Маленький христианин
1913. № 1–12

А ты смирись, не мудрствуя высоко,

Смирись пред долею своей;

Наверх вознесшись, возверзи долу око

И славы не желай ничьей.

Что слава? Дым, земля и пепел –

Покоя сердцу не даёт.

Смотри: не будь душою тёпел;

Гори огнём, иль будь как лёд.

Гори огнём великой веры,

Смиреньем бей свою печаль!

Пусть стынет грех в тебе без меры

И славы пусть тебе не жаль.

Смиренным сыном Церкви Божьей

Пройди неслышно жизнь свою.

Любовь сложи к Креста подножью!

В нём утолишь печаль свою.

Она пройдёт, как даль тумана.

На сердце станет ясно и легко

И славы ложной тень обмана

От сердца будет далеко.

И незаметный среди мира,

Пройдёшь любимый Богом ты...

Не подчинись судьбе – кумиру,

В Христе сложив свои мечты.

И путь окончится. И в небе

Вполне прославлен будешь ты.

Зане ― в алчбе по Жизни-Хлебе

Искал ты сердца чистоты.

Свящ. В. Тарасов

Земля стонала под непосильным бременем...

Люди приходили в жизнь с нетронутыми, чистыми душами, с ясными светлыми взглядами, с безудержно трепетным стремлением ввысь... Но жизнь, безжалостная, жестокая жизнь властно схватывала молодые создания в свои цепкие руки, и там, где готовы были воздвигнуться живые жертвенники далёкому, чарующему Небу, – там она создавала рабов тьмы и зла...

Люди бессильны были бороться с жизнью.

Одни приходили в мир зарождённые среди болезней и страданий, – и с первых же жизненных шагов на них лежало тяжёлое бремя, возложенное природой.

Другие являлись в жизнь цветущими, полными богатых задатков, счастливых, светлых дарований, но близкие их не старались развивать этих дарований, – и вырастали дикие терния на том месте, где должны были благоухать розы.

Иногда счастливые дарования развивались помимо близких, – но ещё тяжелее было то, что близкие зачастую топтали, разрушали нежные всходы, посеянные в юных душах не их руками.

Но порою всё складывалось счастливо: заботливыми руками выращивалось полное богатых сил и дарований, цветущее создание. У порога жизни, взлелеянный природой и близкими, человек орлиным взглядом окидывал предстоящий ему путь. Казалось, он перевернёт весь мир, сведёт на землю правду, самые камни заставит говорить о любви и истине... Проходило время – и человек погибал, растворялся в окружавшем его море лжи и обмана. И находил он гибель – в себе самом: вдруг, встретившись с жизнью, просыпались дремавшие дотоле в глубине его существа страсти, и рабски ник пред ними человек...

Были – о, были! – и такие, которые стойко преодолевали всё, до конца жизни высоко в руках проносили ярко зажжённые светильники добра и правды, – но такие люди были редки, и после того, как они проходили чрез жизнь, мрак, прорезанный ими, становился ещё гуще, ещё тяжелее.

Земля стонала под непосильным бременем...

Смрадом зла, насилия, издевательства всего низкого над всем высоким наполнялась она; наполнялась слезами и кровью – и не только побеждённых, страждущих, а и торжествующих: ибо все чувствовали на себе невыносимо тягостное и позорное бремя зла и только одни были его жертвами, а другие – позорными рабами.

От злых дел человеческих смрад поднимался над землёй и, сгущаясь над людьми, мало-помалу закрывал от них далёкое, чарующее Небо с его высокими, дивными заветами...

Призвал Бог к Себе троих ангелов и сказал им:

– Между Мной и землёй люди создали твёрдую преграду из своих грехов. Сквозь густую пелену их беззаконий они не видят более Меня и не исполняют Moих повелений. И вот, Я, Бог Адонаи, грозный во гневе Своем, изрекаю суд Мой: возьмите огненные мечи и спуститесь на землю, чтобы покарать род сей нечестивый и лукавый.

Ужаснулись ангелы гнева Божия, но непреклонна, была воля Творца, и они трепетные удалились исполнить её.

Рассекли ангелы греховную пелену, окутывавшую землю, и уже готовились занести мечи свои, чтобы карать грех и неправду, как вдруг сквозь рассечённую пелену смрада проглянула перед ними во всей своей наготе жизнь человеческая, ― и ужаснулись они; был в ней грех великий, покрывавший всю землю, но под покровом греха ― горе и слёзы.

Слёзы наполняли всю землю, все жилища, воды, леса, горы: плакали слабые, немощные плечи которых давила жизнь, плакали сильные, у которых под покровом внешнего могущества и силы таились глубокие скорби, плакали старые, плакали малые, свободные и рабы, просветлённые разумом и блуждавшие во тьме невежества, – стонали звери, бессильные словами выразить тяжесть своей жизни...

Невольно опустили ангелы свои карающие мечи и уже не могли поднять их.

И сказал младший ангел:

― Бессильны мы поднять мечи на согрешивший мир. Будем просить Бога, чтобы Он послал других ангелов исполнить Его волю.

Заговорил средний ангел:

– Если Бог пошлёт других наложить кару на землю, будем ли мы спокойны?.. Упросим Бога изменить Свою волю.

Тогда сказал старший ангел:

– Праведен Господь, и непреклонна воля Его; и мы должны быть верными слугами Его правосудия. Но высшая правда Божия – в милосердии... Люди скрыли от неба пеленой смрада свою жизнь. Мы рассекли эту пелену. Покажем же Богу ту скорбь, то горе, что наполняют и составляют всю жизнь. Соберём в одну чашу все слезы земли и эту чашу с человеческими слезами вместо крови, которую мы должны были пролить, отнесём Творцу. Тогда углубится правда Божия, – и там, где пылал гнев, воссияет милость Божия; где была простёрта карающая рука, будет протянута милостивая, отечески прощающая...

Собрали ангелы все слёзы земли в одну чашу и с этой чашей, дивно сиявшей, стали подниматься к небу.

И, чем более они поднимались, тем всё светлее и радостнее становились их лица, ― ибо в небе они видели Бога, милостиво простиравшего навстречу чаше Свои отеческие руки...

В. Клименко (Калестинов)

Нет картин привлекательнее и трогательнее тех, которые изображают мать над ребёнком.

Вот ребёнок лежит в постели, сонный и милый, разметался весь и мать заботливо окутывает его одеяльцем. Сколько любви и ласки в каждом движении.

Вот другая:

Буря в лесу. Снег падает, и женщина мать куда-то бредёт чрез силу, еле одетая, бедная. Но на руках её ребенок сладко спит, завёрнутый в шаль.

Люблю я эти картины.

И как радостно и светло думать, что Церковь, именно образ матери, покрывающей покровом детей своих, избрала для изображения Богоматери.

Тот же образ, тот же символ трогательной, заботливой любви. Она наша мать. Любовно покрывает она нас от холода и горя. Мы не одиноки, за нами стоит Чистая, Которая, как мать, следит за каждым шагом.

Какое утешение для нас. Братья, есть ли место унынию и горю при такой покровительнице?

Страшно иногда нам обращаться с молитвою к Господу, будущему Судии, так оскорбляем Мы Его грехами, но у нас есть посредница. Она наша, Она не перестала быть кровно родною и близкою нам во всех нуждах, скорбях и напастях.

Она сама на себе испытала всё, отчего плачут и рыдают несчастные, обидимые и страждущие. Никто не испил горя такой полной и глубочайшей чашей, как Она. И никто не отзовётся поболеть с нами сердцем так, как Она.

Она видела, что Сын Её умер за нас, но если мы так дороги Её Сыну, можем ли быть не дороги Ей – Матери.

«Посмотрите на икону Её “Всех скорбящих радости”, говорит епископ Иосиф.

Вот нагляднейшее и вернейшее изображение того, чем стала Матерь Божия для нашей юдоли плача! Каких-каких только бедствий здесь нет! Вот – объятые всепожирающим пламенем грозной огненной стихии дома: гибнет имущество, гибнут люди, всё обращается за несколько мгновений в пепел и прах! Или вот – великаны корабли в морскую бурю; две-три ревущих волны, и эти громадные великаны, каждый из коих едва бы приподняли на один вершок от земли тысячи человеческих рук, со стоном разбиваются в жалкие щепы и бесследно исчезают в ненасытной пучине! Вот ещё – город в бедствии войны и меча вражия: тут и огонь, и кровь, и смерть, и всякое грабление, насилие и страдание! Вот землетрясение, еще ужаснейшее бедствий войны: в один момент неожиданно рушатся, огромные здания и целые города, как игрушечные домики, и заживо хоронятся в жгучем пепле и огненно-клокочущей лаве! Наконец, вот все виды страданий и несчастий, каким только может подвергаться человек от грозы Правосудия небесного, или от неистовой злобы врага рода человеческого, готового поглотить всех нас разом, если бы ему это было дано: тут и болящий, и обидимый, и голодный, и нагой, и отчаянный – всё нуждающееся в помощи, успокоении и облегчении, ищущее хотя маленького луча отрады, хотя капельки утешения в безнадёжном и неисцельном страдании!... И над всем этим горем и стоном человеческим, – с очами увлажнёнными сострадательною слезою, с руками, простёртыми горе, с сердцем ещё раз пронзённым больнее лютого оружия и умоляюще устремлённым к Своему Божественному Сыну, – стоит Она, истинная Радость всех скорбящих, всех осеняя, всюду успевая подать руку помощи и утешения!

«Она воистину наш покров».

Её сила и любовь – благое материнское покрывало для наших немощей, нашей слабости, «всеисцеляющий убрус для нашего горя.

Без Неё мы все давно бы были побиты и попалены грозными ударами гнева Божия, но Она, как истинная Матерь наша, одна противостоит Своим всемощным заступлением правосудию Божию на земных чад своих, грешных и вероломных изменников Её Небесному Сыну. И как под крыльями горлицы чадолюбивой, уютно, безопасно и тепло нам, постоянно угрожаемым и от неба свыше, и от земли снизу! От Её кротко умоляющего взора мирно опускается грозный меч суда Божия. От одной Её чистой слезы гаснет пламень геенский для многих грешников. От Её светлого лика содрогаются и бегут целые демонские полки и исчезает вся злоба вражия за грехи наши на нас попускаемая».

О Она всегда готова «помощи прибегающим к Ней».

Но чтобы дерзновенно обращаться к Матери нашей, не забудем, братия, один рассказ: «Знаете икону Пресвятыя Богородицы, что называется “Нечаянная Радость”. Она показывает, как Пресвятая Богородица научила одного грешника истинному поклонению. Человек этот имел добрый обычай всякий день со слезами поклоняться Владычице пред святою иконою Её в храме, мимо которого надлежало ходить ему, но в то же время он не оставлял одной грешной страсти. В одно утро заходит по обычаю человек этот поклониться Матери Божьей и вот, подняв голову, видит, что у Предвечного Младенца, на иконе Пресвятыя Богородицы, рубашка изодрана и раны на руках и ногах, и между рёбер истекает кровь. В испуге грешник воскликнул: «Владычице Богородица, кто это сделал?»

«Ты и подобные тебе грешники», отвечала Владычица от иконы, «если хочешь чтить Меня, не делай так».

Не будем раздирать рубашки Сына Её и умножать Его ран, чтобы милость Матери Божией была с нами.

(В. В.).

Суббота... Занятия в школе окончились. Младшие ученики ушли, а старшие остались, чтобы получить книжки: последние выдавались, обыкновенно, по субботам.

В ожидании учителя, который в это время обедал, некоторые ученики бегали по коридору, a другие, собравшись в кружок, пели недавно разученные песни. В стороне от певцов сидел за партой большеголовый мальчик Федя К–н: он дочитывал какую-то книжку. По выражению его лица можно было понять, что книжка была интересная и ему нравилась. Неподалеку от него сидели две девочки: одна – эстонка, а другая – русская. Они, по-видимому, тоже делились впечатлениями по поводу прочитанных книжек.

Входит в класс учитель. Отпирает шкап, и вот толпа детишек, с книжками, окружает его. Сначала он по очереди отбирает книжки, выспрашивает почти у каждого краткое содержание прочитанного, а затем выдает новые. Требования на книжки предъявляются разные: кто берёт сказки, кто – стихи, кто – рассказы из жизни природы, из жизни людей. Приходится всех удовлетворить.

– А кто из вас возьмёт книжку «Почему дядька Савельич бросил пить?» – предложил учитель.

– Я... я, – торопливо заявил Федя К–н: – у нас тятька шибко пьёт, так я ему прочту эту книжку.

Произнёс эту фразу «юный трезвенник» особенно, серьёзно. Он не обратил внимания на окружающих, а тем паче не думал стыдиться, как могли бы поступить на его месте другие мальчуганы. Он решительно заявил учителю о своём желании иметь трезвую книжку и прочесть её нравственно больному отцу, погибающему от страшного яда – водки.

Да, пример «юного трезвенника», думается, пример, достойный подражания. Дай Бог, чтобы подобные книжки чаще брались в деревню и с пользой прочитывались в домах пьяниц. Ведь враг «пьяный» не дремлет, а всё с большей и большей силой поражает народ, отнимая силы, здоровье, мир и благосостояние его.

Учитель В. Сретенский

Вот как меня раз одурачили на старости лет. Продал я в городе на ярмарке лаптей на рубль на восемь гривен. Целую зиму над ними копался. Продал лапти и думаю: надобно моей старухе калач купить, – сколько она, бедная, одной лучины мне нащепала, пока работал! А то и сама сидит со мной и лучину держит – светит. Глаза-то у меня плохи: высоко воткнуть – не вижу. Вот я думаю: «надо старухе калач купить»!

Иду к калачам, а навстречу мне малый молодой несёт на ремне через плечо коробок открытый, а в коробке всякие вещи. «Не угодно ли, – говорит, – поиграть на счастье? Билет стоит три копейки, и всегда что-нибудь выиграешь; а не понравится, – вещь верни, прибавь две копейки, и опять играй!»

А тут, как на грех, как раз на моих глазах, один наш же знакомый мужик кошелёк выиграл кожаный, и никак не меньше пятидесяти копеек тот кошелёк стоит. «Ах, думаю, ежели бы мне кошелёк-то выиграть? Деньги у меня есть, положил бы я их в тот кошелёк, и было бы у меня на душе повеселей, – всё я вроде как хозяин».

Беру билет, – вышло кольцо. «Ни к чему, говорю, мне кольцо. Дай другой билет!» Взял другой, – вышла булавка! У, это уж и совсем не надо! Взял третий, гляжу – цепочка; опять не по мне! Да и пошёл... Стоит у меня в голове кошелёк, хоть что хочешь! Брал-брал билеты, – глаз с кошелька не спускаю. Хвать, а денег уж ни копейки, а в руках грифель! Ударило меня, братцы мои, в слезу! И хватил я этот грифель оземь. «Не угодно ли ещё попытать счастья?» – Нет, говорю, будет».

Пошёл; и сам не знаю, куда иду... Иду-иду, ничего не помню; а как вспомню, так в волосы себе и вцеплюсь... Что я теперь старухе скажу? Сидит она, бедная, денег ждёт и калачика в подарок; а я, дурак старый, все деньги то в лотерею прожертвовал. Мучился мучился, забрался в лес, сел на пень, думаю: «Ничего не поделаешь! Надо опять работать! Приду домой, скажу старухе всю чистую правду! Сяду работать дни и ночи, всё ворочу!» И будто легче стало.

Шёл это я так, шёл, и вдруг меня опять злость забрала: с чего это я такого дурака сломал? Должна быть тому причина! А причина этому кот, вот кто: недаром он мне, как выходил я из дому, на пороге в ноги сунулся. Озверел я на кота, бегом бегу домой, думаю: «я ж тебя, варвара, убью!» Бегу-бегу, вижу – и деревня наша показалась.

Образумился я. «Нет, думаю, грех мне кота бить: не кот тут виноват! Живи, друг любезный!»

Пришёл я домой еле жив: Старуха ждёт меня. «Купил Савельич, калачика?» Сел я на порог и молчу. Поглядела на меня старуха и тоже молчит: поняла старая, что грех приключился. Так и промолчали мы с ней до вечера.

Подошёл вечер. «Что ж, говорю, Матвеевна, посвети мне!» Зажгла она лучину, села около меня, а я опять за лапоть...

Суворов любил ходить часто между солдат, в солдатской куртке или в изодранной своей родительской шинели, и был всегда доволен, когда его не узнавали. Часто находили его спавшего вместе с солдатами.

Однажды присланный от какого-то генерала сержант с бумагами закричал вслед бежавшему в солдатской куртке фельдмаршалу:

– «Эй, старик, постой! скажи, где пристал Суворов?»

– «Грех его знает», отвечал он.

– «Как!» вскрикнул сержант: «у меня от генерала к нему бумаги».

– «Не отдавай», был второй ответ: «он теперь или мертвецки пьян, или горланит петухом». Тут посланный, подняв на него палку, вскрикнул:

– «Моли ты Бога, старичишка, за свою старость!.. Не хочу и рук марать. Ты, видно, не русский, что так ругаешь нашего отца и благодетеля».

Суворов – давай Бог ноги. Через час возвращается он домой. Сержант, узнав его, хочет броситься к его ногам, но граф, обняв его, сказал:

«Ты доказал любовь ко мне на деле: хотел поколотить за меня», и из рук своих потчевал его водкой.

Всё время, пока мы живём, мы двигаемся, работаем. Для движения и работы нужна сила. Эту силу даёт нам пища, которую мы едим. Если мы не будем есть, наше тело ослабеет и мы не будем в состоянии двигаться и работать.

Всё время, пока мы живём, наше тело остается тёплым. Мы теплы даже в самый холодный зимний день, если только мы находимся в движении и одеты в тёплую одежду. Но не одежда греет нас; одежда только удерживает тепло, которое есть в нашем теле. Она не даёт ему выйти из тела. Постель, в которую мы ложимся на ночь, может быть и холодною; а между тем она бывает тёплою, когда мы оставляем её утром. Значит, наше тело согревает постель своим собственным теплом.

Всё время, пока мы живы, тело наше имеет своё собственное тепло, и это тепло в нём образуется от пищи и от движения. Если бы мы перестали есть, тогда мы не могли бы двигаться, и наше тело охладело бы, и мы умерли бы.

Таким образом, пища необходима для нас потому, что она даёт нам силу для работы и для всякого движения, и потому ещё, что согревает наше тело.

Чтобы мы могли жить, нам необходим, кроме пищи, ещё воздух. Без воздуха мы не можем жить. Когда человек умирает от задушения, он умирает оттого, что сжато его дыхательное горло, и через него не может проходить воздух. Если человека запереть наглухо в одной комнате и не впускать туда свежего воздуха, то он умрёт. Значит, чтобы мы могли жить, нужен не какой-нибудь воздух, а воздух свежий, чистый. Воздух, который уже побывал в наших лёгких, становится не чистым и не годится больше для дыхания.

Хотя воздух и лёгок, но всё же он имеет вес. Возьмём большой стеклянный сосуд, закрытый пробкой, и взвесим его вместе с воздухом, какой находится внутри его. Затем открыв пробку, нагреем хорошенько, чтобы выгнать из него часть воздуха, и закроем опять пробкой, как можно плотнее. Когда сосуд остынет, взвесим снова: окажется, что он весит меньше, чем прежде.

Итак, воздух имеет вес, т.е. притягивается к земле. Верхние слои воздуха давят на нижние и сжимают их, а нижние слои давят на землю и на все предметы, какие только есть на земле. Сжатый воздух давит не только вниз, но и во все стороны; так, напр., на крышку стола он давит не только сверху, но и снизу; иначе стол не выдержал бы давление воздуха и был бы раздавлен.

Нами получено следующее обращение «к русским детям»:

Дочери царя Фердинанда, Болгарские принцессы Евдокия и Надежда, обращаются через посредство вашего уважаемого журнала к русским детям со следующим воззванием:

«К русским детям»

«Все вы, наверно, слыхали о кровопролитной войне, которая происходила на Балканском полуострове. Хотя Бог и оказал нашим войскам свою чудодейственную помощь, победы были ими одержаны ценою многих жизней. Сколько убитых и раненых! С глубокой скорбью думаем мы о бедных детях, осиротевших благодаря войне. Наши возлюбленные родители сделают всё возможное для обездомленных детей, но много потребуется ещё для облегчения участи бедных сирот.

Поэтому мы взываем к вашим добрым русским сердцам и просим вас помочь нам в этом добром деле.

Сколь ни мала будет ваша лепта, предназначенная на устройство местных детских приютов в разных местах в Болгарии, она будет нами принята с большою благодарностью. Мы с удовольствием пошлём каждому жертвователю нашу фотографическую карточку и нашу искреннюю благодарность.

Пожертвуйте, – это для детей тех, которые пожертвовали своею жизнью в борьбе «Полумесяца» с «Крестом».

Более чем когда бы то ни было Христос посмотрит, как на сделанное для Него Самого, на то, что вы сделаете для малых сих. Пусть Он благословит жертвователей.

Евдокия и Надежда Болгарские принцессы

P.S. Пожертвования просим адресовать или в Софию, на имя Болгарских принцесс Евдокии и Надежды, или же в Петербург на имя Болгарского посланника, г. Бобчева, Моховая, 29.

Ваше Преосвященство!

Осмеливаюсь поздравить Вас с праздником Рождества Христова и Новым годом. Дай Господи Вам здоровья и всего хорошего, а Вашему журналу «Маленькому Христианину» – долго служить на пользу нам детям. В будущем году прошу дать приложение «Житие Преподобного Сергия», а впрочем, как желаете Вы.

Теперь прошу Вас благословить меня и помолиться за меня и моих родных.

Сын священника погоста Турова, Торопецкого уезда Серафим Невдачин.

1912 года 26 Декабря.

В глубокую старину у предков наших не было грамоты, не было книг.

Разные важные события отец рассказывал сыну, дед внуку. Так переходили из уст в уста предания старины. О старине пелось и в народных песнях и рассказывалось в сказаниях, в былинах.

О древнейших судьбах нашей родины сохранились также сказания в письменных памятниках соседних народов, имевших сношения с нашими предками, например, у греков, которые вели торговлю и воевали с русскими.

Кроме того, искатели старины, раскапывая землю, находили оружия, утварь, остатки домов, комнат и поселений. Раскапывали курганы, могилы усопших, рассматривали кости покойников, одежду, украшения. Ученые люди много работали над определением этих памятников старины, и то далекое время стало нам понятным. Позднее, когда на Руси появилась грамота, некоторые грамотные монахи стали записывать важнейшие события нашей родины по годам. Такие записи назывались «летопись».

До наших дней сохранилась замечательная старинная летопись Нестора. Из неё мы узнали предания о начале русского государства и о первых русских князьях.

Летописец Нестор был инок Киево-Печерского монастыря. Он родился в 1056 году; 17-ти лет поселился в этой обители, где и провёл всю свою жизнь.

Нестор первый собрал предания о том, как жили наши предки до основания русского государства, как основалось русское государство и как протекли первые 248 лет. Нестор дал своей летописи такое заглавие: «Се повести временных лет, откуда пошла русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуда русская земля стала есть».

К труду своему летописец приступил с молитвою, с верою в помощь Божию, с сознанием важности дела. Он записывал о князьях между прочим и предания народные, в которых, конечно, встречались и вымыслы. Но летопись эта для нас очень дорога: до царствования великого князя Владимира это единственный родной источник, откуда мы можем узнать о нашей старине. Рассказы Нестора очень просты, занимательны и поучительны.

Ещё одно последнее сказанье

И летопись окончена моя.

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил:

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдёт мой труд усердный, безымянный;

Засветит он, как я, свою лампаду,

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет;

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро, –

А за грехи, за тёмные деянья

Спасителя смиренно умоляют.

На старости я сызнова живу:

Минувшее проходит предо мною...

Давно ль оно неслось, событий полно,

Волнуяся, как море океан?

Теперь оно безмолвно и спокойно:

Немного лиц мне память сохранила,

Немного слов доходит до меня,

А прочее погибло безвозвратно!..

Но близок день, лампада догорает...

Ещё одно последнее сказанье. (Пишет).

А. Пушкин

Более тысячи лет тому назад Россию населял народ, от которого и мы происходим. Народ этот называл себя славянами и разделялся на несколько племён. Славянские племена жили врозь, каждое по-своему. Назывались эти племена: кривичи, древляне, поляне, радомичи, северяне.

У славян этих были города: Новгород, Смоленск и Киев. Городов было немного, и состояли они из небольших деревянных хижин, как и сёла. Но городами назывались потому, что были огорожены валом, рвом и тыном.

Славянские племена жили небольшими отдельными родами и разбросаны были на обширных пространствах. Каждый славянин жил со своим родом; род состоял из людей, бывших между собою в родстве. Старший в роде был главою, родоначальником, и он назывался князем. Он должен был творить суд и правду, и ему все родичи оказывали почёт и уважение. Если случалось какое-нибудь дело, которое надо было решить нескольким родам вместе, то созывалось «вече», т.е. собрание. На площади собирались родоначальники и решали дело миром, т.е. сообща, в один голос.

Очень часто на «вече» родоначальники долго спорили и не могли придти ни к какому решению, дело кончалось дракой, и та сторона, которая была сильнее, делала по-своему. Роды постоянно враждовали друг с другом.

Грамоты из наших предков никто не знал; да и грамоты славянской в то время ещё не было, а потому судили и рядили по старым обычаям, порядкам и родовым преданиям.

Наши предки были народ сильный, рослый, «лицом румяны, волосом русы». Они легко переносили и зной и стужу. Они были нрава доброго и очень гостеприимны. Выходя из дома, славянин никогда не запирал дверей и на столе оставлял разную еду, на случай, если зайдёт странник. С пленными славяне обращались кротко, и чрез некоторое время отпускали их на волю.

Жили славяне очень просто, в бедных избах, в которых делали несколько выходов, чтобы можно было скорей уйти от неприятеля. Пищу славяне ели простую и грубую, очень часто по нужде питались и сырым мясом.

Жизнь они вели беспокойную: то враждовал род с родом, то соседние племена дрались между собою. Но и при своей беспокойной жизни они все же обрабатывали землю и сеяли хлеб. Земли было много, была она тучная и урожаи давала обильные. В те далекие времена наша родина густо была покрыта дремучими лесами. В лесах водилось много пушных зверей и охота была самым прибыльным занятием. Славяне были отличные звероловы-охотники. В лесах водилось много диких пчёл, и славяне без труда и забот собирали воск и мёд.

Рыбы в реках и озерах водилось тоже очень много, и славяне занимались рыболовством. Мать-природа давала им всё в изобилии. Но жили они в вечном страхе: по непроходимым лесам и болотистым дорогам везде можно было натолкнуться на лихих людей, на грабителей... Оттого и ездили и торг вели только по большим рекам. Ездили они в небольших лодках на вёслах или под парусами. По берегам больших рек стали селиться торговые люди, появились посёлки и города, закипели народом базарные площади. Лесного товару у славян было много. С ним по рекам они пробирались даже к иноземным народам.

В древние времена все славяне были язычники, идолопоклонники. Они молились кумирам или идолам и приносили им жертвы, иногда даже людьми. Они не знали истинного Бога и не понимали естественных законов, по которым происходят явления в природе, и все главнейшие силы и явления природы почитали за богов. Одни боги были у них добрые, другие – злые.

Главным богом славяне считали солнце. Оно давало свет, теплоту, плодородие: весною вызывало к жизни заснувшую природу. Солнце называлось Даждь-бог. Ему славяне пели весёлые песни.

Кроме того, они поклонялись грому – Перуну, ветру – Стрибогу и другим грозным богам, которых разными жертвами и мольбами старались умилостивить.

Славяне верили, что главные боги живут на небе, а на земле много других, менее важных, например: в домах – домовые, ведьмы, в лесах – лешие, кикиморы, в водах – водяные, русалки.

Всех этих богов славяне боялись и старались умилостивить. Они делали себе подобие богов, идолов из камня, глины и дерева, и поклонялись им, приносили жертвы, пели и плясали перед ними и украшали их.

Славяне думали, что на земле у богов есть свои избранные, любимые люди, которым они открывают свои тайны. Люди эти были колдуны, кудесники, волхвы. Они были умнее и хитрее других и нередко обманывали доверчивый народ. Славяне почитали их и верили, что они могут предсказывать будущее, могут насылать беды и избавлять от несчастий.

Славяне верили в загробную жизнь. Они думали, что их умершие живут на том свете так же, как и они: пьют, едят, скучают по близким, иногда выходят из могил. Когда покойника зарывали в землю, то с ним клали его вещи, еду, иногда убивали его коня или даже любимую жену. После погребения на могиле всегда справляли «тризну», т.е. поминки. На этой тризне они хорошо угощались, пели и устраивали игрища.

Так в старину жили славяне: в темноте, невежестве; были грубы и дики, заботились о себе да о своих близких.

Свет Христовой веры смягчил нравы славян, научил добру, человеколюбию. Свет учения – просветил темноту.

После царя Иоанна Васильевича Грозного осталось два сына. Старший из них, Феодор, вступил на престол, а младший, царевич Димитрий, считался наследником бездетного Феодора и жил в Угличе (Углич – ныне уездный город Ярославской губернии).

Болезненный царь Феодор проводил время в посте и молитве, а управление государством поручил брату своей супруги, боярину Борису Годунову. Годунов поддерживал начавшиеся при Иоанне IV торговые сношения Русской земли с иностранными государствами и основал при Белом море город Архангельск, – пристань для иностранных купеческих кораблей. Он обратил внимание также на оскудение государственной казны. Причиною этого оскудения была неисправная уплата податей и постоянное увеличение недоимок; недоимки же происходили оттого, что крестьяне на Руси не имели собственной земли. Крестьяне в то время нанимали землю у помещиков, и подати каждый помещик должен был вносить по числу крестьян, которые числились живущими на его земле. Крестьяне имели право переходить от одного помещика к другому – вначале во всякое время, а потом в Юрьев день, весною и осенью. Вследствие того, что крестьяне переходили с одного места на другое, помещикам часто приходилось платить подати за такие участки земли, которые были покинуты крестьянами. Особенно трудно было помещикам бедным, малоземельным потому что крестьяне у них жили неохотно. Поэтому малоземельные помещики стали жаловаться, что не могут исправно выплачивать податей и отбывать военную повинность.

В то время в нашем отечестве не было постоянного войска; в случае войны, каждый помещик обязан был выходить на службу с определённым числом вооруженных людей. Борис Годунов, видя, что переход крестьян лишает помещиков возможности исправно уплачивать подати и отбывать военную, службу, уничтожил Юрьев день, т.е. прикрепил крестьян к земле (в 1597 году). В это время и сложилась известная русская поговорка: «вот тебе, бабушка, и Юрьев день»! Так было положено начало крепостному праву, уничтоженному 19 февраля 1861 года по воле Царя-Освободителя Александра II.

В то время, когда Борис Годунов управлял Русским царством, наследник престола, царевич Димитрий, был убит, и это событие было причиною многих бедствий для нашего отечества. В убийстве подозревали Бориса Годунова: говорили, что он подослал убийц, чтобы самому быть царём. На св. Руси настало «смутное время». Появлялся один самозванец за другим. Враждовали русские люди из-за самозванцев: одни стояли за одного, другие за другого. Пользуясь смутой, враги св. Руси стали опустошать русскую землю. Они уже не только пожгли много русских городов и селений, но добрались до самой столицы Москвы, жгли и грабили её. Но Бог спас Россию.

Тёмно голубые небеса становились час от часу прозрачнее и белее; величественная Волга подёрнулась туманом; восток запылал, и первый луч восходящего солнца возвестил наступление того незабвенного дня, в который раздался и прогремел по всей земле Русской первый общий клик: «умрём за веру православную и святую Русь!»

Солнце взошло, но тишина и молчание царствовали ещё повсюду. Вдруг прозвучал на соборной колокольне первый удар колокола, за ним другой, вот третий... всё чаще, всё сильнее... Призывный гул промчался по всей окрестности, и всё ожило в Нижнем Новгороде. Скоро, все улицы закипели народом, который торопился на городскую площадь.

Как бурное море, шумел и волновался народ на городской площади. Бояре и простолюдины, именитые граждане и люди ратные – все теснились вокруг лобного места; на всех лицах изображалось нетерпеливое ожидание. Вдруг народ зашумел более прежнего, раздались громкие восклицания: «Вот он!» – И человек средних лет, весьма просто одетый, но осанистый и видный собою, взошёл на лобное место. Обратясь к соборным храмам, он трижды сотворил крестное знамение, поклонился на все четыре стороны – и, по движению руки его, утихло всё вокруг лобного места; мало-помалу молчание стало распространяться по всей площади; шум отдалялся; глухой говор бесчисленного народа становился всё тише... тише... и через несколько минут на городской площади воцарилась глубокая тишина.

– Граждане нижегородские! – так начал бессмертный Минин. – Кто из вас не ведает всех бедствий царства Русского? Мы все видим его гибель и разорение, а помощи ни откуда не ожидаем. Доколе злодеям и супостатам напоять землю Русскую кровью братьев наших? Доколе православным стонать под игом иноверцев? Ответствуйте, граждане нижегородские! Потерпим ли мы, чтобы царствующий град повиновался воеводе иноплеменному? Предадим ли на поругание пречистый образ Владимирской Божией Матери и честные многоцелебные мощи Петра, Алексия, Ионы и всех московских чудотворцев? Покинем ли в руках иноверцев сиротствующую Москву?.. Ответствуйте, граждане нижегородские!

– Нет, нет! – загремели тысячи голосов. – Идём к Москве! Не выдадим святую Русь!

– Граждане и братия! – продолжал Минин. – Неужели, умирая за веру православную, мы пожалеем наше достояние? Нет, православные! Для содержания людей ратных отдадим всё наше золото и серебро, а если и этого мало – продадим всё наше имущество. Пусть выступит желающий купить дом мой – с сего часа он принадлежит не мне, а Нижнему Новгороду; и я сам, мы все, вся кровь наша – нашему отечеству, Русской земле!

– Отдадим всё наше имущество! Умрём за веру православную и святую Русь! – загремели бесчисленные голоса.

В эту минуту открылись двери соборного храма Преображения Господня, и архимандрит Феодосий с многочисленным духовенством, во всем облачении, со святыми иконами и церковными хоругвями, вышел на городскую площадь. Народ расступился, духовенство взошло на лобное место, раздался громкий благовест, иереи запели собором: «Царю небесный, Утешителю, Душе истины!» И Минин, а вслед за ним все граждане преклонили колена. Когда же, благословляя оружие христолюбивого войска, благочестивый архимандрит Феодосий, возведя глаза к небу, возгласил молитву: «Господи Боже наш, Боже сил, сильный в крепости и крепкий в бранех!..», то народ пал ниц, зарыдал, и все мольбы слились в одну общую, единодушную молитву: «да спасёт Господь царство Русское!»

Загоскин

20 августа 1612 года Минин и Пожарский с войском стояли под Москвой. Сидевший в то время в Москве польский гарнизон терпел нужду в съестных припасах и был гораздо малочисленнее русского ополчения. Но на выручку полякам спешило свежее войско, под начальством Хоткевича. Надо было сначала справиться с Хоткевичем, который 22-го августа подошёл к Москве. Он привёз с собой запасы для польского гарнизона и хотел пробиться в Кремль и Китай-город, где сидели поляки. К счастию, это ему не удалось, благодаря храбрости и искусству Минина и Пожарского. Вследствие же отражения Хоткевича положение польского гарнизона сделалось ужасным; поляки страшно терпели от голода, но не сдавались. Наконец, 22-го октября русские войска выбили поляков из Китай-города, и Пожарский занял его. В этот же день торжественно внесли в Китай-город Казанскую икону Божией Матери и, в память победы над поляками, дали обет выстроить церковь, которая после и была построена на Кремлёвской площади. В память этого же дня был установлен 22-го октября праздник иконы Казанской Божией Матери, до сих пор соблюдаемый православною русскою Церковью.

Через два дня засевшие в Кремле поляки сдались, все кремлёвские ворота были отворены настежь: в Кремль входили русские войска. Впереди шел архимандрит Дионисий, за ним – крестный ход, а за крестным ходом – войско.

Н. Костомаров

На средине Красной площади, против Кремля, стоит вылитый из бронзы памятник гражданину Козьме Минину и воеводе князю Пожарскому. Минин стоит перед больным князем Пожарским, указывает на Кремль и, вручая ему меч от лица отечества и щит с изображением Спасителя, как бы говорит: «поспешим спасти Москву и отечество!» Взоры сидящего на постели Пожарского обращены к небу и выражают молитву: «Боже, Спаситель наш! Ополчи немощную руку мою и благослови начинание наше!»

Подножие памятника украшают две бронзовые выпуклые картины (барельефы). На одной представлено, как нижегородские граждане сносят на площадь своё имущество и ведут сыновей своих для всеобщего вооружения. На другой изображено бегство поляков из Кремля и преследование их нашими воинами.

На памятнике надпись: «Минину и Пожарскому благодарная Россия».

(Из кн. Радонежского)

25 октября 1612 года отворились все кремлёвские ворота, и русские торжественно вступили в Кремль. Впереди с крестами и иконами в руках духовенство, во главе которого был архимандрит Дионисий. В Успенском соборе отслужен был торжественно благодарственный молебен. Москва была очищена от врагов и стала довольно быстро обстраиваться. Теперь надо было выполнить вторую половину задачи, ради которой поднялась русская сила с Мининым и Пожарским – выбрать своего русского царя и положить конец всяким проискам поляков и шведов.

По всем городам разосланы были грамоты, чтоб в Москву немедленно присылали выборных людей, крепких и разумных, духовных лиц, дворян, боярских детей, торговых, посадских и уездных людей. Когда выборные съехались, назначен был трёхдневный строжайший пост. Служили по церквам молебны, чтоб Бог вразумил выборных. Постановили прежде всего, чтоб отнюдь не выбирать ни иноземца, ни сына Марины. Когда начались выборы, то происходило немало смуты, но чаще всего слышалось имя юного Михаила Феодоровича Романова.

Романовых особенно любил народ. Анастасия и Никита Романовичи жили в народной памяти, вошли даже в песни народные. Притом род Романовых не был запятнан в глазах народа никаким дурным делом, вынес много горя и напрасных гонений при Борисе Годунове.

21 февраля все выборные собраны были на Красную площадь. Сплошная пёстрая толпа наполняла её. Именитые люди взошли на Лобное место. Но им не довелось и говорить к народу. Не успели они ещё проговорить вопроса, как раздался громкий крик всего собравшегося на площади люда:

«Михаил Феодорович Романов будет царь государь Московскому государству и всей Русской державе».

Михаил Феодорович жил в это время в Костроме, в Ипатьевском монастыре, с матерью, монахинею Марфою Ивановною. Собор, провозгласивши его царём, назначил несколько знатных духовных и светских лиц ехать к нему и от имени всех чинов людей просить, чтоб был государем и ехал в Москву.

13 марта соборные послы приехали в Кострому, а на другой день пошли в Ипатьевский монастырь с крестным ходом и со всеми костромичами. Услышавши от послов просьбу ехать в Москву и царствовать, Михаил отказался, Марфа Ивановна говорила: «сын мой ещё молод».

Послы долго упрашивали Михаила и мать его; наконец, стали грозить, что, в случае отказа, государство совершенно разорится, и Бог взыщет на Михаиле это разорение. Тогда Марфа Ивановна благословила сына принять престол¹.

Примеры нежной детской любви нередки, но они остаются часто незамеченными, не записываются на память другим; и это нисколько не удивительно: любовь к родителям, хотя бы соединённая с пожертвованиями, составляет приятный долг каждого из нас и не требует похвал и всеобщего внимания. При всём том, нам всегда приятно вспомнить, поговорить о таких примерах детской привязанности, которые выходят из ряда обыкновенных. Один из них, самый трогательный и назидательный, представляет девица Прасковья Григорьевна Лупулова, история которой относится к началу царствования Александра I и сделалась историческим сказанием. Участь этой девицы возбудила живое участие тогдашнего общества; об ней писали почти во всех европейских журналах.

Прасковья Григорьевна Лупулова родилась в городе Елисаветграде, Херсонской губернии, в 1784 году. Отец ее был венгерец, состоявший в русской военной службе; он участвовал в сражениях русских против турок в царствование Екатерины II-ой и при взятии Очакова был ранен. В 1798 году он осуждён был за какое-то преступление к лишению чинов, дворянства и к ссылке в Сибирь. Привязанная к отцу всей душой, добрая дочь его не хотела расстаться с отцом своим, не хотела оставить старика без помощи, без утешения в несчастии, и последовала за ним в отдалённую ссылку, твёрдо решившись переносить все бедствия и унижение, неразлучные с жизнью ссыльного преступника. Местом ссылки назначен был город Ишим, Тобольской губернии, отстоящий от Петербурга почти на три тысячи вёрст. Сколько нужды и горя, холода и голода должна была испытать четырнадцатилетняя девочка, чтобы достигнуть этого отдалённого места, тем более, что ей приходилось пробираться на кой-каких подводах, иногда и пешком, под надзором солдат, не всегда чувствительных, которые, конечно, весьма мало заботились об её удобствах и обращались без всякого снисхождения к её нежному возрасту. Наконец молоденькая невинная страдалица достигла отдалённого Ишима.

***

Не отрадна была жизнь её и по прибытии на место назначения. Получая ничтожное содержание, достаточное только для скудного дневного пропитания, каких-нибудь копеек десять в сутки, отец её не мог нанять прислуги, и молоденькая дочь должна была нести все заботы по хозяйству: мыть белье, готовить кушанье, ходить за огородом и проч.; мать её, убитая горем и уже немолодая, не могла заменить её. Но Параша с христианскою покорностью переносила тяжесть своего положения; она уже сведалась с нуждою и горем и, конечно, навсегда готова была покориться своей участи; она мало тревожилась даже за свою ужасную будущность, которая готовилась ей по смерти отца, если бы несчастная осталась навсегда в Сибири. Преданная дочь жила только для своих родителей; единственным желанием её было облегчить их тяжёлую долю. Но при всех ласках, при всех нежных заботах дочери, несчастный отец не мог свыкнуться с своим положением. Как ни старался он скрывать от дочери свое мрачное расположение, проницательная девушка не могла не заметить этого; она хорошо понимала, что для отца тяжело переносить унижение ссылки. Не знаю, догадывалась ли она о другой причине его душевных тревог, но мы можем легко угадать её: едва ли не больше грустил он о том, что не мог обеспечить положения своей единственной дочери, и не мог дать ей должного образования. Как бы то ни было, Параша замечала его страдания, и в душу её запало смелое, благородное намерение ― возвратить свободу и прежние права своим родителям. В продолжение трёх лет она таила свой замысел, наконец открылась отцу и просила отпустить её в Петербург для ходатайства о милости и прощении у ног великодушного монарха. Долго не соглашался отец на эту просьбу дочери: заботы дочери, её ласки, даже одно её присутствие составляли его единственную отраду. Наконец, вынужденный её неотступными просьбами, он согласился, предугадывая в этом волю Божию.

***

Нужно ли говорить о том, как тяжело расстаться несчастным родителям с своею дочерью, которую они отпускали почти на явную погибель? День ото дня отлагали они отправку, желая продлить дорогие минуты, быть может, последнего свидания; наконец, решились расстаться, напутствовали дочь своим благословением и образом Божией Матери – и отдали ей последний рубль, который был у них; проводили Парашу из дому, долго шли с нею по дороге, и, наконец, разошлись, после горьких слёз с той и другой стороны. Наша путница осталась теперь одна, беззащитная, бесприютная... Не трудно представить, что должна была она перечувствовать в эти минуты. Пред нею лежало ужасное пространство, которое ей нужно было измерить своими шагами, – чьё сердце не содрогнётся при одной мысли об этом? Между тем наша путница не поколебалась и с тёплою верою в сердце пустилась в дальний путь, повторяя утешительные слова: «жив Бог, жива душа моя!»

Печально и уныло тянулась дорога, пробираясь чрез пустынные равнины или глухие, непроходимые леса, которыми богата Сибирь. Естественно, что молодая девица, при всей своей вере в помощь Божию, не могла быть спокойна, оставшись одна посреди этих пустынных мест: каждый шелест листа, каждый шорох должен был приводить её в трепет; страх этот увеличивался ещё оттого, что неопытная странница совершенно не знала дороги и шла наугад: нередко случалось и то, что она, отправляясь с ночлега, забывала направление дороги и шла назад до тех пор, пока не встречала какого-нибудь уже знакомого ей предмета. Если ко всему этому прибавим, что несчастная должна была идти часто под дождём, в непогоду, то легко представим те страдания, которые она должна была испытывать. Но это ещё не всё: скоро наступила зима, самая ужасная зима, которая бывает только в Сибири. В тех местах, где она шла, морозы бывают необыкновенно сильные, о которых мы не имеем и понятия. Недостаток жилищ заставляет иногда путешественников останавливаться на снежной равнине, и при свирепой, ослепляющей глаза вьюге, оставаться таким образом довольно долгое время. Со всем тем Лупулова добралась кое-как до Екатеринбурга, что составляет около шестисот верст. Не ясно ли, что Господь чудесным образом сохранял добрую дочь, и что ангел хранитель неотступно находился при ней? Конечно, она обязана была в этом отношении и своему нежному, кроткому нраву, невольно располагавшему к ней самые грубые сердца, и своему тяжёлому положению возбуждавшему участие каждого; но при всём этом только силою веры в Божественное Провидение, только силою воли и любви к своим несчастным родителям могла перенести семнадцатилетняя девица то, что вынесла Лупулова.

В Екатеринбурге она остановилась отдохнуть, чтобы подкрепить свои изнурённые усталостью силы, и пробыла несколько месяцев у одной благотворительной особы, но и время отдыха было употреблено ею с пользою – она начала здесь учиться грамоте, которой раньше не знала.

От Екатеринбурга до Вятки, также вспомоществуемая покровительством, она отправилась водою, около 1000 вёрст; от Вятки же до Казани она дошла пешком. Неизвестно, как она путешествовала отсюда до Петербурга; но прибыла туда благополучно 5-го августа 1804 года. И здесь Господь не оставил её Своею помощью: одна благодетельная госпожа приняла её в свой дом и, вероятно, содействовала ей в благородном подвиге. Вскоре просьба Лупуловой достигла до престола благословенного Александра I. Милосердый монарх, тронутый примерным поступком добродетельной дочери, простил её виновного отца и позволил ему возвратиться на родину или жить, где он пожелает, кроме столицы. Но этим не ограничилось благотворение государя: он пожаловал юной страннице две тысячи рублей; августейшая фамилия также оказала ей денежное пособие, частные люди спешили на помощь избавительнице отца. Когда её спрашивали: «как она решилась предпринять столь далёкий путь?», она отвечала: «а чего мне было бояться? Я знала, что Бог не оставляет несчастного». На похвалы, постоянно к ней обращаемые, она отвечала: «за что меня хвалить? Разве дочь не должна терпеть за родителей?» Изо всего этого можно видеть, что Прасковья Григорьевна Лупулова отличалась необыкновенною скромностью и благоразумием.

Один корабль обошёл вокруг света и возвращался домой. Была тихая погода, весь народ был на палубе. Посреди народа вертелась большая обезьяна и забавляла всех. Обезьяна эта корчилась, прыгала, делала смешные рожи, передразнивала людей, и видно было – она знала, что ею забавляются, и оттого ещё больше расходилась.

Она подпрыгнула к 12-летнему мальчику, сыну капитана корабля, сорвала с его головы шляпу, надела и живо взобралась на мачту! Все засмеялись, а мальчик остался без шляпы и сам не знал, смеяться ли ему или плакать.

Обезьяна села на первой перекладине мачты, сняла шляпу и стала зубами и лапами рвать её. Она как будто дразнила мальчика, показывала на него и делала ему рожи. Мальчик погрозил ей и крикнул на неё, но она ещё злее рвала шляпу. Матросы громче стали смеяться, а мальчик покраснел, скинул куртку и бросился за обезьяной на мачту. В одну минуту он взобрался по верёвке на первую перекладину; но обезьяна ещё ловчее и быстрее его, – в ту самую минуту, как он думал схватить шляпу, – взобралась ещё выше.

– Так не уйдешь же ты от меня! – закричал мальчик и полез выше. Обезьяна опять подманила его, полезла ещё выше, но мальчика уже разобрал задор, и он не отставал.

Так обезьяна и мальчик в одну минуту добрались до самого верха. На самом верху обезьяна вытянулась во всю длину и, зацепившись задней рукой за верёвку, повесила шляпу на край последней перекладины, а сама взобралась на макушку мачты и оттуда корчилась, показывала зубы и радовалась. От мачты до конца перекладины, где висела шляпа, было аршина два, так что достать её нельзя было иначе, как выпустить из рук верёвку и мачту.

Но мальчик очень раззадорился. Он бросил мачту и ступил на перекладину. На палубе все смотрели и смеялись тому, что выделывали обезьяна и капитанский сын; но как увидали, что он пустил верёвку и ступил на перекладину, покачивая руками, все замерли от страха.

Стоило ему только оступиться – и он бы вдребезги разбился о палубу. Да если б даже он и не оступился, а дошёл до края перекладины и взял шляпу, то трудно было ему повернуться и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него и ждали, что будет.

Вдруг в народе кто-то ахнул от страха. Мальчик от этого крика опомнился, глянул вниз и зашатался.

В это время капитан корабля, отец мальчика, вышел из каюты. Он нёс ружье, чтобы стрелять чаек. Он увидал сына на мачте, и тотчас же прицелился в сына и закричал: «В воду! прыгай сейчас в воду! застрелю!»

Мальчик шатался, но не понимал. «Прыгай или застрелю!.. Раз, два...» и как только отец крикнул: «три» – мальчик размахнулся головой вниз и прыгнул.

Точно пушечное ядро шлёпнуло тело мальчика в море, и не успели волны закрыть его, как уже 20 молодцов матросов спрыгнули с корабля в море. Секунд через 40 – они долги показались всем – вынырнуло тело мальчика. Его схватили и вытащили на корабль. Через несколько минут у него изо рта и из носа полилась вода, и он стал дышать.

Когда капитан увидал это, он вдруг закричал, как будто его что-то душило, и убежал к себе в каюту, чтобы никто не видал, как он плачет.

Всё время, пока мы живём, мы двигаемся, работаем. Для движения и работы нужна сила. Эту силу даёт нам пища, которую мы едим. Если мы не будем есть, наше тело ослабеет, и мы не будем в состоянии двигаться и работать.

Всё время, пока мы живём, наше тело остаётся тёплым. Мы теплы даже в самый холодный зимний день, если только мы находимся в движении и одеты в тёплую одежду. Но не одежда греет нас; одежда только удерживает тепло, которое есть в нашем теле. Она не даёт ему выйти из тела. Постель, в которую мы ложимся на ночь, может быть и холодною; а между тем она бывает тёплою, когда мы оставляем её утром. Значит, наше тело согревает постель своим собственным теплом.

Всё время, пока мы живы, тело наше имеет своё собственное тепло, и это тепло в нём образуется от пищи и от движения. Если бы мы перестали есть, тогда мы не могли бы двигаться, и наше тело охладело бы, и мы умерли бы.

Таким образом, пища необходима для нас потому, что она даёт нам силу для работы и для всякого движения, и потому ещё, что согревает наше тело.

Чтобы мы могли жить, нам необходим, кроме пищи, ещё воздух. Без воздуха мы не можем жить. Когда человек умирает от задушения, он умирает от того, что сжато его дыхательное горло, и через него не может проходить воздух. Если человека запереть наглухо в одной комнате и не впускать туда свежего воздуха, то он умрёт. Значит, чтобы мы могли жить, нужен не какой-нибудь воздух, а воздух свежий, чистый. Воздух, который уже побывал в наших лёгких, становится не чистым и не годится больше для дыхания.

С тех пор, как мир стоит, был пар; да не знали о его силе люди, не умели его силою пользоваться. Чтобы узнать силу пара, один учёный придумал такой опыт. Он взял железную трубку. Внизу у неё было дно, а вверху она была открыта. Учёный налил в эту трубку немного воды и сверху крепко-накрепко закрыл её не крышкою, как закрывают чайник, а затычкою или пробкою, как закрывают бутылку. Потом он поставил её на огонь. Когда вода в трубке нагрелась и начала обращаться в пар, то пар стал напирать и давить на пробку. Вдруг – трах-тарарах, – пар выбросил пробку вверх с большой силой. Почему это случилось? В трубке было просторно воде, но когда вода перешла в пар, пару стало очень тесно в этой трубке, и он вырвался наружу. Ещё бы пару не было тесно в маленькой трубке! Ему надо очень много места! Мы знаем, как мало места занимает бутылка воды. Но если взять бутылку воды и обратить её в пар, то пару образуется так много, что его нельзя будет поместить даже в двух сорокаведёрных бочках. Пар занимает в 1700 раз больше места, чем вода. Если бы пробка в нашей трубке выдержала, то пар разорвал бы и самую трубку.

Чтобы узнать силу пара, другой человек придумал опыт ещё лучше. Он взял такую же трубку с водою, но затычку сделал не пробковую, а железную, да так, чтобы она скользила внутри трубки вверх и вниз и плотно, без всяких щелей, прилегала к стенкам трубки. Такая пробка называется поршнем. К этой железной затычке, т.е. к поршню, он припаял ручку – железный прут, а на прут положил гирю в полтора пуда. Когда он поставил трубку на огонь и вода стала обращаться в пар, то пар поднял вверх и поршень и полуторапудовую гирю.

Теперь нам не трудно понять и устройство паровой машины. Надо только, чтобы пар толкал и поршень, и прут то вправо, то влево. Тогда прут будет ходить и вправо, и влево и станет вертеть колесо. Можно ли устроить так, чтобы пар толкал поршень то в одну, то в другую сторону попеременно? Можно ли устроить машину так, чтобы она впускала пар попеременно, то с правой стороны трубки, то с левой? Когда я дал этот вопрос одному смышлёному ученику, он отвечал: «Можно. У меня в носу две ноздри; если я закрою пальцем правую, то я дышу левою ноздрёю; а если я закрою левую ноздрю, я дышу правою». Так надо сделать и в трубке. Надо сделать в ней две дыры: одну с правой стороны трубки, а другую с левой, и потом сделать задвижку и ею закрывать попеременно то левую дыру, то правую. Когда закроешь задвижкой правую дыру, то пар пройдёт в левую и толкнёт поршень вправо, а когда закроешь задвижкой левую дыру, то пар пройдёт вправо и толкнёт поршень влево. Так он и будет двигать поршень, а вместе с ним и прут то вправо, то влево, а прут будет вертеть колесо.

Почти так и устроена паровая машина. Под котлом зажигают огонь. В котле кипит вода. Пар из котла проходит в трубку, а в трубке сделаны дыры в правой и левой стороне. Эти дыры по очереди закрывает задвижка: то правую дыру, то левую. Эту задвижку двигает, как надо, сама машина. Когда задвижка закроет правую дыру, пар проходит в левую и толкает поршень вправо, а когда задвижка закроет левую дыру, пар идёт в правую дыру и толкает поршень влево. Так поршень и ходит то туда, то сюда, а вместе с поршнем ходит то вправо, то влево и железный прут.

Когда устроили первый пароход, то сначала никто не хотел на нём ездить. Многиe думали, что его возит нечистая сила. Не нашлось такого смельчака, кто бы решился сесть на пароход. И когда, наконец, нашёлся один храбрец и сел на пароход, то строитель парохода прослезился от радости. Почти то же повторилось и с железною дорогою. Тёмные люди говорили, что их хоть золотом осыпь, они не поедут по железной дороге, что это недобрые люди запрягли огненного змия, что это «нечистая сила» тащит чугунку. Но теперь почти все уже понимают пользу и пароходов, и железных дорог.

От Петербурга до Москвы 600 вёрст, а по железной дороге можно доехать от одной нашей столицы до другой в половину суток. Войдёшь в Москве вечером в вагон, захочешь спать, ляжешь на скамейке, заснёшь, а утром будит тебя кондуктор и говорит: «Вставайте, к Петербургу подъезжаем». Пробудешь в Петербурге день, сделаешь свои дела, сядешь вечером в вагон, выспишься там, а через 12 часов, к следующему утру, опять в Москву возвратишься.

Совсем не то было раньше, когда ещё не строили, железных дорог. На поездку от Москвы до Петербурга надо было употребить полмесяца, а то и целый месяц. Если бы моему прадедушке кто-нибудь сказал, что можно ездить по сотне вёрст в час, он счёл бы это за насмешку, а теперь есть страны, где по железной дороге можно проехать более 100 вёрст в час. Чугунка, словно сказочный ковёр самолет, бегает быстрее птицы и быстрее ветра. Чугунка не знает устали. Словно сказочное чудовище с огромными глазами мчится чугунка и день и ночь без передышки, ревёт, пыхтит, свистит, грохочет, потрясая землю.

Почти то же самое можно сказать и про пароход. Теперь можно то на чугунке, то на пароходе объехать кругом целого света всего только в 60 дней. Ещё важнее, что теперь езда стала дешевле. Прежде за поездку от Москвы до Петербурга на лошадях нужно было заплатить рублей 40, а то и больше, да на еду истратить рублей 15, а теперь билет от Москвы до Петербурга можно купить за 6 рублей. Теперь во многих местах стало дешевле ехать по чугунке или на пароходе, чем идти пешком. Пеший на одну еду тратит больше, чем стоит билет. Я уже не говорю о том, сколько времени сберегает быстрая езда. A ведь недаром говорят, что время – те же деньги. Но чугунка и пароходы перевозят не одних людей, а и товары. Прежде любили пословицу: «За морем телушка – полушка, да рубль перевозу». Теперь эта пословица уже не верна. Провоз товаров стоит дешевле. Не всякий носильщик согласится перенести в соседний дом пуд муки за 15 коп., а на чугунке за этот пятиалтынный перевозят пуд муки за целую тысячу верст. Бывало, на лошадях перевозили груз так долго, что многие товары успевали в дороге испортиться, а теперь за тысячи верст перевозят свежие яйца, свежее масло, свежие плоды. Что вчера случилось в Петербурге, сегодня мы уже узнаём из газет и писем в Москве. Не так было до проведения железной дороги. Бывало, письма и газеты шли из Петербурга до Москвы неделю или две. Чем быстрее и дешевле становится езда, тем больше охотников ездить. И никогда прежде люди не ездили так много, как ездят теперь. Наши деды и прадеды редко выезжали из своей губернии или даже уезда. Кто где родился, тот там жил почти весь свой век безвыездно. А теперь и по торговым делам люди ездят из города в город, из губернии в губернию, из страны в страну. В Англии высчитали, что на каждого человека приходится по 20 поездок в год, а то и больше. A чем больше люди ездят, тем больше они видят, больше слышат, больше знакомятся друг с другом, больше перенимают друг у друга: и порядки, и обычаи, и изобретения, и науку, и мысли.

Возьмём стеклянную трубку, длиною более аршина, с одного конца запаянную, а с другого – открытую. Нальём в неё ртути до самого верха и, закрыв плотно пальцем, перевернём в чашку с ртутью же. Затем палец отнимем; мы увидим тогда, что ртуть в трубке хотя и опадёт немного, но всё же будет стоять высоко (дюймов на 30 выше, чем в чашке).

Почему же ртуть не выливается из трубки в чашку? А потому, что в трубке над ртутью нет воздуха и, стало быть, там на ртуть ничто не давит; на ртуть же в чашке давит воздух. Давление воздуха поддерживает столб ртути в трубке.

Когда воздух давит сильнее, ртуть в трубке поднимается, а когда он давит слабее, то опускается.

Следовательно, этим прибором можно измерять давление воздуха. Такой прибор называется барометром.

Г. Иванов

Во дворце Максимиана был назначен приём; в этот день к нему допускались все лица, приходившие с просьбами, жалобами и различными делами. Они входили один после другого; в зале не было никого, кроме римского префекта, которому давал свои приказания цезарь. Фульвий находился в приёмной между двумя просителями и вошёл в свою очередь к цезарю. Фульвий не пропускал ни одной цезарской аудиенции, и в этот раз, как почти всегда, Максимиан принял его грубо, не скрывая своей к нему ненависти; но Фульвий хладнокровнее обыкновенного вынес гневное выражение лица и резкие слова императора. Лицо Фульвия сияло довольством. Он прямо глядел на цезаря и после какого-то его вопроса, отрывистого и иронического, сделал два шага вперёд, опустился на одно колено и сказал смело.

― Цезарь, твоя божественность часто упрекала меня, что я не исполняю моей должности и плачу за твои милости и щедроты оплошностью. Я молча выносил эти нарекания, но не дремал... и нынче принёс доказательство моей ревности. Я открыл страшный заговор, в котором участвуют близкие тебе лица.

― Что ты придумал ещё? – сказал Максимиан, по обыкновению своему, грубо: – без предисловия, к делу, если действительно есть что-нибудь похожее на правду в словах твоих.

Фульвий поднялся и произнёс громко, резко:

― Цезарь! ты окружён врагами... ты в руках их... самые стражи твоего дворца принадлежат к числу злейших твоих ненавистников... Божественная особа твоя находится в опасности.

– Скажешь ли ты, в чём дело? – закричал перепуганный Максимиан, бледнея и дрожа от страха и гнева.

– Начальник внутренней стражи дворца, Севастиан – христианин. Вот доказательство!

Фульвий подал свёрток бумаг Максимиану.

Максимиан не верил и взял неохотно связку, подаваемую Фульвием, когда Севастиан, к великому удивлению всех присутствовавших, подошёл к императору.

– Цезарь! – сказал он ему спокойно: – не ищи доказательств. Этот человек говорит правду. Я христианин и горжусь этим.

Максимиан побледнел ещё более, потом вспыхнул; казалось, вся кровь прилила к голове его и залила ему глаза: белки их подёрнулись красноватым оттенком; зрачки сделались тусклы и мутны. В продолжение мгновения он не мог от ярости произнести ни слова. Наконец он опомнился. Поток слов сорвался с языка его. Он осыпал Севастиана самыми грубыми, самыми неприличными в устах не только цезаря, но всякого человека, ругательствами. Севастиан спокойно стоял перед ним и глядел, не смущаясь, на его отвратительные беснования, слушал грубые его речи с достоинством человека, привыкшего уважать самого себя и сознающего всё своё нравственное превосходство. Он знал, чему подвергается и что ожидает его. Когда гнев, смешанный с испугом, задушил голос бесновавшегося тирана, Севастиан сказал спокойно:

– Выслушай меня, цезарь! я говорю с тобою в последний раз. Слова мои должны успокоить тебя. Заговора нет, и ты не подвергаешься ни малейшей опасности. Ты вручил мне стражу дворца, – я исполнил долг мой добросовестно: ты Цел и невредим. Я не способен на измену и не изменял тебе.

– Христианин! Начальник внутренней стражи – христианин! – кричал Максимиан: – я, стало быть, окружён врагами во дворце моём. Кому довериться? Могу ли я быть спокоен и на одну минуту, когда низкие козни проникли и сюда. Благодарение Юпитеру! Я принесу в жертву ему всех христиан – я истреблю их! Я был предан в руки злейших врагов моих, и одни бессмертные боги спасли меня от гибели!

– Рассуди хладнокровно, цезарь, – сказал Севастиан: – не боги твои спасли тебя, а верность христианина. Он служил тебе честно. Я не способен обманывать и замышлять чью-либо гибель. Да! ты был в руках моих, и если бы я замышлял что-либо против тебя, то имел бы время и возможность исполнить мои замыслы. Как воин и слуга твой, я ни в чём не виноват перед тобою!

– Зачем же ты низко скрыл свою веру? Из трусости? Ты скрывал её из низкой трусости?

– Нет, не из трусости, а по чувству долга. Пока я мог помогать моим братьям-христианам, я должен был спасать их от гонений и гибели. Я жил посреди ежечасных волнений, бедствий, тревог. Я переносил с покорностью испытания. В сию минуту надежда угасла в моём сердце, и я почитаю себя счастливым, что Фульвий донёс на меня и избавил меня от лютой борьбы: желать смерти и искать её, либо жить, потеряв лучших друзей моих и, быть может, самую надежду на будущее.

Максимиан подозвал к себе префекта и тихо сказал ему:

– Этот человек заслуживает смертную казнь, мучительную смерть, но я не хочу, чтобы в Риме толковали о нём. Мне будет крайне неприятно, если узнают, что в самом дворце моём один из главных его начальников был христианин. Позвать сюда Гифакса.

Высокого роста, широкоплечий, с обнажённым до пояса телом, появился нумидиец, начальник нумидийского отряда. За плечами у него висели лук и колчан, расписанный разноцветными красками; с боку огромный, с широким лезвием меч. Он остановился перед Максимианом и в молчании ждал его приказания. Зеленовато-чёрный цвет его кожи, его сильные члены и мышцы, его неподвижность напоминали огромные бронзовые статуи!

– Гифакс, – сказал Максимиан, – завтра утром чуть-свет, без огласки, расстреляй Севастиана. Он христианин!

Гифакс вздрогнул; он страшился христиан больше, чем лютых зверей, больше, чем ядовитых змей своей родины. По своему невежеству он верил всем клеветам, которые о них распускали.

– Ты отведёшь Севастиана в свой квартал, – продолжал Максимиан, – и завтра чуть-свет, завтра, а не нынче, пойми это, привяжешь его к дереву на дворике Адониса и прикажешь стрелять в него стрелами. Только не убивайте его сразу. Пусть медленная, мучительная смерть постигнет его. Понимаешь? Возьми его, сделай это в тайне и смотри... Не будьте пьяны... а знаю, что вы бываете мертво-пьяны, а тут надо людей трезвых. Главное без огласки! Пусть всё останется в тайне. Я не хочу, чтоб об этом говорили в Риме. Ступай!

Севастиан проснулся. Звёздное небо сияло над ним; луна плыла по небу безоблачному, голубому, тихо лия свои сладостные лучи на землю. Великий город Рим безмолвствовал, объятый сном. Тишина ночи, не возмущаемая людским шумом и говором, могла сравниться только с безмятежною сердечною тишиной, наполнявшею сердце Севастиана. После неописанных душевных страданий, вынесенных им в день смерти Панкратия и других друзей его, смерть за то же торжество веры казалась ему счастием. Он провёл почти всю ночь в молитве и в том высоком и чудном настроении духа, которое может испытывать лишь человек чистого сердца, чистой совести, чистой жизни, посвятивший всего себя на служение великому и святому делу. Во всю жизнь свою Севастиан делал добро, спасал других и не щадил себя для ближних. Он был друг преданный, безукоризненный, истинный христианин. Лицо его в эту трудную, но великую минуту, последнюю минуту его чистой жизни, выражало ясное настроение души. Глаза его блистали. Таким нашёл его Гифакс, когда рано утром вышел из своей караульни.

Гифакс, не сказал ни слова Севастиану, отправился к своим стрелкам и созвал самых искусных из них в свою комнату. Там он подробно рассказал им, как надо стрелять, чтобы сразу не убить его. Христиане с своей стороны предлагали большую сумму за тело Севастиана... Решено было, что двое из них будут ожидать у ворот двора, и что им вынесут тело его. Стрелки согласились на предлагаемую им сделку. Гифакс не боялся, что они проговорятся, ибо каждый из них знал, что его ожидает, если их хитрость будет открыта.

Севастиана повели на небольшой дворик, находившийся между дворцом и казармами африканских солдат. Этот дворик был усажен деревьями, посвященными языческому божеству Адонису. Севастиан шёл твёрдо, окружённый стражей и целым отрядом стрелков, которые должны были присутствовать при казни в качестве зрителей. Когда его привели, раздели и привязали к дереву, пять отличных стрелков отделились от отряда, спокойно отошли на конец двора и поместились против осуждённого на смерть. Ни один друг, ни один родственник, ни один христианин не могли проникнуть до Севастиана; он не имел и этого последнего утешения; ему некому было сказать последнего слова, не с кем было послать последний привет близким и милым. То была страшная смерть, одинокая, мучительная. Ужасно казалось умереть внутри каменных, высоких стен, привязанному к дереву; служить целью для варваров, которые готовились стрелять в человека, как в животное, как в куклу; которые готовились хладнокровно, без ненависти, даже без злобы, а с ужасающим равнодушием замучить его медленно. Севастиан в эту минуту позавидовал Панкратию, который умер, напутствуемый увещаниями священника, приняв благословение матери, простившись с друзьями; умер посреди арены, полной народом, согражданами, из которых многие дивились его мужеству и твёрдости духа. Вокруг Севастиана не было даже римских солдат, а одни варвары, почти звери; он слушал их шутки, как будто дело шло о забаве, а не о казни; он глядел на эти лица, в которых изображалось тупоумие, грубость и равнодушие.

Один из нумидийцев взял свой лук, прицелился; стрела завизжала, рассекла воздух и, дрожа, вонзилась в грудь мученика... Другие нумидийцы при виде удачного выстрела громко выразили своё удовольствие. И другой прицелился, и другая стрела полетела и вонзилась подле первой. И третий, а за ним и другие столь же искусно, столь же равнодушно стреляли один после другого, громко шутя и поощряя друг друга. Севастиан стоял твёрдо, израненный, облитый горячею кровью, стоял и не дрогнул, пока, истекая кровью, испытывая страшные мучения, не потерял сил и не опустился всем телом. Его поддержали одни верёвки, которыми он был привязан к дереву; он висел на них без чувств, без движения и, по-видимому, без жизни. Глаза его закрылись, смертная бледность покрыла лицо, голова опустилась на окровавленную грудь. Тогда один из стрелков подошёл к нему, перерезал веревки, и Севастиан упал на землю, как падает трава, подрезанная косой. Из ран его потоками струилась кровь и образовала вокруг него широкий пурпуровый круг. Он лежал на нём бледный, как смерть.

Через несколько часов стрелки вынесли тело Севастиана из дворика и отдали его двум христианам, дожидавшимся у дверей казармы. Христиане удивились несказанно, когда мимо их проскользнула чернокожая женщина и шепнула:

― Бережно! он жив ещё!

Тогда христиане завернули мученика в тёплое покрывало, и вместо того, чтобы нести его на кладбище, пробрались осторожно задним крыльцом в покои Ирины, жившей во дворце цезарей.

Ирина была вдова Катулла, ― христианина, принявшего христианство в вилле Хроматия. Катулл умер за веру, а вдова его, не знаемая и не замеченная, сохранила свою квартиру в одном из задних отделений дворца, где жила тихо и скромно. У неё были две дочери, из которых одна была язычница и одна христианка. Ирина, пережив мужа, посвятила себя делам милосердия: укрывала у себя гонимых христиан, ходила за больными, посещала бедных. Она с радостью приняла Севастиана, положила его в своей спальне на свою кровать и принялась лечить его.

***

Раздался звук литавр. Двери распахнупись. Максимиан медленно сходил по широким ступеням лестницы. Он глядел безжизненными глазами на толпу просителей, принимал просьбы, бегло взглядывал на написанное и, не говоря ни слова, рвал большую половину из них; некоторые же передавал своему секретарю, шедшему позади его. Но ни на кого не взглянул он приветливо, никому не сказал ни одного слова милости, сострадания и участия.

Он продолжал принимать просителей, как вдруг сверху раздался глухой, но смелый голос; –«Максимиан! Максимиан!» Цезарь и толпа оглянулись туда, откуда он раздался. На почерневшей от времени стене дворца уступом выходил балкончик, и на нём как привидение, стоял бледный, высокий, худой, измождённый страданиями человек, завёрнутый в плащ. То был Севастиан. Он стоял гордо и спокойно. На тёмно сизой стене рисовались отчётливо его золотокудрые волосы, его похудевшая фигура, его бледное лицо; из-под соскользнувшего с плеч плаща виднелась его грудь и руки в кровавых перевязках. Севастиан, услышав столь знакомый ему звук труб, возвещавший о выходе цезаря из дворца, встал с кресла, на котором сидел в квартире Ирины, и, движимый непонятною ему самому силой, быстро перешёл коридоры дворца и вышел на небольшой балкон, находившийся невдалеке от комнат Ирины.

– Максимиан! – повторил отчётливо и громко Севастиан.

– Кто осмеливается называть меня по имени? – воскликнул тиран, обращаясь к говорившему.

– Я, – отвечал Севастиан, – я, спасённый от смерти, чтобы возвестить тебе, что час твой близок! Мера твоих злодейств преисполнилась! Ты обагрил улицы кровью сынов Божиих! Ты побросал тела мучеников в волны Тибра! Ты разрушил храмы Бога живого! Ты осквернил алтари Его, расхитил имущество бедных и сирых. За твои беззакония и преступления, за твою гордость и алчность, Господь Бог и осудил тебя. Рука Его благости над тобой! Ты погибнешь насильственною смертью, и Бог пошлёт городу Риму и Церкви Своей императора – христианина. Он поклонится кресту, а ему поклонятся и Восток, и Запад! А ты, кайся, кайся, пока ещё время. Кайся и моли Бога простить тебя во имя Распятого, служителей Которого ты гнал до сего дня!

Слова прогремели, как гром, и стихли. Цезарь стоял неподвижно, будто поражённый в самое сердце. И он узнал Севастиана. Он едва верил глазам своим и спрашивал у себя, кто стоит перед ним – призрак, или живой человек? Скоро, однако, он опомнился. Гнев вспыхнул в нём с страшною силой.

– Тащить его сюда! Тащить его! – закричал он солдатам. – Гифакс, где Гифакс?

Но Гифакс, находившийся в свите Максимиана, счёл за лучшее удалиться. Он был уже на своём внутреннем дворе, посреди своих стрелков, и держал с ними совет: что делать и как спастись от беды? Когда посланный Цезарем Корвин пришёл звать Гифакса, то он нашёл все ворота на внутреннем дворе запертыми. Одни только были отворены; он взглянул и остановился: 50 лучших стрелков стояли рядами, натянув тетиву лука и приготовившись стрелять в того, кто осмелится взойти на внутренний двор.

– Гифакс! – сказал Корвин издали дрожащим голосом: – цезарь зовёт тебя!

– Скажи от меня цезарю, – отвечал африканец, – что мои стрелки поклялись никого не пропускать в ворота нашего двора. Мы застрелим всякого! Пусть цезарь пришлёт нам сперва знак милости и прощения: в таком случае мы останемся его верными слугами.

Корвин поспешил передать Максимиану слова африканского начальника. Максимиан знал, что с нумидийцами шутить нельзя, и что они составляют его надёжнейшую стражу. Ссориться с ними он не хотел.

– Мошенники, лукавый народ, – сказал он. – Поди, отдай Гифаксу это кольцо и скажи ему, что я милостиво прощаю всех их!

Корвин побежал изо всех сил и бросил во двор кольцо – залог прощения.

Гифакс предстал пред цезаря и выпутался из беды очень ловко.

– Если бы твоя божественность, – объяснил он Максимиану, – позволила нам вонзить стрелу в его сердце или голову, то он бы не ожил, но ты не хотел, ты сказал: стреляйте, но не убивайте его. Мы повиновались твоей воле. Мудрено рассчитывать наверно при таких приказаниях. Мы расстреляли его, оставили его мёртвым, а он ожил!

– А теперь не оживёт! Позвать суда двух солдат из варварских легионов.

Два сильных дикаря появились с большими дубинами в руках; одним ударом такой дубины легко было раздробить голову.

– На этих ступенях, – сказал Максимиан, показывая на парадную лестницу дворца, – я не хочу проливать человеческой крови! Убейте его ударом дубины сразу, и без крови! Скорее...

Севастиан умер от одного удара; тело его было брошено, по приказанию цезаря, в клоаки, куда стекали нечистоты всего Рима. Цезарь не хотел, чтобы христиане овладели телом мученика. Но и эта предосторожность оказалась напрасною: Лукина, всеми уважаемая христианская матрона, сказала, где надо искать тело Севастиана, который, как говорила она, являлся ей. По её указаниям, христиане нашли тело мученика и с честью похоронили его. Теперь на могиле Севастиана воздвигнута церковь.

Судья сидел на своём кресле посреди форума. Вокруг него, несмотря на ранний час утра, толпились любопытные. Между ними почти все заметили в тот день двоих – мужчину и женщину. Мужчина стоял, прислонясь к колонне, завёрнутый в плащ, перекинув конец его за плечо, так что плащ скрывал почти всё лицо его; женщина, – высокая, стройная, благородной наружности, – стояла, драпированная в длинную, богатую, расшитую золотом и шелками мантию, которая обвивала стан её и величественными складками падала к её ногам. Лицо её скрывалось под длинным, густым покрывалом. Эта мантия походила, по своей роскоши и изяществу, на порфиру. В публике говорили, что такой благородной даме, какою казалась богато одетая незнакомка, неприлично находиться на площади в день казни. Подле неизвестной женщины, одетой в дорогую мантию, стояла невольница. Она, как и госпожа её, скрывала лицо своё под густым покрывалом. Неподвижно, как статуи, стояли они обе, опершись на мраморную тумбу.

Агнию ввели на форум.

– Зачем на ней нет цепей? – спросил префект.

– Не нашли нужным: она смирна, как овечка, и идёт за нами послушно, – сказал начальник стражи.

– Надеть цепи! – произнёс префект отрывисто.

Палач отправился искать цепей, выбрал между ними самые маленькие наручники и надел их на руки Агнии. Она грустно улыбнулась, опустила руки, и цепи, гремя и бренча, упали к ногам её. Ручки её были так малы, что они проходили свободно в наручники.

– Самые маленькие, других нет, – сказал палач; – она ещё ребёнок, какие тут цепи! – прибавил он сквозь зубы.

– Молчать закричал префект и обратился к обвиняемой.

– Агния, – сказал он повелительно: – в уважение к твоему полу, летам и дурному воспитанию, которое ты получила с детства посреди христианской секты, я хочу спасти тебя. Подумай, прежде чем ответишь! откажись от лживого и вредного христианского учения и поклонись богам Рима.

Ей поднесли чашу с вином.

– Вылей её только перед статуей Юпитера, – сказал ей один из солдат, сжалившись над нею, – вылей её только! Они подумают, что ты отрекаешься, и выпустят тебя.

– Вылей её только, – говорил ей сзади женский голос, – и думай, что хочешь – тебе не помешают, бедняжка...

По лицу Агнии пробежал румянец, слёзы навернулись на глазах её; префект ждал, солдат держал перед ней чашу с вином и почти насильно толкал её в её руки. Одно движение – и она спасена! Она войдет в дом свой, увидит старую мать... отца... друзей!.. Агния глядела на чашу пристально и вдруг протянула руку... но не взяла её, а тихо отстранила от себя.

– Я не покривлю душой! – сказала она твёрдо; – я христианка, презираю богов ваших и верю в Единого Истинного Бога!..

– Казнить её мечом!.. В сию же минуту!

Агния подняла руки к небу, опустилась на колена и склонила голову. Она взяла своими белыми руками огромные пряди длинных волос своих, разделила их на две части, подобрала с шеи и свесила на грудь. Всё замерло. Сам палач чувствовал, что рука его дрогнет... Девушка эта, ребёнок, стояла перед ним на коленях, склоня покорно голову, одетая в белое платье, с руками сложенными на груди и блиставшими на золоте роскошных волос, которые, свесившись, покрывали часть лица её и весь стан. Палач схватил меч с решительным движением, будто хотел скорее покончить надрывающую душу сцену. Блеснул меч, как молния... и девушка-дитя упала вся в крови, недвижима и мертва... Белое платье подёрнулось пурпуровыми полосами...²

Спокойно стояла она пред судом,

Свободная Рима гражданка,

И громко, с восторженно-светлым лицом,

Призналась: – она – христианка.

Ей лютая пытка и казнь не страшна,

И смерть она примет покорно,–

Гонений за правду пришли времена.

Ей жить с палачами позорно.

И в ужасе суд от безумных речей

Красавицы гордой и смелой!

Им жалко, что станет добычей зверей

Прекрасное, нежное тело,

– «Как в грязную, дикую секту жидов

Такая красотка попала?

Нелепое стадо клеймённых рабов!

Однако-ж... как много их стало...

Как быстро во тьме разрослося оно –

Его, Назарея, ученье»... –

Красавицу в цирк отослать решено

Голодным зверям на съеденье.

Она не бледнея и в цирке стоит;

И веры лучами согрета,

Пророческим оком с восторгом глядит

На будущность славы и света.

Толпа рукоплещет, арена шумит...

Она к истязанью готова:

– «Я верю, я знаю, – оно победит,

Распятого вещее слово!

Я вижу: кумиры нечистых богов

С лица исчезают земного...

Мой Бог воцарился на веки веков,

Бог равенства, братства святого.

Великому делу я жизнь отдала;

Победа за нами – я верю»!..

И с кроткой улыбкой навстречу пошла

Она к разъярённому зверю.

А. Барыкова

Последние язычники

Когда в челе своих дружин

Увидел крест животворящий

Из царской ставки Константин

И пал перед Господом, молящий

Смутились старые вожди,

Столпы языческого Мира...

Они, с отчаяньем в груди,

Встают с одра, встают от пира,

Бегут к царю, вопят: – «О, царь!

Ты губишь всё, – свою державу,

И государство, и алтарь,

И вечный Рим, и предков славу!

Пред кем ты пал? ведь то рабы!

И их ты слушаешь, владыко!

И утверждаешь царств судьбы

На их ты проповеди дикой!

Верь прозорливости отцов!

Их распинать и жечь их надо!

Не медли, царь; скорей оков!

Безумна милость и пощада!»

Но не внимал им Константин

Виденьем свыше озарённый,

И поднял стяг своих дружин,

Крестом Господним осенённый.

В негодованьи цепь с орлом

Трибуны с плеч своих сорвали,

И шумно в груды пред царем

Своё оружье побросали –

И разошлися... Победил

К Христу прибегший император!

И пред Распятым преклонил

Свои колена триумфатор.

И повелел по городам

С сынов Христа снимать оковы,

И строить стал за храмом храм,

И словеса читать Христовы.

Трибуны старые в домах

Сидели, злобно ожидая,

Как, потрясённая, во прах

Падёт империя родная.

Они сбирались в древний храм

Со всех концов на годовщину

Молиться дедовским богам,

Пророча гибель Константину.

Но время шло. Их круг редел,

И гасли старцы друг за другом...

А над вселенной крест горел,

Как солнца луч над вешним лугом.

Осталось двое только их.

Храня обет, друг другу данный,

Они во храм богов своих

Сошлись, розами венчанны.

Зарос и треснул старый храм;

Кумир поверженный валялся;

Из окон храма их очам

Константинополь открывался:

Синел Эвксин, блестел Босфор:

Вздымались куполы цветные;

Там – на вселенский шли собор

Ерархи, иноки святые;

Там колесницы, корабли...

Под твердью неба голубою

Сливался благовест вдали

С победной воинской трубою...

Смотрели молча старики

На эту роскошь новой славы,

Полны завистливой тоски.

Стыдясь промолвить: «мы не правы».

Давно уж в мире без утех

Свой век они влачили оба;

Давно смешна была для всех

Тупая старческая злоба.

Они глядят – и ждёт их взор ―

Эвксин на город не прорвётся-ль?

Из-за морей нейдёт ли мор?

Кругом земля не пошатнётся-ль?

Глядят, не встанет ли кумир...

Но Олимпиец, грудью в прахе

Лежит, недвижим, нем и сир,

Как труп пред палачом на плахе.

Проклятья самые мертвы

У них в устах... лишь льются слёзы.

И старцы с дряхлой головы

Снимают молча плющ и розы.

Ушли... Распятие в пути

На перекрёстке их встречает...

Но нет! не поняли они.

Что Божий Сын и их прощает.

А. Майков

В третьем веке в далёкой Палестине жила молодая девушка ― христианка, Нина. Объятая горячей верой и узнав, что хитон Спасителя находится где-то в Грузии, в городе Мцхете, она решила идти искать эту святыню и проповедовать в стране идола Армаза слово Божие. После длинного и тяжёлого пути достигла Нина Грузии. Уставшая, с избитыми ногами, пришла она, наконец, в Мцхет и видит, что толпы народа, украшенные зеленью, с ветками в руках идут к какой-то горе.

– Что это, куда идёт народ? – спросила Нина у одной еврейки.

― Это бог-богов Армаз, – ответила та, – призывает свой народ на поклонение себе. Никакой идол не может сравняться с ним: потому-то каждый из нас облекается сегодня в лучшие одежды, украшает себя и дома свои зеленью и славит великого Армаза.

Горько заплакала Нина, увидев заблуждение людей, и стала горячо молиться. И вот подул страшный ветер, поднялась буря, по воздуху понеслись громадные камни и стали падать на капище и на идола Армаза. Через несколько времени всё было разрушено, а царь, жрецы и народ бежали в испуге и ужасе в свои жилища. После того Нина начала проповедовать Евангелие, и многие жители Мцхета, поражённые чудесами, творимыми крестом её, сделанным из виноградных лоз, а также именем Христа, обратились к истинной вере.

Мирным, трудолюбивым грузинам пришлась по сердцу христианская религия, и духовная жатва Нины с каждым днём увеличивалась. Наконец, царица Нана, жена царя Мириана, приняла христианство; но сам царь противился и говорил:

– Я служу великому Армазу, и он даёт мне победы, – зачем же я стану исповедовать иного бога, когда и этот ко мне милостив.

Но скоро Мириан раскаялся в своих словах. Пошёл он с персами в 312 году против царя византийского Константина, который не только победил всех, но и завоевал Картвелию. Мириан просил мира, и Константин согласился.

Тогда задумался Мириан, действительно ли силён идол Армаз, и он ли давал ему прежние победы. Между тем слава о чудесах, творимых Ниною, чаще и чаще стала доходить до него. Не раз он расспрашивал Нину о её вере, но всё-таки не принимал христианства.

Однажды была назначена царская охота в окрестностях Мцхета. Весело сел Мириан на богато убранного коня и ясным соколом устремился впереди своих приближённых. Но лес разделил охотников, и с царём осталось только четверо придворных. Они стали ему говорить, что следует истребить христиан, что они мутят народ, что Нина своими чудесами привлекает к себе людей и отвращает их от царя. Они так восстановили Мириана, что тот воскликнул:

– Как только вернусь домой, тотчас же заставлю жену свою отказаться от новой веры, а если она не послушает меня, то я забуду мою любовь к ней и погублю её вместе с другими.

Произнеся эти слова, царь поскакал на охоту. Выехал он на высокую гору, откуда было видно всё его царство, как вдруг солнце померкло и стало темно, как ночью. Ощупью стал он скитаться по горам и звать приближённых, но глубокая тишина и непроглядная тьма служили ему ответом. В ужасе и отчаянии упал царь на землю и стал призывать Армаза. Идол не помог ему.

– Я призывал богов, но они не помогают мне! – воскликнул царь, – обращусь же я к Распятому на кресте, которого проповедует Нина. Стал Мириан горячо молиться, и вот рассеялась тьма, засияло солнце, запели птицы. Быстро вернулся царь обратно с охоты и отправился прямо к святой Нине, которая стала учить его новой вере.

На другой же день Мириан отправил большое посольство в Византию к императору Константину и просил прислать скорее священников, чтобы крестить народ.

Константин с радостью прислал священников и богатые дары. В 327 году крестился Мириан со всем народом. Много лет странствовала по Грузии святая Нина, просвещая народ и разнося слова любви и милосердия но Кахетинским деревням. Тело её погребено близ Сигнаха, в Бодбийском монастыре.

Нерон придумал для Иоанна страшную казнь: апостола должны были ввергнуть в котёл с кипящим маслом. Был удушливый августовский день, когда приговорённого повели из тюрьмы на Латинскую дорогу. Окружённый со всех сторон легионерами, с непокрытой головой и с связанными за спиною руками, апостол шёл твёрдою и мерною поступью, слегка откинув голову назад и кротким, спокойным взором озирая по временам теснившуюся вокруг него толпу, невольно присмиревшую и даже как бы робевшую перед этим невозмутимым спокойствием и этою изумительною кротостью.

Тем же твёрдым и спокойным шагом, каким прошёл он весь путь к мучительной смерти, поднялся Иоанн по ступеням эшафота к пылавшему костру, над которым, в прикреплённом цепями огромном железном котле, шипя, клокотало кипевшее масло, и повернувшись к толпе, ещё раз окинул её кротким взглядом своих красивых вдумчивых глаз, после чего спокойно начал уже разоблачаться.

Но в эту самую минуту сверкнула молния, и с треском пронёсся над головами первый оглушительный раскат грома. С утра скоплявшиеся тучи разразились страшною грозою. Одна за другой засверкали молнии, загремели громовые раскаты, поднялся вихрь и, вздымая песок, клубами крутил его вверх, наполняя воздух пылью и мглою. В рядах зрителей поднялись пронзительные крики.

Мало-помалу всё и все замерли под давлением какого-то тяжёлого предчувствия. Среди безмолвия послышался шёпот сдавленных страхом голосов:

– Маран-афа! Маран-афа! В толпе раздались возгласы:

– Он волхв, колдун! Долой костёр! Казнить не надо! Боги за него!..

В эту минуту опять сверкнула молния и ударила в костёр. Стоявшие на эшафоте солдаты, их начальники и палачи поспешно спустились вниз. Один из сочувствующих христианам подошёл к апостолу и шепнул:

– Скорее беги, спасайся; в толпе много христиан, они укроют тебя.

– Благодарю тебя, сын мой, – ответил апостол. – Но бежать отсюда я не имею права, пока не увижу, что есть на то воля моего Господа.

Ещё ярче сверкнула молния, ещё сильнее грянул гром; толпа закричала:

– Уходи, уходи скорее! он колдун! всех нас спалят его громы! Толпа в ужасе ударилась в бегство. Убежали солдаты, убежали палачи. Иоанн спустился с эшафота. Молния ударила в котёл, сорвала его с цепей и широким ярким пламенем запылал костёр, залитый маслом.

Извещённый к вечеру о случившемся, Нерон был объят немалым страхом, который принял ещё более широкие размеры в душе трусливого императора при известии, что Иоанн с места казни добровольно возвратился в тюрьму. Изумительная неустрашимость апостола усилила в Нероне впечатление, что Иоанн обладает сверхъестественными силами. Он поспешил сослать его на остров Патмос.

Фаррар

После страшного пожара Рима, сожжённого по приказанию самого Нерона, крики: «христиан на арену!» раздавались во всех частях города. В первую минуту не только никто не сомневался, что они были истинными виновниками общего несчастия, но никто и не хотел сомневаться, потому что казнь христиан должна была быть великолепной забавой для народа. Но наряду с этим распространилось предположение, что несчастие не приняло бы таких ужасающих размеров, если бы не гнев богов, поэтому во всех храмах приносились очистительные жертвы. Сенат устроил торжества и публичные моления Вулкану, Церере и Прозерпине. Матроны приносили жертвы Юноне. Весь Рим очищался от грехов, приносил жертвы и умилостивлял бессмертных. А в это же время среди развалин пролагали новые широкие улицы и закладывали уже фундаменты великолепных домов, дворцов и храмов. Однако, прежде всего, с неслыханною поспешностью было приступлено к постройке огромных деревянных амфитеатров, в которых должны были умереть христиане. Тотчас же после совета в доме Тиверия были разосланы приказы проконсулам доставить диких зверей. Тигеллин опустошил виварии всех италийских городов, не исключая самых маленьких. В Африке по его приказанию были устроены огромные облавы, в которых должно было принимать участие все народонаселение. Слонов и тигров привозили из Азии, крокодилов и гиппопотамов с Нила, львов с Атласа, волков и медведей из Пиренейских гор, свирепых псов из Гиберии, буйволов и громадных туров из Германии. Так как число заключённых было очень велико, то игрища своими размерами должны были превзойти всё, что Рим видел до сих пор. Цезарь хотел потопить воспоминание о пожаре в крови и напоить ею Рим; никогда ещё ни одно кровопролитие не обещало быть таким величественным.

Разлакомленный народ помогал «вигилам» и преторианцам в преследовании христиан. Это не представлялось очень трудным, – христиане, приютившись вместе с язычниками в садах, громко исповедовали свою веру. Когда их хватали, они становились на колени, пели гимны и дозволяли брать себя без сопротивления. Но терпеливость ещё более усиливала бешенство народа, который не понимал её источника и считал её упорством и закоренелостью в преступности. Преследователями овладело безумие. Случалось, что чернь вырывала христиан из рук преторианцев и разрывала их на куски, женщин за волосы тащили в тюрьму, детям разбивали головы о камни. Тысячи людей днём и ночью с воем бегали по улицам. Перед тюрьмами, вокруг бочек с вином, при свете костров, устраивались вакхические пиршества и танцы. Тюрьмы были переполнены, но чернь и преторианцы каждый день приводили новые жертвы. Всякое милосердие угасло. Казалось, люди разучились говорить и в диком безумии запомнили только один крик: «христиан на арену!» Наступили необычайно знойные дни, а ночи были так душны, как никогда: самый воздух как будто был пропитан безрассудством, кровью, преступлениями.

Наконец пришёл день представления. Для народа предстоящее зрелище явилось новостью, никто не знал, как христиане будут держать себя, и их ждали с любопытством. Ждали чего-то необычайного, почему настроение толпы было сосредоточенное, но неприязненное к христианам. Как бы то ни было, люди, которые должны были появиться сейчас, сожгли Рим и его сокровища, собранные веками. Они питались кровью детей, отравляли источники, проклинали весь человеческий род и совершали самые отвратительные преступления. Пробудившейся ненависти мало было самых суровых кар, и если какое-нибудь опасение пугало сердце народа, то только одно: будут ли мучения осуждённых равны их преступлениям.

Солнце поднялось высоко, и лучи его, проходя сквозь пурпуровый занавес, залили амфитеатр кровавым светом. Песок принял огненную окраску; и в этом освещении, и в лицах зрителей, и в пустой арене, которая через минуту должна была сделаться свидетельницей человеческих мучений и животной ярости, – было что-то страшное. Казалось, что в воздухе носится гроза и смерть. Толпа, обыкновенно весёлая, под влиянием ненависти, онемела. На всех почти лицах выражалось ожесточение.

И вот префект дал знак. В ту же минуту появился тот самый старик, одетый Хароном, который вызывал на смерть гладиаторов; медленными шагами прошёл чрез всю арену и, посреди глухой тишины снова трижды стукнул молотом в двери.

По амфитеатру пронёсся шепот: – Христиане!.. Христиане!.. Железные решётчатые двери скрипели; из тёмных отверстий послышались обычные крики мастигофоров: «На песок!» В одну минуту арена наполнилась какими-то дикарями, покрытыми звериными шкурами. Все бежали скоро, лихорадочно и, добежав до середины круга, падали на колена, один возле другого, с руками, поднятыми кверху. Зрители думали, что это – мольба о помиловании, и, взбешённые такою трусостью, начали топать ногами, свистать, бросать пустыми сосудами из-под вина, обгрызенными костями и рычать: «Зверей, зверей!..» Но вдруг произошло что-то неожиданное. Из средины косматого сборища раздались поющие голоса; загремела песнь, которую в первый раз слышали в римском цирке:

«Христос царствует»...

Тогда римлян охватило изумление. Осужденные пели с глазами, поднятыми к веларию. Лица их были бледны, но вдохновенны. Все поняли, что эти люди просят не о помиловании и что они не видят ни цирка, ни народа, ни сената, ни цезаря. «Христос царствует...» раздавалось всё громче, а на скамьях, от низа до самого верха, не один человек задавал себе вопрос: что такое происходит и что это за Христос, которого воспевают люди, идущие на смерть? Но в это время открылась новая решётка, и на арену, дикими прыжками, с лаем, высыпала целая стая собак, светло-жёлтых огромных молоссов из Пелопонеса, полосатых пиренейских псов и похожих на волков овчарок из Гиберии, со впалыми боками и налитыми кровью глазами. Вой и визг наполнили весь амфитеатр. Христиане, окончив свою песнь, неподвижно, точно окаменелые, оставались на коленях и только повторяли хором: «за Христа за Христа»! Собаки, почуяв людей под звериными шкурами и удивлённые их неподвижностью, не решались сразу броситься на них. Одни карабкались на стены лож, как будто хотели пробраться к зрителям, другие с отчаянным лаем бегали кругом, как будто преследовали какого-то невидимого зверя. Зрители стали сердиться. Загремели тысячи голосов; некоторые из зрителей подражали рычанию зверей, другие лаяли как собаки, или натравливали их на все лады. Весь амфитеатр дрожал от крика. Раздразнённые собаки начали то подбираться к христианам, то отступать назад; наконец, один из молоссов впился зубами в затылок стоящей впереди женщины и подмял её под себя.

Тогда десятки собак бросились в толпу христиан, как через пролом. Зрители перестали рычать, чтобы с большим вниманием смотреть на зрелище. Среди воя и визга еще были слышны полные скорби голоса мужчин и женщин: «За Христа, за Христа»! На арене образовались точно какие-то подвижные кучи из собачьих и человеческих тел. Теперь кровь лилась уже ручьями. Собаки вырывали друг у друга кровавые куски человеческого мяса. Запах крови и растерзанных внутренностей заглушил арабские благовония и наполнил весь цирк. Вскоре только кое-где виднелись коленопреклоненные фигуры, но и их скоро покрыли подвижные, воющие кучи.

На арену начали выгонять новые жертвы, также обшитые звериными шкурами.

Они, так же, как и их предшественники, становились на колена, но уставшие собаки не хотели трогать их. Несколько штук бросились на христиан, стоявших к ним поближе, остальные улеглись на песке и, поднимая кверху свои окровавленные пасти, тяжело дышали и зевали.

Но опьянённый кровью и обезумевший народ стал кричать:

– Львов, львов! Выпустить львов!..

Львов приберегали к следующему дню, но амфитеатр навязывал свою волю всем, даже цезарю. Только один Калигула, дерзкий и изменчивый в своих прихотях, осмеливался противиться ему, даже иногда приказывал бить толпу палками, но и тот часто уступал. Нерон, которому рукоплескания были дороже всего на свете, никогда не противился толпе, a тем более теперь, когда дело шло об успокоении раздражений после пожара толпы и о христианах, на которых он желал свалить всю вину пожара.

Он дал знак, чтобы открыли «куникул», и народ тотчас же успокоился. Послышался скрип решёток, за которыми находились львы. Собаки, при виде их, сбились в одну кучу на противоположной стороне арены и завыли, а львы один за другим начали выходить наружу, – огромные, серо-жёлтые, с лохматыми головами. Сам цезарь обратил в их сторону своё скучающее лицо и приложил к глазу изумруд, чтобы их лучше разглядеть. Приближённые цезаря приветствовали львов рукоплесканиями; толпа считала их по пальцам, жадно наблюдая при этом, какое впечатление производят они на коленопреклонённых христиан, a те всё повторяли непонятные для многих и раздражающие всех свои слова: «За Христа, за Христа»!

Львы, хотя и голодные, не спешили к своим жертвам. Красноватый свет арены пугал их, и они щурили глаза. Одни лениво потягивались, другие широко раззевали свои огромные пасти и зевали, как будто желая показать зрителям свои страшные клыки. Понемногу запах крови и растерзанных тел стал действовать и на них. Движения их стали беспокойными, ноздри с храпом втягивали воздух. Один из них вдруг припал к трупу женщины, опёрся на него лапами и начал шероховатым языком слизывать запекшуюся кровь, другой приблизился к христианину, державшему на руках ребёнка, зашитого в шкуру оленя.

Ребёнок трясся от крика и плача, конвульсивно хватался за шею отца, а тот, желая продлить его жизнь хоть на минуту, усиливался оторвать его от себя и передать другому, стоящему дальше. Но крик и движение раздразнили льва. Он издал короткое отрывистое рычание, смял ребенка одним ударом лапы и, схватил в пасть череп отца, разгрыз его в одно мгновение.

При виде этого, все львы бросились на христиан. Некоторые женщины не могли удержать крика ужаса, но толпа заглушила его рукоплесканиями, которые, однако, скоро утихли. На арене происходило нечто ужасное: человеческие головы сразу исчезали в львиной пасти, – видны были груди, рассечённые одним ударом клыка, вырванные сердца, слышен был треск костей. Некоторые львы, схватив свою жертву за бок или за спину, бешеными скачками мчались по арене, как бы отыскивая более уединённое место, где они могли бы пожрать, её; другие боролись между собою, обхватывали друг друга передними лапами и оглушали амфитеатр рычанием. Многие из зрителей встали с мест, спустились ниже, чтобы видеть лучше и давили друг друга насмерть. Казалось, что обезумевшая толпа в конце концов сама кинется на арену и начнёт вместе со львами раздирать христиан. Слышались уже почти нечеловеческие возгласы, рычание, скрежет зубов, вой молоссов, а минутами все смолкало и были слышны одни только рыдания.

Из куникулов выгоняли всё новые жертвы.

А с самого верхнего на них смотрел апостол Петр. На него никто не обращал внимания: глаза всех зрителей были устремлены на арену. Апостол встал и, как некогда в винограднике Корнелия благословлял на смерть и на вечность тех, кого должны были схватить, так теперь осенял крестом погибающих под зубами зверей, и их кровь, и их страдания, и их тела, превратившиеся в бесформенные массы, и их души, улетающие с кровавой арены. Некоторые из христиан поднимали к нему свои глаза, и лица их улыбались при виде знака креста. А сердце апостола разрывалось и он говорил: «О, Господь, да будет воля Твоя, ибо для славы Твоей, свидетельствуя правду Твою, гибнут мои овцы. Ты велел мне пасти их, и я возвращаю их Тебе, а Ты, Господь, сосчитай их, возьми их к Себе, залечи раны их, утоли их страдания и дай им счастья больше, чем они вынесли здесь мучений».

Он осенял крестом одного вслед за другим, одну толпу за другою, с такою великою любовью, как будто они были его детьми, которых он прямо передавал в руки Христа.

А в это время цезарь, – пришёл ли он в неистовство, или ему хотелось, чтобы игры превзошли всё, что до сих пор видели в Риме, – шепнул несколько слов префекту города. Префект тотчас же оставил своё место в подиуме и пошёл к куникулам. Даже народ удивился, когда увидел, что решётки отворяются снова. Теперь на арену выпустили разных зверей: тигров с Евфрата, нумидийских пантер, медведей, волков, гиен и шакалов. Вся арена покрылась точно подвижною волною полосатых, жёлтых, тёмных и пятнистых шкур. Образовался хаос, в котором глаза уже ничего не могли различить. Зрелище потеряло подобие вероятности, и превратилось в какую-то кровавую оргию, в страшный сон, в чудовищный бред помутившегося ума! Мера была переполнена. Среди рычания, воя и лая послышался истерически крик, – то был крик женщин, сидящих в амфитеатре, которые уже истощили все свои силы. Людям становилось страшно, лица поблекли. Послышались голоса: «довольно! довольно»!

Зверей легче было выпустить из клеток, чем загнать обратно. Но цезарь знал, как очистить от них арену; это могло, вместе с тем, послужить и новою забавой для народа. Во всех промежутках между скамьями появились отряды черных нумидийцев, украшенных перьями. В руках у них были луки. Народ понял, какое зрелище предстоит ему видеть, и приветствовал нумидийцев радостными криками. Они приближались к барьеру и, наложив стрелы на тетиву луков, стали стрелять в зверей. Это действительно, было новое зрелище. Стройные, словно изваянные из чёрного мрамора тела отгибались назад, напрягая гибкие луки и посылая удар за ударом. Гул тетивы и свист стрел смешивался с воем зверей и криками изумления зрителей. Волки, медведи, пантеры, и люди, которые ещё остались живы, падали вповалку один возле другого. Кое-где лев, почувствовал боль, внезапным движением поворачивал свою искажённую бешенством голову, чтобы схватить и изломать стрелу. Мелкие звери тревожно метались по арене, бились головой о решётку, а стрелы все свистали и свистали, пока всё, что оставалось живого на арене, не полегло в предсмертных судорогах.

Тогда на арене появились сотни цирковых служителей, вооружённых заступами, лопатами, мётлами, тачками, корзинами, и мешками с песком. Арену в один миг очистили от трупов, перекопали, сравняли и посыпали толстым слоем свежего песку. Затем прибежали амуры и разбросали повсюду лепестки роз, лилий и других цветов. Вновь из курильниц заструились ароматы.

Г. Сенкевич

Возлюби ближнего твоего, как себя самого! Как мы можем выражать любовь к ближним? Расположением милующего сердца, словом любви к ближнему и молитвою за него Богу.

Истинная любовь так полна, так всецело проникает души любящих, что независимо от слов и расстояний, с одного конца мира до другого, души их взаимно действуют, имеют невидимое влияние одна на другую, потому что она соединяет любящих теснее, чем младенец соединен с матерью.

Любовь связует живых не только с живыми, но и с умершими. Любовь смерти не знает. «Смерть отца, рассказывает о себе г-жа Икскуль, произвела на меня, тогда десятилетнюю девочку, потрясающее впечатление. Вот неизбежный конец тех радостей и счастья, что мы называем жизнью! Нежданный зов, дуновение смерти и... мгновенный переход “туда”. Но туда надо явиться с горящим светильником, а кто в состоянии сберечь его? – И я плакала об отце и молилась за него. – Десятилетняя сирота, отвезённая в институт, пробыла в нём шесть лет. Получила аттестат. И дальнейшая судьба осталась в полной неизвестности. – Прошёл целый год. – Однажды вижу сон: зовёт меня дежурная по классу и говорит: “С., к вам приехал отец, вас зовут в зал”. Со всех ног я кинулась в зал и здесь увидела отца. Отец сделал ко мне несколько шагов, и, перекрестив широким крестом, спешно проговорил: “Я пришёл тебя благословить на новую жизнь, Господь с тобой”... – При этих словах я проснулась. – Не весело было пробуждение сироты после этого сна. В обычном течении жизни я и мечтать не решалась о такой радости, а тут сон так был естественен, реален, что невольно явилось грустное сознание, что происшедшее возможно только во сне. Я всплакнула и весь день была грустной. В тот же день, часа в четыре вечера, слышу голос дежурной по классу: “С., вас зовут к начальнице, к вам кто-то приехал”. Со мной чуть не сделалось дурно при этих словах, – так похожа была действительность на виденный сон. Приехала княгиня Ч., которая взяла меня к себе, где я и вышла вскоре замуж».

Любовь не знает преград. Отец своею молитвою и благословением «оттуда» ясно проявил свою заботу о дочери, которая «здесь» носила в сердце своём любовь к нему и молилась за него. Истинная любовь не умирает!

Священник М. Менстров

Господь Иисус Христос учит нас, что истинный пост должен выражаться не внешнею только добродетелью, но, главное, внутреннею. Когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры: ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лицо (не изменяй заведенного уже порядка жизни) твоё, чтобы не явиться постящимся пред людьми, но пред Отцом твоим, который в тайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

Истинный пост состоит не в том лишь, чтобы воздерживаться от скоромной пищи, но в обуздании страстей и усовершенствовании в добродетели.

В жизнеописании Тихона, святителя Задонского, передаётся следующий случай. Строгий блюститель уставов церкви, святитель Тихон вошёл однажды в келью своего друга схимонаха Митрофана. И видит. Схимонах сидит за столом с елецким гражданином Косьмою и угощает гостя рыбой. Был пост. И появление святителя сильно смутило и хозяина и гостя. А святитель, ласково улыбаясь вставшим перед ним, говорит: садитесь и продолжайте свою мирную беседу за угощением, жизнь вашу безукоризненную я знаю, – и знаю также, что любовь выше поста. – И сам святитель сел к ним. Да кроме того, чтобы успокоить их, он взял ложку и отведал ухи – тогда как всегда соблюдал посты во всей строгости.

Пост – воспитатель добродетели – но любовь выше поста!

Священник М. Менстров

Вместе с Иисусом Христом распяли двух разбойников – одного по правую, а другого по левую руку... Многие из приходивших на Голгофу смеялись над распятым Господом и, кивая головами, говорили: «разрушающий храм и в три дня созидающий. Если Ты Сын Божий, сойди с креста». Также и священники с книжниками и старейшинами, издеваясь, говорили: «других спасал, а Себя Самого не может спасти. Если Он Царь Израилев, пусть теперь сойдёт со креста, и уверуем в Него. Уповал и говорил Я – Божий Сын, пусть же Бог теперь избавит Его, если Он угоден Ему»...

Сколько здесь злобы, адской злобы, в словах врагов Христа Спасителя! Какое ужасное злорадование!... – Это было во времена римского императора Максимиана. Истощилась изобретательность мучителей христиан; напрасно перепробованы были все роды мучений для отклонения мучеников от Христа. Но вот один из царских советников предложил следующее: «Неподалеку есть болотное место, в котором множество всякого рода насекомых, туда можно отвести мучеников и, намазав их тела мёдом, привязать к деревьям». Император Максимиан весьма обрадовался этому совету и приказал привести его в исполнение. Св. мученики десять суток терпели ужасные мучения от насекомых, от жары и жажды, и все мирно предали дух свой Богу. (22 февраля. Св. муч. Маврикия и других с ним пострадавших).

Никогда не следует радоваться несчастию ближнего. Когда увидите, что ближнего постигло несчастие, то берегитесь произносить: «так и надо, поделом тебе», ибо это называется злорадованием и напоминает и нечестивого Максимиана, обрадовавшегося изобретению самого жестокого мучения, и врагов Христа Спасителя.

– Злорадование – совершенно несовместимо с долгом любви к ближнему.

«Не радуйся о злодеющих» – говорит Премудрый (Пр.24:19).

Священник М. Менстров

Жестокосердые воины, окончив бичевание, стали насмехаться над Божественным Страдальцем. Поверх израненного тела они накинули военный плащ красного цвета, подобный тем плащам, какие надевали цари, императоры и высшие военные чины. Такие плащи были без рукавов, накидывались через плечо и застёгивались так, что правая рука оставалась свободною. Иисуса, обвиняемого в присвоении царской власти, воины захотели одеть как бы по-царски, то есть в багряницу, украсить голову Его венцом и в руки дать скипетр. Надев багряницу, они сплели из колючего кустарника (тёрна) венок и положили его на голову Иисуса, в руки же дали трость Затем, по очереди подходили к нему, становились на колена в знак почтения, говорили: «радуйся, Царь Иудейский», потом вынимали из рук Его трость и били Его по голове, отчего колючки терна глубже впивались в тело и, наконец, в знак крайнего презрения, плевали Ему в лицо.

Читая Евангельское повествование о страданиях Спасителя, мы возмущаемся теми насмешками, кои делали воины над невинным Страдальцем. Между тем, насмехаться над другими, делать других смешными, потешаться над ними – явление очень распространённое и среди нас. Насмехаются над всеми и над всем. Насмешка и глумление всюду находят себе пищу, даже относительно предметов, достойных глубокого почтения и благоговения.

Святитель Лев, епископ Катанский, о страсти насмешничать говорит: «Насмешник – враг людей: он – презритель всего доброго, он возвышающий себя гордец, он – завистник и ненавистник, он – слуга сатаны».

– Однажды я ехал в дилижансе, – рассказывает путешественник. – В нашем обществе была молодая девушка. Она постоянно искала случая сказать что-либо смешное то в том, то в другом и заставляла смеяться своих соседей, делая разные шутливые замечания. Покосившийся крестьянский домик, неуклюжая корова, тяжело ступающая, осёл с глубокомысленной миной – всё вызывало игривое настроение, всё было предметом смеха. Но хижина, корова и осёл остались позади и, верно, мало обиделись на насмешницу. Но вот показалась женщина, которой необходимо было перелезть через загородку, чтобы попасть к нам в экипаж. Но осилить препятствие ей плохо удавалось. Молодая спутница не преминула воспользоваться случаем поострословить. И кроме того она достала кусочек бумаги, быстро набросала карандашом карикатуру старушки в спутанном костюме. На лице всех появилась улыбка. Женщина это заметила и, ласково обратясь к молодой соседке, сказала: милая барышня, вы молоды, хороши собой и счастливы; и я когда-то была такой. Но это было давно и прошло безвозвратно, как пройдёт и у вас. Теперь я стара и седа и глубоко несчастна: мне некогда заниматься собой и костюмом, я спешу к умирающей дочери, а она у меня одна... – Старушка скоро вышла и направилась к бедному, покосившемуся дому... Мы сидели молча, стараясь не глядеть друг на друга: всем было стыдно и досадно за недавнюю улыбку. А виновница смеха была бледна как полотно, и на глазах её висели две крупные слезы.

Удаляйтесь от насмешников. Насмешка заразительна, как и всякий грех. Она захватывает она увлекает за собою. Живя с насмешниками, выучиваешься и сам насмехаться.

Священник М. Менстров

Без примирения со всеми, чем-либо огорчившими или обидевшими нас, невозможны и угодные Богу подвиги поста и покаяния, потому что Бог наш есть Бог мира: как же мы явимся пред лицом Его со враждой и злобой к ближним в сердце. Царство Божие есть Царство мира, – и не может принадлежать к нему тот, кто имеет в сердце огорчение и досаду на ближних.

Кто не мирится, не прощает, тот не христианин. Прощать – значит любить, а любить значит быть учеником Христовым.

О св. Тихоне чудотворце Воронежском рассказывают следующее: однажды святитель беседовал с одним религиозным вольнодумцем о Боге. Раздражённый возражениями святителя вольнодумец ударил святителя по щеке. Святой Тихон поклонился обидчику и со слезами просил простить его, если он обидел его. Это всепрощающее смирение для вольнодумца было целым откровением. Он понял в эту минуту величие Христа и христианства и на коленях просил святителя простить его, и с этой минуты навсегда сделался последователем Евангелия. Да так и должно было быть. Всепрощающее смирение непобедимо.

Священник M. Менстров

Спаситель в своей притче под видом различных почв разумел различное состояние человеческих душ. Почва придорожная – леность и небрежение, тернистая – житейские попечения и наслаждения, каменистая – ожесточение человеческого сердца. Чрез долговременное пребывание во грехе человек становится похожим на камень: не слышит он ни угрызений совести, ни обличения проповедников.

Однажды Василий Великий, ревностно защищавший православную истину от покушавшихся на искажение её ариан, поднёс одно из апологетических сочинений императору Юлиану, запятнавшему себя, как известно, отступничеством от христианской религии. Вскоре Юлиан возвратил святителю книгу с игривой надписью: «прочитал, понял, отвергнул». Архиепископ Василий, увидав легкомысленную надпись императора, так ответил ему: «если бы ты прочитал, то понял бы, а если бы понял, то не отвергнул бы».

Молите Спасителя Бога помочь вам быть внимательным к Слову Его, быть добрыми христианами.

Священник М. Менстров

Не судите ближнего, не говорите: вот этот известный мне человек, и такой и сякой, чтоб не быть судимыми; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

К пересудам не нужно относиться страдательно, но нужно открыто восставать против них. Этот порок не устоит против обличения. «Однажды, пишет Джон-Ньютон, я был в обществе, где очень сильно порицали господина N; но один из гостей вежливо заметил, хотя бы кто и нуждался в исправлении и обличении, однако, опыт доказывает, что ни одного человека не исправили пересуды о нём в его отсутствие». Замечание метко попало в виновных. На столе епископа Августина находилась надпись: «склонный к пересудам не должен быть участником его трапезы». Однажды близкие к Августину люди забыли это предостережение. Тогда Августин сказал, что ему придётся или стереть надпись, или выйти из-за стола.

Священник М. Менстров

«И подошед, получивший пять талантов принёс другие пять талантов, и говорит: господин, пять талантов ты дал мне; вот другие пять талантов я приобрёл на них. Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего».

Малое, как и великое, есть не наша собственность, а дар Божий, вверенный нам, как рабам, для верного хранения и употребления.

От верности в малом зависит успех в великом. «Хочешь ли быть великим, начинай с самого малого».

При вратах залитого лавою города Помпеи раскопали скелеты часовых оставшихся верными своему назначению, когда жители города обратились в бегство. Пример достойный подражания. Хотя бы земля потряслась в своих основаниях, мы должны быть верными, каждый своему делу. Господь некогда потребует от нас отчёта не в великих делах, а только верности в малом. Наша честь и наше счастие не в том, чтобы в минуту невзгоды оставить место, указанное Господом, но в том, чтобы до последней капли крови исполнять Его волю.

Священник М. Менстров

«Смотрите, чтобы никто не узнал» – так сказал Христос Спаситель прозревшим слепцам. Эти слова должны напоминать нам, что скромность была и будет лучшим украшением христианина; что не тщеславиться должно нам добрыми делами, а творить их тайно так, чтобы о наших благодеяниях знал только Бог, да тот, кто принимает их.

Рассуждая с одним знатным и богатым посетителем, преп. Нил Синайский спросил его: «Видишь ли этот мешок? Каков он»? – «Дырявый»! – ответил посетитель. «Это, – говорит преподобный, – образ человека тщеславного: он не сохраняет в себе того, что вложено. Когда он делает добро, он к зданию душевному у себя прибавляет новый камень, а начиная тщеславиться, он отбрасывает этот камень и разметает в разные стороны и другие камни здания».

«Лучше не делать ничего славного, чем сделавши хвалиться им»! – сказал св. Димитрий Ростовский.

Священник M. Менстров

До́рог мне перед иконой,

В светлой ризе золотой,

Этот ярый воск, вожжённый

Чьей неведомо рукой...

Знаю я – свеча пылает,

Клир торжественно поёт:

Чьё-то горе утихает.

Кто-то слёзы тихо льёт;

Светлый ангел упованья

Пролетает над толпой...

Этих свеч знаменованье

Чую трепетной душой:

Это – медный грош вдовицы,

Это – лепта бедняка,

Это... может быть... убийцы

Покаянная тоска...

Это – светлое мгновенье

В диком мраке и глуши,

Память слёз и умиленья

В вечность глянувшей души...

Майков

Один благочестивый монах, по имени Плацид, отправился в Африку, в землю дикарей, проповедовать там слово Господне. И вот, однажды, когда он, окружённый дикарями, проповедовал под открытым небом о имени Господа, Отца небесного, тогда выползла из под камня чёрная ядовитая змея и обвилась вокруг его ног. Увидев это, дикари страшно испугались, – они думали, змея ужалит Плацида, но напасть на неё не смели, из страха привести её в бешенство. Но Плацид стоял спокойно и с поднятыми руками смотрел на небо. Вот гадина обвилась вокруг его колен, пояса и затем вокруг всего его тела.

Тогда народ испугался ещё более и от ужаса затаил дыхание. Но Плацид продолжал стоять и смотреть на небо.

И вот змея обвилась своим чёрным животом вокруг затылка и шеи благочестивого человека и подняла свою пасть над его головой; её глаза горели как два рубина, а язык шипел в её открытой пасти, точно огонь. Но Плацид по-прежнему был спокоен и смотрел на небо. Тогда народ стал думать в сердце своём: «Теперь час его пришёл, – кто может спасти его!» Но змея не сделала Плациду никакого вреда, – она медленно сползла с его тела на землю и ушла в свою нору.

Тогда изумлённый народ хотел принести Плациду поклонение, как Богу. Но он удержал его словами: «Молитесь Тому, на Кого я надеюсь и чьи дела я исполняю. Разве Он, сотворивший меня, не создал также змею? Что ж удивительного, если Он спас меня от смерти?» (Круммахер).

«Где вера, там и сила!» Истинною верою в Бога святые люди побеждали царства, творили правду, получали обетования, заграждали уста львов, угашали силу огня, избавлялись от меча... (Евр.11:33).

Да, святая вера – вера в Бога, всему жизнь дающего и всем управляющего – наша опора, руководительница, утешение и надежда во всю нашу жизнь до самой смерти, где бы нам ни случилось встретить её. Кому ночь, а для веры день; кому тьма, а ей свет; кому слабость, для веры сила!

Где есть мало веры, где сомнение относительно спасительного действия благодати Божией, там есть только грех... Где есть искренняя вера твёрдая, там есть Бог. «Где Бог, там всё доброе, a где нет Бога, где, значит, нет настоящей веры, там всё зло. Если Бог с нами, то кто против нас? Если Бог с нами, то и паутина будет для нас каменною стеною; если же с нами нет Бога, то и твёрдая каменная стена будет паутиною, не защитит нас, и враги наши одолеют нас» (Св. Димитрий Ростовский).

Имейте веру живую, удаляйтесь от греха, с спокойной, чистой совестью чаще смотрите на небо, делайте добро, и вы почувствуете в себе осязательно чудные, могучие действия этой веры.

«Я свет пришёл в мир» (Ин.12:46), сказал о себе Господь. Этот свет предстоял иудеям, облечённый плотию; нам предстоит этот свет, облечённый в Евангелие. Предстоит этот свет пред нами, дабы всякий, верующий в него, не погиб, но имел жизнь вечную.

Свящ. М. Менстров

Однажды к одному благочестивому старцу пришёл жизнерадостный юноша и весело сказал: «Порадуйся за меня, отче: дядя, наконец, согласился, и я поступаю в высшую школу, стану законоведом – и счастье моей жизни упрочено».

– Сердечно радуюсь за тебя, сын мой, – отвечал старик, – ты, конечно, будешь внимательно и усердно учиться; ну, а потом что?

– Потом сдам экзамены, получу награду и поступлю на службу.

– А потом? – продолжал допрашивать старик. – Я буду продолжать заниматься, стану учёным, обо мне заговорят, ко мне будут стекаться со всех сторон люди, чтобы с доверием поучаться у меня.

– Потом?

– Накоплю себе денег, стану самостоятельным человеком, женюсь на какой-нибудь богатой девушке с хорошим приданым и заживу своим домком.

– А потом?

– Потом займусь воспитанием своих детей, чтоб из них вышли дельные люди. Буду каждого из них учить тому, к чему у него будет больше способности. Хорошо образованные, они пойдут по стопам своего отца.

– Потом?

– Тогда я отдохну, стану радоваться счастью своих детей, пользоваться их заботами и любовью, заживу спокойной, счастливой старостью.

– А потом-то? – продолжал упорно допрашивать старец.

– Потом?.. ну, потом... ведь нельзя же всегда оставаться живым, я умру.

– А потом? – воскликнул старик, схватив юношу за руки, глянул ему прямо в глаза.

– А потом что, сын мой?

Весёлый юноша внезапно побледнел, изменился в лице и, весь трепеща, с глазами, полными слёз, произнёс дрожащим голосом:

– Прости, отец мой, я забыл про самое главное, что есть на свете для человека: про его душу, про Бога и Страшный суд. Но клянусь тебе, что с этой минуты я никогда об этом не забуду.

Прот. Остроумов

Над городом, на высоком пьедестале, поднималась статуя счастливого принца. Она была выложена тонкими листами чистого золота, двумя драгоценными сапфирами сверкали глаза, большой кровавый рубин алел на рукоятке меча.

Все восхищались статуей счастливого принца.

– Он прекрасен, как птица на флюгере, – заметил член городского совета, желая обнаружить тонкое художественное понимание. – Конечно, он не приносит такой пользы, – поспешно добавил он, опасаясь прослыть непрактичными.

– Почему ты не похож на счастливого принца? – говорила добрая мать сыну-малютке, когда он с плачем требовал луну. – Счастливый принц не стал бы плакать из-за пустяков.

– Хорошо, когда на земле есть хоть один счастливец, – прошептал, увидев дивную статую, гонимый судьми, бедняк.

– Он совсем ангел, – говорили, выходя из церкви, приютские дети, в красных балахонах и белых передниках.

– Почему ангел? – заметил учитель арифметики. – Вы видели ангелов?

– Мы видели ангелов иногда... во сне... – отвечали дети; учитель арифметики сурово сдвинул брови, – он не любил детской привычки видеть сны.

Однажды ночью над городом пролетела маленькая ласточка. Шесть недель тому назад её подруги умчались в Египет. Она всё не решалась покинуть прекрасный тростник, который пленил её сердце. В начале весны она встретила его, гоняясь за жёлтой бабочкой над рекой; ласточка поражена была стройностью тростника.

– Позвольте любить вас! – вскрикнула она, не думая.

Тростник в ответ изящно склонился.

Ласточка стала рисовать круги над тростником, едва касаясь воды лёгкими крылышками, разбрасывая серебряные брызги; она выражала восторг любви; это продолжалось целое лето.

– Страшное увлечение, – шептали подруги, – за душой у него ни копейки и бездна родни...

Действительно, вся река была покрыта тростниками.

Настала осень. Подруги улетели. Ласточка почувствовала одиночество, её любовь остыла.

– Он не умеет говорить, – пролепетала она, – и легкомыслен... шепчется с ветром.

Действительно, на каждый порыв ветра тростник отвечал глубокими поклонами. «Он привязан к жилищу, – рассуждала ласточка, – а я люблю путешествовать, моему мужу это должно нравиться».

– Вы согласитесь сопровождать меня? – наконец, спросила она своего возлюбленного; тростник покачал головой; он был привязан к своему жилищу.

– Вы шутите со мной! – воскликнула ласточка... – Прощайте! Я лечу к пирамидам, – и она умчалась.

Весь день провела она в пути, к ночи прилетела в город.

– Где мне ночевать! – воскликнула она. – Кто мне устроит необходимый приём!

Вдруг она увидела статую на высоком пьедестале.

– Здесь я устроюсь переночевать, – решила она: – место свободное и красивое.

Она опустилась к ногам счастливого принца.

– У меня спальня золотая! – радостно воскликнула она, осматриваясь и устраиваясь. Она скрыла головку под крылышко и вдруг почувствовала падение большой капли.

– Странно! – подумала она, – небо безоблачно, звёзды ярки, и падает дождь. Климат севера Европы ужасен. Мой тростник любил дождь, но это было так эгоистично с его стороны...

Упала новая капля.

– Негодная статуя, неспособная укрыть от дождя! – негодовала ласточка. – Придется искать ночлега в трубе на крыше...

Она собралась лететь. Расправила крылья, и вдруг на них упала третья капля. Она невольно подняла головку и увидела...

Глаза счастливца-принца сверкали слезами, крупные слёзы катились по золочёным щекам. В сиянии месяца, лицо было необыкновенно красиво, и сердце ласточки дрогнуло от жалости.

– Кто ты? – спросила она.

– Счастливый принц.

– Зачем же ты плачешь? Я намокла благодаря тебе...

– Я жил, и у меня было человеческое сердце, – ответил принц, – я не знал слёз. Я жил во дворце Sans Souci, и ко мне был запрещён вход горю. Днём я играл с придворными в парке, вечером танцевал в больших залах. Сад окружала высокая стена, я не интересовался, что за нею; кругом было так красиво! Придворные звали меня счастливым принцем и я был счастлив, если счастье в одних наслаждениях.

Так я прожил жизнь, так и умер. Теперь, после смерти, они поставили меня слишком высоко! Я вижу всю нищету, все страдания моего города и не могу удержать слез, хотя моё сердце свинцовое.

– Оно не золото? – удивленно подумала ласточка, но из деликатности не сказала этого. Принц продолжал говорить тихо, гармонически...

– Там, вдали, на небольшой улице стоит бедный домик. Через открытое окно я вижу женщину, она сидит у стола. Утомлённое лицо бледно, руки грубы от труда, пальцы исколоты иглой, она шьёт золотыми нитками... К балу нужен убор для роскошной одежды прелестнейшей из фрейлин королевы. На кровати – больной мальчик. Он разметался в лихорадке и просит апельсина. Мать даёт ему всё, что может, немного чистой воды, и он не перестает плакать. Ласточка, ласточка, отнеси ему рубин моего меча: ноги мои прикованы к пьедесталу, я не могу двинуться с места...

– Подруги ждут меня... в Египте, – ответила ласточка. – Они летают над Нилом и шепчутся с цветами лотоса. Скоро они улетят к гробнице великого фараона. Он повит жёлтыми тканями и надушен ароматными травами. Длинная цепь зелёной яшмы падает с его шеи, а руки его, как пожелтевшие листья.

– Ласточка, ласточка, маленькая ласточка, – шептал принц, – если бы ты одну ночь провела со мной, была бы моим гонцом! Мальчик изнемог от жажды, мать его страдает.

– Я не очень люблю мальчиков! – ответила ласточка. ― Прошлое лето я жила у реки и знала двух мальчиков, сыновей мельника. Они всегда бросали в меня камешки. Им не удавалось попасть! Мы, ласточки, прекрасно летаем, а мои предки славились ловкостью. Всё же это было несколько невежливо с их стороны...

Счастливый принц был так печален; ласточка сжалилась...

– Здесь очень холодно, – ответила она, – но я останусь с тобой на ночь, исполню твою просьбу!

– Спасибо тебе, милая птичка, – ответил принц.

Ласточка выклевала большой рубин из меча принца и понеслась над домами, с камнем в клюве. Она пролетела мимо башни собора с ангелами из белого мрамора, мимо дворца с раскрытыми окнами и волной бальной музыки. На балконе появилась красивая девушка со своим поклонником.

– Как прекрасны звезды, как беспредельна власть любви! – сказал он.

– Боюсь, что моё платье не успеют приготовить к большому балу, – ответила она: – эти златошвейки ужасно ленивы!

Ласточка пролетела над рекой и заметила огни на высоких мачтах. На рынке она видела старых менял, они клали золото на медные чашки весов... Прилетев к бедному домику, она заглянула в окно... мальчик метался в бреду, мать уснула, закрыв лицо руками, – она, бедная, так утомилась...

Ласточка быстро влетела и бросила рубин на стол, рядом с напёрстком... Она пронеслась над кроваткой, покружилась, вея лёгкими взмахами крыльев, освежая пылающее личико ребёнка.

– Приятно... прохладно... – прошептал мальчик... – так лучше... – и с такими словами крепко заснул. Ласточка вернулась к счастливому принцу и доложила об этом.

– Удивительно, – закончила она, – я совсем согрелась, хотя холодно.

– Ты сделала добро, – улыбнулся принц. Маленькая ласточка задумалась, но уснула; размышление всегда хорошо усыпляло её. Утром она улетела к реке и стала купаться.

– Странный случай! – заметил профессор естествоведения, проходя по мосту: – ласточка купается зимой. – Он посвятил ей большую статью в местной газете, и каждый обыватель ссылался на неё, проникаясь учёными терминами.

– Я улетаю в Египет, – решила она, и эта мысль привела её в восторг. Весь день она осматривала город, долго отдыхала на шпице колокольни. Везде воробьи чирикали друг другу, косясь на неё: «Какая знатная иностранка»! Ей было лестно.

Поднялась луна. Ласточка прилетела к счастливому принцу.

– Не имеешь ли поручений в Египет? – спросила она. – Я сейчас улетаю.

– Ласточка, милая ласточка, – ответил принц, – не проведёшь ли ты ещё одну только ночь? – Меня ждут в Египте, – отвечала ласточка, – подруги мои улетают к порогам. У берегов дремлют в густых камышах гиппопотамы, на высоком гранитном троне красуется Мемнон. Целую ночь он смотрит на небо, при появлении звезды утра приветствует её радостным восклицанием и умолкает. В полдень сходятся к водопою жёлтые львы. Глаза их сверкают, как зелёные бериллы, и рёвом они заглушают падение водопада.

– Ласточка, ласточка! – молил принц, – я вижу юношу на чердаке, под кровлей. Он склонился над столом, заваленным рукописями, и в большом стакане темнеет букет фиалок. У юноши алые губы, чёрные кудри и задумчивый взор. Он спешит кончить пьесу заказанную директором театра, но руки коченеют, огонь в камине давно погас, юноша близок к обмороку от голода.

– Прекрасно, проведу ещё ночь! – ответила ласточка; у неё было, поистине доброе сердце. –Отнести ему ещё рубин?

– У меня нет больше рубина, но глаза мои остались! – воскликнул принц. – В них вставлены драгоценные сапфиры. Они привезены тысячу лет тому назад из Индии. Выклюй один глаз, отнеси ему. Он продаст его ювелиру, купит пищи и дров, окончит пьесу...

Ласточка заплакала.

– Милый принц, я не сделаю этого!

– Ласточка, ласточка... сделай, я прошу...

Ласточка выклевала сапфир и улетела к дому юноши.

Через отверстие кровли можно было проникнуть в комнату. Юноша сидел, зажав голову руками, и не расслышал шороха крыльев. Он поднял голову и увидел рядом с вазой фиалок чудесный сапфир.

– Нашлись поклонники моего таланта, – воскликнул он. – Это подарок одного из них. Я закончу пьесу!

– Юноша был счастлив. Утром ласточка улетела в гавань. С конца корабельной мачты она видела, как матросы тянули по верёвкам тяжёлые ящики из трюма.

– Дружно!.. – кричали они, как только показывался ящик в отверстии...

– Я улетаю в Египет, – щебетала ласточка, но никто не обращал на неё внимания. Луна взошла, и она снова прилетела к счастливому принцу. – Я хочу проститься! – воскликнула ласточка. – Ласточка, ласточка, побудь ещё со мной... – Настала зима, – отвечала ласточка, – скоро весь город покроется холодным снегом... В Египте знойные лучи солнца греют пальмы, лениво колышутся в тине крокодилы и оглядываются по сторонам... Подруги вьют гнёзда в Бельбекском храме, розовые и белые голуби воркуют им. Принц, дорогой, я оставлю тебя, но буду всегда помнить... Следующей весной принесу тебе два красивых камня взамен тех, что ты отдал... Мой рубин будет пурпурнее алой розы, сапфир лазурнее голубого моря...

– Там, у аллеи парка, стоит маленькая девочка и продает спички. Она уронила лоток в канаву, все спички испортились. Отец прибьет её, если она вернётся без денег, а она стоит и плачет... Без башмаков, без чулок, голова её не покрыта... Возьми другой мой глаз, отнеси ей... Её не будут бить...

– Я проведу ещё ночь,– согласилась ласточка, – но я не возьму твоего сапфира, – ты ослепнешь.

– Исполни просьбу, маленькая ласточка,– умолял принц.

Она послушалась, улетела вниз с драгоценным камнем. Пролетая над девочкой, она бросила в руку ей камень.

– Ах, какое стеклышко, красивое стеклышко! – воскликнула девочка и весело убежала домой.

Ласточка вернулась к принцу и сказала:

– Ты теперь ничего не видишь. Я навеки останусь с тобой.

– Нет, маленькая птичка, ты должна лететь в Египет,– ответил бедный принц.

– Я останусь с тобой навеки, – шепнула ласточка ещё раз и уснула у ног его. Весь следующий день она сидела на плече принца и рассказывала о том, что видела в дальних странах. Она рассказывала о розовых ибисах, как они острыми клювами, выстроившись длинными рядами по берегам Нила, удят золотую рыбу, о древнем, как мир, Сфинксе – он живёт в пустыне и всеведущ; о купцах, медленно идущих за караванами верблюдов, с янтарными чётками в руках, о князе Лунных Гор, который чёрен, как чёрное дерево, и молится большому осколку хрусталя; о гиганте, тёмно-зелёном удаве, – он спит на пальмовом дереве, – двадцать жрецов кормят его медовыми лепёшками; о карликах, которые плавают по большому озеру на широких листьях и вступают в битву с бабочками.

– Милая ласточка, – ответил принц, – ты говоришь о чудесных вещах, но сильнее их бедствия людские. Из бедствий самое грозное – нищета. Полетай по городу, ласточка, передай мне, что ты увидишь.

Ласточка полетела. Она видела пиры богачей в роскошных чертогах и еду нищих у ворот. Она пролетала по узким улицам, видела измученные лица голодных, они печально смотрели в даль тёмных улиц. Под арками моста два маленьких мальчика лёжа обнялись, они хотели согреться.

– Мы есть хотим! – грустно говорили они, – сторож крикнул: «Здесь нельзя лежать»! Они тихо пошли под дождём.

Ласточка вернулась к принцу и сказала о том, что видела.

– Я покрыт тонкими листами золота, – ответил принц, – сорви их один за другим и отдай бедным... Людям кажется, что золото даёт счастье.

Ласточка сорвала с принца лист за листом; он потускнел, стал серым. Ласточка разнесла золото бедным, и много деток зацвело румянцем; весело резвились они теперь по узким улицам. «У нас хлеб!» – шумели они.

Выпал снег, настали морозы. Улицы сверкали серебром и стали красивыми. С края крыш висели сталактиты мороза; они походили на хрустальные клинки. Люди надели шубы, и мальчики, шаля, скользили по льду.

Всё холоднее, холоднее было для бедной маленькой ласточки, – она не разлучалась с принцем, так полюбила его. Украдкой ловила хлебные крохи у дверей булочной, хлопала крылышками, желая согреться. Вдруг она почувствовала приближение смерти.

В последний раз она села на плечо принца.

– Прощай, милый принц, – шепнула она.– Позволь поцеловать твою руку!

– Я рад, что ты собралась в Египет, маленькая ласточка, – сказал принц, – ты слишком долго была здесь; поцелуй меня в губы. Я люблю тебя.

– Не в Египет улечу я, – ответила ласточка, – а в страну смерти. Ведь смерть и сон – родные братья?...

Она поцеловала уста принца и упала мёртвая к его ногам.

В этот миг раздался сильный треск. В груди статуи что-то как будто раскололось... Разбилось свинцовое сердце, распалось пополам, вероятно, от мороза.

Утром мэр гулял с членом управы в саду счастливого принца. Проходя мимо статуи, он взглянул вверх.

– Боже! Какой жалкий, истерзанный вид у нашей статуи! – воскликнул он.

– Действительно, жалкий вид, – повторил член управы, ― верное эхо мэра.

Они поднялись по ступеням осмотреть статую.

– Рубин выпал, глаза исчезли, золото сорвано, – сказал мэр. – Он выглядит безобразнее нищего! Право!

– Безобразнее нищего, – откликнулся член управы.

― У ног валяется какая-то мёртвая птичка, – продолжал мэр, – надо издать постановление с запрещением птицам здесь умирать!

Секретарь приготовил постановление. Решили также снять статую счастливого принца.

– Он некрасив, ergo бесполезен, сказал профессор эстетики местного университета.

Статую бросили в плавильную печь, и созвано было заседание совета, – обсудить вопрос об употреблении металла.

– Мы должны поставить другую статую, – заявил мэр, – разумеется, мой бюст.

– Мой, – закричал каждый член совета, и они начали спорить...

Недавно я слышал, что их спор продолжается.

– Удивительно! – воскликнул главный мастер плавильни. – Треснувшее свинцовое сердце не плавится... Выбросить его!..

И сердце бросили в яму мусора, где лежало тело маленькой ласточки.

– Принеси мне сокровище города... – сказал Господь ангелу, и ангел принёс свинцовое сердце и мёртвую птичку.

– Твой выбор верен, – решил Господь. – Отныне птичка будет петь в наших райских садах, и счастливый принц станет возносить вечную хвалу в Моих лучезарных чертогах.

О. Уайльд

Франклин знал, что металлы хорошо проводят электричество, и думал: «если электричество бежит с неба по мокрой бечёвке, то оно ещё лучше побежит по железному пруту. Поставлю я над домом железный прут, а другой его конец я опущу на землю. Тогда прут во время грозы будет ловить молнию, и будет проводить её вниз и прятать в землю. Такой дом уже не может тронуть молния: она стечёт по железному пруту в землю и никого по дороге не тронет. И стану я таким образом гром отводить, буду я устраивать громоотводы». Сначала народу не нравилась эта выдумка. Известно, что и теперь ещё многие думают о громе и молнии так, как думали наши предки, молившиеся Перуну, богу грома и молнии. Впрочем, не одни только суеверные люди не хотели верить Франклину. Даже не глупые люди и те говорили: «Молния не рыба, молнию не поймаешь на удочку, молнию не сманишь с неба на землю». Но потом поняли люди, что и молнию можно поймать, и молнию можно сманить и спрятать в безопасное место – под землёю.

В. Вахтеров

Рассказ Ф. Достоевского

Ещё очень маленький мальчик, лет шести или даже менее, проснулся утром в сыром и мокром подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал. Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать. Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой, вместо подушки, лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Жильцы углов разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво-пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к её углу близко. Напиться то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашёл и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. «Очень уж здесь холодно», подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошёл из подвала. Он ещё бы и раньше пошёл, да всё боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседних дверей. Но собаки уже не было, и вдруг он вышел на улицу.

Господи, какой город! Никогда ещё он не видал ничего такого. Там, откуда он приехал, по ночам такой чёрный мрак: один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется, никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь, Господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мёрзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы и все так толкаются. «Господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь», и так больно стало вдруг пальчикам.

Вот и опять улица, – ох, какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что? Ух, какое большое стекло, а за стеклом – комнаты, а в комнате дерево до потолка; это ёлка, а на ёлке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки, а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то. Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка! Вот и музыка, сквозь стекло слышно. Глядит мальчик, дивится, уж и смеётся, а у него болят уже пальчики и на ножках, и на ручках стали совсем красные, уже не сгибаются и больно пошевелить. И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги всякие – миндальные, красные, жёлтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придёт, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошёл. Ух, как на него закричали и замахали! Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу. Как он испугался! А копеечка тут же выкатилась и зазвенела по ступенькам: не мог он согнуть свои красные пальчики и придержать её. Выбежал мальчик и пошёл поскорей, поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится, и бежит, бежит, и на ручки дует. И тоска берёт его потому, что стало ему вдруг так одиноко и жутко, и вдруг, Господи! Да что ж это опять такое? Стоят люди толпой и дивятся: на окне за стеклом три куклы, маленькие, разодетые в красные и зелёные платьица и совсем-совсем как живые! Какой-то старичок сидит и будто бы играет на большой скрипке, два других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках, и в такт качают головками, и друг на друга смотрят, и губы у них шевелятся, говорят, совсем говорят, – только вот из-за стекла не слышно. И подумал сперва мальчик, что они живые, а как догадался совсем, что это куколки – вдруг рассмеялся. Никогда он не видал таких куколок и не знал, что такие есть! И плакать-то ему хочется, но так смешно, смешно на куколок. Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик. Большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать, и вдруг забежал, сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, – и присел за дровами: «тут не сыщут, да и темно».

Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от страху, и вдруг, совсем вдруг стало ему хорошо, ручки и ножки вдруг перестали болеть, и стало так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, а ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть. «Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок», подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них: «совсем как живые!»... И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. «Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо»!

– Пойдем ко мне на ёлку, мальчик, – прошептал над ним вдруг тихий голос.

Он подумал было, что это всё его мама, но нет, не она; кто же это его позвал, он не видит, но кто-то нагнулся над ним и обнял его в темноте; а он протянул ему руку и... и вдруг, – о, какой свет! О, какая ёлка! да и не ёлка это, он и не видал ещё таких деревьев! Где это он теперь: всё блестит, всё сияет и кругом всё куколки, – но нет, это всё мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеётся на него радостно.

– Мама! мама! Ах, как хорошо тут, мама! – кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорей про тех куколок за стеклом. – Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? – спрашивает он, смеясь и любя их.

– Это «Христова елка», – отвечают они ему. – У Христа всегда в этот день ёлка для маленьких деточек, у которых там нет своей ёлки....

И узнал он, что мальчики и девочки все были все такие же, как он, дети, но одни замёрзли ещё в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников; другие задохлись у чухонок от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, четвёртые задохлись в вагонах третьего класса, от смраду, и все то они теперь здесь, все они теперь, как ангелы, все у Христа, и Он Сам посреди их, простирает к ним руки, и благословляет их и их матерей... А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут: каждая узнаёт своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним, целуют их, утирают им слёзы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо...

А внизу наутро, дворники нашли маленький трупик забежавшего и замёрзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму... Та умерла ещё прежде его.

В одной бедной деревушке жила злая старуха; у неё были дочь Саша да падчерица Оля; Саша собой была такая дурная, а Оля, как ангел, хороша. И невзлюбила её за то мачеха. Чтобы извести свою прекрасную падчерицу, она зимою посылает её в лес за фиалками. Та, бедняжка, не смеет ослушаться, идёт в лес.

Долго шла... Вдруг Оле на горе высокой пламя показалось, думает: «погреюсь»... Подошла и видит вкруг костра большого, на гранитных камнях, великанов ― братьев. Три как лунь седые, три ― не очень стары, три – что спелый колос, три – весны моложе. Всех двенадцать было, месяцами звались; батюшкой родимым год им приходился. К ним подходит Оля, кланяется в пояс и, дрожа от страха, речь такую держит:

– Люди-братья! в поле непогода, вьюга; у меня от стужи в жилах кровь застыла. У огня тепло вам, дайте отогреться бедной сиротинке. Ручки коченеют.

– Что ж, погрейся, – молвил Оле самый старший, – только как, скажи нам, в поле ты попала?

– Я ищу фиалок, – отвечала Оля.

– Где же ты найдешь их? – На снегу? Под снегом?

– И сама не знаю... Только без цветов мне к матушке с сестрицей воротиться страшно. Наказали строго принести фиалок; изобьют, измучат, коль ни с чем вернуся...

– Жаль тебя, – ей молвил властелин метелей. – Ну, да не печалься, мы тебе поможем... Брат мой Март, сказал он, властвуй над природой, и с поклоном отдал скипетр³ брату Марту.

Тот костра три раза скипетром коснулся... Пламя разгорелось и согрело воздух. Снег стал быстро таять, показалась зелень, на деревьях старых почки развернулись, в травке под кустами зацвели фиалки... Оля видит чудо и себе не верит.

– Ну, моя малютка, рви скорей цветочки, рви, не то завянут, – молвил ей Март месяц.

Нарвала и, братьям в пояс поклонившись, весело в деревню из поля вернулась.

– Что, нашла фиалки? – молвила старуха.

– Да, я под кустами их нарвала мама.

– То-то, под кустами... Что ж стоишь? Саше их снеси скорее.

– Та хоть бы спасибо, хоть бы подивилась, как эти фиалки, что нарвала Оля, расцвели зимою.

На другое утро мачеха посылает Олю за земляникой. Несчастная опять пошла в тот лес и на тех же камнях нашла братьев великанов. Братья приняли её ласково. Старики с белой бородою спросил её: «зачем она вышла опять в поле?» – «Мать опять велела набрать земляники», – отвечала она, а слёзы так из глаз и льются... Стало жаль малютку Январю седому; он передаёт свой скипетр брату Июню; Июнь сел на первое место, махнул скипетром над огнём, пламя поднялось; снег тотчас растаял; поля зазеленели, деревья оделись листьями. Трелью соловьиной роща огласилась; хлеб в озимом поле морем всколыхнулся. Около, на кочках, влажным мхом покрытых, свой раскрыли венчик белые цветочки. Лепестки со стеблей в тот же миг опали; наливаясь соком, зрела земляника. Оля видит чудо и себе не верит, a Июнь ей тихо: – «Рви же землянику!»

Нарвала в передник зрелых ягод Оля и, что силы было, побежала к дому.

Мать встречает Олю неприветным словом: – что шаталась долго? – Принесла ли ягод?

– Принесла, родная! – Оля отвечала, тихо высыпая ягоды на блюдо. Съели землянику мачеха с Сашей и хоть бы приветом подарили Олю, хоть бы подивились, как это под снегом она землянику отыскать умела.

На третий день мачеха посылает Олю в лес за сливами. Она опять приходит к братьям великанам; слёзно просит их помочь ей, бедной. Брат Сентябрь взял скипетр из рук старшего брата, обвёл три раза им костёр, и пламя быстро разгорелось и высоко к небу поднялось столбами, согревая воздух. Снег в мгновенье стаял, всколыхнулось поле золотой волною ржи, созревшей чудно... Миг – и рожь копнами улеглась по полю. На столетних липах золотым отливом листья окаймились; на деревьях сливных, рдея под листами, влагою янтарной сливы наливались. Оля видит чудо и сама не верит, а Сентябрь ей шепчет:

А встряхни-ка сливу.

Деревцо ручонкой Оля чуть качнула, и четыре сливы на землю свалились. Подняла их девочка, поклонилась братьям и сказала тихо: «Бог благословит вас!»

Вот идёт из поля, вот подходит к дому, ей навстречу с бранью мачеха выходит. – Где же сливы, – или ты не принесла их?

Вот вам сливы, мама! – Оля отвечает. – Не сердись, родная, больше не достала.

Как, четыре только? – мачеха спросила. Отчего ж не больше? Знать, дорогой съела.

– Нет, я слив не ела, – отвечала Оля: – на деревьях сливных их висело много, только я не смела больше рвать, боялась. Думала, что этим рассержу хозяев.

– Ах, ты дура, дура! – мачеха ворчала. – Рвать боялась... Только, кажется мне, лжёшь ты.

– Да и лжёшь нескладно, – перебила дочка, с радостью глотая сливы наливные. – Где нашла ты сливы? – к Оле обращаясь, молвила Саша.

– В поле, подле леса.

– Я пойду; узнаю, правду ли ты сказала; если же солгала, берегись, измучу... и пошла из дома.

На поле волнами, будто море в бурю, снег переливался. Вот подходит к лесу... Вот на гору всходит... Вот и ей, как Оле, пламя показалось. Подошла и видит: вкруг костра сидели так же, как и прежде, братья-великаны. К ним Саша смело подошла и греться у огня чужого, не спросившись, стала.

На неё сурово посмотрели братья, а она ни слова, хоть бы поклонилась.

– Знать бы нам хотелось, что тебе здесь нужно? – молвил тут Январь ей. – Говори, не бойся.

– Любопытен очень, старый дурачина, Январю с насмешкой буркнула Саша.

Будто уязвлённый ядовитым змеем, он поднялся с камня, засверкал очами.

– Перед вами мститель! – голосом громовым молвил старый месяц и костра три раза, грозно сдвинув брови, скипетром коснулся.

Пламя вмиг исчезло. С облаками в небе дым густой смешался и зловещей тучей понавис над полем.. Из-за леса ветер с свистом вихрем дунул, и метель завыла, как дитя больное.

«Как бы поскорее до дому добраться», – задрожав от стужи, думает Саша. И пошла, да поздно. Перед ней, за ней бешено крутился снег, гонимый вьюгой.

Между тем старуха дочку поджидает: то в окно посмотрит, то заглянет за дверь. «Знать, с дороги сбилась, – про себя бормочет: – в поле зги не видно... Дай, пойду на встречу». И пошла... На поле стала звать Сашу: «отзовись, родная, где ты, что с тобою?» Не было ответа; только пуще ветер, будто насмехаясь, застонал в ущельях... Вот подходит к лесу; глядь её Саша прислонилась к ели, вся в снегу, чуть дышит. Мать подходит к дочке и, за руку взявши, говорить: – Вернёмся, вишь, как ты иззябла.

– Нет, родная, поздно, – не дойдём, замёрзнем, – ей в ответ на это дочка отвечает. – Знай, наслали вьюгу великаны братья; видно, наша Ольга их подговорила.

– Ольга! Вот змею-то на груди согрела. Изобью до смерти,– только бы вернуться...

Да домой вернуться не судил Господь им: снежная равнина стала их могилой.

Сиротинка Оля, за работой сидя, мачеху с сестрою долго поджидала. День прошёл, всё нет их... Вечер – ночь сменила... с ночью в поле вьюга понемногу стихла. Небо прояснилось; будто чьи-то очи, засверкали звезды; а она всё ждёт их... Вот восток далёкий заревом пожара вспыхнул. Всплыло солнце, утру улыбаясь. Рано утром Ольга дала знать соседям, что её родные не вернулись с поля. Собрались соседи, развели руками и решились в поле поискать погибших. И пошли. Всё поле исходили, только мачеху с Сашей не нашли под снегом. Из поля вернулись, миром порешили: «Ольге быть хозяйкой и владеть избою». А она, рыдая, миру говорила: «что я за хозяйка, мне избы не надо... Без родимой мамы, без сестрицы милой мне не радость будет жить на белом свете». Знать, забыла в горе, как не сладки были мачехины ласки и любовь Саши.

Раннею весною пастухи на поле отыскали трупы и сказали Оле. Та их схоронила и лишь добрым словом, ходя на могилы, мёртвых поминала.

Отчего бывают землетрясения?

Одни землетрясения бывают оттого, что глубоко под землёю вода промывает себе ходы и делает большие промоины. В такую промоину может провалиться при случае не только деревня, но и город. В иные промоины или пещеры можно пробраться с поверхности земли. Есть такие пещеры, которые тянутся вглубь земли на десятки вёрст и бывают высотою более 40 сажён. Под землёю текут реки, размывающие толщу земли; под землёю есть и озёра. Вода роет ходы не только на земле, но и внутри земли. Эти ходы и промоины бывают иногда такими широкими и большими, что их свод не может сдержать тяжесть, лежащую над ним. Если обрушится потолок у такой подземной промоины, то здесь, на поверхности земли, слышно будет землетрясение. Но от таких обвалов не бывает очень больших землетрясений. Самые страшные землетрясения бывают оттого, что глубоко под землёю от времени до времени пласты земли передвигаются. В маленьком виде это бывает и на поверхности земли; например, если глина намокнет, то она вспучится; если на глине лежит слой песку, то, вспучившись, глина выпрет, приподнимет его, – словом передвинет. Подобно этому, глубоко под землёй, то вспучиваются, то сжимаются от разных причин огромные пласты; они и передвигают другие пласты, лежащие выше их. При передвижении пластов земли и бывают землетрясения.

Наконец, ещё бывают землетрясения от того, что глубоко под нами борется вода с подземным жаром. По ходам и по трещинам пробирается она на такую глубину, где превращается в пар. А сила пара известна всем. Немного пара в паровозе, а он тащит целый поезд вагонов, везёт тысячи пудов. А что будет, если в глубину земли, к расплавленной лаве проникнут по трещинам целые реки и озёра? Сколько из них выйдет пара! И с какою страшною силою будет пар давить и на лаву, и на землю! Он и землю потрясти может, он и лаву расплавленную выпрет по трещинам земным наверх, к жерлу огнедышащей горы. A вместе с расплавленной лавой и сам он из глубины земли выйдет на свет.

Вот потому-то при извержениях огнедышащих гор всегда выходит из жерла не только лава, но и пар водяной. Тяжёлая лава не могла бы подниматься снизу вверх, если бы её не выпирал наверх пар. Она поднимается из жерла столбом к небу, проливается вниз дождём, течёт целыми реками и потоками, так что затопляет деревни и города. Значит, для того, чтобы произошло извержение огнедышащей горы, нужна бывает вода. От того же и огнедышащие горы находятся больше на островах да у берегов, ближе к воде.

Из кн. Тречушкина

Сто пятьдесят лет тому назад люди не знали, что такое гром и молния. Теперь они это знают. Далось им такое знание очень нелегко; даже без смертей не обошлось. Что такое гром и молния, первый узнал американец Франклин. Он ухитрился свести молнию с облаков на землю. Было это так.

Франклин сделал большой змей, подобный тому, какой пускают во время ветра ребята в деревнях. Только ребята делают змей из бумаги, а Франклин, вместо бумаги, натянул на крест из лучинок шёлковый платок. Это он сделал для того, чтобы змей не размок от дождя. К змею он привязал хвост, привязал верёвку, – всё, как следует; ещё укрепил он к переднему концу змея острую проволоку. Затем перед началом грозы вышел Франклин на поле и пустил змей.

Змей быстро поднялся вверх, а Франклин взял конец верёвки, привязал к нему дверной ключ, а к ключу – небольшой кусок шёлкового шнурка, который и стал держать в руке.

Разразилась гроза. Засверкала молния, загремел гром. Верёвка, к которой был привязан змей, скоро намокла.

Лишь только Франклин дотронулся пальцем до дверного ключа, вдруг из него сверкнула маленькая искра, похожая на молнию, и раздался слабый треск. Это была маленькая молния, а всё-таки это была молния настоящая: так же она блеснула синим светом, так же она изогнулась. Маленькая молния уколола палец Франклина; как она прошла по руке, так руку словно что-то дёрнуло.

Сколько раз ни дотрагивался Франклин до ключа, всегда из него сверкала искра-молния, и при этом слышно было, как она слегка трещит.

Другой учёный, по фамилии Ромас, сделал огромный шёлковый змей, а вместо верёвочки взял проволоку, обмотанную шёлком. Во время грозы из этой проволоки стали выскакивать искры, больше сажени длиной. Искры эти сопровождались оглушительным треском.

Тогда все люди увидели, что искра, вылетающая из веревочки, и молния – одно и то же. Только искра из верёвки маленькая, а молния из облаков большая. Искра из верёвочки совсем не такая искра, как из печки. Искра из печки не что иное, как тлеющий или горящий уголёк, а когда выскакивает искра из верёвочки, ничего не горит.

Эта искра не огненная, а электрическая.

Огненные искры бывают там, где есть огонь. Электрические искры бывают там, где есть электричество. Там, где оно проходит, воздух иногда так сильно накаляется, что даже светит. Это и есть молния.

Когда бывает гроза, то в облаках электричества очень много. Оттого оно и сверкает из туч яркой молнией. Электричество есть и в змее, и в верёвочке, привязанной к змею.

Электричество есть везде, но в одном месте его больше, в другом меньше.

Большая электрическая искра не только колет, но и жжёт. Потому от молнии и может произойти пожар.

Молния – это огромная электрическая искра. Маленькую же электрическую искру можно сделать и самому. На это есть много способов. Например, вот как ухитрился сделать это один умный англичанин. Взял он большой кусок янтаря и стал его тереть шерстяным платком. Недолго он его тёр, как вдруг увидел в темноте, что из янтаря выскакивают электрические искры, совершенно такие же, как из верёвочки, привязанной к змею, только гораздо меньше. От трения появилось электричество в янтаре.

Можно его добыть ещё другими путями. Он появляется, например, когда кожей тереть стекло или когда смолу тереть мехом. Оно появляется и тогда, когда солнце очень печёт и быстро усыхает вода. Известно, что в жаркий день грозы бывают чаще. Оно появляется и у огнедышащих гор, где много пара и пепла: над жерлом такой горы всегда стоит во время извержения туча, а из тучи гремит гром и сверкает молния. Словом, электричество и электрические искры появляются во многих случаях и при разных обстоятельствах. Люди в настоящее время отлично умеют добывать электричество и делают с ним, что хотят. Например, они заставляют его бежать по телеграфным проволокам; электрическим светом освещены некоторые улицы Петербурга, Москвы и других городов.

А что такое гром? И это узнали люди. Они увидели, что и небольшие электрические искры выскакивают с особенным треском. Чем больше эти искры, тем больше и треск от них. Молния – это огромная электрическая искра. Понятно, что такая электрическая искра произведёт и сильный треск. Этот треск и называют люди громом.

И гром и молния бывают всегда вместе и всегда одновременно. Грома без молнии не бывает. Но с земли это кажется не совсем-то так: иногда гром слышно, а молнии в облаках днём и не видно. Это бывает от того, что видеть молнию мешают солнечный свет и облака. Впрочем, яркую молнию видно и днём. Иногда же и ночью случается обратно; молнию видно, а грома не слышно; это бывает тогда, когда гроза от нас очень далеко. Как человеческого голоса на большом расстоянии не услышишь, так и гром издали услышишь не всегда.

Если гроза от нас близко, то лишь только блеснёт молния, сейчас же и гремит гром. Если же гроза от нас далеко, то сначала мы видим молнию, а гром слышен немного погодя. Совершенно так же бывает, если смотреть издали, как стреляют из пушек: сначала дымок покажется, а немного погодя слышен выстрел, хотя и дым и выстрел происходят в одно время. Ведь мы не говорим, что выстрел одна статья, а дымок другая статья, совсем особая. Точно также нельзя отделять молнию от грома: они всегда вместе, и нам только кажется, что гром бывает сам по себе, и молния тоже сама по себе. Кажется же так потому, что свет молнии или выстрела виден издали в ту же секунду, почти сразу, а звук от них передаётся по воздуху от места до места не так-то скоро: чем дальше от грозы, тем позже после молнии услышишь гром.

Отчего же бывают раскаты грома? Оттого же, отчего гудит лес, если в нём кто крикнет погромче. Если в лесу крикнуть, то голос, словно так и покатится по лесу, и весь лес загудит раскатами. Это зовётся эхом. Точно так же, как эхо перекатывается по лесу, так оно перекатывается и в облаках. Рассказывают люди, летавшие на воздушных шарах, что, поднявшись до облаков, там они стреляли из ружья; они раз выстрелят, а выстрел так и переливается раскатами по облакам. От того же бывают и раскаты грома.

Н. Рубакин

Небольшой обоз тянулся по узенькой, просёлочной, неторной дорожке или, лучше сказать, следу, будто недавно проложенному по необозримым снежным пустыням. Пронзительно скрипели, визжали полозья. Одетые в дублёные полушубки, тулупы и серые суконные зипуны, нахлобученные башкирскими глухими малахаями, весело бежали мужики за своими возами. Запушённые инеем, обмёрзшие ледяными сосульками, они шутили, припрыгивали, боролись, толкали, будто невзначай, друг друга с узенькой тропинки в глубокий сугроб. Все хохотали.

В таком положении находился весёлый обоз, состоявший из восемнадцати подвод и десяти возчиков. Они ехали с хлебом в Оренбург. Переезд был длинен, лошади тощи, на кормёжке обоз позамешкался, и беда пришла неминучая...

Быстро поднималась и росло белое облако с востока, и когда скрылись за горой последние бледные лучи закатившегося солнца, уже огромная снеговая туча заволокла большую половину неба и посылала из себя мелкий снежный прах; уже в обыкновенном шуме ветра слышался как будто отдалённый плач младенца, а иногда вой голодного волка. «Поздно, ребята!» закричал старик: «стой, нечего гнать и мучить понапрасну лошадей. Поедем шагом. Если не собьёмся с дороги, – авось Бог помилует». «Петрович», сказал он, обратясь к высокому, плотному мужику, также немолодому: «поезжай сзади: твой Гнедко, хотя не боек, зато неистомчив, не отстанет, да и ты не задремлешь. Гляди в оба, чтобы кто не отстал да в сторону не отбился, а я поеду передом!» С большим трудом перетащили стариков воз вперёд, а лошадь Петровича, столкнув в сторону, объехали, потом вытащили её из сугроба, и Петрович стал задним. Старик снял рысий малахай, помолился Богу и, сев на воз: «Ну, Серко!» сказал хотя не веселым, но твёрдым голосом: «выручал ты меня не один раз: послужи и теперь, не сшибись с дороги»... и обоз поехал шагом.

Снеговая белая туча, огромная, как небо, обтянула весь горизонт и быстро задёрнула густою пеленою последний свет красной вечерней зари. Вдруг настала ночь... наступил буран со всею яростью, со всеми своими ужасами. Разыгрался пустынный ветер на приволье, взрыл снеговые степи, как пух лебяжий, вскинул их до небес... Всё слилось, всё смешалось земля, воздух, небо превратилось в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыхание, ревел, свистал, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу, обвивался, как змей, и душил всё, что ему ни попадалось.

Сердце падает у самого неробкого человека, кровь стынет, останавливается от страха, а не от холода, ибо стужа во время буранов значительно уменьшается. Человек теряет память, присутствие духа, безумеет... и вот причина гибели многих несчастных жертв.

Долго тащился наш обоз со своими двадцатипудовыми возами. Дорогу заносило, лошади беспрестанно оступались. Люди по большей части шли пешком, увязая по колено в снегу. Наконец все выбились из сил: многие лошади пристали. Старик видел это, и хотя его Серко, которому было всех труднее, ибо он первый прокладывал след, ещё бодро вытаскивал ноги, – старик остановил обоз. «Други», сказал он, скликнув к себе всех мужиков: «делать нечего: надо отдаться на волю Божию, надо здесь ночевать. Составим возы и распряжённых лошадей вместе, кружком. Оглобли свяжем и поднимем вверх, оболочем их кошмами, сядем под ними, как под шалашом, да и станем дожидаться свету Божьего и добрых людей. Авось, не все замёрзнем».

Совет был странен и страшен; но в нём заключалось единственное средство к спасению. По несчастию, в обозе были люди молодые, неопытные. Один из них, у которого лошадь менее других пристала, не захотел послушаться старика. «Полно, дедушка!» сказал он. «Серко-то у тебя стал, так и нам помирать с тобою? Ты уже пожил на белом свете, тебе всё равно, а нам ещё пожить хочется. До умёта вёрст семь, больше не будет. Поедем, ребята! Пусть дедушка остаётся с теми, у кого совсем лошади стали. Завтра, Бог даст, будем живы, воротимся сюда и откопаем их». Напрасно говорил старик, напрасно доказывал, что Серко истомился менее других, напрасно поддерживал его Петрович и ещё двое из мужиков: шестеро остальных на двенадцати подводах пустились далее.

Буран свирепствовал час от часу, бушевал всю ночь и весь следующий день так, что не было никакой езды. Глубокие овраги делались высокими буграми. Наконец, стало понемногу затихать волнение снежного океана, которое и тогда ещё продолжается, когда небо уже блестит безоблачною синевою. Прошла ещё ночь. Утих буйный ветер, улеглись снега. Степи представили вид бурного моря, внезапно обледеневшего... Выкатилось солнце на ясный небосклон; заиграли лучи его на волнистых снегах. Тронулись переждавшие буран обозы и всякие проезжие.

По самой этой дороге возвращался обоз порожняком из Оренбурга. Вдруг передний наехал на концы оглобель, торчащих из снега, около которых намело снеговой шиш, похожий на стог сена или на копну хлеба. Мужики стали разглядывать и приметили, что лёгкий пар повевал из снега около оглобель. Они смекнули дело, принялись отрывать, чем ни попало, и отрыли старика, Петровича и двоих их товарищей: все они находились в сонном, беспамятном состоянии, подобном состоянию сурков, спящих зиму в норах своих. Снег около них обтаял, и у них было тепло в сравнении с воздушной температурой. Их вытащили, положили в сани и воротились в умёт, который точно был не далек. Свежий морозный воздух разбудил их; они стали двигаться, раскрыли глаза; но всё ещё были без памяти, как бы одурелые, без всякого сознания. – В умёте, не внося в тёплую избу, растёрли их снегом, дали вина и потом уложили спать на полати. Проспавшись настоящим сном, они пришли в чувство и остались живы и здоровы. Шестеро смельчаков, или, лучше сказать, глупцов, послушавшихся молодого удальца, вероятно, скоро сбились с дороги, по обыкновению принялись её отыскивать, пробуя ногами, не попадётся ли в мягком снегу жёсткая полоса, разбрелись в разные стороны, выбились из сил – и все замёрзли. Весною отыскали тела несчастных в разнообразных положениях.

С. Аксаков

I

На одном корабле общим любимцем был двенадцатилетний мальчик, сын матроса. Он вырос на море. Отец научил его своему делу, и мальчик знал службу не хуже взрослого матроса. Он умел ловко вскарабкаться на самую верхушку мачты; он не боялся ни качки, ни бури и плавал, как рыба. Матросы называли его «наш маленький моряк».

II

Однажды на корабле случилось несчастие. Одна маленькая девочка неосторожно подошла к краю палубы, оступилась и упала в море. Отец нашего мальчика первый увидал падение ребёнка и бросился спасать его. Волны уже сомкнулись над девочкой, но матрос нырнул и вытащил ребёнка.

III

За это время корабль, который не сразу остановили, ушёл вперёд, и матросу надо было проплыть порядочное расстояние. Он был уже недалеко, как вдруг раздался с корабля крик: «Акула!» Страшное чудовище вынырнуло из волн и устремилось на человека. На корабле все замерли от ужаса: жизнь несчастного матроса и девочки висела на волоске.

IV

Но в ту минуту, как акула готова была схватить свою добычу, случилось что-то странное: животное вдруг затрепетало, перевернулось, и вода вокруг него окрасилась кровью: кто-то ранил чудовище. «Это наш маленький моряк!» – закричали матросы.

И действительно, это был мальчик: увидав, что отец в опасности, он бросился в воду, подплыл к акуле и всадил ей в брюхо острый нож. Раненое животное оставило свою первую жертву и бросилось за мальчиком, а тот, к удивлению всех поплыл в сторону от корабля.

«Назад, назад»! – кричали ему матросы. Но он повернул назад только тогда, когда увидел что отец его на палубе. Только тогда мальчик поплыл к кораблю, ловко увёртываясь от чудовища: недаром он был искусный пловец. Сильным ударом ножа он ещё раз поразил акулу в бок, а сам ухватился за верёвку, которую бросили ему с корабля? Через несколько минут ребёнок был на палубе, и отец со слезами на глазах обнимал своего спасителя.

«Зачем ты сначала поплыл прочь от корабля?» – спрашивали мальчика. – «Я хотел, чтобы акула погналась за мной и чтобы отец успел спастись в это время», – отвечал отважный ребёнок.

Жаловался один человек на судьбу, роптал на Бога:

– Посылает же Бог другим богатство, а мне ничего не дал. С чем мне жить начинать, когда нет за душой ничего?

Услыхав это старик и говорит: – Так ли ты беден, как думаешь? Дал тебе Бог молодость и здоровье?

– Это-то дал: силой и здоровьем могу похвалиться.

Взял старик человека за правую руку и спросил: – Отрезал бы ты себе эту руку за тысячу рублей?

– Нет, не отрезал бы.

– A левую?

– И левую тоже.

– А согласен ли ты за десять тысяч слепым стать?

– Боже сохрани, ни за какие деньги не отдам глаза.

– Вот видишь, – сказал старик, – сколько богатых даров дал тебе Бог, а ты жалуешься.

Один индеец возвратился в свою хижину и увидал, что окорок ветчины, который он повесил на дерево провялиться, был украден. Осмотрев внимательно местность, индеец пустился преследовать вора и спрашивал у всех, кто встречался ему: не видали ли они старого белого человека, небольшого роста, с коротким ружьём и с небольшою собакой, у которой очень длинный и лохматый хвост?

Многие отвечали ему, что, действительно, встречали такого человека; но в то же время спрашивали, как он мог делать такое подробное описание лица, которого никогда не видал.

«Что вор небольшого роста, – отвечал индеец, – это я заключил из того, что он должен был подкладывать камни, чтобы снять ветчину, которую я повесил, стоя на земле. Что он старик, – я знаю это по его коротким шагам, следы которых остались на упавших листьях в лесу; что он белый, – я знаю это потому, как он выворачивает свои пятки, чего индеец никогда не делает. Ружьё его должно быть коротко; это я видел потому, что, поставив его у дерева, он сдёрнул немного кору. Собака его не велика – это видно по её следам, а что у неё пушистый хвост, – это я заметил по знаку, который она оставила на песке, когда сидела и облизывалась, пока хозяин её крал мою ветчину».

Крестьянин Арефий Никитин поехал в лес за дровами, да и запоздал. Поднялся буран. Показалось ему, что он не по той дороге едет, и пошёл он отыскивать дорогу. Снег был глубокий, – он выбился из сил и завяз; так его снегом и занесло. Лошадь постояла, отдохнула, видно, прозябла и пошла домой с возом.

Дома Арефья ждали; увидали, что лошадь пришла одна, дали знать старосте, подняли тревогу, и мужиков с десяток поехало отыскивать Арефья. Буран был страшный: зги не видать; поездили, поискали, да так ни с чем и воротились. На другой день все ездили отыскивать Арефья и также не нашли.

Уж на третий день, совсем по другой дороге, ехал крестьянин из другого села; ехал он с охотничьей собакой: собака и прочуяла что-то недалеко от дороги и начала лапами снег разгребать. Мужик остановил лошадь и подошёл посмотреть, что тут такое есть. Видит он, что собака выкопала нору и что оттуда идёт пар. Принялся он разгребать и видит, что внутри пустое место, словно медвежья берлога, что в ней лежит человек и что кругом него все обтаяло. Он знал про Арефья и догадался, что это он. Мужик поскорее прикрыл дыру снежком, сел на лошадь и прискакал в деревню.

Народ мигом собрался. Поскакали с лопатами, откопали Арефья, взвалили на сани, прикрыли шубой и привезли домой. Дома его в избу не вдруг внесли, а сначала долго оттирали снегом на дворе. Когда он стал понемногу оживать, тогда внесли его в избу, но он всё ещё был без памяти. Уж на третий день пришёл Арефий в себя и есть попросил. Теперь он здоров, только стал говорить как-то неясно.

Дикие звери не бегут от нашей суровой зимы, но от холода залезают в берлоги, норы и дупла. Иные из зверей на самое холодное время засыпают, например: колючий ёж и косматый медведь. К весне они просыпаются, холодные, исхудалые от долгого поста.

Серый заяц не засыпает. Самая лютая стужа не мешает ему весело подпрыгивать по снежной равнине. – Белка сберегает себе к осени хороший запас орехов в дупле дерева. На зиму она засыпает в своём гнезде, но в тёплые дни просыпается и грызёт орехи из своего запаса.

Спят зимой и змеи, и лягушки, и ящерицы. Они забираются на зиму куда-нибудь под камни, в мох, под корни деревьев и там обмирают. Они спят то порознь, то кучей.

Рыбы хотя зимою и не впадают в зимнюю спячку, а уходят в глубокие места, но и они могут замерзать и оживать.

Залегают на зиму в спячку и пиявки, улитки, червяки, жуки и множество других маленьких животных. Как наступят холода, они спрячутся, кто куда успеет и куда может: в щели, в землю, под мох. Там они ждут целые месяцы тёплых дней.

Милый и дорогой друг Ваня!

Хочу я тебе рассказать, что сегодня учитель говорил нам про писчую бумагу. Прежде всего мы рассмотрели бумагу и нашли, что она белая, тонкая, гладкая и непрочная. Потом учитель спросил: – знаете ли вы, из чего делается бумага?

– Из тряпок, – ответил один из нас.

– Да бумагу делают из тряпок, – сказал учитель. Делают её и из соломы, из древесных стружек, но бумага из дерева не прочна.

Вот как делают бумагу.

По деревням и городам ездят торговцы-тряпичники и собирают всякие тряпки; потом они везут тряпки на фабрики. Там тряпки сортируют: льняные кладут в одну сторону, шерстяные в другую и т.д. Из льняных тряпок выделывается самая лучшая бумага.

Когда тряпки рассортируют, из них выколачивают пыль, потом моют их в щёлоке и режут машиной на самые мелкие кусочки. Изрезанные тряпки кладут в чан, прибавляют туда воды, мелу и другой краски. Получается белая, как молоко, жидкая кашица (масса).

Рабочий берёт рамку, на которой натянута медная сетка; потом берёт ковш, черпает бумажную массу и разливает её тонко и ровно по сетке. Когда вода стечёт, рабочий стряхивает с сетки тонкий и рыхлый лист на сукно и покрывает его другим сукном; потом делает второй лист таким же способом. Листы между сукном сдавливают прессом, затем вынимают их, сушат и слегка проклеивают, чтобы чернила на бумаге не растекались.

Наконец, бумагу режут ровными листами, складывают в дести по 24 листа. Когда наберут 20 дестей, то получится стопа. Её завёртывают в бумагу и продают купцам.

Потом учитель нам сказал, что в настоящее время учёные придумали машины, которые сами черпают бумажную массу из чанов, сами разливают по сеткам и по сукну; сами гладят, проклеивают, сушат, режут. Такую машину мы рассматривали в классе на картинке.

На бумаге, как ты знаешь, печатают книги, газеты, пишут письма. Из бумаги делают картон и обои для стен.

Прежде, когда люди не умели делать бумаги, писали на бересте, лубке и коже баранов и ослов (пергамент). Вот что рассказал нам учитель про бумагу.

Будь здоров! Твой друг

Петр Соколов

Деревня ...... 191...год ......месяц.....дня

За деревней весело играла кошка со своими котятами. Весеннее солнышко грело, и маленькая семья была очень счастлива. Вдруг, откуда ни возьмись – огромный степной орёл: как молния спустился он с вышины и схватил одного котёнка. Но не успел ещё орёл подняться, как мать вцепилась уже в него. Хищник бросил котёнка и схватился со старой кошкой. Закипела битва на смерть.

У орла были – могучие крылья. Крепкий клюв и сильные лапы с длинными кривыми когтями: он рвал кожу кошки и выклевал ей один глаз. Но кошка не потеряла мужества, крепко вцепилась в орла когтями и перекусила ему правое крыло.

Теперь победа стала клониться на сторону кошки, но орёл всё ещё был очень силён, а кошка уже устала. Однако она собрала свои последние силы, сделала ловкий прыжок и повалила орла на землю. В ту же минуту откусила она ему голову и, забыв свои собственные раны, принялась облизывать своего израненного котёнка.

У Вани и Маши умерла мать. Отец уходил на работу, а дети оставались одни. Маша была очень маленькая, училась ходить. Ваня нянчил её. Он умывал её и одевал, растапливал печку и варил девочке кашу. Он мастерил ей кукол из тряпок и вместе с нею делал пироги из песку.

Ваню звали товарищи: «Пойдем играть, брось девчонку»!

Но Ваня говорил: «Она ведь сиротка, жалко мне её».

Маша любила братишку и крепко обнимала его своими ручонками. А отец, как вернётся бывало с работы, увидит детей, улыбнётся и скажет: «Славный малый ты у меня, Ванюшка! Помощник мой!..»

Индейцы взяли в плен молодого англичанина, привязали его к дереву и хотели убить. Тогда подошёл старый индеец и сказал: «Не убивайте его, а отдайте мне». Пленника отдали. Старый индеец отвязал англичанина, свёл его в свой шалаш, накормил и положил ночевать.

На другое утро индеец велел англичанину идти за собой. Они шли долго, и когда подошли к английскому лагерю, индеец сказал:

– «Ваши убили моего сына, я спас тебе жизнь, иди к своим».

Англичанин удивился и сказал: «Зачем ты смеёшься надо мною? Я знаю, что наши убили твоего сына, убивай же меня скорее».

Тогда индеец сказал:

– «Когда тебя стали убивать, я вспомнил о своём сыне, и мне стало жаль тебя. Я не смеюсь, иди к своим». И индеец отпустил англичанина.

По морю бежит пароход. Много на нём пассажиров, есть между ними и женщины, и дети. Недолго остаётся им быть в дороге. Все нетерпеливо ждут, когда покажется пристань. Наверху у руля стоит рулевой. Плечистый, загоревший от палящих лучей солнца, твёрдою рукою управляет он пароходом.

Но вот из каюты вышел на палубу капитан. Он подозвал к себе матроса и сказал: «Снизу идёт дым. Узнай, что там делается».

Быстро исполнил матрос приказание капитана. «Там пожар!» доложил он ему. Тотчас же поспешил капитан посмотреть, велика ли опасность. Никто не заметил пожара вовремя, а теперь весь низ парохода уже был в огне. Страшная весть в одну минуту стала известна пассажирам. Все перепугались. Стали тушить пожар. Работали усердно.

Между тем, поднялся ветер, пожар усилился. Уже горел пол каюты. Пламя готово было пробиться и через него. Оставаться в каюте было уже опасно. Дети и женщины должны были перейти на другое место. Машинист делал всё, что мог, чтобы пароход нёсся быстрее. Но опасность была всё ещё велика.

Наверху по-прежнему стоял рулевой. Самый сильный пожар приходился под ним. Густой едкий дым валил на него снизу, жаром дышал на него пожар; каждую минуту ждали, что огонь охватит то место, где стоит рулевой. Нестерпимо становится рулевому, но он не покидает своего поста, потому что считает своим долгом работать у руля до последней возможности.

Всё сильнее и невыносимее становится жар. Матросы готовят лодки, чтобы привязать женщин, если придётся бросаться в воду и вплавь искать спасения. Мужчины сбрасывают платье, готовясь к трудной борьбе за свою жизнь. Берег становится ближе и ближе, колёса ещё в исправности, осталось всего полчаса пути, а с берега на помощь несчастным посланы лодки.

– Рулевой! – зовёт капитан.

– Что угодно? – спрашивает он, по-прежнему стоя у руля.

– Можете ли вы остаться на месте еще пять минѵт?

– Я постараюсь, капитан.

А пламя всё ближе и сильнее, а жар всё нестерпимее. Волосы его спалены, кожа трескается. Он сторонится от огня, отступает назад – насколько можно, чтобы не выпустить из рук колеса, и левой рукой твёрдо управляет им до тех пор, пока боль становится невыносимой. Тогда он меняет руку. За дымом он уже не видит ничего впереди себя. Но он слышит, слова капитана: «Дети и женщины, вперед садитесь в лодки, остальные бросайся вплавь!»

«Спасены», думает он и радуется, что честно исполнил свой долг и избавил пассажиров от верной смерти.

Все благополучно выбрались на берег. Недоставало одного рулевого. Сгорел ли он, упал ли в воду и потонул – никто этого не знал.

Глубокая полночь. Всё тихо кругом,

Лишь звёзды на небе мерцают,

Да где-то вдали пред угасшим костром,

Стада пастухи охраняют.

Прижавшись друг к другу, они меж собой

Беседу ведут о Мессии,

– Как Он воцарится над всею землёй

И снимет ярмо с ихней выи...

Но вот среди мрака их свет осиял,

Пред ними предстал небожитель,

И голосом, полным любови, сказал:

«Родился вам ныне Спаситель!

Чтоб радость свою увеличить, скорей

Идите вы к месту рожденья

И там – в скотских яслях у бедных людей –

Воздайте Ему поклоненье».

И только окончил речь ангел, как вдруг

Весь свод озарился небесный:

То сонмы бесплотных составили круг

И пели хвалебные песни...

Вдали же к востоку, водимы звездой,

Спешат три волхва в Иудею;

Несут они злато, ливан и алой

В подарок Тому, Кто от Девы святой

Родился, – Христу Назарею.

И. Ев-ий

Я. Грот

Над степью бледный месяц плыл,

Голодный зверь в ущелье выл,

В селе далёком лаял пес.

В ту пору путник шёл чрез лес

В пустыню, где был кров его...

Морозит. Завтра Рождество.

Глухою снежною тропой,

Усталый, он спешит домой,

К жене, к малюткам дорогим, –

И хлеб для праздника родным

Несёт он с барского двора:

Им в пищу служит лишь кора.

Но меркнет, меркнет в вышине...

Вдруг отрок виден в стороне:

К сугробу молча прислонён,

Дыханьем руки греет он.

И мнится, пламя жизни в нём

Погаснуть хочет вместе с днём.

«Куда твой путь, бедняжка мой?

Приди погреться к нам домой!»

И он озябшего берёт...

Вот, наконец, он у ворот;

Вот он вошёл на пир к родным

С гостинцем, с другом молодым.

У печки там жена его...

Младенца кормит своего...

«Как ты себя заставил ждать!»

«Приди-ж к огню поближе сядь»;

«Ты также!» – ласкова, нежна,

Дитя к огню ведёт она.

И через миг, послушно ей,

Взвивалось пламя уж резвей.

Не помня нужды, весела,

Тогда свой хлеб она взяла,

На стол снесла его, потом

И кринку с жидким молоком.

Их пол для жданного денька

Соломой был покрыт слегка,

С него встал рой ребят к столу, –

Один лишь гость ещё в углу,

Хозяйка бедного берёт

И также к ужину ведёт.

Когда молитва отошла.

Хозяйка хлебец почала. –

«Благословен убогих дар!»

Промолвил отрок; дивный жар

С слезой в очах его сиял,

Когда свою он долю взял.

Мать режет хлеб и для детей, –

Но хлеб всё цел, да цел у ней.

На гостя юного она

Вперяет взор, изумлена!

И смотрит, смотрит: что же с ним? –

Внезапно стал он весь другим:

В очах, как на небе, светло;

Блестит таинственно чело;

Слетает с нежных плеч покров,

Как перед утром пар с лугов...

То – ангел! весь преображён

Как Божий рай, прекрасен он.

Через много зим на месте том

И я был в ночь пред Рождеством.

Ещё стоял смиренный кров.

И жил там правнук тех жильцов

И он уж стар был, уж седел

Но у того ж стола сидел;

Жена сидела близ него

И ряд детей их окружал;

Молитвой воздух там дышал,

И верилось ― обитель та,

Как некий храм, была свята.

Горела свечка на столе,

(Одна лишь и была в семье!)

Там белый хлеб и молоко, –

Но их не трогает никто.

«Чьё это место?» я спросил –

«Там», мне сказали, «ангел был».

Сказка Романа Кумова

Маленькая Зина проснулась среди ночи. В детской сильно пахло французским скипидаром, около койки, на столике, горел ночник, виднелись баночки с лекарствами. У Зининых ног, в детском креслице, прислонив голову к грядушке, спала мама. Она была одета, как днём, в своё серое платье со складочками на груди. Голова у нее смешно склонилась на край грядушки, словно она делала это нарочно, чтоб рассмешить маленькую Зину. И Зина, на самом деле, засмеялась – чуть слышно, как золотой маленький колокольчик.

Однако лежать ночью с открытыми глазами скучно. Зина прислушалась – в комнатах было тихо. Все спали – мама, папа, Ваня, старая няня... Все забыли о маленькой Зине! Она уже собралась было заплакать, как вдруг увидела на окне, на самых стёклах, освещённых уличным фонарём, необыкновенные цветы. Какие это были нежные, красивые цветы! Они были набросаны грудами на огромных оконных стёклах. Зина угадала среди них пышные розы, маленькие скромные фиалки, хрупкие ландыши, но все они были сейчас лучше, гораздо лучше, чем все розы, фиалки и ландыши, которые видела она раньше: они были тонки, как неясный узор на канве, нежны и светились серебряными весёлыми огоньками. Ах, какая прелесть!

– Мамочка! – позвала Зина.

Мама прислушалась сквозь сон и открыла глаза.

– Мамочка, дай мне цветов!

– Сейчас нет цветов. Сейчас зима.

– Я хочу цветов... вон тех, на окнах?..

– А! – грустно засмеялась мама. – Те цветы нельзя рвать. Они не живые. Это мороз нарисовал их. Вот завтра солнышко пригреет, они и растают.

Зине стало жаль, что цветы растают, и она заплакала.

– Что ты, деточка? – говорила мама. – Спи, спи... Я тебе песенку спою...

Баю... баю... баю... бай...

Котик Зиночку качай...

Зина слушала песенку и плакала, потому что ей было жаль цветов, которые завтра обязательно умрут...

– Не плачь, – услышала она шелест, и поняла, что это говорят цветы на стёклах. – Мы не умрём, когда взойдёт день. Мы только уйдём отсюда.

– Куда? – робко спросила Зина.

– В своё царство, где мы всегда цветём... О, маленькая девочка, если бы ты знала, какое это царство! Наше царство – в небе, между золотых звёздочек. У нас там живут мальчики и девочки, такие, как ты. Они лазят по золотым лесенкам с одной звёздочки на другую, играют, поют, у них, за спинками, прозрачные маленькие крылышки, как у мотыльков. У нас там бесконечные синие луга, в которых мы цветём... Дети рвут нас, делают букеты и венки...

– Какие они счастливые! Я хотела бы поиграть с ними! – сказала Зина.

– Они все с земли. Они были, как ты. Мы рассказали им про наше царство, и они ушли к нам... Хочешь, пойдем и ты!

– А мама тоже пойдёт? – спросила Зина.

– Нет, ей нельзя... Она должна поить чаем папу и Ваню, и смотреть за домом.

– Она будет очень плакать, если я уйду.

– Она утешится. Она будет знать, что тебе хорошо.

– Я не пойду, – решительно сказала Зина.

– С кем ты разговариваешь? – спросила мама. – Опять бред...

Баю, баю, баю, бай.

Тихо, Зина, засыпай...

– Мама, – спросила Зина, – отчего раньше не было цветов на стёклах?

– Они были. Только ты не замечала их...

– Мама, скоро утро?

– Нет, деточка. Только два часа. Спи!

Ветер громко не шумит,

Знает, Зиночка уж спит...

Зина заснула.

Когда она проснулась, в окно смотрело солнце и на стене, над кроваткой, бегали два резвых зайчика.

– Смотри, зайчики, – указала мама. – Узнали что ты больна, и прибежали проведать... Ишь, какие шалуны!

– Мама, – сказала Зина, – отчего стёкла на окнах туманные?

– Это цветы растаяли. Солнышко пригрело, они и растаяли.

В комнату вошёл Ваня. В этом году он поступил в гимназию. У него пальто с серебряными пуговицами и фуражка с гербом... Лицо у него озабоченное, взволнованное...

– Доброе утро, мамочка! Здравствуй, Зина.

– Ты чай пил? – спрашивает мама.

– Пил.

– Ну, иди, а то опоздаешь. Вот тебе на завтрак.

Она даёт ему маленькую монетку. Ваня целует маму и сестру и идёт к дверям. Около порога он останавливается.

– Зина, ты скорей выздоравливай! После обеда я расскажу тебе, что сегодня было в классе... А знаешь, как по-немецки «сад»? «Der hartel»... Честное слово!

– Ну, иди, иди, – говорит мама.

Потом Зину навещают папа и доктор. Папа, с большой страшной бородой, целует Зину в щеку, и Зина слабо смеется:

– Щекотно, папочка!

Потом обращается к жене:

– Так нельзя, Нина. Тебе нужно, хотя немного, соснуть. Тут няня посидит.

– Да, да, – вторит доктор. ― Соснуть вам необходимо.

Доктор с папой уходят. Мама опять в креслице рядом с койкой... Медленно идёт день.

Под вечер Зина забывается. Ночью она просыпается опять. По-прежнему мама спит в креслице, смешно опустив голову на грядушку; всё тихо: на стёклах блестят роскошные, прозрачные цветы.

– Вы опять здесь? – спросила она.

– Опять. На дворе скоро начнётся весна, и тогда мы уйдем отсюда надолго. Мы пришли звать тебя в наше царство...

– Мне жаль маму, папу, Ваню...

– Слушай, девочка, – мы забыли сказать тебе ещё вот что. Если мальчик или девочка на земле очень хотели скорее попасть в наше царство, то Бог делает их звёздочками... Ты видела, наверно, эти новенькие звёздочки на небе, похожие на детские глазки? Бог говорить им: светите на небе, чтоб на земле ночью не было страшно...

– Я хотела бы быть такой звездочкой, – сказала Зина.

Она заметалась в тоске. Но усталая мама крепко заснула и не поддержала дочь своей песенкой, как в прошлую ночь.

На утро Зине было хуже, гораздо хуже. Она лежала прозрачная, похожая на восковую куколку, и часто впадала в забытье. Приходил доктор, шутил с нею, но она ничего не слышала.

В полдень она затосковала.

– Цветы, цветы, – лепетала она сквозь бред.

– Она просит цветов, – сказал Ваня. – Они ещё не расцвели. Весна ещё не настала.

– Я принесу из зала чайную розу, – встала мама с своего креслица. – Она сегодня распустилась.

Она принесла и поставила цветок на столик, рядом с кроваткой.

– Вот, Зиночка, цветы! Видишь, как тебя здесь любят. Даже старая роза приготовила тебе свой цветок. Зина повела глазами, взглянула на цветок и заплакала.

– Унеси, Ваня, цветы, – сказала мама, сдерживая слезы. – Зина не хочет наших цветов...

В эту ночь никто в доме не спал. Ваня забрался в столовую, между шкафом и столом, накрылся сверху няниным платком и плакал. Все ходили по комнатам на цыпочках.

– Тс!... Она забылась, – говорили друг другу.

Но Зина не спала. Она опять видела цветы на окнах.

– Послушай, маленькая девочка, – говорили цветы. – Мы ещё не всё рассказали тебе... Если девочка или мальчик хорошо светят людям звёздочкой, Бог призывает их к Себе, к Своему престолу, и говорит: за то, что вы, дети, оставили папу и маму, братьев и сестёр, чтоб гореть на небе звёздочкой и светить людям, Я делаю вас ангелами. Вы будете около Меня, как Мои любимые дети. Я буду посылать вас на землю, к людям, чтоб вы посмотрели, как живут они: кто радуется, кто печалится? И если кто печалится, вы ободрите его, поможете, кто радуется, порадуетесь вместе с ним...

– Я не знала об этом, – сказала Зина.

– Это именно так. Во сне ты будешь прилетать сюда, в свой родной дом, и охранять его. Ты явишься в сновидении своей маме и скажешь, как хорошо тебе на небе. У твоей мамы ещё много будет в жизни горя, ты будешь утешать её, рассказывать про далёкое светлое царство на небе... Только помни: сегодня мы уйдем отсюда надолго. Завтра начнется весна... Соглашайся скорее!

– Я согласна, – уже не прошептала, а только подумала Зина.

В детской, около кровати, громко вскрикнула мама. В доме послышалось движение. В столовую вошла старая няня со свечкою в руках, зажгла лампадку и подошла к углу, где сидел Ваня.

– Ванюша, встань. Пойди к иконам, помолись. Зиночка скончалась...

На утро настала весна. Окно в детской сильно запотело от последнего ночного мороза. Вошла няня с полотенцем и вытерла стёкла...

Отцвела весна, пришло лето. И часто старая няня, сидя с Ваней на балконе, показывала пальцем на небо и говорила:

– Видишь, Ванюша, – вон новая звёздочка. Это наша Зина. Она смотрит оттуда на нас...

При этом Ваня делает вид, что у него насморк – достаёт платок и долго сморкается. Признаться в том, что он плачет, он не считает возможным даже няне, – ведь он уже второклассник!

Ф. Глинка

Под зеленью душистой,

Как ясных вод кристалл,

Таинственный и чистый

Младенец почивал...

Румяные зарницы

Всходили перед Ним,

A детские ресницы

Смыкались сном святым...

Но блеск очей чудесный

Сквозь шёлк ресниц светил...

И с кем-то Он, небесный,

Про небо говорил!!...

Он будто что-то слышит

За дальней вышиной,

А грудь, чуть зыблясь, дышит

Под детской пеленой...

Младенческую руку

Прижал на сердце Он:

Знать с небом про разлуку

Ему приснился сон!!..

Царь горнего эфира,

Он выше был всего –

И где-б нашлась порфира,

Достойная Его?!...

Тьмы Ангелов, казалось,

Склонялись перед Ним, –

И небо растворялось

Над Вечным и Святым!...

Из сборника дух. стихотворений свящ. Феодора Миткевита. Минск, 1883 г.

Первые спасательные станции были устроены в Англии 50 лет тому назад и там образовалось «общество спасения», которое взяло на себя все заботы о помощи на водах. Но до этого корабли, терпевшие крушение у берегов Англии, могли рассчитывать только на случайную помощь храбрых рыбаков, которые иногда в страшную бурю пускались в море, чтобы спасти погибающих. Такие подвиги совершались часто, и сами моряки смотрели на них, как на выполнение своего долга, и поэтому не придавали им особенного значения. Но все в Англии были поражены, когда разнеслась весть, что подобный подвиг храбрости и самоотвержения совершила молоденькая, слабая здоровьем, девушка, дочь маячного⁴ сторожа, Грэс Дэрлинг, что она спасла жизнь девяти человекам!

Это было 6-го декабря 1838 года. Рано утром сторож Лонгстонского маяка, Вильям Дэрлинг, увидал, что на скале, верхушка которой виднелась над поверхностью океана, находятся люди, в отчаянии цепляющиеся за скалу, вокруг которой бушуют яростные волны. Место тут самое опасное, усеянное множеством скал и подводных рифов (т.е. камней), и не мало кораблей разбилось об эти скалы. Вильям Дэрлинг тотчас же понял, что произошло крушение, и, действительно, вокруг скал виднелись обломки корабля. Ночью была сильная буря, и океан продолжал бушевать, грозя ежеминутно поглотить несчастных людей, минуты которых, казалось, были сочтены. В то время о спасательных станциях ещё не было и помину, и поэтому у Вильяма Дэрлинга не было никаких средств спасти погибающих. Нельзя же было пускаться в море в такую бурю, это было бы безумием! Грустный спустился Дэрлинг с верхушки башни, где был устроен маячный фонарь, вниз, в комнатку, где помещалась его семья, и рассказал своим домашним о том, что он видел. Все выслушали его рассказ и начали молиться о спасении души тех, которые были обречены на верную гибель.

– Неужели нельзя спасти их, отец? – спросила Вильяма Дэрлинга его старшая дочь.

– Нет, – сказал Вильям. – В такую бурю это невозможно. Кто же решится выехать в лодке? Посмотри, какой страшный бурун⁵ разбивается о скалы. Лодку разнесёт в щепки.

Грэс ничего не ответила, но ей казалась ужасною мысль, что тут вблизи погибают люди, и ничего не делается для их спасения. Разве попытаться самой? Грэс много ездила в море, умела отлично грести и управлять лодкой, и превосходно плавала.

– Отец боится, – сказала она себе, потому что, если он погибнет, то некому будет кормить семью, ну, а я могу попробовать.

Она потихоньку вышла на берег и направилась к тому месту, где хранилась лодка и все рыболовные снаряды. Но отец её, как только заметил, что она ушла, тотчас же догадался, что она задумала. Он поспешил вслед за ней и, действительно, увидал, что она спускает лодку на воду.

– Грэс, это безумие! – крикнул он. Но девушка его не слушала. Она уже сидела в лодке и веслом отталкивала её от берега. Вильям бросился в воду, чтобы помешать ей, и успел вскочить в лодку. Схватив другое весло, он пытался направить лодку к берегу, но молоденькая девушка, на вид такая слабенькая, оказалась сильнее его. Лодка вертелась на одном месте, так как отец грёб к берегу, в то время как дочь гребла изо всех сил вперёд. Видя, что лодка, не двигается, Грэс начала умолять отца, чтобы он пустил её, говоря ему, что она не будет иметь покоя всю жизнь, и что её вечно будет преследовать образ этих несчастных, цепляющихся за скалу людей, если отец не допустит её спасти их.

Мольбы дочери подействовали, и старик уступил. Вдвоём они быстро двинули лодку, и она полетела, как стрела, навстречу бушующим волнам. Скалы Фарнейских островов, около которых произошло крушение, становились всё ближе. Дэрлинг был старый, опытный моряк и превосходно управлял лодкой, а Грэс понимала его с одного слова. Лодка то поднималась на гребни валов, то летела стремглав в бездну, и девушку обдавало холодною морскою водой, но она не выпускала весла из своих рук и с напряжённым вниманием следила за указаниями отца. Наконец, в последний раз волна подняла их и, казалось, готова была поглотить лодку, но она опять вынырнула и очутилась на берегу у подножия скалы, на которой приютились девять несчастных, спасшихся с разбитого корабля.

Грэс с отцом вскочили в воду и с неимоверными усилиями им удалось вытащить лодку подальше к подножию скалы, чтобы её не унесло волнами. Затем девять погибающих, к которым так своевременно подоспела помощь, перебрались со скалы в лодку, которая снова начала свою отчаянную борьбу с бушевавшим океаном. Когда, наконец, лодка достигла берега, то изнемогшая девушка лишилась чувств и отцу пришлось на руках отнести её домой.

Весть о её подвиге скоро разнеслась по всей Англии. Королева Виктория, которая тогда сама была ещё очень молода, пожелала видеть молодую героиню и осыпала её драгоценными подарками. Вообще в английском обществе много говори о Грэс, и её поступок, описанный английскими писателями, заставил англичан подумать о необходимости устройства спасательных станций в опасных местах. Таким образом, благодаря подвигу молоденькой девушки, возникло в Англии «Общество спасания на море», которому столько людей обязаны своим спасением. Но бедная Грэс недолго прожила после своего подвига. Страшное напряжение сил и холодная ванна, которую она приняла, спасая погибающих, вызвали у неё скоротечную чахотку, которая и унесла её в безвременную могилу.

Пошёл крестьянин с сыном в город на ярмарку лошадь продавать. Сел сам верхом на лошадку, а сын пешком идёт. Встречает их прохожий и говорит: «Не стыдно ли тебе ехать на лошади, когда мальчик за тобой еле тащится!» – «Он правду говорит», подумал отец и посадил сына на своё место.

Не прошли они и сотни шагов, как дорога стала грязная. Попадается тут им навстречу другой прохожий и кричит отцу: «И охота же тебе тащиться по такой грязи... Ну, чтобы тебе сесть на лошадь вместе с мальчиком». – «И то правда», подумал опять отец и сел вместе с сыном.

Но лишь только они въехали в город, как со всех сторон их окружает народ и кричит: «Экие бессовестные! Как вам не стыдно! Сидят двое на лошади и не видят, что бедная тварь едва передвигает ноги». Слезли оба наши путники с лошади, а отец и говорит: «Теперь, пожалуй, скажут, чтобы я сам понёс лошадь. Всех не переслушаешь. Садись, сынок, на лошадку. Он посадил сына и уже не слушал, что ему говорили люди.

Шёл лесом прохожий, торопился по важному делу в город. Стало темнеть. Застала его ночь. Стал трусить наш прохожий, а идти надо. И чудится ему, что за каждым деревом разбойник сидит, да его стережёт. И впрямь видит – стоит один на дороге и ждёт его, а дубина в руках. Затряслись у прохожего поджилки со страху. Остановился он, снял с головы мохнатую шапку, надел её на руку и говорит:

– Эй, земляк, не трогай меня, не боюсь я тебя! Видишь, нас двое.

Стоит разбойник и ни с места; и прохожий стоит, идти боится.

– Что же молчишь? – кричит он опять разбойнику. – Сойди с дороги-то, пропусти нас, видишь, двое нас.

Храбрится, а у самого зубы стучат. Выплыл тут месяц из облаков, и видит прохожий, что не разбойник перед ним, а пень суковатый. Плюнул он, надел шапку и пошёл дальше.

(Сказка)

I

Был у Персидского царя правдивый визирь Абдул. Поехал он раз к царю через город. А в городе собрался народ бунтовать. Как только увидали визиря, обступили его, остановили лошадь и стали грозить ему, что они его убьют, если он по их не сделает. Один человек так осмелился, что взял его за бороду и подёргал ему бороду.

Когда они отпустили визиря, он приехал к царю и упросил его помочь народу и не наказывать за то, что они так его обидели.

II

На другое утро пришёл к визирю лавочник. Визирь спросил, что ему надо. Лавочник и говорит: – «я пришёл выдать тебе того самого человека, который тебя обидел вчера. Я его знаю – это мой сосед, его звать Нагим; пошли за ним и накажи его».

III

Визирь отпустил лавочника и послал за Нагимом. Нагим догадался, что его выдали; пришёл ни жив, ни мёртв к визирю и упал в ноги.

Визирь поднял его и сказал: – «я не затем призвал тебя, чтобы наказывать, а только затем, чтобы сказать тебе, что у тебя сосед нехорош. Он тебя выдал, берегись его. Ступай с Богом».

Дорогие читатели!

Судьба каждого народа неразрывно связана с развитием культуры, уровень которой, так или иначе, влияет на мировоззрение и сознание многих людей. Россия имеет богатое культурное наследие, которое может помочь в решении современных общественных проблем.

Вы держите перед собой уникальное издание. Оно посвящено Санкт-Петербургскому (Петроградскому) Религиозно-философскому обществу, соединившему в своей деятельности разные грани культуры, людей разных мнений и убеждений. В сложный период 1907–1917 гг. названное общество ярко отразило изменчивую реальность общественно-политической, философской, научной и художественной жизни России.

Материалы Религиозно-философского общества – наследие философской и литературной элиты России первых двух десятилетий XX века, бесспорно, являются ценным источником по истории русской культуры.

Д.А. Медведев