборствуя, пребывая в труде и скорби, начинает, наконец, одерживать верх; оно и падает, и восстает; грех снова низлагает его; в десяти и в двадцати борениях побеждает и низлагает душу, но и душа со временем в одном чем-нибудь побеждает грех. И опять если душа стоит твердо и ни в чем не ослабевает, то начинает брать преимущество, решать дело и одерживать над грехом победы. Так-то люди преодолевают и делаются его победителями» (142).

«Открывается какая-то сокровенная и тонкая сила тьмы, пребывающая в сердце. И Господь бывает близ души и тела твоего и, смотря на борьбу твою, влагает в тебя сокровенные, небесные помыслы и втайне начинает упокоевать тебя. Но пока оставляет еще тебя под обучением, и в самых скорбях промышляет о тебе благодать. И когда прийдешь в упокоение, даст тебе познать себя и покажет тебе, что для твоей же пользы попускала быть тебе в борении. Как сыну богатого человека, у которого есть пестун, пока наставник наказывает его, и учение, и раны, и удары кажутся тяжкими, и это бывает, пока не сделается мужем, и тогда начинает уже благодарить пестуна, так и благодать промыслительно обучает, пока не прийдешь в совершенного мужа» (146).

«Самое главное оружие для борца и подвижника состоит в том, чтобы, вошедши в сердце, сотворил он брань с сатаною, возненавидел себя самого, отрекся от души своей, гневался на нее, укорял ее, противился привычным своим пожеланиям, препирался с помыслами, боролся с самим собою» (165).

«Истинное основание молитвы таково: быть внимательным к помыслам и совершать молитву в великом безмолвии и мире. Человеку молящемуся надобно все усилие свое обращать на помыслы и что служит пищею лукавым помыслам, то отсекать, а устремляться мыслию к Богу и хотения помыслов не исполнять, но кружащиеся помыслы собирать отовсюду воедино, различая естественные помыслы от лукавых. Душа под грехом уподобляется как бы большому лесу на горе, или тростнику на реке, или какой-нибудь чаще терний и дерев, посему намеревающиеся проходить сим местом, должны протягивать вперед руки и с усилием и с трудом раздвигать пред собою ветви. Так и душу окружает целый лес помыслов, внушаемых сопротивною силою, почему потребны великая рачительность и внимательность ума, чтобы человеку отличать чуждые помыслы, внушаемые сопротивною силою. Внимательные к помыслам, весь подвиг в молитвах совершают внутренно. Таковые своим разумением и рассудительностию могут преуспевать, отражать восстающие помыслы и ходить в воле Господней» (161).

От возгорения духа оживотворяется сердце. «Марии подражай, – подражай, не имея в виду ничего иного, а взирая только на Того, Кто сказал: «Огня приидох воврещи на землю, и что хощу, аще уже возгореся!» (Лк. 12, 49). Ибо возгорение Духа оживотворяет сердца. Невещественный и Божественный огнь освящает души и искушает их, как неподдельное золото в горниле, а порок попаляет, как терния и солому; потому что Бог наш огнь поядаяй есть (Евр. 12, 29). Действенности сего огня взыскуя, блаженный Давид сказал: «Искуси мя, Господи, и испытай мя, разжзи утробы моя и сердце мое» (Пс. 25, 2) (175).

«Сей огнь согревал сердце Клеопы и спутника его, когда говорил с ними Спаситель по воскресении. И ангелы и служебные духи причащаются светлости сего огня, по сказанному: «Творяй Ангелы Своя духи, и слуги Своя огнь палящ» (Евр. 1, 7). Сей огнь, сожигая сучец во внутреннем оке, делает чистым ум, чтобы, возвратив себе естественную прозорливость, непрестанно видел он чудеса Божии, подобно тому, кто говорит: «Открый очи мои и уразумею чудеса от закона Твоего» (Пс. 118, 18). Поэтому огнь сей прогоняет бесов и истребляет грех» (176).

«Господь знает немощь человеческую, что человек скоро превозносится; поэтому останавливает его и попускает ему быть в непрестанном упражнении и волнении. Ибо если когда и малое приемлешь, для всех делаешься несносным и надмеваешься, то кольми паче сделаешься нестерпимым, если дадут тебе в один раз насытиться. Но Бог, зная твою немощь, по смотрению Своему посылает тебе скорби, чтобы стал ты смиренным и ревностнее взыскал Бога» (194).

Достигшие истинного преуспеяния не видят своего совершенства и почитают себя ничем.

«Благоискусные пред Богом сами себя признают весьма малыми и крайне неблагоискусными, и для них стало естественным и непременным делом почитать себя низкими, или даже ничем. Ужели таковые не знают, что им придано, чего не имели, и приобрели нечто необычайное для естества своего? Сказывая тебе, что не признают они себя благоискусными и преуспевшими, не знают, что приобрели, чего не имели. Нисходящая же на таковых благодать сама учит их, чтобы и преуспевая не почитали души своей драгоценною, естественно же признавали себя ничего не стоящими. И, будучи драгоценными пред Богом, не таковы они сами для себя: при своем преуспеянии и ведении Бога признают себя как бы ничего не знающими и, богатые пред Богом, сами для себя кажутся бедными» (197).

«Посему христиане сами должны употреблять все старание вовсе никого не осуждать: ни явную блудницу, ни грешников, или людей бесчинных, – взирать же на всех с простодушным произволением, чистым оком, чтобы обратилось человеку как бы в нечто естественное и непременнное, никого не уничижать, не осуждать, никем не гнушаться и не делать различия между людьми» (207).

«Человек может ли пасть, имея благодатное дарование? Если вознерадит, то падает, потому что враги никогда не остаются в бездействии и ведут брань, не предаваясь лености. Кольми паче не должен ты прекращать искания своего пред Богом. Ибо много бывает тебе вреда, если предаешься нерадению, хотя бы по-видимому испытан ты был в самом таинстве благодати» (208).

«Как плывущие морем купцы, хотя найдут и попутный ветер, и тихое море, но, пока не войдут в пристань, находятся всегда под страхом, что вдруг восстанет противный ветер, взволнуется море, и корабль подвергнется опасности; так и христиане, хотя и ощущают в себе, что дышит благоприятный ветер Святого Духа, однако же находятся еще под страхом, чтобы не нашел и не подул ветер сопротивной силы и не воздвиг в душах их какого мятежа и волнения. Посему потребна великая рачительность, чтобы войти в пристань упокоения, в совершенный мир, в вечную жизнь и вечное наслаждение, во град святых – в Небесный Иерусалим, в церковь первородных (Евр. 12, 23). А кто не прошел еще оных степеней, для того много причин к страху, чтобы лукавая сила, во время сего прохождения, не устроила ему какого-либо падения» (211).

«Нет человека, на которого враг перестал бы нападать. Сатана немилосерд и человеконенавистен, поэтому не ленится нападать на всякого человека, но, по-видимому, не на всех наступает он с одинаковым усилием. Иные терпят сильную брань в терзания от греха, но укрепляются во бранях, пренебрегая сопротивную силу, и нет им опасности в этом отношении, потому что непоколебимы и уверены в своем спасении, так как часто упражнялись и приобрели опытность во брани с злобою и Сам Бог с ними, Богом путеводятся они и упокоеваются. Иные же, не упражнявшись еще, если в одну только впадут скорбь и воздвигнется на них брань, тотчас ввергаются в беду и гибель» (241).

«Сказано: «Вкусите и видите, яко благ Господь» (Пс. 33, 9), – вкушение же сие есть в несомненности действенная сила Духа, совершающая служение в сердце. Ибо те, которые суть сыны света и служения Новому Завету в Духе Святом, ничему не научаются у людей, как научаемые Богом. Сама благодать пишет на сердцах их законы Духа. Посему не в Писаниях только, начертанных чернилами, должны они находить для себя удостоверение, но и на скрижалях сердца благодать Божия пишет законы Духа и небесные тайны; потому что сердце владычественно и царственно в целом телесном сочленении. И когда благодать овладеет пажитями сердца, тогда царствует она над всеми членами и помыслами, ибо там ум, и все помыслы, и чаяние души. Почему благодать и проникает во все члены тела» (255).

«Хотя благодать непрестанно сопребывает, укореняется и действует как закваска в человеке с юного возраста, и сие, сопребывающее в человеке, делается чем-то как бы естественным и неотделимым, как бы единою с ним сущностию, однако же, как ей угодно, различно видоизменяет она свои действия в человеке к его пользе. Иногда огнь сей возгорается и воспламеняется сильнее, а иногда как-бы слабее и тише; в иные времена свет сей возжигается и сияет более, иногда же умаляется и меркнет, и светильник сей, всегда горя и светя, иногда делается яснее, более возгорается от упоения Божиею любовию, а в другое время издает сияние свое бережливо, и соприсущий в человеке свет бывает слабее» (262).

Св. Иоанн Златоуст, «Христовы уста, светило всемирное, вселенский учитель», об Иисусовой молитве пишет следующее наставление, относящееся ближайшим образом к монахам, но имеющее значение и для мирян:

«Умоляю вас, братие, никогда не оставлять правила молитв или понебречь им, ибо я слышал некогда отцов, которые говорили: какой это монах, если он небрежет о правиле или попирает его? Но он должен, ест ли, или пьет, сидит дома, или путешествует, или другое что делает, непрестанно взывать: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!» – дабы это поминание имени Господа нашего Иисуса Христа раздражало на брань против врага. Поминанием сим душа, нудящая себя на то, может разыскать в себе все и худое, и доброе: прежде имеет она увидеть внутри, в сердце своем, худое, а потом и доброе. Поминание сие имеет привести в движение змия, и поминание сие имеет смирить его. Поминание сие может обличить живущий в нас грех, и поминание сие может потребить его. Поминание сие может подвигнуть всю силу вражию в сердце, и поминание сие может победить и искоренить ее мало-помалу: имя Господа Иисуса Христа, сходя в глубину сердца, змия, держащего пажити ее, смирит, душу же спасет и оживотворит. Непрестанно убо пребудь с именем Господа Иисуса, да поглотит сердце Господа, и Господь сердце, и будут два воедино. Впрочем, дело сие не есть дело одного дня или двух, но многих лет и долгого времени, ибо великий требуется подвиг и многолетний, да извергнется враг и вселится Христос» (Добротолюбие. Т. 5. С. 369–370).

И опять: «Нужно запереться в себе, и править умом, и обуздывать его, и всякий помысл и всякое действо лукавого казнить призыванием Господа нашего Иисуса Христа».

И еще: «Где стоит тело, там да будет и ум, чтобы посреде, между Богом и сердцем, ничего другого не находилось, как средостение, или перегородка, затеняющая сердце и отдаляющая ум от Бога. Если же иной раз что-нибудь похитит ум, не надо замедлять в помыслах, дабы сосложение с помыслами не вменилось в дело греховное в день Суда пред лицем Господа, когда судить имеет Бог тайная человеков. Упраздняйтеся убо всегда и пребывайте с Господом Богом, пока Он ущедрит нас. И ничего другого не ищите у Господа славы, кроме одной себе милости; ища же милости, ищите ее с сердцем смиренным и умиленным и с утра до вечера вопийте, а если можно, то и всю ночь: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя», и понуждайте ум свой на это дело до самой смерти. Ибо великого понуждения требует дело сие, потому что узки врата и тесен путь, вводящий в живот, и одни нудящие себя входят в него, ибо таких нудящих себя есть Царствие Небесное (Мф. 7, 14; 11, 12). Умоляю убо вас, не отдаляйте сердец ваших от Бога, но внимайте им и храните их всегдашним памятованием Господа нашего Иисуса Христа, пока не укоренится имя Господа внутрь сердца вашего и оно ни о чем уже другом не станет помышлять, как только о том, да возвеличится Христос в вас» (Там же. С. 370).

О силе внутренней, сердечной молитвы Златоуст пишет так:

«Из глубины воззвах к Тебе, Господи» (Пс. 129, 1). Что значит из глубины? не просто устами, не просто языком: ибо слова могут изливаться и без мысли, но из глубины сердца, с великим усердием и ревностию, из самых оснований души. Такие молитвы имеют великую силу и крепость, не рассеиваются и не колеблются, хотя бы диавол нападал с великою дерзостию. Как дерево крепкое, весьма глубоко впустившее корни в землю и охватившее недра ее, противостоит всякому порыву ветра, а дерево, держащееся на поверхности, поваливается при малом дуновении ветра, вырывается с корнем и падает наземь, так точно и молитвы, исходящие из недр души и имеющие корень в глубине ее, пребывают крепкими и неослабными и не колеблются, хотя бы приступали бесчисленные помыслы и все полчище диавола, а молитвы, исходящие из уст только и с языка, но не происходящие из глубины души, не могут даже взойти к Богу, по безучастию в них сердца. Кто так молится, у того уста издают звук, а сердце пусто и ум празден». (Еп. Феофан. О молитве и трезвении, § 89).

О силе сердечной молитвы, без произносимых слов выражаемой, Златоуст пишет еще в одном месте:

«Егда молишися, вниди в клеть твою» (Мф. 6, 6). Но прежде еще затворения двери клети твоей, Господь хощет, чтоб ты заключил двери ума твоего и сердца. Когда приступаешь к молитве, тогда, все оставя, к Тому единому взирай, Кто власть имеет даровать тебе просимое тобою. Если же, Его оставя, будешь всюду блуждать и кружиться умом, то отойдешь с пустыми руками. Если так у тебя будет, то, хоть в клеть войдешь и дверь заключишь, никакой от этого не будет тебе пользы. Не будем ограничивать молитву свою положением тела, но паче будем воссылать ее из горящего сердца, со всякою тихостию, сокрушением умиленным и слезами. Но ты болишь душою и не можешь не взывать? Но скорбящему-то наипаче и свойственно так молиться, как я сказал. И Моисей скорбел душою, но молился сим образом – и был слышан; почему и сказал ему Господь: «Что вопиеши ко Мне?» И Анна опять, при неслышности голоса, испросила, чего хотела, потому что сердце ее вопияло. Стенай и ты, как они, – не воспрещаю. Раздери, как повелел пророк, сердце твое, а не одежду (Иоил. 2, 13). Из глубины души призывай Бога, подражая св. Давиду, который говорит: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи!» (Пс. 129, 1). Из глубины сердца возводи глас, держа молитву свою сокровенною. Ты стоишь в хоре ангелов, общник еси архангелов и поешь с серафимами. Но все сии сонмы великое соблюдают благочиние, Богу, Царю всяческих, с трепетом воссылая свои сокровенные гимны. К ним сопричисли себя моляся и их таинственному соревнуй благообразию. Не человекам молишься, но Богу, всюду сущему, прежде взывания твоего слышащему, и тайны сердца твоего ведущему. поелику сам Он невидим, то хочет, чтобы такова же была и молитва твоя» (Там же, §100).

Внутреннюю молитву можно совершать на всяком месте, при всяком занятии, во всяком звании.

«Люди слышат только этот звуковой голос, а Бог прежде его слышит то, что вопиется внутри. Почему возможно и без вопияния быть услышану, и, ходя по торжищу умом со всем усердием молиться, и, сидя с друзьями или другое что делая, воплем крепким призывать Бога – внутренним, разумею, – не делая сего явным никому из присущих» (72).

«Не будем прикрываться предлогами, говоря, что нет вблизи молитвенного дома. Нас самих благодать Св. Духа благоволит содевать храмами Божиими, если будем трезвенствовать, так что нам повсюду есть полное удобство молиться... Где бы ты ни был, можешь воздвигнуть алтарь, показав только трезвенствующее расположение; место не мешает, не мешает и время; и, хоть колен не преклонишь, хоть в грудь не будешь ударять, ни рук к небу простирать, а только покажешь теплоту чувства к Богу, – ты совершил как следует дело молитвы. Можно и женщине, сидящей за прялкою или ткацким станком, воззреть на небо умом и тепло призвать Бога. Можно и мужчине, на торжище вступившему или одиноко шествующему, прилежные творить молитвы. И тому, кто сидит в лавке и шьет что кожаное, можно душою своею возноситься к Богу. И слуге, когда покупает что, или взбегает на верх и сбегает вниз по делу услужения господину дома, или стоит пред очагом в кухне, можно усердные творить молитвы в сердце, если некогда сходить в церковь. Бог не стыдится места, одного ищет – теплого сердца и души целомудренной» (75).

«Вот угодный Богу образ молитвы! Приступив к Богу с трезвенным умом, с душою сокрушенною и потоками слез, не проси ничего житейского, будущего ищи, о духовном умоляй, не молись против врагов и ни на кого не держи злопамятства, изгони из души все страсти, сокрушайся о грехах, держи в порядке свое внутреннее, изъявляй готовность на всякую уступчивость и на то, чтоб язык свой обращать лишь на добрые о других речи, не вплетайся ни в какое дело, ни согласием, ни содействием не имей ничего общего с общим врагом вселенной, т. е. с диаволом. Ибо таким образом ты будешь праведным, а будучи праведным, услышан будешь, имея правду своею заступницею» (79).

«Таково свойство духовного огня, – пишет св. Иоанн о сердечной теплоте благодатной молитвы, – что он не допускает иметь пристрастие к чему-либо здешнему, но преисполняет нас любовию к другому миру. Возлюбившему же его, хотя бы надлежало ради его потерять все имение, хотя бы расстаться со всеми утехами и славою, хотя бы даже душу свою отдать, он сделает все сие с охотою и без замедления. Ибо теплота того огня, вошедши в душу, свергает тяготу лености и делает всякого легчайшим пера. Таковый, все, наконец, презревши, пребывает в непрестанном сокрушении и умилении, источая всегда обильные источники слез и в этом находя сладостное утешение. Ничто так не прилепляет к Богу и не соединяет с Ним, как слезы. Таковой и посреде града живя пребывает будто в пустыне, в горах и пещерах, не внимая ничему настоящему и сытости не находя в плаче и слезах, за себя ли их изливает, или за других» (99).

«Не говори: грешен я, не имею дерзновения, не смею молиться. Тот и имеет дерзновение, кто думает, что не имеет дерзновения, как наоборот, кто думает, что имеет дерзновение, отнимает силу у дерзновения, как фарисей. Кто почитает себя отверженным и бездерзновенным, тот паче будет услышан, как мытарь. Смотри, сколько на это имеешь примеров: Сирофиникиссу, мытаря, разбойника на кресте, друга в притче, три хлеба просившего и получившего их не по дружбе, а по неотступности прошения... Вспоминая все сие, будем молиться непрестанно, с трезвением, дерзновением, с благими надеждами, со многим усердием. Будем молиться и за врагов, и за друзей, и, конечно, получим все благопотребное. Человеколюбив бо есть Даятель, и не столько мы желаем получать, сколько Он желает давать» (58).

«Как преклонить на милость Господа? – Вот как: водрузим молитву в сердце своем, и к ней приложим смирение и кротость. Ибо Господь говорит: «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим» (Мф. 11, 29). И Давид воспел: «Жертва Богу дух сокрушен: сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50, 19). Ничего так не любит Господь, как душу кроткую и смиренную. Смотри, брате, и ты не прибегай к людям, когда что нечаянно отяготит тебя, но, минуя всех, востеки мыслию своею ко Врачу душ. Ибо сердце уврачевать может один Он, создавый наедине сердца наша и разумеваяй на вся дела наши (Пс. 32, 15). Он может войти в совесть нашу, коснуться ума, утешить душу. Если Он не утешит сердец наших, человеческие утешения излишни и несмысленны, как напротив, когда Он утешает, то, хотя бы люди неисчетные делали нам притеснения, ни на волос не возмогут они повредить нам. Когда Он укрепит сердце, никто не может встревожить его. Зная сие, возлюбленные, будем всегда прибегать к Богу, и хотящему, и могущему развеять налегшие на нас тучи прискорбностей» (23).

«Молитвы суть нервы души. Как тело нервами держится в строе и живет, движется и стойким является, когда же кто их пресечет, тогда вся гармония тела расстраивается, так и души святыми молитвами благоустрояются, стойкость приемлют и легко текут путем благочестия. Если же ты лишишь себя молитвы, то сделаешь то же в душе, что делает в теле пресечение нервов, – она замрет, или, по другому сравнению, это будет то же, что рыбу вынуть из воды, ибо как для рыбы жизнь – вода, так для души твоей – молитва. Ею можно сквозь воздух, как сквозь воду, пронестись, на небеса взойти и стать близ Бога» (44).

Можно было бы еще десятки страниц заполнить столь же ценными наставлениями св. Иоанна Златоуста о молитве и о ее внутреннем и сердечном делании, но необходимо предоставить слово и другим св. отцам Церкви, и потому мы переходим к св. Ефрему Сирианину. У св. Ефрема мы находим наставления, относящиеся как к хранению помыслов, так и к сердечной молитве.

«Стоя на молитве, знай, Кому предстоишь. К Нему да будут обращены и вся твоя душа, и все твое сердце. Разумей, что говорю» (Еп. Феофан. О молитве и трезвении, § 5).

«Вошедши в дом Божий, не будем парить умом, напротив того, внутренний человек наш да займется созерцанием и молитвою. А молясь, будем говорить: «Отче наш, Иже еси на небесех...», чтоб никакие другие помыслы не смущали ума нашего» (4).

«Со всех сторон обнеси дом души твоей стеною трезвенного внимания и не оставляй скважины в ограде, чтобы враг, вошедши чрез нее, не разграбил дома твоего и ты стал виною своей погибели» (8).

«Малое нерадение рождает грех, и малая трезвенность отвращает великий вред» (10).

«Отчего иногда душа побеждается помыслами? Оттого, что не противится им, но дозволяет им входить внутрь, и они, находя там себе пищу, понемногу расстраивают душу» (22).

«Прежде нежели укоренится в тебе страсть, вырви ее из себя и, прежде нежели даст отростки, исторгни корень ее из самых глубин. Ибо если попустишь ей укорениться в тебе, она возобладает над тобою» (23).

«Пока не пренебрежет кто страхом Божиим, дотоле он не согрешит. Хочешь ли не грешить? – Храни страх Божий» (31).

«Возлюбим благоговение: пусть ругаются над нами, пусть наносят нам удары – мы не оставим его. Ибо это сокровище, исполненное благ. Оно преклоняет Бога воззреть на того, кто приобрел оное, по написанному: «На кого воззрю? Токмо на кроткаго, и молчаливаго, и трепещущего словес Моих» (Ис. 66, 2). И блажен, кто все презрит ради благоговения» (42).

«Страх Божий да будет всегда пред очами твоими – и грех не возобладает тобою. Не говори: «Сегодня согрешу, а завтра покаюсь». Ибо о завтрашнем дне ничего нет у тебя верного. Будем сегодня каяться, а о завтрашнем дне попечется Господь» (35).

«Всем сердцем своим веруй в Господа и во всякое время обретешь благодать Его. Если в Нем пребываешь, то не погубишь мзды своей» (37).

«Не останавливайся на нечистых помыслах, чтоб не довели они тебя до срамного исполнения их на самом деле, но гнушайся ими и отгоняй их от себя, чтобы ум твой был в покое. Молись Господу, чтобы просветил очи сердца твоего, ибо невозможная у человека, возможна суть у Бога (Лк. 18, 27) (44).

«Если окаменело сердце твое, плачь пред Господом, чтобы источил Он на тебя озарение ведения» (49).

«Не расслабевай от приходящих тебе помыслов. Но, когда придет тебе лукавый помысл, воззови ко Господу со слезами, говоря: «Господи, будь милостив ко мне грешному и прости меня, Человеколюбец! Отгони от нас лукавого, Господи!» Бог – сердцеведец и знает помышления, происходящие от злонравия, но знает также и помышления, бывающие у нас по злобе бесов. Но знай и то, что в какой мере будешь подвизаться и терпеть, работая Господу, в такой будут очищаться и ум твой, и помышления твои» (56).

«Вместо щита, ограждай себя честным крестом, запечатлевая им свои члены и сердце. И не рукою только полагай на себе крестное знамение, но и в мыслях запечатлевай оным всякое свое занятие: и вход свой, и исхождение свое во всякое время, и седение свое, и восстание, и одр свой, и какое ни проходишь служение, прежде всего запечатлей (крестным знамением) во имя Отца и Сына и Святого Духа» (63).

«Много потребно борьбы и тайного, невидимого труда; должно всегда поизводить испытание помыслов, и изнемогшие чувства души нашей непрестанно упражнять в различении доброго и худого, и ослабевшие душевные члены возгревать стремлением ума к Богу и тщанием, к Нему всегда прилепляясь умом своим, чтобы при помощи Божией благодати, по апостольскому изречению, быть в единый дух с Господом (1Кор. 6, 17). И сию тайную борьбу, помышление о Боге и труд надобно иметь всем нам и днем, и ночью, и при всяком исполнении заповеди, молимся ли, или служим, или едим, или пьем, или другое что делаем» (67).

«Желающий постоянно пребывать в молитве, должен принять обширнейший подвиг, великий труд и непрестанное старание, потому что постоянному пребыванию в молитве есть много греховных препятствий: сон, уныние, отяжеление тела, кружение помыслов, беспорядочность ума, нерадивость, нетерпение, расслабление и другие тонкие внушения злобы; за сим следуют скорби, восстания самых лукавых духов, которые ведут брань с душою, в действительности непрестанно взыскующею Бога, противоборствуют ей до крови и возбраняют приблизиться к Богу. Посему ему должно мужаться со всею трезвенностию и тщательностию и со всяким усилием душевным и телесным, в терпении всякого рода. Как действительно несущий на себе крест, непрестанно да пребывает он в борении, и в великом труде, и в плаче, и в скорби ради царствия, не расслабевая, не предаваясь кружениям греховных помыслов, или сну, или унынию, или расслаблению, или смущению ума, не предаваясь мыслию чему-либо неподобному и не удовлетворяясь телесным только коленопреклонением, между тем как ум находится в смущении и кружении» (70).

«Кто боится Бога, тот выше всякого страха: он устранил от себя и далеко оставил за собою все ужасы века сего. «Предзрех Господа предо мною выну, да не убоюся и да не подвижуся», – говорит исполненный страха Божия Давид (Пс. 15, 8). Ни пред ужасами мира сего, ни пред страхованиями лукавого не приходит в страх и трепет тот, кто боится Бога. Даже сатана боится того, кто боится Бога, и полчища его содрогаются пред тем, кто исполняет заповеди Божии» (73).

«Градом убежища для нас ныне покаяние. И не далеко, но близко оно, каждый стоит при дверях его. Долго надо было еврею бежать до града убежища, и едва только мог он спасаться, а иногда и не спасался. Этот же град нашего убежища сам спешит навстречу грешникам. Благословен Благий, Который тебя, покаяние, даровал нам градом нашего убежища» (75).

«Тебя умоляю, Господи, в Твою дверь ударяю, Благий! Отверзи мне по неложному обетованию Твоему: «Толцыте, и отверзется вам» (Мф. 7, 7). Се, умоляю, как научен Тобою; даруй мне, Господи, как обетовал. Не золота прошу. Изглаждение грехов лучше золота, прощение – драгоценнее сокровищ» (77).

«Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17, 21). Войди в самого себя, ищи усердней и без труда найдешь. Удались с распутия забав, с пагубного пути похотей, из дебри корыстолюбия и вредных сообществ. Войди в себя, живи в себе самом, в прекрасной клети духа твоего – и там ищи Царства, как научил Спаситель наш. Если оно еще не в тебе, то взывай: «Отче наш, да приидет Царствие Твое!» – и оно прийдет, когда призовешь. Царство – в тебе. Войди же в себя, пребывай в сердце своем, ибо там – Бог. Он не оставляет тебя, но ты оставляешь Его» (88).

«Пока сердце пребывает в добре, дотоле и Бог в нем пребывает, дотоле оно служит источником жизни, потому что тогда из него исходит доброе. Но как скоро уклоняется оно от Бога и делает беззакония, то становится источником смерти, потому что тогда из него исходит злое. Сердце – Божия обитель, потому имеет нужду в охранении, чтобы не вошло в него злое, и Бог не удалялся из него» (89).

«Дивно сие и досточудно, непостижимо для горних и неизреченно для дольних. Недоступный для всякого ума входит в сердце и обитает в нем; Сокровенный от огнезрачных обретается в сердце. Земля не выносит стопы Его, а чистое сердце носит Его в себе. Небо – мало для пяди Его, а сердце – обитель Его. Вся тварь не вмещает Его в пределах своих, но если взыщет сердце, то и малое сердце вмещает Его. Малое место избирает Бог в человеке для жилища Своего, и делается человек храмом Божиим, в котором обитает и пребывает Бог. Душа – храм Его, а сердце – святой жертвенник, на котором приносятся жертвы хвалы и славословия, иереем же бывает ум, который стоит и священнодействует там» (90).

«В сердце у тебя хранится сокровище. Приищи же себе стража, который бы непрестанно находился при дверях твоих, чтобы не ограбили тебя разбойники, не расхитили злые люди. поелику ты не заботишься о душе своей, не ищешь для нее хранителей, то вторгаются в нее нечистые духи и грабители и разоряют ее вконец. Имение, которое не твоя собственность, охраняешь ты со тщанием, а душу, свою собственность, не оберегаешь. У виноградников, у масличных садов, у засеянных полей ставишь ты стражей, а Божие достояние оставляешь без стражей, которые бы охраняли его. Временное имение всякий бережет с предусмотрительностию, а душу, самое дорогое Божие достояние, расхищают и грабят демоны, и никто о том не поболезнует и не поскорбит. Лукавый входит в нас и приводит в расстройство и сердце и ум, оттого каждый, против воли своей, идет в дебрь и блуждает там» (91).

«Душа много любезнее Богу всех созданных Им тварей. А грех делает ее мертвою – и ты не разумеешь того, грешник. Скорби о себе ради Бога, потому что Он сожалеет о тебе. Грехом умерщвлена душа твоя – возврати ее к жизни слезами. Возрадуй Бога, да возвеселится Он о том, что душа твоя возвращена тобою к жизни» (94).

«Будь и храмом и священником Богу, служи Богу в храме твоем, как Он для тебя стал и иереем, и жертвою, и закланием. Посему и ты будь для Него храмом, и священником, и жертвою. поелику дух твой есть храм, то не допускай в него никакой нечистоты» (104).

«Не допускай в дом Божий ничего такого, что ненавистно Богу, а напротив, укрась дом Божий всем, что подобает Богу» (105).

От прп. Ефрема Сирианина переходим к великому игумену Горы Синайской, прп. Иоанну Лествичнику.

«Непрестанно борись с парением твоих мыслей и, когда ум рассеялся, собирай его к себе, ибо от новоначальных... Бог не ищет молитвы без парения. Потому не скорби, будучи расхищаем мыслями, но благодушествуй и непрестанно воззывай ум ко вниманию: ибо никогда не быть расхищаему мыслями свойственно одному ангелу» (Слово 4, § 92).

«Ставшим на молитву лукавый дух напоминает о нужных делах и употребляет всякое ухищрение, чтобы только отвлечь нас от собеседования с Господом каким-либо благовидным предлогом» (13, 7).

«Бей супостатов именем Иисусовым, ибо нет сильнейшего оружия ни на небе, ни на земле» (21, 7).

«От злого корня и от злой матери происходит злейшее исчадие, т. е. от скверной гордости рождается несказанная хула. Это не маловажное что-нибудь, но самый лютый из наших врагов и, супостатов. И, что еще ужаснее, мы не можем без затруднения сказать, открыть, исповедать врачу духовному сии помыслы. Посему они часто многих повергали в отчаяние и безнадежность, истребив всю надежду их, подобно червю в дереве» (23, 39).

«Часто во время Божественной литургии и в самый страшный час совершения Таинств, сии мерзкие помыслы хулят Господа и совершаемую святую Жертву. Отсюда явно открывается, что сии нечестивые, неизъяснимые слова внутри нас не душа наша произносит, но богоненавистник бес, который низвержен с небес за то, что и там хулить Бога покушался» (23, 40).

«Никакой помысл не бывает так трудно исповедать, как сей, посему он во многих пребывал до самой старости, ибо ничто так не укрепляет против нас бесов и злых помыслов, как то, что мы их не исповедуем, но таим и питаем их в сердце» (23, 41).

«Сей лукавый и бесчеловечный мучитель многих отвлек от молитвы, многих отлучил от Св. Тайн, некоторых тела изнурил печалию, иных истомил постом, не давая им ни малейшей ослабы» (23, 46).

«Кого дух хулы беспокоит и кто хочет избавиться от него, тот пусть знает несомненно, что не душа его виновна в таких помыслах, но нечистый бес, сказавший некогда Самому Господу: «Сия вся Тебе дам, аще пад поклониши ми ся» (Мф. 4, 9). Посему и мы, презирая его и вменяя за ничто влагаемые им помыслы, скажем ему: «Иди за мною, сатано; Господу Богу моему поклонюся и Тому единому послужу; болезнь же твоя и слова твои обратятся на главу твою, на верх твой снидет хула твоя в нынешнем веке и в будущем» (Пс. 7, 17)» (23, 48).

«Кто другим образом хотел бы победить беса хулы, тот уподобился бы покушающемуся удержать своими руками молнию. Ибо как настигнуть, состязаться и бороться с тем, который вдруг, как ветер, влетает в сердце, мгновенно произносит слово и тотчас исчезает? Все другие враги стоят, борются, медлят и дают время тем, которые подвизаются против них. Сей же не так: он только что явился – и уже отступил; проговорил – и исчез» (23, 49).

Перестанем судить и осуждать ближнего, и мы не будем бояться хульных помыслов, ибо причина и корень второго есть первое» (23, 51).

«Кто презирает сего врага, тот от мучительства его освобождается, а кто иным образом ухищряется вести с ним борьбу, тем он возобладает. Хотящий победить духов словами подобен старающемуся запереть ветры» (23, 53).

«Один тщательный монах, претерпевая нападения от сего беса, двадцать лет изнурял тело свое постом и бдением, но как никакой не получал от сего пользы, то, описав на бумаге свое искушение, пошел к некоему святому мужу и, вручив ему оную, повергся лицом на землю, не дерзая воззреть на него. Старец, прочитав писание, улыбнулся и, подняв брата, говорит ему: «Положи, чадо, руку твою на мою выю». Когда же брат оный сделал это, великий муж сказал ему: «На вые моей, брат, да будет грех сей, сколько лет он ни продолжался и ни будет продолжаться в тебе, только ты вменяй его за ничто». После инок сей уверял, что он еще не успел выйти из келлии старца, как эта страсть исчезла. Сие поведал мне сам бывший в искушении, принося благодарение Богу» (23, 54).

Иерей. Я Вам очень благодарен, батюшка, за то, что Вы так подробно остановились на этом грехе – хульных помыслов. Трудно и представить себе всю отвратительность этих помыслов, врывающихся в душу в самые святые минуты, например, во время исповеди. Даже такой великий праведник и молитвенник, как о. Иоанн Кронштадтский, передает о себе самом, что он бывал несвободен от них даже при совершении Таинства Евхаристии.

И что делает эти помыслы особенно мучительными, так это то, что страдающие ими, приписывая их всецело своей греховной испорченности и думая, что только они одни ими страдают, стыдятся признаться в них даже на исповеди и через это не освобождаются от них, но продолжают носить их в своем сердце. Слова и объяснения прп. Иоанна Лествичника со многих страдающих душ снимут тяжелое бремя.

Инок. Продолжим наши выдержки из книги великого наставника молитвы.

«Кто просит у Бога меньше того, чего он достоин, тот, конечно, получит более, нежели чего стоит. Об истине сего свидетельствует мытарь, просивший отпущения грехов – и получивший оправдание. Разбойник также просил только, чтобы Господь помянул его во Царствии Своем, но он первый получил весь рай в наследие» (25, 56).

«Все, просящие чего-нибудь у Бога и не получающие, без сомнения, не получают по какой-либо из сих причин: или потому, что прежде времени просят, или потому, что просят не по достоинству, а по тщеславию, или потому, что, получивши просимое, возгордились бы или впали бы в нерадение» (26, 60).

«При сравнении зол должно избирать легчайшее. Например, часто случается, что когда мы предстоим на молитве, приходят к нам братия; мы бываем в необходимости решиться на одно из двух: или оставить молитву, или отпустить брата без ответа и опечалить его. Но любовь больше молитвы, потому что молитва есть добродетель частная, а любовь есть добродетель всеобъемлющая» (26, 69).

«Как имеющие здравое чувство обоняния могут ощущать ароматы, хотя кто и тайно их при себе имеет, так и душа чистая познает в других и благоухание, которое сама получила от Бога, и злосмрадие, от которого совершенно избавлена, хотя другие сего и не ощущают» (26, 81).

«Память Иисусова да соединится с дыханием твоим» (27, 61).

«Вера воскриляет молитву, и без веры молитва не может возлететь на небо» (28, 26).

«Молитва, по качеству своему, есть пребывание и соединение человека с Богом, по действию же, она есть утверждение мира, примирение с Богом, матерь и вместе дщерь слез, умилостивление о грехах, мост для перехождения искушений, стена, защищающая от скорбей, сокрушение браней, дело ангелов, пища всех бесплотных, будущее веселие, бесконечное делание, источник добродетелей, виновница дарований, невидимое преуспеяние, пища души, просвещение ума, секира отчаянию, указание надежды, уничтожение печали, богатство монахов, сокровище безмолвников, укрощение гнева, зеркало духовного возрастания, познание преуспеяния, обнаружение душевного устроения, предвозвестница будущего воздаяния, знамение славы! Молитва истинно молящемуся есть суд, судилище и престол Судии прежде Страшного суда» (28, 1).

«Когда идешь предстать пред Господом, да будет вся риза души твоей соткана из нитей, вернее же сказать, из залога непамятозлобия. Если не так, то не получишь от молитвы никакой пользы» (28, 4).

«Вся ткань молитвы твоей да будет немногосложна, ибо мытарь и блудный сын одним словом умилостивили Бога» (28, 5).

«Прежде всего изобразим на хартии нашего моления искреннее благодарение Богу, потом исповедание грехов и сокрушение души в чувстве, после сего да представляем Царю всяческих наши прошения. Сей образ молитвы есть самый лучший, как одному из братий от ангела Господня было показано» (28, 7).

«Не употребляй в молитве твоей премудрых выражений, ибо часто простой и неухищренный лепет детей был угоден Небесному Отцу их» (28, 9).

«Не старайся многословить, беседуя с Богом, чтобы ум твой не расточился на изыскание слов. Одно слово мытаря умилостивило Бога и одно изречение, исполненное веры, спасло разбойника. Многословие при молитве часто развлекает ум и наполняет его мечтаниями, а единословие обыкновенно собирает его» (28, 10).

«Если ты в каком-либо слове молитвы почувствуешь особенную сладость или умиление, то остановись на нем, ибо тогда и ангел-хранитель наш молится с нами» (28, 11).

«Хотя бы ты взошел на всю лествицу добродетелей, однако и тогда молись о прощении грехов, слыша, что св. Павел говорит о грешниках: «От них же первый есмь аз» (1Тим. 1, 15)» (28, 13).

«Старайся всегда возвращать к себе уклоняющуюся твою мысль или, лучше сказать, заключай ее в словах молитвы. Если она, по младенчественности твоей, утомится и впадет в развлечение, то опять введи ее в слова молитвы, ибо непостоянство свойственно нашему уму. Но Тот, Кто силен все утвердить, может и уму нашему дать постоянство. Если ты неослабно в сем делании подвизаешься, то и к тебе приидет Полагаяй пределы морю ума твоего и скажет ему в молитве твоей: «Доселе дойдеши и не прейдеши» (Иов. 38, 11). Духа связывать невозможно, а где Создатель духа сего, там все Ему покорно» (28, 17).

«Начало молитвы состоит в том, чтобы отгонять приходящие помыслы при самом их появлении; середина же ее – в том, чтобы ум заключался в словах, которые произносим или помышляем; а совершенство молитвы есть восхищение ко Господу» (28, 19).

«Великий делатель великой и совершенной молитвы говорит: «Хощу пять словес умом моим глаголати...» (1Кор. 14, 19). Но для младенчествующих такое делание невозможно. Посему мы, как несовершенные, с качеством молитвы должны соединять и количественное множество, потому что второе бывает причиною первого. Ибо сказано: Даяй молитву чистую молящемуся неленостно, хотя бы и не чисто, но с утруждением» (28, 21).

«Иное дело осквернение молитвы, иное – истребление оной, иное – окрадение, а иное – порок молитвы. Осквернение молитвы бывает, когда человек, предстоя Богу, занимается непристойными и нечистыми помышлениями. Истребление молитвы, когда ум бывает пленяем неполезными попечениями. Окрадение же, когда мысль молящегося неприметно парит; а порок молитвы есть приражение какого бы то ни было помысла, во время оной к нам приближающегося» (28, 22).

«Долго пребывая в молитве и не видя плода, не говори: я ничего не приобрел. Ибо самое пребывание в молитве есть уже приобретение, и какое благо выше сего – прилепляться ко Господу и пребывать непрестанно в соединении с Ним?» (28, 29).

«Устроение твое покажет молитва, ибо богословы утверждают, что молитва есть зеркало иноков» (28, 34).

«Если кто-нибудь просит тебя помолиться о нем, то, хотя ты и не стяжал еще дара молитвы, не отрицайся. Ибо часто вера просящего молитвы спасет и того, кто молится о нем с сокрушением сердца» (28, 36).

«Приобретенное многими молитвами и годами бывает твердо и прочно» (28, 40).

«Во время молитвы не принимай никакого чувственного мечтания, чтобы не впасть в исступление ума» (28, 42).

«Извещение о том, что прошение наше услышано Богом, получаем мы во время молитвы. Извещение есть устранение сомнения; извещение есть достоверное объявление неизвестного» (28, 43).

«Проси плачем, ищи послушанием, толцы долготерпением. Таким образом, просяй приемлет, ищай обретает, и толкущему отверзется (Мф. 7, 8)» (28, 56).

«Исповедуя грехи свои Господу, не входи в подробности плотских деяний, как они происходили, чтобы тебе не сделаться наветником самому себе» (28, 58).

«Во время молитвы не рассматривай даже и нужных и духовных вещей. Если же не так, то потеряешь лучшее» (28, 59).

«Если ты непрестанно молишься Небесному Царю против врагов твоих во всех их нападениях, то будь благонадежен: ты немного будешь трудиться. Ибо они и сами по себе скоро от тебя отступят, потому что нечистые эти не хотят видеть, чтобы ты молитвою получал венцы за брань с ними, и сверх того, опаляемые молитвою как огнем, они принуждены будут бежать. (28, 63).

«Будь мужествен во всех случаях, и Сам Бог будет твоим учителем в молитве. Нельзя словами научиться зрению, ибо это есть природная способность, так и благолепие молитвы нельзя познать от одного учения. Ибо она в самой себе имеет учителя – Бога, учащего человека разуму, дающего молитву молящемуся и благословляющего лета праведных (Пс. 49, 10; 1Цар. 2, 9)» (28, 64).

Переходим к наставлениям о трезвении, борьбе с помыслами и молитве прп. Исихия, пресвитера Иерусалимского, одного из замечательнейших и глубочайших отцов-подвижников, бывшего в молодости своей учеником св. Григория Богослова и скончавшегося в 1-й четверти V в. (Цит. по: Еп. Феофан. Святоотеческие наставления о молитве и трезвении).

«Внимание есть непрестанное от всякого помысла безмолвие сердца, в коем оно Христом Иисусом, Сыном Божиим и Богом, и Им одним всегда, непрерывно и непрестанно дышит, Его призывает, с Ним мужественно ополчается против врагов, и Ему, имеющему власть оставляти грехи, исповедует (свои прегрешения). Такая душа, часто в сокровенности, объемлет чрез призывание Христа, Единого испытующего сердца, от людей же всех пытается всячески скрыть свою сладость и свой внутренний подвиг, чтоб враг лукавый как-нибудь скрытно не поблагопоспешествовал в ней греху и не уничтожил прекрасного ее делания» (5).

«Трезвение есть твердое водружение помысла (ума) и стояние его у двери сердца, так что он видит, как подходят (чуждые) помыслы, эти воры-окрадыватели, слышит, что говорят и что делают сии губители и какой демоны начертывают и возграждают образ, пытаясь, увлекши чрез него в мечтания ум, обольстить его. Если будем люботрудно проходить такое действование, то оно, если хотим, очень разумно покажет нам искусство мысленной брани» (6).

«Сугубый страх, с одной стороны от оставлений Божиих, с другой – от вразумительных искушений случайностями (жизни), обыкновенно рождает частость надзирательного внимания в уме человека, который старается заградить источник худых помыслов и дел. Для этого бывают оставления и посылаются нечаянные искушения от Бога, к исправлению жизни нашей, особенно когда кто вкусил сладость упокоения от добра сего, внимания и трезвения, и вознерадел. От частоты сей рождается навык; от этого – естественная некая непрерывность трезвения; а от сего по свойству его мало-помалу порождается видение брани, за которым последует терпеливая (притрудная) молитва ко Иисусу, сладостное без мечтаний умирение ума и (дивное) состояние, из Иисуса (из сочетания с Ним) составляющееся» (7).

«Мысль, стоящая и призывающая Христа на врагов и к Нему прибегающая, подобна зверю какому-нибудь, который, быв окружен множеством псов, мужественно стоит против них, укрывшись в некоем ограждении. Издали провидя мысленно мысленные ковы невидимых врагов, она непрестанно против них молится Миротворцу Иисусу и чрез то пребывает неуязвленною ими» (8).

«Тому, кто подвизается внутри, в каждое мгновение надобно иметь следующие четыре (делания): смирение, крайнее внимание, противоречие (помыслам) и молитву. Смирение – чтобы, так как брань у него идет с соперниками гордыми демонами, всегда иметь в руке сердца помощь Христову, ибо Господь ненавидит гордых. Внимание – чтобы всегда держать сердце свое не имеющим никакого помысла, хотя бы он казался добрым. Противоречие – дабы, как только острозоркостью ума уразумеешь, кто пришел, тотчас с гневом воспротиворечить лукавому, как говорится: «и отвещаю поношающим ми злая (Пс. 118, 42), не Богу ли повинется душа моя» (Пс. 61, 1). Молитву – дабы после противоречия тотчас из глубины сердца возопить ко Христу в воздыхании неизглаголанном. И тогда сам подвизающийся увидит, как покланяемым именем Иисуса враг его с своим мечтанием разлиется и разогнан будет, как прах ветром, или исчезнет, как дым» (20).

«Кто не имеет чистой от помыслов молитвы, тот не имеет оружия на брань, – молитвы, говорю, той, которая непрестанно действовалась бы во внутреннейших сокровенностях души и призыванием Господа Иисуса Христа бичевала и опаляла врага, скрытно ратующего» (21).

«Надлежит тебе острым и напряженным взором ума смотреть внутрь, чтоб узнавать входящих. Как только узнаешь, тотчас противоречием сокрушай главу змия и вместе с тем с воздыханием вопий ко Христу. И получишь тогда опыт невидимого Божеского заступления и преясно узришь правость сердца» (22).

«Как держащий в руке зеркало и стоящий между другими многими, смотря в зеркало, видит и свое лицо, каково оно, видит и других, смотрящих в то же самое зеркало, так всецело приникший в сердце свое, видит в оном свое собственное состояние, видит и черные лица мысленных эфиопов» (23).

«Не может ум победить демонское мечтание сам токмо собою, да не дерзает на сие никогда. Ибо хитры враги наши и, притворясь побежденными, не редко отонуду, чрез тщеславие, подшибают борца. Против же призывания имени Иисусова и минуты постоять и злокознствовать против тебя не стерпят» (24).

«Смотри, не впади в самомнение, подобно древнему Израилю: иначе и ты предан будешь мысленным врагам. Ибо тот, избавлен будучи от египтян Богом всяческих, измыслил потом своего себе помощника – идола слиянного» (25).

«Под идолом же слиянным разумей слабый наш разум, который, пока на духов злобы призывает Иисуса Христа, удобно отгоняет их и с искусным умением обращает в бегство невидимые ратные силы врага, а коль скоро сам на себя одного безрассудно дерзнет понадеяться, то падает и разбивается, подобно так называемому быстрокрылому» (26).

«Как невозможно Красному морю явиться на тверди небесной среди звезд и как нельзя человеку, ходящему по земле, не дышать здешним воздухом, так невозможно нам очистить сердце свое от страстных помышлений и изгнать из него мысленных врагов без частого призывания имени Иисус-Христова» (28).

«Будем же бегать вольности, как яда смертоносного, а злое стяжание забвения, с тем, что от него происходит, будем врачевать крайне строгим хранением ума и непрестанным призыванием Господа нашего Иисуса Христа, ибо без Него не можем мы творити ничесоже» (32).

«Как дождь, чем в большем количестве ниспадает на землю, тем более умягчает ее, так и землю сердца нашего радует и веселит имя Христово, нами возглашаемое, чем чаще оно призывается» (41).

«Не умеющий шествовать духовным путем не заботится о страстных помышлениях, но все занят бывает только телом: или чревоугодничает и распутничает, или печалится, гневается и злопамятствует и чрез то омрачает ум свой, или, начиная чрезмерные подвиги, расстраивает и обессмысливает мысль» (49).

«Как повредивший сердцевину растения, все оное иссушает, так разумей и относительно сердца человеческого. Ежеминутно надобно внимать, потому что хищники не зевают» (78).

«Если не сотворит человек воли Божией и закона Его посреде чрева, т. е. посреде сердца, то и вне не может он удобно исполнить их» (86).

«Как чувственная соль услаждает хлеб и всякую пищу, охраняет мясо от гниения и сберегает в целости надолго, так разумей и об умном хранении мысленной сладости и дивного в сердце делания. Ибо и оно Божественно услаждает и внутреннего, и внешнего человека, прогоняет зловоние худых помыслов и сохраняет нас постоянно в добре» (87).

«Насколько бдительно внемлешь уму, настолько с теплым желанием будешь молиться Иисусу, и опять, насколько небрежно надзираешь за умом, настолько, отдалишься и от Иисуса. И как первое сильно освещает воздух ума, так последнее – уклонение от трезвения и сладостного призывания Иисуса – обыкновенно совсем омрачает его. Естественно быть сему делу так, как мы сказали, и иначе оно не бывает. Это узнаешь ты из опыта, когда делом испытаешь. Ибо добродетель, и особенно такое светородное сладостное делание, обыкновенно не иначе изучается, как опытом» (90).

«Рождается Божественное некое в уме состояние, от непрестанного памятования и призывания Господа нашего Иисуса Христа, если не будем не радеть о всегдашнем к Нему в душе молении, о непрерывном трезвении и об одном настоятельно необходимом деле. И воистину одно и одинаковым образом совершаемое всегда должны иметь мы дело – призывание Иисуса Христа Господа нашего, с горением сердца взывая к Нему, да даст Он нам причаститься и вкусить святого имени Его. Ибо учащение есть мать навыка, как в отношении к добродетели, так и в отношении к пороку, а навык потом властвует уже, как природа. Пришедши в такое состояние, ум сам уже ищет своих супостатов, как звероловный пес зайца в кустах, но сей ищет для того, чтоб пожрать, а тот, чтоб поразить и разогнать» (97).

«Итак, всякий раз, как случится умножиться в нас лукавым помыслам, ввергнем в среду их призывание Господа нашего Иисуса Христа и тотчас увидим, что они начнут рассеиваться, как дым в воздухе, как научил нас опыт. Когда после сего ум останется один (без помыслов смущающих), возьмемся опять за непрерывное внимание и призывание. Так будем поступать всякий раз, как потерпим такое искушение» (98).

«Когда мы, недостойные, сподобимся со страхом и трепетом причаститься Божественных и Пречистых Таин Христа Бога и Царя нашего, тогда наиболее покажем трезвения, хранения ума и строгого внимания, да огнь сей Божественный, то есть Тело Господа нашего Иисуса Христа, потребит грехи наши и наши – малые и большие – скверны. Ибо, входя в нас, оно тотчас прогоняет из сердца лукавых духов злобы и отпущает нам прежде бывшие грехи, и ум наш тогда оставляется свободным от беспокойной докучливости лукавых помыслов. Если после сего, стоя у дверей сердца, будем тщательно сохранять ум свой, то, когда опять будем сподобляться Св. Таин, Божественное Тело более и более будет просвещать ум наш и делать его блестящим, подобно звезде» (101).

«Забвение погашает обыкновенно хранение ума, как вода погашает огонь. Но непрестанная молитва Иисусова с неослабным трезвением вконец испаряет его из сердца. Молитва имеет нужду в трезвении, как малая лампадочка в свете свечи» (102).

«Брань мысленную надо вести также, как ведут войну обыкновенную. Первое дело – внимание; потом, когда заметим, что подошел вражий помысл, бросим на него с гневом слова клятвы из сердца; третье затем дело – помолиться на него, обращая сердце к призыванию Иисуса Христа, да рассеется этот демонский призрак тотчас, чтоб иначе ум не пошел вслед этого мечтания, как дитя, прельщаемое каким-нибудь искусным фокусником» (105).

«Как невозможно жить настоящею жизнию без пищи и пития, так без хранения ума и чистоты сердца, что есть и называется трезвение, невозможно душе достигнуть чего-либо духовного и Богу угодного или избавиться от мысленного греха, хотя бы кто страхом мук и нудил себя не грешить» (109).

«Впрочем, и те, которые нуждением некиим воздерживают себя от греха делом, блаженны пред Богом, ангелами и человеками, потому что они суть нуждницы восхищающие Царствие Небесное (Мф. 11, 12)» (110).

«Образ внешних, чувственно-телесных подвигов есть Ветхий Завет, а Святое Евангелие, которое есть Новый Завет, есть образ внимания, или чистоты сердечной. И как Ветхий Завет не доводил до совершенства, не удовлетворял и не удостоверял внутреннего человека в деле Богоугождения, «ничто же бо, – говорит Апостол, – совершил есть закон» (Евр. 7, 19), а только грубые преграждал грехи, так разумей и о телесной праведности и телесных подвигах: о посте, говорю, и воздержании, долулежании, стоянии, бдении и прочих, кои подъемлются обыкновенно относительно тела и страстную часть тела успокаивают от греховных движений. Хорошо, конечно, и это все, как сказано и о Ветхом Завете (что добр закон), потому что служит к обучению нашего внешнего человека и к охранению от страстных дел. Но подвиги эти не суть охранители и от грехов мысленных, или возбранители их, т. е. не сильны избавить нас от зависти, гнева и прочего» (112).

«А чистота сердца, т. е. блюдение и охранение ума, коего образом служит Новый Завет, если соблюдается нами как должно, все страсти и всякое зло отсекает от сердца и искореняет из него и вместо того вводит в него радость, благонадежие, сокрушение, плач, слезы, познание самих себя и грехов своих, памятование смерти, истинное смирение, безмерную любовь к Богу и людям и Божественное некое сердечное услаждение» (113).

«Как ходящему по земле невозможно не рассекать этого воздуха, так невозможно сердцу человеческому не быть непрестанно бориму от демонов или не подлежать скрытным от них воздействиям, хотя бы кто и строго проходил телесные подвиги». (114).

«Горечию от яда худых помыслов исполняется сердце наше, когда, вознерадев по причине забвения, надолго отводимы бываем от внимания и молитвы Иисусовой. Но когда, по любви к Божественному, с крепким усердием, стройно начнем в нашем деятелище мысленном (в мастерской мысленной, в сердце) совершать вышереченное, внимание и молитву, оно опять исполняется сладости, в чувстве услаждения блаженным некиим радованием. Тогда-то твердые полагаем мы намерения всегда ходить в безмолвии сердечном, и не ради чего другого, а ради ощущаемой от него в душе приятной сладости и отрадности» (120).

«Наука наук и искусство искусств есть умение управляться с злотворными помыслами. Самый лучший против них прием и самое надежное перехитрение их состоит в том, чтобы в Господе смотреть за появлением прилога их и мысль всегда хранить чистою, как храним око телесное, им же самим острозорко осматривая, чтоб не приблизилось к нему что-либо могущее повредить его, и всячески стараясь не допускать до него даже малой порошинки» (121).

«Как снег не породит пламени, вода не родит огня, терн – смокв, так сердце каждого человека не освободится от бесовских помыслов, слов и дел, если не очистит своего внутреннего, не сочетает трезвения с молитвою Иисусовою, не стяжет смирения и душевного безмолвия и не будет со всем усердием тещи, поспешая в передняя. Душа, себе не внимающая, неизбежно бывает бесплодна на благие и непорочные помышления, подобно бесплодному мулу, потому что и в ней нет разумения духовной мудрости. Воистину призывание имени Иисусова и упразднение страстных помыслов есть сладостное дело, водворяющее мир душевный» (122).

«Ум омрачается и становится бесплодным, когда монах или поговорит с кем о мирских вещах, или мысленно сам в себе поразглагольствует о них, или когда у него тело и с умом осуеченно займется чем-либо чувственным, или когда он вообще предается суетливости. Ибо в таком случае тотчас непосредственно за тем теряет он теплоту, сокрушение, дерзновение к Богу и ведение (сознание порядка Божия) и память о Боге, так что поколику внимаем мы уму, потолику просвещаемся и, поколику не внимаем уму, потолику омрачаемся» (127).

«Помыслы, против воли нашей появляющиеся и стоящие в сердце, обыкновенно изглаждает молитва Иисусова с трезвением, из глубин помышления сердечного» (137).

«Как без большого корабля нельзя переплыть морской пучины, так без призывания Иисуса Христа невозможно изгнать прилога помысла лукавого» (142).

«Прекословие обыкновенно преграждает дальнейший ход помыслам, а призывание (имени Иисус-Христова) изгоняет их из сердца. Как только образуется в душе прилог представлением чувственного какого-либо предмета, как то: оскорбившего нас человека, или женской красоты, или сребра и злата, – или когда все это одно за другим побывает в мысли нашей, – тогда само собою явным становится, что сердце наше готово исполнить помыслы или злопамятства, или блуда, или сребролюбия. Итак, если ум наш опытен и обучен, так что умеет блюсти себя от приражений и ясно, как днем, видеть обольстительные мечтания и прелести лукавых, то тотчас отпором чрез прекословие и молитвою Иисус-Христовою легко угашает разженные стрелы диавола, не позволяя себе устремляться вслед за мечтанием, как только оно появится, ни помыслам нашим сочувственно согласоваться с призраком прилога, или дружелюбно беседовать с ним, или сосложиться с ним в шуме многомыслия, за чем с некоторою необходимостью, как ночи за днями, следуют худые дела» (143).

«Слишком строгим и тяжким кажется людям душевно безмолвствовать от всякого помысла. И воистину это притрудно и приболезненно, ибо не одним только не посвященным в тайны духовной брани до боли тяжело бестелесное заключать и удерживать в телесном доме, но и тем, которые искусились во внутренней невещественной брани. Но кто непрестанною молитвою содержит в персех Иисуса, тот, по пророку, не утрудится последуя Ему и дне человеча не пожелает (Иер. 17, 16), ради красоты, приятности и сладости Иисуса, и врагов своих – нечистых демонов, ходящих вокруг его, не постыдится, но возглаголет к ним во вратах сердца (Пс. 126, 5) и вспять прогонит их Иисусом» (148).

«Душа, воспаривши по смерти на воздух ко вратам небесным, и там не постыдится врагов своих, имея за собою Христа; но и тогда, как ныне, дерзновенно возглаголет к ним во вратех. Только до самого исхода своего да не скучает она день и ночь взывать ко Господу Иисусу Христу, Сыну Божию, – и Он сотворит отмщение ее вскоре, по неложному Божественному обетованию, которое изрек Он в притче о неправедном Судии: «Ей, глаголю вам, сотворит отмщение вскоре» (Лк. 18, 8), – и в настоящей жизни, и по исходе ее из тела» (149).

«Если, начав жительствовать во внимании ума, с трезвением сочетаем смирение и с прекословием совокупим молитву, то будем добре шествовать мысленным путем, как со светильником света, с покланяемым и святым именем Иисуса Христа, как выметая и очищая от греха, так и украшая и убирая дом сердца своего. Если же на одно трезвение, или внимание, понадеемся, то скоро, подвергшись нападению врагов, падем, быв низринуты. И начнут тогда во всем одолевать нас эти коварнейшие злокозненники, а мы начнем больше и больше опутываться злыми пожеланиями, как сетями или и совершенному закланию удобно подвергнемся от них, не имея в себе победоносного меча – имени Иисус-Христова. Ибо только сей священный меч, будучи непрестанно вращаем в упраздненном от всякого образа сердце, умеет обращать их вспять и посекать, опалять и поядать, как огнь солому» (152).

«За простыми и бесстрастными помыслами следуют страстные, как узнали мы из долговременного опыта и наблюдения, и первые служат входом для последних, бесстрастные для страстных» (163).

«Не двинется вперед корабль без воды; не преуспеет нисколько и хранение ума без трезвения со смирением и всегдашнею молитвою Иисус-Христовою» (168).

«Основание дома – камни, а сей добродетели, хранения ума, и основание, и верх – святое и покланяемое имя Господа нашего Иисуса Христа. Скоро и легко потерпит кораблекрушение во время бури неразумный кормчий, который корабельщиков распустит, весла и паруса бросит в море, а сам заляжет спать, но еще скорее потоплена будет бесами душа, которая при начинающихся прилогах вознерадит о трезвении и о призывании имени Иисус-Христова» (169).

«Что знаем, то передаем чрез писание, и что видели, проходя путем, о том свидетельствуем желающим, если хотите принять сказываемое вам. Сам Господь сказал: «Аще кто во Мне не пребудет, извержется вон, якоже розга и изсышет: и собирают ю, и во огнь влагают, и сгарает. А иже будет во Мне и Аз в нем, той сотворит плод мног» (Ин. 15, 5–8). Как невозможно солнцу сиять без света, так невозможно сердцу очиститься от скверны пагубных помыслов без призывания имени Иисусова. Если это истинно, как вижу, будем употреблять Его как собственное дыхание. Ибо оно (имя Иисус-Христово) – свет, а те (помыслы скверные) – тьма, и Он есть Бог и Владыка, а те – слуги демонские» (170).

«Горе внутреннему от внешнего, ибо внутренний человек много терпит от внешних чувств. Но, потерпев что-либо, он должен употребить бичи против этих внешних чувств. Исполнивший то, что относится к деятельной стороне жизни, начинает уже уразумевать и то, что относится к стороне ее созерцательной» (172).

«Если внутренний наш человек трезвится, то, по словам отцов, он силен сохранить и внешнего. По их же словам, мы и злодеи демоны, обои сообща, совершаем грехи: те в помыслах или мечтательных живописях изображают только пред умом грех, как хотят, а мы и в помыслах – внутри – воображаем грех, и делом вовне совершаем его. Демоны, не имея дебелых тел и лишь посредством помыслов устрояя козни и обольщения, и себе и нам уготовляют муку. Но если б эти непотребнейшие не были лишены дебелого тела, то грешили бы непрестанно и делами, всегда содержа в себе злое произволение, готовое нечествовать» (173).

«Но молитва сердечная ко Господу, единословная разбивает их и рассеивает прелести их. Ибо непрестанно и неленостно призываемый нами Иисус, Бог и Сын Божий, отнюдь не допускает им даже и начать вложение в нас греха – что называют прилогом, – не допускает ни образ какой-либо показать ему в зеркале мысли, ни проговорить какие-либо слова в сердце. Но если никакой образ не втеснится в сердце, то оно и от помыслов, как сказали мы, будет пусто, потому что демоны обыкновенно чрез помыслы скрытно беседуют и научают злу» (174).

«От непрестанной молитвы мысленный в нас воздух чист бывает от мрачных облаков и ветров духов злобы. Когда же воздух сердца чист, то ничто не препятствует уже сиять в нем Божественному свету Иисусову, если только мы не надымемся тщеславием, самомнением и желанием показности, не понесемся к неосязаемому и не будем за то лишены помощи Иисусовой; потому что Христос ненавидит все таковое, будучи образцом смирения» (175).

«Емлемся убо за молитву и смирение – сии два оружия, коими совокупно с трезвением, как мечом огненным, ополчаются воители против демонов. Если так будем вести жизнь свою, то каждый день и час можем радостный иметь праздник в сердце таинственно» (176).

«Если истинно хочешь покрыть стыдом помыслы, достодолжно безмолвствовать и без труда трезвенствовать сердцем, да прилипнет к дыханию твоему молитва Иисусова – и в немного дней увидишь это на деле» (182).

«Очищение сердца, ради которого как смирение, так и всякое свыше сходящее благо имеет в нас место, не что иное есть, как то, чтоб отнюдь не попускать входить в сердце помыслам, проникающим к нему» (193).

«Хранение ума, с Божиею помощию и ради единого Бога действуемое, установившись в душе, доставляет уму мудрость в ведении подвигов по Богу; немалою также причастника своего снабжает оно способностию к тому, чтобы по Богу также устроять и внешние дела и слова, с рассуждением безукоризненным» (194).

«Блажен воистину кто так прилепился мыслию к молитве Иисусовой, вопия к Нему непрестанно в сердце, как воздух прилежит телам нашим или пламя к свече. Солнце, проходя над землею, производит день, а святое и досточтимое имя Господа Иисуса, непрестанно сияя в уме, порождает бесчисленное множество солнцевидных помышлений» (196).

Переходим к прп. Филофею, игумену Синайскому, время жительства и кончины которого неизвестно, но о сочинении которого сказано в Добротолюбии, что оно «требует большого внимания: если бы кто назвал его точным истолкованием и верным правилом трезвения, хранения ума и чистоты сердца, не погрешил бы против истины».

«С утра должно мужественно и неотступно стоять у дверей сердца, с крепкою памятию о Боге и непрестанною в душе Иисус-Христовою молитвою, и сею мысленною стражею убивать всех грешников земли, т. е. верною усиленною и горе восхищающею памятию о Боге посекать, ради Господа, главы сильных и брань воздвигающих помыслов» (Еп. Феофан. О молитве и трезвении. Прп. Филофей, § 2).

«Где смирение, память о Боге с трезвением и вниманием и частая против врагов устремляемая молитва, там место Божие, или сердечное небо, в котором полчище бесовское боится стоять ради того, что в месте сем обитает Бог» (Там же, §4).

«Когда приобретем некоторый навык в воздержании и удалении от видимых зол, производимых пятью чувствами, то после сего возможем и сердце свое блюсти с Иисусом, и просвещаться в нем от Него, и с теплым некоторым расположением вкушать умом благости Его. Ибо не для другого чего приняли мы закон очищать сердце, как для того, чтобы, когда облака злых помыслов изгнаны будут из атмосферы сердца и разогнаны непрерывным вниманием, мы могли, как в ясный день, чисто видеть Солнце Правды – Иисуса – и сколько-нибудь просветиться в уме словами величествия Его, ибо обыкновенно они открываются не всем, а только тем, кои очищают смысл свой» (8).

«Потребно нам великое смирение, если искреннее имеем попечение о хранении ума в Господе, во-первых, в отношении к Богу и, во-вторых, в отношении к людям. Всячески всегда должны мы сокрушать свое сердце, изыскивая и в дело вводя все, могущее смирять его. Сокрушает же и смиряет сердце, как известно, память о прежней нашей жизни, если она припоминается как следует. Также память о всех грехах от юности, когда кто пересматривает их умом по частям, обыкновенно и смиряет, и слезы рождает, и ко всесердечному благодарению Бога подвигает нас, как и всегдашняя действенная память о смерти, которая при том рождает и плач радостный со сладостию, и трезвение ума. Преимущественно же смиряет мудрование наше и располагает потуплять очи в землю воспоминание о страстях Господа нашего Иисуса Христа, когда кто проходит их в памяти и все подробно воспоминает. Это подает также и слезы. Сверх того истинно смиряют душу великие Божии благодеяния, именно к нам, когда кто подробно перечисляет их и пересматривает, ибо мы имеем брань с гордыми (неблагодарными Богу) демонами» (13).

«Не чуждайся из самолюбия этих спасительных врачевств душевных, если ты таков, что имеешь в них нужду. Ибо иначе ты уже не ученик Христов и не подражатель Павла, который говорит о себе: «Несмь достоин нарещися апостолом» (1Кор. 15, 9), – а в другом месте сознается, что был прежде хульником, гонителем и досадителем (1Тим. 1, 13). Видишь ли, горделивец, вот и святой, а не забывал прежней своей жизни. Да и все святые, от начала создания до ныне, облачались в это последнейшее святое одеяние Божие (т. е. в смирение). Сам Господь наш Иисус Христос, будучи Бог непостижимый, недоведомый и неизглаголанный, в продолжении всей Своей во плоти жизни облечен был в смирение, так что святое смирение праведно должно именоваться и Божественною добродетелию, и Владычнею заповедию, и облачением. Также ангелы, и все оные светлые Божественные силы проходят и хранят сию добродетель, ведая, каким падением пал возгордившийся сатана и как он, в пример того, как надлежит страшиться падения (в сей грех) ангелам и людям, лежит лукавый в бездне, за гордость свою явленный бесчестнейшим пред Богом паче всякой другой твари. Знаем мы и то, каким падением пал Адам из-за гордости. Имея пред очами такие примеры сей высокотворной добродетели, будем всегда смирять себя всячески, сколько сил есть, пользуясь указанными выше врачевствами. Смирим себя душою и телом и в мудровании, и в желании, и в речах, и в помышлениях, и во внешнем виде, – и внешне, и внутренно. О чем особенно надобно заботиться, это чтобы сущий за нас Иисус Христос, Сын Божий и Бог, не стал против нас. Ибо Господь гордым противится, смиренным же дает благодать (Притч. 3, 34). «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем», – говорит Спаситель (Мф. 11, 29)». (14).

«Душа (грехолюбивая), как стеною будучи ограждена и окружена духами злобы, связуется узами мрака и, по причине этого окружающего ее мрака, не может молиться как следовало бы, ибо связуется им втайне (в сокровенностях и глубинах своих, или сама не ведая как) и слепотствует внутренними очами. Но когда она положит начало молитвенному к Богу прибеганию и станет по силе трезвенствовать в молитве, тогда мало-помалу начинает она разрешаться силою молитвы; иначе же разрешиться ей от тьмы нет никакой возможности. В это время познает она, что есть внутрь в сердце иное борение, иное сокровенное противоборство, иная война в помыслах, от духов злобы возбуждаемых, как свидетельствует и Святое Писание, когда говорит: «Аще дух владеющего взыдет на тя, места твоего не остави» (Еккл. 10, 4). Место же ума есть твердое стояние его в добродетели и трезвение. Есть стояние и в добродетельной и в грешной жизни. Ибо Писание говорит: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста» (Пс. 1, 1). И апостол учит: «Станите препоясани чресла ваша истиною» (Еф. 6, 14)» (19).

«Крепко-накрепко да держим Христа, ибо не мало таких, кои всячески покушаются поять Его из души. И сами не допустим до того, чтобы Иисус уклонился, народу (толпе) помыслов сущу на месте души (Ин. 5, 13). Но удержать Его невозможно без болезненного труда душевного. Потрудимся осязать следы жития Его во плоти, чтобы и свою жизнь проводить нам смиренно. Восприимем в чувство страсти Его, чтобы, соревнуя Ему, терпеливо переносить все скорбное. Вкусим неизреченного Его смотрительного о нас снисхождения, чтобы от сладкого вкушения сего душою познать нам, сколь благ Господь. Надо всем же сим, или прежде всего сего, да веруем Ему несомненно во всем, что говорит Он, и каждодневно да чаем промышления Его, на нас обращенного, и, что ни случится, что ни встретим, будем принимать то с благодарностью, любовью и радостным довольством, да научимся смотреть на единого Бога, Который всем управляет по Божественным законам премудрости Своей. Когда сделаем все это, тогда недалеко будем от Бога. Благочестие есть конца не имеющее совершенных в духе мужей» (20).

«Сладостная память о Боге, т. е. о Иисусе, с гневом сердечным и огорчением спасительным, обыкновенно разрушает все обаяния помыслов, разные внушения, слова, мечтания, мрачные воображения и, кратко сказать, все, чем вооружается и с чем дерзостно выступает всегубительный враг, ища поглотить души наши. Иисус, будучи призываем, все попаляет легко. Ибо ни в ком другом нет нам спасения, кроме Христа Иисуса. Это сказал и Сам Спаситель, говоря: «Без Мене не можете творити ничесоже (Ин. 15, 5)» (22).

«С крайним напряжением внимания блюди свой ум. Как только заметишь помысл, тотчас воспротиворечь ему, но вместе с тем спеши призвать Христа Господа на отмщение. Сладчайший же Иисус, когда ты еще будешь говорить, скажет: «Се с тобою Я, чтобы подать тебе заступление». Но ты и после того, как, по молитве твоей, все эти враги усмирены будут, опять продолжай усердно внимать уму. Вот снова волны (помыслов), множайшие прежних, одни за другими устремятся на тебя, так что от них будто уже погружается душа как в пучину и готова погибнуть. Но и Иисус опять, возбуждаемый учеником, яко Бог запрещает злым ветрам. Ты же, улучив свободу от вражеских нападений, на час или минуту, прославь Спасшего тебя и углубись в помышление о смерти» (26).

«Не будем отрицаться и от трудов телесного подвижничества, ибо как из земли пшеница, так от них произрастает духовная радость и опытность в добре. Не будем ложными умствованиями отклонять требование совести, потому что она внушает нам спасительное и деятельное и всегда изрекает, в чем долг наш и к чему мы обязаны, особенно когда бывает очищаема живым, деятельным и тонким трезвением ума. В этом случае она, по причине чистоты, своей, обычно износит ясный суд достодолжный и решительный, исключающий всякое колебание. Ради всего этого не должно сбиваться с пути ложными умствованиями; ибо она внутри возвещает нам жизнь, угодную Богу, и, строго обличая душу, если она осквернила смысл грехами, показывает способ исправления прегрешний, внушая сердцу падшему покаяться и указывая ему врачевство со сладостным убеждением» (28).

«Дым, выходящий из дров, тяжел бывает для очей, но потом показывает им свет и услаждает тех, кому прежде причинял неприятность. И внимание, держа непрестанно в напряжении умные очи, утомляет и тяготит голову. Но Иисус, призываемый в молитве, пришедши, просвещает сердце. Память о Нем, вместе с осиянием (внутреннего нашего) доставляет и высочайшее из благ (т. е. Самого Господа)» (29).

«Многие из братии не знают прелести ума, которую претерпевают от демонов. Они прилежат тому, чтобы быть исправными в делах, не заботясь об уме, и проводят жизнь в простоте и бесхитростности. Думаю, что, не вкусивши сердечной чистоты, они совсем не знают тьмы внутренних страстей. Те, которые не знают брани, о коей говорит св. Павел, не окачествовались, быть может, опытно и добром и только делом совершаемые грехи почитают падениями, не беря в счет мысленных побеждений и побед, которых не видит чувственное око, потому что они сокровенны и ведомы только единому Подвигоположнику Богу и совести подвизающегося. К таковым, кажется, сказано следующее слово Писания: «Говорят: мир, мир, и не бяше мира» (Иез. 13, 10). О тех братиях, которые от простоты находятся в таком состоянии, молиться надобно и научать их сколько можно, чтобы удалялись не от видимых только худых дел, но и от того зла, которое действует в сердце. У тех же, кои имеют Божественное желание очистить душевное око (собственно, зрительность души), иное есть делание Христово, и иное таинство» (37).

На этом мы кончаем выписки из прп. Филофея Синайского и переходим к великим старцам Варсонофию и Иоанну, подвизавшимся в Палестине в VI в.

Иерей. Разрешите, батюшка, остановить Вас и предложить Вам некоторые вопросы. Ответьте мне на них так, как бы Вы ответили простому, рядовому мирянину, ничего не понимающему в вопросах внутренней духовной жизни. Последние два отца, прп. Исихий и прп. Филофей, говорят о помыслах, о борьбе с ними, о внимании, о внутреннем трезвении, о блюдении ума и сердца. Первый вопрос, который у меня возникает, есть вопрос о помыслах. Отцы говорят, что нужно стремиться к очищению себя от помыслов, и не только от дурных, но и вообще от помыслов... Как нужно понимать это? Неужели нужно ни о чем не думать и не иметь в голове никаких мыслей? Помыслы и мысли – одно ли это и то же? Или их нужно различать? И как тогда понимать слово «помыслы»? Это первый мой вопрос. А второй вопрос заключается в том, существует ли какая-нибудь связь между очищением от помыслов и Иисусовой молитвой?

Инок. Вы хорошо сделали, что высказали возникшие у Вас недоумения. Это дает нам повод глубже и внимательнее разобраться в вопросе о помыслах. Помыслы и мысли – это не одно и то же, хотя в некоторых случаях они и сближаются. Мысль близко стоит к слову – мышление, размышление, которое есть естественная и необходимая деятельность дарованного нам Богом разума, свободно нами осуществляемая. Мышлением мы углубляемся в познание окружающего нас мира и самих себя и разрешаем всевозможные вопросы по устроению нашей личной и общественной жизни. Эту деятельность нашего ума мы и называем работой мысли, но ее нельзя назвать работой помысла. Способность мышления составляет такую же необходимую принадлежность нашего духовного существа, как и способность чувствования, и способность действий, или воля. Другое дело помыслы. Помыслы – это не от нашей воли зависящее возникновение в нашем сознании тех или иных представлений, образов, предположений, намерений, желаний, воспоминаний и т. д. Здесь помысл сближается с мыслью. И мы нередко употребляем безразлично то и другое слово: «У меня возникла мысль, у меня возник помысл...» В этом случае мысль, как и помысл, есть нечто невольно возникающее в уме, а не свободная мыслительная деятельность ума. Помыслы бывают разного рода. В одной из предыдущих бесед мы приводили классификацию помыслов свт. Игнатия Брянчанинова. Он различает четыре вида помыслов. Отличительная черта всех их та, что они невольно возникают в нашем сознании. По словам свт. Игнатия, «одни (помыслы) прозябают из благодати Божией, насажденной в каждого православного христианина св. крещением, другие предлагаются ангелом-хранителем, иные возникают из падшего естества, а иные наносятся падшими духами. Первых двух видов помыслы, правильнее, воспоминания и ощущения, содействуют молитве, оживляют ее, усиливают внимание и чувство покаяния, производят умиление, плач сердца, слезы и т. п. В помыслах и ощущениях падшего естества добро смешано со злом, а в демонских зло часто прикрывается добром, действуя, впрочем, иногда и открытым злом». Если наставники внутреннего делания советуют бороться не только со злыми помыслами, но и вообще с помыслами, то это означает лишь то, что христианин не должен находиться во власти невольно возникающих в его сознании помыслов. Он должен заботиться о чистоте и ясности своего сознания. Ибо, в действительности, мы нередко бываем рабами помыслов и никак не можем от них освободиться. Они врываются в работу нашего ума, нарушают ясность, чистоту, непрерывность, силу и плодотворность его работы, засоряют сознание различными ненужными, пустыми, даже вредными, развращающими представлениями, картинами, воспоминаниями. В правильный и спокойный ход мышления врываются не идущие к делу и мешающие работе мысли воспоминания и представления, например о вчерашней встрече, о неприятном разговоре, о недоразумениях и обидах, о неисполненных планах, о полученных на улице впечатлениях, о газетных сообщениях и т. д. и т. п. Все это засоряет сознание, засоряет и сердце, особенно когда человек станет на молитву или придет в храм Божий. В это время, как нарочно, словно из рога изобилия, посыпятся в голову всевозможные посторонние мысли, представления, воспоминания, планы будущего, мелкие заботы, мелкие тревоги о забытом или несделанном; в сердце возникает беспокойство, тревога, иногда раздражение против того или другого лица, потребность сделать то-то и то-то; молитва начинает не ладиться; она мешает, задерживает нас; начинаем молиться торопливо, чтобы как-нибудь поскорее закончить начатое молитвенное правило и заняться делом, которое, может быть, не так уже было и неотложно. От чего все это происходит с нами? Конечно, прежде всего от недисциплинированности нашего сознания, от непривычки держать его в пределах назначенной ему нами работы, но не только от этого. У вас в миру мало придают значения и даже стесняются думать серьезно, а не только говорить о той внешней, посторонней, бесовской силе, которая стремится всевозможными способами засорить, загрязнить и осквернить наше сознание и наши чувства с целью поработить нас своей власти, отнять у нас ясность и чистоту мысли и совести и оторвать нас от Бога. И мы нередко, не сознавая и не желая сознавать это, становимся игрушкою этой внешней и злой силы. Она действует на нас и посредством греховных помыслов, овладевающих нашим сознанием и волей, постоянно врывающихся в душу, нас терзающих и духовно убивающих. Каждый из нас среди этих помыслов, несомненно, найдет особенно ему сродные, от которых он особенно страдает и от которых не может никакими своими усилиями избавиться. Эту картину нашей бессильной борьбы с овладевающими нами помыслами очень хорошо изобразил прп. Симеон Новый Богослов во втором образе внимания и молитвы, о чем мы уже упоминали. Так вот, дорогой батюшка, из этого краткого объяснения, мне кажется, Вы можете ясно видеть различие между нашею свободною мыслью и невольно возникающими помыслами, а также видеть и необходимость правильной и целесообразной борьбы с помыслами, для очищения от этой сорной травы чистого поля нашего сознания и нашего сердца. Св. отцы и Православная Церковь предлагают нам верный и испытанный веками способ и путь к очищению нашего сердца и нашего сознания от этого засорения помыслами. К сожалению, мирские люди не только не пользуются этим способом, но большей частью даже и не подозревают о его существовании и не догадываются даже о возможности и необходимости бороться с помыслами и просто терпят их как неизбежное зло. Между тем, в самом действовании на нас этих помыслов есть обстоятельство, помогающее нашей борьбе с ними. Это обстоятельство заключается в том, что помыслы, так сказать, не наваливаются на нас сразу всею своею силою, а завладевают нами постепенно, по мере того, как мы им поддаемся. Они как бы нащупывают для себя почву в нашей душе и если видят, что не находят в ней сопротивления, то все более и более захватывают ее в свои сети.

Отцы Церкви различают несколько последовательных моментов в натиске, производимом на нас помыслами. Если мы по своей беспечности, или неосторожности, или по неведению не преодолеем помысла при первом соприкосновении с ним, то с каждым новым его натиском нам будет все труднее и труднее победить его. В приведенных выше извлечениях из наставлений св. отцов мы уже видели указание на первоначальный способ борьбы с помыслами. Прежде всего необходимо разгневаться на помысл, резко восстать против него и сейчас же обратиться с молитвою о помощи ко Господу, от действия которой помысл потеряет свою силу и рассеется. У св. Григория Синаита находится особенно подробное наставление об этом для новоначальных. Им ни в коем случае не советуется вступать в единоборство с помыслами. Это пусть делают сильные, опытные. Новоначальным же следует, давши помыслу первый отпор, тотчас же укрыться в «глубину сердца» и там творить Иисусову молитву, ожидая помощи от Господа, каковую и подаст им Господь.

Постепенно возрастающую силу захвата нашей души помыслами св. отцы изображают так. Вначале является так называемый прилог. Этим именем называется всякий простой помысл, или представление какого-либо предмета или какая-либо мысль, пришедшая человеку на ум. Как таковой, прилог называют безгрешным, не заслуживающим ни похвалы, ни осуждения, пока он не вызывает в нас того или другого к себе отношения. Второй момент наступает тогда, когда мы замечаем этот предмет или эту мысль, начинаем присматриваться к ним или, по выражению отцов, начинаем с ними собеседовать, страстно или не страстно. В этом случае мы не отталкиваем помысла и дозволяем ему остаться в нас, хотя и не принимаем его. Это называется сочетанием. Это св. отцы почитают уже не всегда безгрешным, но оно может быть и похвально, в том случае, если это рассматривание помысла завершается богоугодно, т. е. когда мы отвергаем его, усматривая его греховность. Третий момент бывает тогда, когда к возникшему помыслу мы начинаем относиться сочувственно, склоняемся к нему и готовы последовать ему. Это называется сложением, или соглашением с помыслом. Но и в этом случае могут быть два исхода: после временного склонения в сторону помысла, мы можем опомниться и, раскаиваясь и исповедуя Богу свой мысленный грех, призвать Бога на помощь, и Бог прощает нам грех, и мы преодолеваем помысл; другой же исход, по слову св. Григория Синаита, бывает тогда, «когда кто волею своею принимает от врага наносимые мысли и, согласуясь и сдружаясь с ними, побеждается ими так, что уже не только не противоборствует им, но и решается все сделать по их внушению, и если не исполнит своих решений на деле, то не почему-либо другому, как только по неполучению на то времени или места, или по другой причине, не дозволяющей совершить преднамеренное». Четвертый момент – тот, когда помысл невольно и принудительно овладевает нашим сердцем, сливается с ним как бы в одну жизнь, удерживается в нем и разрушает наше доброе устроение. Этот момент называется пленением. Но и в этом случае плененный помыслом ум, при помощи Божией, может освободиться от него. Бывает, однако, что и ум, как бы уносимый бурею и волнами и увлекаемый от своего доброго устроения к лукавым мыслям, не может уже прийти в тихое и мирное устроение. Это особенно бывает от суеты и от многих и неполезных бесед. Но и здесь о тяжести греха надо судить различно, смотря по тому, случается ли это пленение во время молитвы или не во время, и бывает ли это с помыслами средними или злыми. Если пленение бывает не во время молитвы и касается необходимых для жизни потребностей, то таковое может быть даже и безгрешно. (См. об этом подробнее: Прп. Нил Сорский: Предание учеником своим о жительстве скитском. СПб., 1912. С. 31–32. Эту книгу свт. Игнатий Брянчанинов рекомендует новоначальным как первую книгу для ознакомления с деланием Иисусовой молитвы и умным деланием вообще.) Наконец, высшая степень овладения нас помыслом именуется страстью. Это бывает тогда, когда долгим временем угнездившийся в душе нашей злой помысл становится как бы нравом ее и ее постоянной привычкой. В такое состояние человек приходит по собственной своей воле, и в нем он постоянно обуревается страстными помыслами, влагаемыми врагом и укоренившимися в нем от постоянного упражнения и от мечтательности. Избавиться от этого состояния можно только путем покаяния, в противном случае человек подлежит будущей муке (Там же. С. 33). Так вот видите, какая последовательность существует в овладевании душою нашей помыслами, и эта последовательность облегчает внимательному подвижнику борьбу с ними.

Вы спрашиваете еще, в каком отношении к помыслам стоит молитва Иисусова. Из сказанного Вы сами можете уже видеть, что она стоит к ним в очень близком и понятном отношении. При помощи молитвы Иисусовой, и только при ее помощи, а не своими усилиями, как об этом единогласно свидетельствуют все отцы-подвижники, человек преодолевает первый момент в натиске помыслов, именно – прилог, а преодолев его, он тем самым отсекает от себя и всю последующую цепь натисков до страсти включительно.

Из сказанного видно также, какое огромное значение имеет в умном делании постоянное трезвение, блюдение ума и сердца и острозоркое внимание, при помощи которых человек улавливает момент, когда ему необходимо бывает обратиться к помощи горячей и усиленной Иисусовой молитвы, чтобы предотвратить угрожающую ему опасность засорения нечистыми или пустыми помыслами его ума и сердца. О, если бы миряне обратили на сказанное серьезное внимание! Насколько чище, правильнее и легче стала бы тогда их духовная жизнь! Зорко следя за чистотою самого источника духовной жизни, т. е. за своим сердцем, им уже не трудно было бы сделать чистыми и все внешние проявления этой жизни, т. е. все свои поступки и свои взаимные отношения! Каким свежим, чистым воздухом повеяло бы тогда в нашей жизни! И насколько легче и отраднее дышалось бы тогда в ней! Наша главная беда именно и заключается в неупорядоченности, беспризорности и запущенности жизни нашего сердца!

Иерей. Большое Вам спасибо, батюшка, за сделанное Вами разъяснение. Дай Бог, чтобы оно дошло до слуха и сердец живущих в миру христиан! А теперь прошу Вас продолжать изложение наставлений отцов Церкви об умном делании и Иисусовой молитве, каковое я слушаю с большим услаждением и пользой для себя.

Инок. Наставления святых преподобных отцов Варсонофия и Иоанна заключаются в книге их ответов, которые они давали на предлагаемые им различными лицами вопросы о разных сторонах монашеской и вообще христианской жизни. Книга содержит в себе 850 ответов на вопросы архиереев, иереев, монахов, мирян, старцев, юных, немощных и здоровых и является драгоценным и незаменимым пособием при разрешении тех или иных практических вопросов духовной жизни.

«Утверждай сердце твое, полагая на нем без смущения крестное знамение, во имя Отца и Сына и Святого Духа, и веруя, что сие помогает нам попрать главу врага» (Еп. Феофан. О трезвении и молитве. Свв. Варсонофий и Иоанн, § 13).

«Желая омыть скверны, омой их слезами, ибо они чисто омывают всякую скверну. Пока не умолкнет гортань твоя, взывай ко Иисусу: «Наставниче, спаси ны, погибаем» (Лк. 8, 24). Очисти сердце свое от пепла и воспламени тот огонь, который Господь пришел ввергнуть на землю. Он истребит все сие и сделает золото твое чистым. Много потребно нам трезвения» (23).

«Когда восстает на тебя тело, беги поспешно с молитвою к Иисусу – и успокоишься» (31).

«Хорошо ли упражняться в молитве: „Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя‟, или лучше поучаться в Божественном Писании и стихословить псалмы? Надобно делать и то и другое: немного того, и немного другого попеременно, по написанному: Сия подобаше творити и оных не оставляти (Мф. 23, 23)» (45).

«Как сподобиться чистой и духовной молитвы? – поелику Господь наш Иисус Христос сказал: «Просите и дастся вам; ищите и обрящете; толцыте и отверзется вам» (Лк. 11, 9), – то молись Самому благому Богу, чтобы Он послал Святого Духа Утешителя, и Тот, пришедши, научит тебя всему и откроет тебе все таинства. Его взыщи себе в путеводители; Он не допустит прелести или рассеяния в сердце, не попустит нерадения и уныния, или дремоты мысли, просветит очи, утвердит сердце, возвысит ум. Ему прилепись, Ему веруй, Его возлюби, ибо Он умудряет безумных, услаждает мысль, подает силу, чистоту, радость и правду, учит долготерпению и кротости, любви и миру и дарует оныя» (50).

«Как должно испытывать свои помыслы и как избегать пленения? – Испытание помыслов состоит в следующем: когда придет тебе помысл, рассмотри, что от него происходит. Приведу тебе на сие и пример: представь себе, что кто-нибудь тебе досадил и помысл побуждает тебя сказать ему что-нибудь; а ты скажи своему помыслу: если я выскажу ему, смущу его через это, и он будет на меня скорбеть; так потерплю немного и пройдет. Так и при всяком худом помысле, спроси себя, к чему приводят худые мысли, – и они прекратятся» (63).

«Непрестанно молиться относится к мере бесстрастия, и через это обнаруживается пришествие Духа, Который учит всему. Если всему, то и молитве. Ибо апостол говорит: «О чесом бо помолимся, якоже подобает, не вемы; но Сам Дух ходатайствует о нас воздыхании неизглаголанными» (Рим. 8, 26)» (64).

«Если внутреннее делание по Богу не поможет человеку, то напрасно он трудится во внешнем. Внутреннее делание с болезнию сердечною производит истинное безмолвие сердца; такое безмолвие производит смирение, а смирение делает человека селением Божиим; от вселения же Божия (в человеке) изгоняются лукавые демоны и начальник их диавол с постыдными их страстями, и человек делается храмом Божиим, освящаемым, просвещенным, очищенным и исполненным всякого благодеяния, благости и радости. Человек сей делается Богоносцем. Трудись же, по силе внутреннего человека, над тем, чтобы смирить свои помыслы, и тогда Бог откроет очи сердца твоего, чтобы видеть истинный свет и быть в состоянии сказать: «Благодатию спасен я о Христе Иисусе Господе нашем» (72).

«Скажу тебе о подвигах духовных, что они без хранения ума ни во что не вменяются человеку» (77).

«Есть раздражительность естественная и есть раздражительность противоестественная. Естественная противится исполнению похотных вожделений, и она не требует врачевания, как здравая. Противоестественная восстает, если не исполняются вожделения. Сия последняя требует врачеваний сильнейших, чем вожделения» (88).

«Для искоренения скверной страсти (блудной) необходим труд сердечный и телесный: сердечный, чтобы сердце непрестанно молилось Богу, телесный, чтобы человек умертвил и посильно поработил тело свое. Всячески надо не допускать согласия с помыслом. Согласие с помыслом вообще в том состоит, что когда что-либо нравится человеку, он услаждается тем в сердце своем и с удовольствием размышляет о том. Если же кто противоречит помыслу и ведет с ним брань, чтобы не принимать его, это не есть согласие, но брань, и сие приводит человека к опытности и успеху» (90).

«Без болезни сердечной никто не получает дарования различать помыслы. Когда же Бог подаст кому сие дарование, тогда он всегда уже будет в состоянии различать помыслы духом Его» (96).

«Утром немного соберешься в себя, но потом дело за делом развлекают тебя, и к вечеру являешься пуст, омрачен и уныл: «Как быть? – Погиб я». Не должно тебе отчаиваться вследствие этого. Кормчий, когда корабль его бьют волны, не отчаивается в своем спасении, но управляет кораблем, пока не приведет его в пристань. Так и ты, видя, что увлекся и рассеялся в деле, воззови себя к началу пути, говоря с пророком: «И рех, ныне начах» (Пс. 76, 11). Рассматривай также встречающиеся дела и обсуждай, как вести их не отставая от своего внутреннего делания. Попечение ради Бога есть духовное делание, исполняемое и совершаемое во спасение души. Старайся, по силе своей, не опутывать себя мелочными делами, ограничиваясь самонужнейшим. Будь разумно внимателен к себе, и Бог поможет тебе» (100).

«Да даст тебе Господь разум духовный, чтобы ты мог во всех делах твоих поступать разумно. Воздерживай язык свой от празднословия, чрево от сластолюбия и не раздражай ближнего. Не будь дерзок, почитай себя за ничто, храни любовь ко всем и имей всегда Бога в уме своем, поминая, когда явлюся лицу Божию (Пс. 41, 3). Сохрани сие, и земля твоя принесет сторичный плод Богу» (101).

«Не плач происходит от слез, а слезы от плача. Если человек, не обращая внимания на чужие грехи, на свои одни смотрит, то приобретает плач. Ибо через сие собираются его помыслы и, собираясь таким образом, рождают в сердце печаль по Богу (2Кор. 7, 10), а печаль эта – слезы». (109).

«Если страстный помысл войдет в сердце, чем отражать его: тем ли, чтобы противоречить ему, или произнести запрещение и как бы прогневаться на него, или тем, чтобы прибегнуть к Богу и повергнуть пред Ним свою немощь? – Страсти те же скорби, и Господь не отделил их, но сказал: «Призови Мя в день скорби твоея, и изму тя, и прославиши Мя» (Пс. 49, 15). И потому в отношении всякой страсти ничего нет полезнее, как призывать имя Божие. Противоречить же прилично не всем, но только сильным о Боге, которым повинуются бесы. Если же кто из них (немощных) будет противоречить, бесы ругаются над ним, что, находясь в их власти, он им же противоречит. Также и запрещать им дело мужей великих, имеющих над ними власть. Многие ли из святых запрещали диаволу, подобно Михаилу Архангелу, который сделал сие потому, что имел власть. Нам же немощным остается только прибегать к имени Иисусову, ибо страсти, как сказано, суть демоны – и уходят (от призывания сего имени)» (111).

«Когда отягощаюсь помыслами при псалмопении или без оного и призываю в помощь имя Божие, то враг внушает мне, что непрестанное призывание имени Божия ведет к возношению, ибо человек может при том думать, что он хорошо делает. Как надлежит помышлять о сем? – Мы знаем, что болящие всегда требуют врача и врачеваний его и обуреваемые непрестанно спешат к пристанищу, дабы не постигло их потопление. Посему-то и пророк взывает, говоря: «Господи, прибежище был еси нам в род и род» (Пс. 89, 1), – и еще: «Бог нам прибежище и сила, помощник в скорбех, обретших ны зело» (Пс. 45, 2). Если же Он прибежище наше, то вспомним, что говорит Он: «Призови Мя в день скорби твоея, и изму тя, и прославиши Мя» (Пс. 49, 15). Итак, научимся тому, что во время скорби непременно надобно призывать милостивого Бога. Призывая же имя Божие, да не возносимся помыслом. Кто, кроме безумного, превозносится, получая от кого-либо помощь?! Мы же, как имеющие нужду в Боге, призывая имя Его в помощь на сопротивных, если не безумны, то не должны возноситься помыслом, ибо по нужде призываем и скорбя прибегаем. Сверх того, мы должны знать, что непрестанно призывать имя Божие есть врачевание, убивающее не только страсти, но и самое действие их. Как врач изыскивает врачевание или пластырь на рану страждущего, и они действуют, причем больной и не знает, как сие делается, так точно и имя Божие, будучи призываемо, убивает все страсти, хотя мы и не знаем, как сие совершается» (146).

«Хорошо ли всегда помышлять (о Боге) в сердце своем, или сердечно молиться Ему без содействия языка? Когда случается, что я упражняюсь в сем, мысль моя погружается в рассеянность, и я пребываю будто в сонных мечтаниях.– не уклоняться умом и не погружаться сильно в рассеянность или мечтание есть дело совершенных, могущих управлять умом своим и содержать его всегда в страхе Божием. А тот, кто не может иметь постоянного трезвения по Богу, пусть передает поучение и языку (т. е. пусть и языком повторяет слово, обращенное к Богу). Подобное сему видим и на плавающих в море: те из них, которые искусны, смело ввергают себя в море, зная, что оно не может потопить хорошо обучившихся искусству плавания. Начинающий же обучаться сему искусству, почувствовав, что он находится в глубоком месте, из опасения утонуть, спешит выбраться из глубины на берег и, отдохнув немного, снова бросается в глубину и упражняется таким образом, чтобы совершенно узнать это искусство, пока достигнет степени изучивших оное прежде его» (152).

«Движение (против злых помыслов) должно состоять в том, чтобы не склоняться к лукавому помыслу и не соглашаться с ним, но безмятежно прибегать к Богу. Итак, если войдет помысл, не смущайся, но рассмотри, что он хочет сделать, и сопротивляйся, безмятежно призывай Господа. Господь, пришедши в землю иудейскую, т. е. в сердце человеческое, изгонит бесов. Итак, воззови к Нему, как ученики: «Наставниче, спаси ны, погибаем» (Мф. 8, 25), – и Он, пробудившись, запретит ветрам – и утихнут, ибо Его есть сила и слава во веки» (161).

«Сколько имеешь силы, уничижай себя день и ночь, понуждаясь увидеть себя ниже всякого человека. Это есть истинный путь и кроме него нет другого» (162).

«Если вижу, что кто-нибудь поступает неприлично, могу ли я судить о сем неприличии? И как избежать проистекающего отсюда осуждения ближнего? – То дело, которое действительно неприлично, мы не можем не признать за неприличное, ибо иначе как избежим происходящего от него вреда? Того же, кто делает такое дело, осуждать не следует, как по слову Писания: «Не судите, да не осуждены будете» (Лк. 6, 37), так и потому, что нам должно признавать самих себя грешными более всех, а равно и потому, что согрешение брата мы должны считать за свое собственное и ненавидеть лишь диавола, прельстившего его. Когда бы кто столкнул другого в яму, то мы порицаем не того, кто упал в яму, а того, кто столкнул его, так точно и здесь. Случается, что человек делает дело, которое видящим оное кажется неприличным, но оно совершается по благому намерению делающего. А равно мы не знаем и того, не сделается ли согрешивший брат посредством покаяния благоугодным Богу, через свое смиренномудрие и исповедание. Фарисей отошел осужденным за свое величание. Зная сие, будем подражать мытареву смирению и осуждать самих себя, чтобы быть оправданными, и убегать фарисейского величания, чтобы не быть осужденными.<...> От желания человекоугодия человек приходит в тщеславие. Когда же оно умножится, приходит гордость» (163).

«Должно ли любопытствовать о Божественных Тайнах? И, приступая к ним, грешный осуждается ли, как недостойный? – Придя во св. храм для принятия Тела и Крови Христовых и принимая оные, внимай себе, чтобы несомненно веровать истине сего (таинства). А как сие бывает, не любопытствуй, но верь, как сказано: «Сие есть Тело Мое, Сия есть Кровь Моя» (Мф. 26, 26; Мк. 14, 22–24). Господь дал нам их во оставление грехов. Надеемся, что, кто верует так, тот не осудится, а кто не верует, уже осужден есть. Итак, не воспрещай себе приступать, осуждая себя как грешного, но признавай, что грешник, приступающий к Спасителю, удостоивается отпущения грехов. И в Писании видим приступающих к Нему с верою и слышащих оный Божественный глас: «Отпущаются тебе греси твои мнози» (Мф. 9, 2, 5; Мк. 2, 5; Лк. 7, 47–48). Послушай и Самого Господа, Который говорит: «Не приидох спасти праведных, но грешныя» (Лк. 5, 32). Итак, признавая себя грешным, приступи к Могущему спасти погибшего (Мф. 18, 11; Лк. 19, 10)» (167).

«Стоишь ли ты, или сидишь, или лежишь, пусть бодрствует сердце твое в твоем псалмослужении. Предавайся молитве, непрестанно прибегая к Богу, днем и ночью, и тогда враги, борющие душу, отступят постыженные» (173).

«Слушать с удовольствием злословие есть также злословие и заслуживает равного с ним осуждения» (179).

«Когда услышу, что кто-нибудь худо говорит о мне, что мне делать? – Встань на молитву и помолись сперва о нем, потом о себе, говоря: «Господи, Иисусе Христе! Помилуй сего брата и меня, непотребного раба Твоего, и покрой нас от лукавого, молитвами святых Твоих. Аминь» (177).

«Во время беседы с кем-либо, хорошо ли призывать имя Божие? – И во время беседы, и прежде беседы, и после беседы, во всякое время и во всяком месте должно призывать имя Божие. Писание говорит: «Непрестанно молитеся» (1Сол. 5, 17), – ибо через сие упраздняется всякое искушение» (190).

«Как может человек непрестанно молиться? – Когда кто бывает наедине, то должен упражняться в псалмопении и молиться устами и сердцем, если же кто будет на торгу и вообще вместе с другими, то не следует молиться устами, но одним умом. При сем надлежит соблюдать глаза, для избежания рассеяния помыслов и сетей вражиих» (191).

«Когда молюсь или упражняюсь в псалмопении и не ощущаю силы произносимых слов, по причине сердечного нечувствия, какая мне польза от сего (моления)? – Хотя ты и не ощущаешь (силы того, что произносишь), но бесы ощущают ее, слышат и трепещут. Итак, не переставай упражняться в псалмопении и молитве, и мало-помалу, помощию Божиею, нечувствие твое преложится в мягкость» (192).

Переходим теперь к великому наставнику безмолвия и совершенной молитвы прп. Исааку Сирину, епископу Ниневийскому, жившему в VI в.

«Начало истинной жизни в человеке – страх Божий». (Св. Исаак Сирианин. Творения. Слова подвижнические. 3-е изд. Сергиев Посад, 1911. Слово 1. С.З).

«Умудрись в основание шествия твоего полагать страх Божий и в немного дней, не делая кружений на пути, будешь у врат Царствия» (Там же. С. 5).

«Преследуй сам себя – и враг твой прогнан будет приближением твоим. Умирись сам с собою, и умирятся с тобою небо и земля. Потщись войти во внутреннюю свою клеть – и узришь клеть небесную, потому что та и другая – одно и то же, и, входя в оную, видишь обе. Лествица оного Царствия внутри тебя, сокровенна в душе твоей. В себе самом погрузись от греха и найдешь там восхождения, по которым в состоянии будешь восходить» (Еп. Феофан. О трезвении и молитве. Св. Исаак, § 14).

«Постоянно утруждай себя молитвами пред Богом в сердце, носящем чистый помысел, исполненный умиления, – и Бог сохранит ум твой от помыслов нечистых и скверных, да не укорится о тебе путь Божий». (Там же, § 16).

«Начало помрачения ума прежде всего усматривается в лености к Божией службе и молитве. Ибо если душа сперва не отпадет от этого, нет иначе пути к душевному обольщению, когда же (за леность к молитве) лишается она Божией помощи, удобно впадает в руки противников» (Там же, § 19).

«Иное есть чистота ума, и иное – чистота сердца. Ибо ум есть одно из душевных чувств, а сердце обнимает в себе и держит в своей власти внутренние чувства. Оно есть корень, а если корень свят, то и ветви святы, т. е. если сердце доводится до чистоты, то ясно, что очищаются и все чувства. Если ум приложит старание к чтению Божественных Писаний или потрудится несколько в постах, в бдениях, в безмолвиях, то забудет прежний свой образ мыслей и достигнет чистоты, как скоро удалится от скверного жития, однако же не будет иметь постоянной чистоты, потому что как скоро он очищается, так же скоро и оскверняется. Сердце же достигает чистоты многими скорбями, лишениями, удалением от общения со всем, что в мире мирского, и умерщвлением себя для всего этого. Если же достигло оно чистоты, то чистота его не сквернится чем-либо малым, не боится великих, явных браней, разумею брани страшные, потому что прибрело себе крепкий желудок, который может скоро переварить всякую пищу, не сваримую в людях немощных... Так, всякая чистота, приобретенная скоро, в короткое время и с малым трудом, скоро теряется и оскверняется. Чистота же, достигнутая многими скорбями и приобретенная продолжительным временем, не страшится какого-либо не превышающего меру приражения в которой-либо из частей души, потому что укрепляет душу Бог. Ему слава во веки веков. Аминь» (Там же, § 30).

«Чист умом не тот, кто не знает зла (ибо такой будет скотоподобным), не тот, кто по естеству находится в состоянии младенческом, не тот, кто принимает на себя вид чистоты. Но вот чистота ума – просветление Божественным, по деятельном упражнении в добродетелях. И не смеем сказать, чтобы приобрел кто сие без искушения помыслами, потому что иначе он был бы не облеченный телом. Ибо не отваживаемся говорить, чтобы естество наше до самой смерти не было боримо и не терпело вреда. Искушением же помыслов называю не то, чтобы подчиняться им, но чтобы положить начало борьбе с ними». (Там же, § 27).

«Кто хранит сердце свое от страстей, тот ежечасно зрит Господа. У кого помышления всегда о Боге, тот прогоняет от себя демонов и искореняет семя их злобы. Кто ежечасно назирает за своею душою, у того сердце возвеселится откровениями. Кто зрение ума своего сосредоточивает внутри себя самого, тот зрит в себе духовную зарю. Кто возгнушался всяким парением ума, тот зрит Владыку внутри сердца своего» (Там же, § 46).

«Страсти искореняются и обращаются в бегство непрестанным погружением мысли в Боге. Это меч, умерщвляющий их. Кто желает видеть Господа внутри себя, тот прилагает усилие очищать сердце свое непрестанным памятованием о Боге. И таким образом при светлости очей ума своего ежечасно он будет зреть Господа. Что бывает с рыбою, вышедшею из воды, то бывает с умом, который выступил из памятования о Боге и парит памятованием о мире» (Там же, § 51).

«Деятельность крестная двоякая: по двоякости естества и она разделяется на две части. Одна, состоя в претерпении плотских скорбей, производимых действованием раздражительной части души, и есть, и называется деятельность. А другая заключается в тонком делании ума и в Божественном размышлении, а также и в пребывании на молитве и т. д.; она совершается вожделевательною частью души и называется созерцанием. И одна, т. е. деятельность, очищает, по силе ревности, страстную часть души, а вторая – действенность душевной любви, т. е. естественное вожделение, которое просветляет умную часть души. Всякого человека, который прежде совершенного обучения в первой части, переходит к сей второй, привлекаемый ее сладостию, не говорю уже – своею леностию, постигает гнев (Божий) за то, что не умертвил прежде уды свои, яже на земли (Кол. 3, 5), т. е. не уврачевал немощи помыслов терпеливым упражнением в делании крестного поношения, но дерзнул в уме своем возмечтать о славе крестной. Сие-то и значит сказанное древними святыми, что если ум вознамерится взойти на крест прежде, нежели чувства его, исцелясь от немощи, придут в безмолвие, то постигает Божий гнев. Сие восхождение на крест, навлекающее гнев, бывает не в первой части претерпения скорбей, т. е. распятия плоти, но когда человек входит в созерцание, а это есть вторая часть, следующая за исцелением души. У кого ум осквернен постыдными страстями и кто поспешает наполнить ум свой мечтательными помыслами, тому заграждаются уста наказанием за то, что, не очистив прежде ума скорбями и не покорив плотских вожделений, но положившись на то, что слышало ухо и что написано чернилами, устремился он прямо вперед идти путем, исполненным мраков, когда сам слеп очами. Ибо и те, у кого зрение здраво, будучи исполнены света и приобретя себе вождей благодати, день и ночь бывают в опасности, между тем как очи у них полны слез и они в молитве и в плаче продолжают служение свое целый день, даже и ночь, по причине ужасов, ожидающих их в пути и встречающихся им страшных стремнин и образов истины, оказывающихся перемешанными с обманчивыми призраками вещей. Говорят: «Что от Бога, то приходит само собою, а ты и не почувствуешь». Это правда, но только если место чисто, а не осквернено. Если же нечиста зеница душевного ока твоего, то не дерзай устремлять взор на солнечный шар, чтобы не утратить тебе сего малого луча, т. е. простой веры, и смирения, и сердечного исповедания, и малых посильных тебе дел, и не быть извергнутым в единую область духовных существ, которая есть тьма кромешная, то, что вне Бога, и есть подобие ада, как извергнут был тот, кто не устыдился прийти на брак в нечистых одеждах» (Слово 2. С. 12).

«Всякому делу свой порядок, и всякому роду жизни известное время. Кто прежде времени начинает что сверх его меры, тот ничего не приобретает, а усугубляет только себе вред» (Слово 11. С. 51).

«Как из многих тысяч едва находится один, исполнивший заповеди и достигший через то душевной чистоты, так из тысячи разве один найдется, при великом рачении и бдительности сподобившийся достигнуть чистой молитвы, а достигший того таинства, которое уже за сею молитвою, едва находится из рода в род» (Еп. Феофан. Там же, § 66).

«Какой признак того, что чистота начала водворяться в сердце? – Когда сподобится кто благодати слез, проливаемых без принуждения, потому что слезы положены уму как бы некиим пределом между телесным и духовным, между состоянием страстным и чистотою. Пока не примет человек этого дарования, дело его совершается еще во внешнем только человеке и еще вовсе не ощутил он действенности того, что сокрыто в духовном человеке» (Там же, § 82).

«Если просишь, чего у Бога и Он медлит услышать тебя вскоре, не печалься, потому что ты не премудрее Бога. Бывает же сие с тобою или потому, что недостоин ты получить просимое, или потому, что пути сердца твоего не соответственны, но противны прошениям твоим, или потому, что не пришел ты еще в меру, чтобы приять дарование, которое просишь. Ибо не должно нам прежде времени касаться великих мер, чтобы дарование Божие, от скорости приятия оного, не сделалось бесполезным, потому что легко полученное – скоро и утрачивается, все же, приобретенное с болезнию сердечною, и хранится с осторожностию» (Слово 5. С. 2).

«Вне искушений не усматривается Промысл Божий, невозможно приобрести дерзновения пред Богом, невозможно научиться премудрости Духа, нет также возможности, чтобы Божественная любовь утвердилась в душе твоей. Прежде искушений человек молится Богу как чужой кто. Когда же входит в искушения по любви к Богу и не допускает в себя изменения (остается непоколебим), тогда поставляется перед Богом как бы имеющий Его должником своим и как искренний друг, потому что, во исполнение воли Божией, вел брань с врагом Божиим и победил его» (Слово 5. С. 30).

«Всякая молитва, в которой не утруждалось тело и не скорбело сердце, вменяется за одно с недоношенным плодом чрева, потому что такая молитва не имеет в себе души» (Слово 11. С. 52).

«Иное слово действенное, и иное слово красивое. И без незнания вещей мудрость умеет украшать слова свои, говорить истину, не зная ее, и толковать о добродетели, хотя сам человек не изведал опытно дела ее... Что художник, который живописует на стенах воду и не может тою водою утолить свою жажду, и что человек, который видит прекрасные сны, то же и слово, не оправданное деятельностью. Кто говорит о добродетели, что сам испытал на деле, тот так же передает сие слушающему его, как иной отдает другому деньги, добытые трудом своим. И кто из собственного стяжания посевает учение в слух внемлющих ему, тот с дерзновением отверзает уста свои, говоря духовным своим чадам, как престарелый Иаков сказал целомудренному Иосифу: «Аз же даю ти единую часть свыше братии твоея, юже взях у аммореев мечем моим и луком моим» (Быт. 48, 22) (Слово 1. С. 7).

«Если будешь в прекрасной добродетели и не почувствуешь, что вкушаешь от нее наслаждение, то не дивись. Ибо, пока не смирится человек, не получает награды за свое делание. Награда дается не за делание, а за смирение – кто оскорбляет последнее, тот теряет первое» (Еп. Феофан. Там же, § 110).

«Дарование без искушений – погибель для приемлющих оное. Если делаешь доброе перед Богом и Он даст тебе дарование, умоли Его научить тебя смиряться или взять у тебя оное, чтобы оно не было для тебя причиною гибели» (Там же, § 111).

«Путь Божий есть ежедневный крест. Никто не восходил на Небо, живя прохладно. О пути же прохладном знаешь, где он оканчивается» (Там же, § 115).

«Человек, пока в нерадении, боится часа смертного, а когда приблизится к Богу, боится сретения Суда, когда же всецело поступит в предняя, тогда любовию поглощается тот и другой страх» (Там же, § 119).

«Пусть у тебя всегда берет перевес милостыня. Сердце жесткое и немилосердое никогда не очистится. Человек милосердый – врач души своей, потому что как бы сильным ветром из внутренности своей разгоняет он омрачение страсти» (Там же, § 135).

«Разумная душа, быв существенно соединена и сопряжена с чувствами и своими помыслами, естественно увлекается, если человек не будет бодрствовать в сокровенной молитве» (Там же, § 140).

«Смирение и без дел многие прегрешения делает простительными, напротив того, без смирения и дела бесполезны. Что соль для всякой пищи, то смирение для всякой добродетели. Для приобретения его потребно непрестанно печалиться мыслию с уничижением и рассудительною печалию» (Там же, § 155).

«Должно погружаться во внутреннего своего человека и там уединенно пребывать, непрестанно возделывая виноградник сердца своего. И может быть, что сим пребыванием близ внутреннего человека прийдем в совершенное соединение с ведением нашей надежды, живущего в нас Христа» (Там же, § 176).

«Не дела отверзают заключенную дверь сердца, но сердце сокрушенное, и смирение души, когда препобедит страсти смирением». (Там же, § 179).

«Одним из святых написано: кто не почитает себя грешником, того молитва не приемлется Господом» (Там же, § 180).

«Приведем в устройство область сердца делами покаяния и житием благоугодным Богу, Господне же придет само собою, если место в сердце будет чисто и неосквернено». (Там же, § 181).

«Сокровенное делание и заповеди новые и духовные, которые душа хранит, имея в виду страх Божий, обновляют и освещают душу и сокровенно врачуют все члены ее» (Там же, § 182).

«Ничто не может так приблизить сердце к Богу, как милостыня, и ничто не производит в душе такой тишины, как произвольная нищета» (Там же, § 195).

«Когда человек закроет врата градские, т. е. чувства, тогда ратует внутри, и не боится злоумышляющих вне града» (Там же, § 196).

«Чем погубил ты доброе, тем приобретай оное. Погубил ты целомудрие, Бог не примет от тебя милостыни, если пребываешь в блуде, потому что хочет от тебя святыни тела» (Там же, § 200).

«Телесные труды без чистоты ума то же, что бесплодная утроба и иссохшие сосцы, потому что не могут приблизиться к ведению Божию. Тело они утомляют, но не заботятся искоренить страсти в уме, а потому ничего и не пожинают» (Там же, § 209).

«Как благодать на благодать людям по крещении дано покаяние. Ибо покаяние есть второе возрождение от Бога. И то дарование, которого залог прияли мы от веры, приемлем покаянием. Покаяние есть дверь милости, отверстая усильно ищущим его, сею дверию входим в милость Божию, помимо этого входа не обретем милости; еси бо, по слову Божественого Писания, согрешиша, оправдаеми туне благодатию Его (Рим. 3, 23, 24). Покаяние есть вторая благодать и рождается в сердце от веры и страха (Божия)». (Слово 83. С. 397).

«Есть ведение, предшествующее вере, и есть ведение, порождаемое верою. Ведение, предшествующее вере, есть ведение естественное, а порождаемое верою есть ведение духовное. Есть ведение естественное, различающее добро от зла, и оно именуется естественною рассудительностью, которою естественно, без научения, распознаем добро и зло. Сию (рассудительность) Бог вложил в разумную природу, при помощи же научения она получает приращение и пополнение. Нет человека, который бы не имел ее. Лишенные этой силы ниже разумной природы, и утративших сию познавательную силу... пророк справедливо уподобил несмысленным скотам. Сею (рассудительностью) можно нам обретать путь Божий. Это есть естественное ведение; оно предшествует вере и есть путь к Богу. Ею (рассудительностью) научаемся различать добро от зла и принимать веру. И сила природы свидетельствует, что человеку подобает веровать в Того, Кто сотворил все это, веровать и словесам заповедей Его и исполнять их. От веры же рождается страх Божий, и когда он будет сопровождать дела и постепенно взойдет к деланию, тогда рождает он духовное ведение, о котором сказали мы, что рождается оно от веры. Итак, вера производит в нас страх; страх же понуждает нас к покаянию и деланию. Так дается человеку духовное ведение, т. е. ощущение тайн, которое рождает веру истинного созерцания. Таким образом, не просто от одной только веры рождается духовное ведение, но вера рождает страх Божий, и когда в Божием страхе начнем действовать, от действия страха Божия рождается духовное ведение... Не страх Божий рождает сие духовное ведение (ибо чего нет в природе, то не может и родиться), но ведение сие дается, как дар, деланию страха Божия. Когда исследуешь внимательно делание страха Божия, тогда найдешь, что оно есть покаяние. И духовное ведение, за ним следующее, есть то самое, о чем сказали мы, что залог его (ведения) прияли мы в крещении, а дарование его приемлем покаянием. И дарование сие, о котором сказали мы, что приемлем оное покаянием, есть духовное ведение, подаваемое, как дар, деланию страха. Духовное же ведение есть ощущение сокровенного. И когда ощутит кто сие невидимое и во многом превосходнейшее, тогда приемлет оно от сего именование духовного ведения, и в ощущении его рождается иная вера, не противная вере первой, но утверждающая ту веру. Называют ее верою созерцательною. Дотоле был слух (т. е. вера от слуха – Рим. 10, 17), а теперь созерцание; созерцание же несомненнее слуха» (Слово 84. С. 399).

Все роды и виды молитвы, какими только люди молятся Богу, имеют пределом чистую молитву. Ибо и воздыхания, и коленопреклонения, и сердечные прошения, и сладчайшие вопли, и все виды молитвы, как я сказал, имеют пределом чистую молитву, и до нее только имеют возможность простираться... Чистота и нечистота молитвы зависит от следующего: как скоро в то самое время, как ум приуготовляется принести (молитву), примешивается к ней какая-либо постронняя мысль или беспокойство о чем-нибудь, тогда молитва сия не называется чистою, потому что не от чистых животных принес ум на жертвенник Господень, т. е. на сердце – этот духовный Божий жертвенник... После чистой молитвы иной молитвы нет. До сего только предела всякое молитвенное движение и все виды молитвы доводят ум властию свободы. Потому и подвиг в молитве. А за сим пределом будет уже изумление, а не молитва, потому что все молитвенное прекращается, наступает же некое созерцание, и не молитвою молится ум... Иное дело молитва, а иное – созерцание в молитве, хотя молитва и созерцание заимствуют себе начало друг в друге. Молитва есть сеяние, а созерцание – собирание рукоятей... Как из многих тысяч едва находится один, исполнивший заповеди и все законное с малым недостатком и достигший душевной чистоты, так из тысячи разве один найдется, сподобившийся, при великой осторожности, достигнуть чистой молитвы, расторгнуть этот предел и приять оное таинство, потому что чистой молитвы никак не могли сподобиться многие, сподобились же весьма редкие, а достигший того таинства, которое уже за сею молитвою, едва, по благодати Божией, находится и из рода в род... И если чистою молитвою едва ли кто молится, то что сказать о молитве духовной? У святых отцов было в обычае всем добрым движениям и духовным деланиям давать именование молитвы. И не только отцам, но и всем, которые просвещены ведением, обычно всякое прекрасное делание вменять почти за одно с молитвою... Иногда сию, так называемую духовную, молитву в одном месте называют путем, а в другом ведением и инде – умным видением. Видишь, как отцы переменяют названия духовных предметов. Ибо точность именований устанавливается для предметов здешних, а для предметов будущего века нет подлинного и истинного названия, есть же о них одно простое ведение, которое выше всякого наименования и всякого составного начала, образа, цвета, очертания и всех придуманных имен. Поэтому, когда ведение души возвысится из видимого мира, тогда отцы в означение оного ведения употребляют, какие хотят, названия, т. к. точных именований оному никто не знает. Но, чтобы утвердить на сем ведении душевные помышления, употребляют они наименования и притчи, по изречению св. Дионисия, который говорит, что ради чувств употребляем притчи, слоги, приличные имена и речения. Когда же действием Духа душа подвигнута к Божественному, тогда излишни для нас и чувства, и их деятельность, равно как излишни силы духовной души, когда она, по непостижимому единству, соделывается подобною Божеству и в своих движениях озаряется лучом высшего света. Итак, поверь, брат, что ум имеет возможность различать свои движения только до предела чистой молитвы. Как же скоро достигнет туда и не возвращается вспять или оставляет молитву – молитва делается тогда как бы посредницею между молитвою душевною и духовною. И когда ум в движении, тогда он в душевной области; но как скоро вступает он в оную область, прекращается и молитва. Ибо святые, в будущем веке, когда ум их поглощен Духом, не молитвою молятся, но с изумлением водворяются в веселящей их славе. Так бывает и с нами. Как скоро ум сподобится ощутить будущее блаженство, забудет он и самого себя, и все здешнее, и не будет уже иметь в себе движения к чему-либо. Посему некто с уверенностью осмеливается сказать, что свобода воли путеводит и приводит в движение посредством чувств всякую совершаемую добродетель и всякий чин молитвы, в теле ли то, или в мысли, и даже самый ум – этого царя страстей. Когда же управление и смотрение Духа возгосподствует над умом, – этим домостроителем чувств и помыслов, тогда отъемлется у природы свобода, и ум путеводится, а не путеводит. И где тогда будет молитва, когда природа не в силах иметь над собою власти, но иною силою путеводится, сама не знает куда и не может совершать движений мысли, в чем бы ей хотелось, но овладевается в тот час пленившею ее силою, и не чувствует, где путеводится ею? Тогда человек не будет иметь и хотения; даже, по свидетельству Писания, не знает, в теле он или вне тела (2Кор. 12, 2). И будет ли уже молитва в том, кто столько пленен и не сознает сам себя? Посему никто да не глаголет хулы и да не дерзает утверждать, что молится духовною молитвою. Такой дерзости предаются те, которые молятся с кичливостью, невежды ведением, и лживо говорят о себе, будто бы, когда хотят, молятся они духовною молитвою. А смиренномудрые и понимающие дело соглашаются учиться у отцов и знать пределы естества и не дозволяют себе предаваться таким дерзким мыслям» (Слово 16. С. 61 и след.).

В другом месте св. Исаак дает еще такое определение духовной молитвы: «Душевные движения за строгую непорочность и чистоту, делаются причастными действенности Св. Духа. И ее сподобляется один из многих тысяч людей, потому что это – тайна будущего состояния и жития. Ибо он возносится, и естество пребывает недейственным, без всякого движения и памятования о здешнем. Не молитвою молится душа, но чувством ощущает духовные вещи оного века, превышающие понятие человеческое, уразумение которых возможно только силою Св. Духа. А это есть умное созерцание, но не движение и не взыскание молитвы, хотя от молитвы заимствовало себе начало» (Слово 21. С. 104).

Иерей. То, о чем Вы сейчас говорили, очень напоминает слова св. Максима Капсокаливита, сказанные во второй половине его беседы с прп. Григорием Синаитом, которую Вы вспоминали в конце прошлой нашей беседы.

Инок. Совершенно верно. И там и здесь речь идет об одном и том же, именно о тех молитвенных состояниях, которые начинаются, по словам св. Исаака, за пределами чистой молитвы, которая является концом самовластной человеческой молитвы. Эти молитвенные состояния уже и не называются молитвою, а носят различные другие наименования, причину многообразия коих также объясняет св. Исаак. Называются они и видением, и созерцанием, и изумлением, называются, кроме того, и духовною молитвою. Самовластно человек не может войти в эти состояния, но вводится в них Духом Святым, независимо от воли и усилий человека. Стремиться войти в них самовластно – не только не благоговейно и дерзостно, но и безрассудно; без благодатной силы Св. Духа, человек, по словам св. Григория Синаита, видит тогда не видения или созерцания, а только свои собственные мечтания и, таким образом, впадает в прелесть. Я рад, батюшка, что Вы обратили внимание на это сходство между словами св. Исаака и словами прп. Максима. И тот и другой напоминают нам, чтобы мы не забывали о тех высших и запредельных для человеческого сознания молитвенных состояниях, первым шагом к которым является смиренная деятельная Иисусова молитва, изучению которой мы посвящаем наши беседы. Но обратимся снова к более простым и более доступным нашему разумению и нашему малому опыту, мыслям и наставлениям св. Исаака.

«Восчувствовавший грехи свои лучше того, кто молитвою своею воскрешает мертвых... Кто сподобился увидеть самого себя, тот лучше сподобившегося увидеть ангелов...» (Слово 41. С. 175).

«Не наказует и не судит Бог человека за невольное движение, если и согласимся на время с помыслом. Ежели в тот же час отвергнем в себе страсть и явится в нас сокрушение, то Господь не взыскивает с нас за такое нерадение; взыскивает же за нерадение, которому действительно ум предается так, что взирает на это бесчувственно и признает это чем-то должным и полезным, а не почитает сего для себя опасною заботою. Будем же всегда молиться Господу так: «Христе, полнота истины, да воссияет в сердцах наших истина Твоя, и да познаем, как по воле Твоей ходить путем Твоим!» (Слово 40. С. 170).

«Многие отцы более, нежели о делах, прилагали попечение о благочинии чувств и о телесном навыке, потому что отсюда происходит благочиние помыслов. Много причин встречается человеку вне его воли, которые заставляют его выходить из пределов свободы своей. И если не будет он охраняем в чувствах своих предварительно снисканным неослабным навыком, то может случиться, что долгое время не войдет он сам в себя, и не обретет первоначального мирного своего состояния» (Слово 41. С. 172).

«Если хочешь узнать, смиренномудр ли ты, то испытай себя, не приходишь ли в смятение, когда тебя обижают» (Еп. Феофан, § 215).

«Когда случится, что душа твоя внутренне наполняется тьмою, и, подобно тому, как солнечные лучи закрываются на земле тьмою облаков, душа на несколько времени лишается духовного утешения, и свет благодати внутри померкает, по причине осеняющего душу облака страстей, и потому, что умалена в тебе радостотворная сила, и ум приосенила необычная мгла, ты не смущайся мыслию и не подавай руки душевному расслаблению, но терпи, читай книги учителей, принуждай себя к молитве и жди помощи. Она придет скоро, чего и не узнаешь ты» (Там же, § 239).

«Если до вшествия в град смирения примечаешь в себе, что успокоился ты от мятежа страстей, то не доверяй себе... Враг готовит тебе какую-либо засаду, и после этого покоя жди великой тревоги и великого мятежа». (Там же, § 261).

«Диавол усиливается сначала сделать, чтобы оставлена была непрестанная сердечная молитва, а потом внушает пренебрежение к установленным временам молитвы и правила, совершаемого телесно. И, таким образом, в начале помысл предается слабости вкусить прежде времени какую-нибудь малость пищи, и что-нибудь самое незначительное и ничтожное... А потом восстает уже в нем и прочее одно за другим» (Там же, § 265).

«Телесное житие по Богу составляют дела телесные; делами же телесными именуются те, которые для очищения плоти в добродетельной деятельности совершаются явными действиями, которыми человек очищается от плотской нечистоты. Житие умное есть дело сердца непрестанно продолжаемое с заботливою мыслью об угождении в чувствах Богу, вездесущему и всевидящему, также непрестанная молитва сердца и хранение себя от страстей тайных, чтобы не встречалось ничего страстного в области сокровенной и духовной. Все это есть дело сердца, оно-то и называется житием умным» (Там же, § 276).

«Делание сердца служит узами для внешних чувств. И если кто с рассудительностью занимается оным, по примеру живших до нас отцов, то сие бывает явно по следующим в нем трем явлениям: не связан он телесными выгодами, не любит чревоугодия и совсем далека от него раздражительность» (Там же, § 286).

«Блажен человек, который познал немощь свою, потому что ведение сие делается для него основанием, корнем и началом всякой благостыни. Но никто не может ощутить немощь свою, если не будет попущено на него хотя малого искушения тем, что утомляет или тело, или душу. Тогда, сравнив свою немощь с Божиею помощью, тотчас познает ее величие. Но кто познал, что имеет нужду в помощи Божией, тот совершает множество молитв. И в какой мере умножает их, в такой смиряется сердце его» (Там же, § 235).

«Как скоро человек смирится, немедленно окружает его милость. И тогда сердце ощущает Божественную помощь; потому что обретает возбуждающуюся в нем некую силу уверенности. Когда же человек ощутит, что Божественная помощь действительно вспомоществует ему, тогда сердце его мгновенно исполняется веры. Из сего уразумевает он, что молитва есть прибежище ищущим помощи, источник спасения, сокровище упования, свет пребывающим во тьме, щит избавления во брани, стрела изощренная на врагов. Отныне услаждается уже он молитвою веры; сердце его делается светлым от упования; и от великого веселия вид молитвы своей изменит он в благодарственные гласы. Не с трудом и утомлением молится тогда человек, какова всякая иная молитва, каковою молится человек до ощущения сей благодати; но с сердечною радостию и удивлением непрестанно источает благодарственные движения, при неисчислимых коленопреклонениях и от множества возбуждения к удивлению пред благодатию Божиею внезапно возвышает глас свой, песнословя и прославляя Бога. И отныне да престанет он помышлять суетное, да пребывает неотступно пред Богом в непрестанной молитве с боязнию и страхом, чтобы не лишиться великой Божией помощи» (Там же, § 236).

«Пока не достигнешь слез, знай, что еще миру служит сокровенное твое, и Божие дело делаешь ты внешним человеком, внутренний же твой человек еще бесплоден, потому что плод его начинается слезами. Когда достигнешь области слез, тогда знай, что ум твой вышел из темницы мира сего, поставил ногу свою на стезю нового века и начал обонять вонь чудного нового воздуха. Слезы источаться начали, потому что приблизилось рождение духовного младенца. Общая всех матерь, благодать, вожделевает таинственно в душе произвести на свет будущего века Божественный образ. И у всякого, пребывающего с Богом, бывает по временам сие утешение, т. е. слезы, то когда он в умственном созерцании, то когда занят словами Писаний, то когда бывает в молитвенном собеседовании. Но я говорю не о сем чине слез, а о том, какой бывает у плачущего непрерывно день и ночь. У такого очи уподобляются водному источнику до двух и более лет, а потом приходит он в умирение помыслов, по умирении помыслов входит в тот покой, о котором сказал ап. Павел (Евр. 4, 3), по сем же мирном упокоении ум начинает созерцать тайны. Тогда Дух Святой начинает открывать ему небесное, и вселяется в нем Бог, и человек начинает ощущать в себе, хотя неясно и гадательно, то изменение, какое приимет внутреннее естество при обновлении всяческих» (Там же, § 240).

Но об этом уже не нам судить.

К древним отцам Церкви близко примыкает наш, отечественный подвижник, прп. Серафим Саровский, который и по святости своей жизни, и по своим великим подвигам и трудам является и в наши слабые дни «яко един от древних». Поэтому его наставления о внутреннем делании и об Иисусовой молитве я считаю уместным включить в настоящую беседу.

В жизнеописаниях прп. Серафима мы находим его «духовные наставления» относительно различных сторон духовной и монашеской жизни, из коих мы и заимствуем его наставления о внимании и молитве, пользуясь книгою «Сказание о жизни и подвигах блаженной памяти отца Серафима, Саровской пустыни иеромонаха и затворника. 3-е изд. М., 1851 г.»

Прп. Серафим прежде всего требует крепкой и непоколебимой, горячей веры в Бога, и его первое наставление есть наставление о Боге, которое и является основанием всех дальнейших наставлений. Бог есть огнь, согревающий и разжигающий сердца и утробы. Итак, если ощущаем в сердцах своих хлад, который от диавола, ибо диавол хладен, то призовем Господа, и Он, пришед, согреет наше сердце совершенною любовию не только к Нему, но и к ближнему. И от лица теплоты изгонится хлад доброненавистника» (С. 63).

«Не называй Бога правосудным, – говорит прп. Исаак, – ибо в делах твоих не видно Его правосудия. Если Давид и называл Его правосудным и правым, но Сын Его показал нам, что Он более благ и милостив. Где Его правосудие? Мы были грешники – и Христос умер за нас» (Там же).

«Если не знаешь Бога, то невозможно, чтобы возбудилась в тебе любовь к Нему, и не можешь любить Бога, если не увидишь Его, ибо созерцание Его не предшествует познанию Его» (С. 64).

«О делах Божиих не должно рассуждать по насыщении чрева, ибо в наполненном чреве нет ведения таин Божиих» (Там же).

«Прежде всего должно веровать в Бога, яко есть, и взыскающим Его мздовоздатель бывает (Евр. 11, 6). Вера, по учению прп. Антиоха, есть начало нашего соединения с Богом, истинно верующий есть камень храма Божия, уготованный для здания Бога Отца, вознесенный на высоту силою Иисуса Христа, т. е. крестом, помощию вервия Духа Святого» (С. 64).

«Вера без дел мертва есть» (Иак. 2, 26), а дела веры суть любовь, мир, долготерпение, милость, смирение, упокоение от всех дел, как и Бог почил от Своих дел, несение креста и жизнь по духу. Только эта вера вменяется в правду. Истинная вера не может быть без дел; кто истинно верует, тот непременно имеет и дела» (С. 65).

«Все, имеющие твердую надежду на Бога, возводятся к Нему и просвещаются сиянием вечного света» (С. 65).

«Истинная надежда ищет единого Царствия Божия и уверена, что все земное, потребное для жизни временной, несомненно дано будет» (С. 65).

«Сердце не может иметь мира, доколе не стяжешь сей надежды. Она умиротворит его и вольет в него радость» (С. 65).

«Стяжавший совершенную любовь существует в жизни сей так, как бы не существовал... Он весь изменился в любовь к Богу и забыл всякую другую любовь. Кто любит себя, тот любить Бога не может. А кто не любит себя ради любви к Богу, тот любит Бога» (С. 66).

«Истинно любящий Бога считает себя странником и пришельцем на земли сей, ибо душою и умом в своем стремлении к Богу созерцает Его одного» (С. 66).

«Человек, принявший на себя проходить путь внутреннего внимания, прежде всего должен иметь страх Божий, который есть начало премудрости» (С. 67).

«В уме его всегда должны быть напечатлены сии пророческие слова: «Работайте Господеви со страхом и радуйтеся Ему с трепетом» (Пс. 2, 11)» (С. 67).

«Он должен проходить путь сей с крайнею острожностию и благоговением ко всему священному, а не небрежно» (С. 67).

«Благоговейная острожность здесь нужна для того, что сие море, т. е. сердце со своими помыслами и желаниями, которое должно очистить посредством внимания, велико и пространно: тамо гади, имже несть числа, – т. е. многие помыслы суетные, неправые и нечистые – порождение злых духов» (С. 67).

«Боясь Бога, ты все будешь делать хорошо. А диавола не бойся, ибо если боишься Бога, то диавола одолеешь, потому что он бессилен» (С. 67).

«Но никто не может стяжать страха Божия, доколе не освободится от всех забот житейских. Когда ум будет беспопечителен, тогда движет его страх Божий и влечет к любви благости Божией» (С. 68).

«Страх Божий приобретается тогда, когда человек, отрекшись от мира и от всего, что в мире, сосредоточит все свои мысли и чувства в одном представлении о законе Божием, и весь погрузится в созерцание Бога и в чувство обещанного святым блаженства» (С. 68).

«Проходящий путь внимания не одному только сердцу своему должен верить, но сердечные свои действия и жизнь свою должен поверять с законом Божиим и с деятельною жизнью подвижников благочестия, которые таковой подвиг проходили. Сим средством удобнее можно и от лукавого избавиться и яснее узреть истину» (С. 70).

«Ум внимательного человека есть как бы поставленный страж, или неусыпный охранитель внутреннего Иерусалима. Стоя на высоте духовного созерцания, он смотрит оком чистоты на обходящие и приражающиеся к душе его противные силы, по псаломнику: «И на враги моя воззре око мое» (Пс. 53, 9)» (С. 70).

«От ока его не скрыт диавол, яко лев рыкающий и иский кого поглотити (1Пет. 5, 8), и те, которые напрягают лук свой состреляти во мраце правых сердцем (Пс. 10, 2)» (С. 70).

«По учению св. отцов, при каждом человеке находятся два ангела; один добрый, другой злой. Ангел добрый тих, кроток и безмолвен. Когда он войдет в сердце человека, то говорит с ним о правде, чистоте, честности, спокойствии и всяком благом деле и о всякой добродетели. Когда почувствуешь это в сердце твоем, то, очевидно, находится в тебе ангел правды. А дух лукавый острожелчен, жесток и безумен. Когда он войдет в сердце твое, то узнавай это по делам его (Сл. 61)» (С. 71).

«Проходящий путь сей (внимания) не должен внимать посторонним слухам, от которых голова может быть наполнена праздными и суетными помыслами и воспоминаниями, но должен быть внимателен к себе» (С. 73).

«Особенно на сем пути наблюдать должно, чтобы не обращаться на чужие дела, не мыслить и не говорить о них, по псаломнику: «Не возглаголют уста мои дел человеческих» (Пс. 16, 4), – а молить Господа: «От тайных моих очисти мя, и от чуждих пощади раба Твоего» (Пс. 18, 13, 14)» (С. 73).

«Человек по телу подобен зажженной свече. Она должна сгореть, и он должен умереть. Но душа бессмертна, потому и попечение наше должно быть более о душе, нежели о теле: «Кая бо польза человеку, аще мир весь приобрящет, душу же свою отщетит?» (Мф. 16, 26)» (С. 73).

«Если самовольно изнурим тело свое до того, что изнурится и дух, то таковое удручение будет безрассудное, хотя бы сие делалось для снискания добродетели. Будет же Господу Богу угодно, чтобы человек испытал на себе болезни, то Он же подаст ему и силу терпения. Итак, пусть будут болезни не от нас самих, но от Бога» (С. 74).

«Если хочешь устроить дом души своея, – говорит прп. Варсонофий, – то прежде приготовь вещество и все потребное, чтобы художнику оставалось придти и устроить. Потребное для такового здания суть твердая вера для устроения стен, древяные окончины, вводящие свет солнечный, который бы освещал дом, чтобы не было в нем ни малейшей темноты. Оконца древяные суть оные пять чувств, честным Крестом Христовым утвержденные, и вводящие свет мысленного солнца правды, и не позволяющие оставаться в дому твоем ни малейшей темноте врага и доброненавистника твоего. Потом требуется покров, да ни во дни солнце не ожжет тебе, ниже луна нощию (Пс. 120, 6). Покров скрепляется любовию к Богу, которая бы, покрывая дом, никогда не падала и не позволяла заходить солнцу во гневе твоем, дабы не увидеть его обличающим тебя в день судный и жгущим в огне геенском, и луну, свидетельствующую о нощном нашем унынии и лености. Наконец, требуется дверь, вводящая в дом и хранящая живущего в нем. Разумей мысленную дверь – Сына Божия, Который говорит: «Аз есмь дверь». Если так устроишь дом души своей и в нем не будет ничего не приличного и не угодного Ему, тогда Он приидет с благословенным Отцом и Духом Святым, и обитель у тебя сотворит, и научит тебя, что такое мир души, просветив сердце твое радостию неизглаголанною» (Варсонофий. Ответ. 171)» (С. 75).

«Душу снабдевать надобно словом Божиим, ибо слово Божие, как говорит Григорий Богослов, есть хлеб ангельский, имже питаются души, Бога алчущие. Всего же более должно упражняться в чтении Нового Завета и Псалтири... От сего бывает просвещение в разуме, который от того изменяется изменением Божественным» (С. 76).

«Очень полезно заниматься чтением слова Божия в уединении и прочитать всю Библию разумно. За одно таковое упражнение, кроме других добрых дел, Господь не оставит человека Своею милостию, но исполнит его дара разумения. Когда же человек снабдит душу свою словом Божиим, тогда исполнится разумением того, что есть добро и что есть зло. Чтение слова Божия должно быть производимо в уединении для того, чтобы весь ум чтущего углублен был в истины Священного Писания и принимал от Бога в себя теплоту, которая в уединении производит слезы, от них человек согревается весь и исполняется духовных дарований, услаждающих ум и сердце паче всякого слова» (С. 76).

«Мир душевный приобретается скорбями. Писание говорит: «Проидохом сквозь огнь и воду, и извел еси ны в покой» (Пс. 65, 12) (С. 78).

«Признак разумной души, когда человек погружает ум внутрь себя и имеет делание в сердце своем» (С. 78).

«Тогда благодать Божия приосеняет его, и он бывает в мирном устроении, а посредством того и в премирном: в мирном, то есть с совестию благою, в премирном же, ибо ум созерцает в себе благодать Св. Духа, по слову Божию: в мире место Его (Псал. 75, 3)» (С. 78).

«Когда человек придет в мирное устроение, тогда может и на других изливать свет просвещения разума» (С. 79).

«Мы должны все свои мысли, желания и действия сосредоточивать к тому, чтобы получить мир Божий и с Церковью всегда взывать: «Господи, Боже наш, мир даждь нам» (Пс. 26, 12)» (С. 80).

«Всеми мерами надобно стараться, чтобы сохранить мир душевный и не возмущаться оскорблениями от других; для сего нужно всячески удерживать гнев и посредством внимания ум и сердце соблюдать от непристойных движений» (С. 80).

«Для сохранения мира душевного всячески должно избегать осуждения других. Неосуждением и молчанием сохраняется мир душевный» (С. 82).

«Чтобы избавиться осуждения, должно внимать себе, ни от кого не принимать посторонних мыслей» (С. 82).

«Выше меры подвигов предпринимать не должно, а стараться, чтобы друг – плоть наша – был верен и способен к творению добродетелей» (С. 82).

«Надобно идти средним путем, не уклоняясь ни на десно, ни на шуе (Притч. 4, 27) и давая духу духовное, телу телесное, для поддержания временной жизни потребное, и жизни общественной ею законно требуемое, по словам Свящ. Писания: «Воздадите кесарева кесареви, а Божия Богови» (Мф. 22, 21)» (С. 82).

«Должно снисходить душе своей в ее немощах и несовершенствах и терпеть свои недостатки, как терпим недостатки других, но не обленяться и побуждать себя к лучшему» (С. 83).

«Истинно решившиеся служить Господу Богу должны упражняться в памяти Божией и непрестанной молитве к Иисусу Христу, говоря умом: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго»; в часы же послеобеденные можно говорить сию молитву так: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Богородицы, помилуй мя грешнаго», – или же прибегать собственно к Пресвятой Богородице, моляся: «Пресвятая Богородице, спаси нас», – или говорить поздравление ангельское: «Богородице Дево, радуйся!» Таковым упражнением, при охранении себя от рассеяния и при соблюдении мира совести, можно приблизиться к Богу и соединиться с Ним. Ибо, по словам св. Исаака Сирина, кроме непрестанной молитвы, мы приблизиться к Богу не можем» (С. 84).

«Образ молитвы весьма хорошо расположил св. Симеон, Новый Богослов (Слово о трех образах молитвы)» (С. 85).

«Если в молитве случится плениться умом в расхищение мысли, то должно смириться пред Господом Богом и просить прощения, говоря: «Согреших, Господи, словом, делом, помышлением и всеми моими чувствы» (Там же).

«В церкви на молитве стоять полезно с закрытыми очами, во внутреннем внимании, открывать же очи разве тогда, когда уныешь или сон будет отягощать тебя и склонять к дреманию, тогда очи обращать должно на образ и на горящую пред ним свещу» (Там же).

«Всегда должно стараться, чтобы не предавать себя рассеянию мыслей, ибо через сие уклоняется душа от памяти Божией и любви Его, по действию диавола, как говорит св. Макарий: «Все супостата нашего тщание есть, да мысль нашу от памятования о Боге и страха и любви отвратить» (Там же).

«Когда же ум и сердце соединены будут в молитве и помыслы души не рассеяны, тогда сердце согревается теплотою духовною, в которой воссиявает свет Христов, исполняя мира и радости всего внутреннего человека» (С. 85).

«О всем мы должны благодарить Господа и предавать себя Его воле, должны также представлять Ему все свои мысли, слова и деяния и стараться, чтобы все служило только к Его благоугождению» (С. 86).

«Дабы приять и узреть в сердце свет Христов, надобно, сколько можно, отвлечь себя от видимых предметов. Предочистив душу покаянием и добрыми делами и с верою в Распятого, закрыв телесные очи, должно погрузить ум внутрь сердца и вопиять призыванием имени Господа нашего Иисуса Христа; и тогда, по мере усердия и горячности духа к Возлюбленному (Лк. 3, 22), находит человек в призываемом имени услаждение, которое возбуждает желание искать высшего просвещения» (С. 86).

«Когда через таковое упражнение укоснит ум. в сердце, тогда воссиявает свет Христов, освещая храмину души Божественным осиянием, как говорит пророк Малахия: «И воссияет вам, боящимся имене Моего, солнце правды» (Там же).

«Сей свет есть купно и жизнь, по Евангельскому слову: «В Том живот бе, и живот бе свет человеком» (Ин. 1, 4)» (Там же).

«Когда человек созерцает внутренно свет вечный, тогда ум его бывает чист и не имеет в себе никаких чувственных представлений; но, весь будучи углублен в созерцание несозданной доброты, забывает все чувственное, не хочет зреть и себя, но желает скрыться в сердце земли, только бы не лишиться сего истинного блага – Бога» (Там же).

«У кого текут слезы умиления, такового сердце озаряют лучи Солнца правды – Христа Бога» (С. 87).

«Желающему спастися всегда должно иметь сердце, к покаянию расположенное и сокрушенное, по псаломнику: «Жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50, 19)» (С. 88).

«В таком сокрушении духа человек удобно может безбедно проходить сквозь хитрые козни гордого диавола, коего все тщание состоит в том, чтобы возмутить дух человеческий и в возмущении посеять свои плевелы... Когда же человек старается в себе иметь сердце смиренное и мысль невозмущенную, но мирную, тогда все козни врага бывают бездейственны, ибо где мир помыслов, там почивает Сам Бог: «В мире место Его» (Пс. 75, 3)» (Там же).

«Начало покаяния происходит от страха Божия и внимания, как говорит св. мученик Вонифатий (Житие, 19 дек.); страх Божий есть отец внимания, а внимание – матерь внутреннего покоя, той же рождает совесть, которая делает то, что душа, как в некоей воде чистой и невозмущенной, видит свою некрасоту, и так рождаются начатки и корни покаяния» (Там же).

«Мы во всю жизнь свою грехопадениями своими, много или мало, оскорбляем величество Божие, а потому и должны всегда смиряться пред Ним, прося оставления долгов наших» (Там же).

О посте прп. Серафим учит так: «Подвигоположник наш Иисус Христос пред вступлением на подвиг искупления рода человеческого, укрепил Себя продолжительным постом. И все подвижники, приступая работать Господу, вооружали себя постом, и не иначе вступали на путь крестный, как в сопровождении поста. Самые успехи свои в подвижничестве измеряли они успехами в посте» (С. 92).

«Пищи употреблять должно каждый день столько, чтобы тело, укрепясь, было другом и помощником душе в совершении добродетели, а иначе может быть то, что при изнеможении тела и душа ослабеет» (С. 93).

«К строгому посту св. постники приступали не вдруг и мало-помалу делались способными довольствоваться самою скудною пищею... При всем том они не знали расслабления, но всегда были бодры и готовы к делу. Болезни между ними были редки, а жизнь их чрезвычайно продолжительна» (С. 93).

«По мере того, как плоть постящегося становится тонкою и легкою, духовная жизнь приходит в совершенство и открывает себя чудными явлениями, и дух совершает свои действия как бы в бестелесном теле. Внешние чувства закрываются, и ум, отрешаясь от земли, возносится к небу и всецело погружается в созерцание мира духовного» (С. 93).

«Мы непрестанно должны хранить сердце свое от непристойных помыслов и впечатлений, по слову Приточника: «Всяцем хранением блюди сердце твое: от сих бо исходища живота» (Прич. 4, 23)» (С. 94).

«От всегдашнего хранения сердца рождается в нем чистота, в которой зрится Господь, по уверению Истины вечной: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят» (Мф. 5, 8)» (Там же).

«Что втекло в сердце лучшего, того мы без надобности выливать не должны ибо тогда только собранное может быть в безопасности от видимых и невидимых врагов, когда оно хранится во внутренности сердца» (С. 94).

«Сердце тогда только кипит, будучи возжигаемо огнем Божественным, когда в нем есть вода живая; когда же сия вода выльется, то оно хладеет и человек замерзает. Не всем открывай тайны сердца твоего» (С. 94).

«Когда случится быть среди людей в мире, о духовных вещах говорить не должно, особенно когда в них не примечается и желания к слушанию» (С. 95).

«С человеком душевным надобно говорить о человеческих вещах, с человеком же, имеющим разум духовный, надобно говорить о небесных» (С. 95).

«Не должно без нужды открывать сердца своего, из тысячи найти можно только одного, который бы сохранил твою тайну» (С. 94).

«Когда мы сами не сохраняем ее в себе, то как же можем надеяться, что она может быть сохранена другим» (Там же).

«Одного многословия с теми, которые противных с нами нравов, довольно расстроить внутренность внимательного человека» (С. 96).

«Но всего жалостнее то, что от сего может погаснуть тот огонь, который Господь наш Иисус Христос пришел воврещи на землю сердец человеческих» (С. 96).

«Когда человек приимет что-либо Божественное, то в сердце радуется, а когда диавольское, то смущается» (С. 97).

«Сердце христианское, приняв что-либо Божественное, не требует еще другого со стороны убеждения в том, точно ли сие от Господа, но самым тем действием убеждается, что оно небесное, ибо ощущает в себе плоды духовные: «Любы, радость, мир...» (Гал. 5, 22)» (Там же).

«Напротив же, хотя бы диавол преобразился и в ангела светла (2Кор. 11, 14) или представлял мысли благовидные, сердце все чувствует какую-то неясность и волнение в мыслях» (С. 98).

«Из сих разнообразных действий сердечных может человек познать, что есть Божественное и что диавольское, как о сем пишет Григорий Синаит: «От действия убо возможешь познать воссиявый свет в душе твоей, Божий ли есть или сатанин» (С. 98).

«Кто переносит болезнь с терпением и благодарением, тому вменяется она вместо подвига или даже более» (С. 99).

«Мы должны быть чисты от помыслов нечистых, особенно, когда приносим молитву Богу. Ибо нет согласия между смрадом и благовонием. Где бывают помыслы, там и сложение с ними» (С. 100).

«Должно отражать первое нападение греховных помыслов и рассевать их от земли сердца нашего. Пока дети Вавилонские, т. е. помыслы злые, еще младенцы, должно разбивать и сокрушать их о камень, который есть Христос; особенно же три главных из них: чревоугодие, сребролюбие и тщеславие, которыми старался диавол искушать даже Самого Господа нашего в конце подвига Его» (С. 100).

«Диавол, как лев, скрываясь в ограде своей (Пс. 9, 30), тайно расставляет нам сети нечистых и нечестивых помыслов. Итак, немедленно, как только увидим, надобно расторгать их посредством благочестивого размышления и молитвы» (С. 101).

«Требуется подвиг и длительная бдительность, чтобы во время псалмопения ум наш согласовался с сердцем и силами, дабы в молитве нашей к фимиаму не примешивалось зловония. Ибо Господь гнушается сердцем с нечистыми помыслами. Закон говорит: не ори юнцем и ослятем (Втор. 22, 10), т. е. с помыслом чистым и нечистым не приноси молитвы» (С. 101).

«Будем непрестанно, день и ночь, со слезами повергать себя пред лицем благости Божией, да очистит Он сердца наши от всякого злого помышления, чтобы мы достойно могли проходить путь звания нашего и чистыми руками приносить Ему дары служения нашего» (Там же).

«Нечистый дух только на страстных имеет сильное влияние; а к очистившимся от страстей приражается только со стороны, или внешно» (С. 102).

«Возлюбим смирение – и узрим славу Божию, идеже бо истекает смирение, там слава Божия источается». (С. 103).

«Не сущу свету, вся мрачна, так и без смирения ничего нет в человеке, как только одна тьма» (Там же).

«Как воск, не разогретый и не размягченный, не может принять налагаемой на него печати, так и душа, не искушенная трудами и немощами, не может принять на себя печати добродетели Божией. Когда диавол оставил Господа, тогда приступили ангелы и служили Ему (Мф. 4, 11). Так, если во время искушений несколько и отходят от нас ангелы Божии, но не далеко, и скоро приступают и служат нам Божественными помышлениями, умилением, услаждением, терпением. Душа, потрудившись, стяжавает и прочие совершенства» (С. 103).

«Кто хочет узнать путь совершенно и нейдет со знающим сей путь совершенно, никогда не достигнет града совершенного безмолвия» (С. 105).

«Послушливый много к созиданию души преуспевает, кроме того, что он приобретет чрез сие понятие о вещах, и приходит в умиление» (С. 106).

«Кто занялся познанием самого себя, тому некогда замечать за другими. Осуждай себя – и перестанешь осуждать других» (С. 110).

«Отчего мы осуждаем братий своих? Оттого, что не стараемся познать самих себя» (С. 110).

«Когда мы отвращаемся от человека или оскорбляем его, тогда на сердце наше прикладывается как бы камень». (С. 106).

«Осуждай дурное дело, а самого делающего не осуждай» (С. 110).

«Не должно судить никого, хотя бы собственными очами видел кого согрешающим или коснеющим в преступлении заповедей Божиих» (С. 108).

«Когда злой дух печали овладеет душою, тогда, наполнив ее горестию и неприятностию, не дает ей совершать молитву с должным усердием и заниматься чтением писаний с надлежащим вниманием, лишает ее кротости и благодушия в обращении с братиями и рождает отвращение от всякого собеседования. Ибо душа, исполненная печали, отчаясь, как бы безумною и исступленною, не может спокойно ни принимать благого совета, ни кротко отвечать на предлагаемые вопросы. Она убегает людей, как виновников ее смущения, и не понимает, что причина болезни внутри ее. Печаль есть червь сердца, грызущий рождающую его мать» (С. 114).

«Дух смущенного или унывающего человека надобно стараться ободрить словом любви» (С. 107).

«Брату грешащу, покрой его, как советует св. Исаак Сирин: простри ризу твою на согрешающем и покрой его» (С. 107).

«Кто победил страсти, тот победил и печаль. А побежденный страстями не избежит оков печали» (С. 114).

«Кто любит мир, тому невозможно не печалиться. А презревший мир всегда весел» (С. 114).

«С духом печали неразлучно действует и скука. Она производит такое страшное беспокойство, что несносны становятся и место жительства, и живущие с ним братия, а при чтении возбуждается какое-то отвращение и частая зевота... Болезнь сия врачуется молитвою, воздержанием от празднословия, посильным рукоделием, чтением слова Божия и терпением, потому что и рождается она от малодушия, и праздности, и празднословия» (С. 115).

«Скучают только те, у кого дела не в порядке. Когда занятия твои придут в настоящий порядок, тогда скука не найдет места в сердце твоем» (С. 116).

«Иное – скука, а иное – томление духа, называемое унынием. Бывает иногда человек в таком состоянии духа, что, кажется ему, легче было бы ему уничтожиться или быть без всякого чувства и сознания, нежели оставаться в этом безотчетно-мучительном состоянии. Надобно спешить выйти из него. Блюдись от духа уныния, ибо от него рождается всякое зло» (С. 116).

«Врачевание для всего этого, по св. Исааку, одно, при помощи которого человек скоро находит утешение в душе своей. И что же это за врачество? – Смиренномудрие сердца» (С. 117).

«Отчаяние, по учению св. Иоанна Лествичника, рождается или от сознания множества грехов, отягчения совести и несносной печали, когда душа, множеством язв покрытая, от невыносимой их боли погружается во глубину отчаяния, или от гордости и надмения, когда кто почитает себя не заслуживающим того греха, в который впал... Первое врачуется воздержанием и благою надеждою, а второе смирением и неосуждением ближнего» (С. 118).

«Душа высокая и твердая не отчаивается при несчастиях, каких бы то ни было. Жизнь наша есть как бы дом искушений и пыток, но мы не отступим от Господа, доколе не повелит Он оставить нас пытающим, и пока мы не будем оживлены терпением и твердым бесстрастием» (С. 118).

«Человек состоит из души и тела, а потому и путь жизни его должен состоять из действий телесных и душевных – из деяния и умосозерцания» (С. 122).

«Путь деятельной жизни составляют: пост, воздержание, бдение, коленопреклонение, молитва и прочие телесные подвиги, составляющие тесный путь и прискорбный, который, по слову Божию, вводит в живот вечный (Мф. 7, 14)» (Там же).

«Путь умосозерцательной жизни состоит в возвышении ума ко Господу Богу, в сердечном внимании, умной молитве и созерцании через таковые упражнения вещей духовных» (Там же).

«Всякому, желающему проходить жизнь духовную, должно начинать от деятельной жизни, а потом уже приходить и в умосозерцательную, ибо без деятельной жизни в умосозерцательную прийти невозможно» (Там же).

«Деятельная жизнь служит ко очищению нас от греховных страстей и возводит нас на степень деятельного совершенства, а тем самым пролагает нам путь к умосозерцательной жизни. Ибо одни токмо очистившиеся от страстей и совершенные к оной жизни приступать могут, как сие видеть можно из слов Свящ. Писания: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят» (Мф. 5, 8), – и из слов св. Григория Богослова (Слово на Св. Пасху): «К созерцанию могут безопасно приступать только совершеннейшие по своей опытности» (С. 122–123).

«Так и Церковь, ублажая свт. Николая, воспевает: «Молчаньми прежде и бореньми с помыслы, деянию богомыслие приложил еси, богомыслием же разум совершен стяжал еси, имже дерзновенно с Богом и ангелы беседовал еси...» (Акафист святителю Николаю, конд. 10)» (С. 123).

«К умозрительной жизни приступать должно со страхом и трепетом, с сокрушением сердца и смирением, со многим испытанием Святых Писаний и, если можно найти, под руководством какого-либо искусного старца, а не с дерзостию и самочинием, ибо дерзкий и самонадеянный, по словам Григория Синаита, стремясь к тому, что выше его достоинства, гордостно усиливается достигнуть его прежде времени. И еще: если кто-нибудь мечтает, в своем самомнении, достигнуть высокого, имея сатанинское желание, а не истинное, – такового диавол легко уловляет своими сетями, как своего слугу» (С. 123).

«Если нельзя найти наставника, могущего руководствовать к умосозерцательной жизни, то в таком случае должно руководствоваться Свящ. Писанием, ибо Сам Господь повелевает нам учиться из Писания, говоря: «Испытайте Писаний, яко вы мните в них имети живот вечный» (Ин. 5, 39)» (Там же).

«Также должно тщательно прочитывать отеческие писания и стараться, сколько можно, но по силе, исполнять то, чему научают оные, и, таким образом, мало-помалу от деятельной жизни восходить к совершенству умосозерцательной» (С. 124).

«Не должно оставлять деятельную жизнь и тогда, когда бы в ней человек имел преспеяние и пришел бы уже в умосозерцательную, ибо она содействует умосозерцательной жизни и ее возвышает» (Там же).

«Проходя путь внутренней и умосозерцательной жизни, не должно ослабевать и ослаблять оного, потому что люди, прилепившиеся ко внешности и чувственности, поражают нас противностию своих мнений в самое чувство сердечное и всячески стараются отвлечь нас от прохождения внутреннего пути, поставляя нам на оном различные препятствия, ибо, по мнению учителей Церковных (Блж. Феодорит. Толкования на Песнь Песней. Л. 84 об.), умосозерцание вещей духовных предпочитается познанию вещей чувственных. А потому никакими противностями в прохождении сего пути колебаться не должно, утверждаясь в сем случае на слове Божием: страха же их не убоимся, яко с нами Бог; Господа Бога нашего освятим в сердечной памяти Его Божественного Имени, и Той будет нам в страх (Ис. 8, 12, 13). Истинное познание добра и зла можно иметь только тогда, когда подвижник благочестия придет в сочувствие будущего осуждения и предвкушение вечного блаженства, что совершается в душе благочестивой еще в здешней земной жизни, таинственным и духовным образом» (С. 125).

О молитве Иисусовой прп. Серафим так учил новоначальных: «За рукоделием или будучи где-либо на послушании, твори непрестанно молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». В молитве внемли себе, т. е. ум собери и соединяй с душою. Сначала день, два и множае твори молитву сию одним умом, раздельно, внимая каждому особо слову. Потом, когда Господь согреет сердце твое теплотою благодати Своея и соединит в тебе оную в един дух, тогда потечет в тебе молитва оная беспрестанно, и всегда будет с тобою, наслаждая и питая тебя. Сие-то самое есть реченное пророком Исаиею: «Роса бо, яже от Тебе, исцеление им есть» (26, 19). Когда же будешь содержать в себе сию пищу душевную, т. е. беседу с Самим Господом, то зачем ходить по келлиям братий, хотя кем и будешь призываем? Истинно сказую тебе, что празднословие сие есть празднолюбие. Аще себя не понимаешь, то можешь ли рассуждать о чем и других учить? Молчи, беспрестанно молчи, помни всегда присутствие Божие и имя Его. Ни с кем не вступай в разговор, но всячески блюдись осуждать много разговаривающих или смеющихся» (С. 128).

«Сие держи несумненно до кончины жизни... И я с молодых лет держал такой путь... Аще тако будешь хранить себя, то не будешь уныл, но здрав и весел» (С. 129).

Имея великое богатство духовного опыта, прп. Серафим признавал себя ничего не знающим. Одному иноку благословлено было от настоятеля начать пустынническую жизнь, и настоятель сам писал к о. Серафиму, чтобы принял того инока и наставил бы его в духовной жизни, как сам себя. Когда же инок пришел с этим письмом к о. Серафиму, он принял его весьма ласково, и не так далеко от своей келлии благословил ему построить другую. Когда же инок начал требовать у него наставления, старец от глубочайшего смирения сказал, что «я и сам ничего не знаю», и напомнил ему слова Спасителя: «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим» (Мф. 11, 29) – потом прибавил: «По разуму св. Иоанна Лествичника не от ангела или человека, но от Самого Господа мы должны научаться».


Источник: Что такое молитва Иисусова по преданию православной веры : беседы инока-старца с мирским иереем, вызванные «Сборником о молитве Иисусовой». – Сердоболь : Издание Валаамского монастыря, 1938. – 559, [1] с. : ил.; 23 см.

Комментарии для сайта Cackle