[Ноябрь – Книга 1-я]

Миссионерское Обозрение. Журнал внутренней миссии. 2-е полугодие 1905 г. № 16. Книга 1-я

Вопрос о реформе духовной школы сделался в последнее время предметом оживлённого обмена мыслей в периодической печати. Статьи по этому предмету встречаются не только в духовной, но и в светской печати. По всему этому можно судить, насколько важное значение имеет реформа этой школы и насколько настоятельная ощущается в ней нужда.

Появление в печати статей и заметок по этому вопросу может только содействовать разностороннему его выяснению, выдвигая в нем частности, которые могли бы иначе остаться без соответственного к ним внимания, и точки зрения, которым в той или иной части общества придаётся значение. Живое дело, чтобы быть успешным, требует сообразования его со всеми обстоятельствами, среди которых оно осуществляется.

Поэтому мы находим небесполезным остановиться на высказанных до сего времени в периодической печати по вопросу о реформе духовной школы суждениях, свести их в итоги и наметить вытекающие из них выводы, чтобы тем оказать содействие выяснению этого действительно важного для церковной и общественной жизни вопроса.

I.

Слышатся с разных сторон жалобы, что духовная школа, имеющая прямым своим назначением „приготовление юношества к служению православной Церкви“ (§ 1 уст. дух. сем.), не удовлетворяет этой своей основной задаче в должной степени. „Все теперь глубоко сознают ненормальность нашей духовной школы, пишет один из ректоров духовных семинарий: она не удовлетворяет своему назначению – готовить пастырей церкви – ни в количественном, ни тем более в качественном отношении“, не давая „их в должном количестве и с должным для дела настроением“³⁵⁷. „Наши православные епархии, говорит E. С. по тому же предмету, в прежнее время почти не испытывали недостатка в кандидатах священства с полным семинарским образованием. В настоящее время во многих епархиях священнические вакансии уже приходится наполовину замещать диаконами, кончившими курс лишь в духовном училище, второклассной школе, или же уволенными из низших классов семинарии. При этом быть разборчивыми, особенно по отношению кончивших курс семинарии, епископам не приходится. Если пойдёт в таком направлении дальше, то православной Церкви угрожает грозный призрак оскудения надлежащим образом подготовленного к своему высокому и ответственному служению священства“³⁵⁸. О том же „ненормальном отношении“ духовной семинарии „к цели, которой она призвана служить“³⁵⁹, согласно свидетельствуют и все вообще авторы, касавшиеся в периодической печати в последнее время вопроса о положении духовной школы, и обратного этому свидетельства не приходилось нигде встретить.

И при этом не только отмечается несоответствие постановки духовной школы тем задачам, которые являются основными для неё: слышатся сетования и на упадок вообще религиозности между питомцами духовной школы. „Религиозно-нравственный уровень воспитанников семинарии, этих кандидатов священства, говорит E. С., – понижается всё более и более“³⁶⁰. „Посмотрите на студентов университетов, пишет один священник в открытом письме ректору семинарии. Самые антирелигиозно настроенные студенты – обязательно бывшие семинаристы. Личность семинариста Ракитина в „Братьях Карамазовых“, вовсе не утрированная, наглядно показывает, насколько антирелигиозно и антиморально действует“ то „воспитание, которое дают наши духовные семинарии с настоящей постановкой дела“ ³⁶¹. Неудивительно после этого, что питомцы духовной школы, для которых „самый идеал пастыря Церкви представляется в чертах смутных и неопределённых“, „бегут от пастырства, не чувствуя к этого рода служению никакого серьёзного влечения и расположения, и избирают себе другие жизненные профессии: идут в акциз, в ветеринары, в военное ведомство и т, п. Принимающие же священство делают это или в силу семейных традиций, или потому, что не имеют возможности по каким-нибудь причинам найти себе иной род службы. В редких случаях это делается по искреннему влечению сердца“³⁶².

Суждения решительные и обвинения серьёзные. Было бы существенно важно фактическое обследование этого вопроса, по крайней мере в той части его, которая поддаётся такому внешнему обследованию. Что воспитанники духовных семинарий уходят, например, в светские учебные заведения, это, конечно, факт, в общем своём виде не подлежащий сомнению. Но было бы важно знать, в какой мере велико это уклонение питомцев духовной школы от поступления на служение православной Церкви: чрезмерно ли оно по количеству, или же колеблется в пределах умеренных и для крайних выводов особых оснований не даёт. Мы не располагаем достаточно полным по этому вопросу статистическим материалом. А из того, что нам известно, находим не излишним привести здесь следующее. Из 7 духовных семинарий, относительно которых у нас имеются сведения, по статистическим данным за последние 5–10 лет оказывается, что из числа окончивших курс духовных семинарий поступили на служение православной Церкви в том или ином виде деятельности (или прямо в священно и церковно-служительских должностях, или в должностях по учебным заведениям и учреждениям духовного ведомства, куда причислены также и поступившие в духовные академии для продолжения образования) в двух семинариях (Т-й и О- й) по 60% общего числа окончивших курс, в остальных пяти – 46% (Ч-й), 74% (C-й), 75% (С-й), 84% (П-й) и 85% (Д-й), и, следовательно, число избравших путь жизни не тот, к которому готовила их школа, было: в двух случаях по 40%, в остальных – 54%, 26%, 25%, 16% и 15%. Относительно двух первых случаев (по 40%) следует заметить, что одна из имеющихся здесь в виду семинарий – окраинная, находящаяся в особых условиях жизни, другая – из числа центральных; епархия, где более всего уклонялась (до 54%) от поступления на епархиальную службу, также относится к числу внутренних епархий России.

Таким образом, если принять эти цифры, число выбывающих из духовного ведомства по окончании курса духовной семинарии, обычно колеблется от ⅙ до ¼ общего числа оканчивающих курс, в некоторых же случаях оно бывает от ⅓ до ½ всего состава окончивших курс. Цифры – значительные. Большей частью окончившие курс в указанных семинариях поступали в светские высшие учебные заведения, число каковых колеблется по тем же семинариям от 12% до 25% общего числа оканчивавших курс.

Относительно того, насколько удовлетворялась комплектом оканчивавших курс в семинариях потребность в правоспособных лицах для замещения священнических вакансий в тех же епархиях, мы имеем следующие статистические данные за те же последние 5–10 лет. В окраинной епархии, находящейся в особых условиях жизни, не смотря на 40% выбывавших из духовного ведомства питомцев духовной семинарии, до 70% праздных священнических мест замещалось неправоспособными лицами, в лучшем случае уволенными из разных классов духовной семинарии или окончившими курс только духовного училища, но иногда с ещё меньшим образовательным цензом, до не учившихся нигде включительно, или учившихся в народном только училище. В коренной же русской епархии, где также выбывало на сторону до 40% из окончивших курс в семинарии, недостатка в правоспособных кандидатах для замещения священнических вакансий обычно не имелось. Но в другой коренной русской епархии, где половина оканчивавших курс избирала для себя другой путь жизни – вне духовного ведомства, до 37% праздных священнических мест замещалось лицами, не получившими надлежащего богословского образования, причём ещё до 30–40 приходов обычно имелось всегда в епархии без священников. Из остальных епархий – в трёх (С-й, П-й и Д-й) замещалось неправоспособными лицами от 24% до 27% общего числа праздных священнических мест; об одной же епархии точных сведений у себя по этому предмету не имеем.

Таким образом недостаток правоспособных лиц для замещения священнических вакансий в приходах составляет печальный факт нашей церковной жизни, и размеры этого явления, как видно из приведённых выше статистических данных, в некоторых епархиях довольно значительны.

Судить о внутреннем настроении лиц, принимающих священство, нелегко, и ещё труднее делать сравнительные сопоставления. Сетования на современное духовенство приходится слышать часто; но, чтобы основательно судить по этому предмету, требовалось бы отделить, что следует отнести к упадку пастырской настроенности в духовенстве, если такой упадок действительно имеется, и что объясняется изменением условий пастырской деятельности в последнее время по сравнению с прежним временем. Теперь жизнь стала сложнее, требований к общественному деятелю, каковым является каждый священник, представляется значительно больше, и вопрос ещё, на какой высоте оказались бы достоинства пастыря прежнего времени, если бы они прошли через горнило современной жизни.

Быть может, под влиянием этого высказывается и такое суждение, что со времени последней духовно-учебной реформы в 1884 г. „никакого упадка пастырского духа в духовенстве (а также и упадка семинарий) не приключилось: что было, а было плохо, то и осталось, хуже не стало“³⁶³. Тяжёлую всё же картину эту мы скорее склонны были бы смягчить: и прошлое окажется не так нехорошо, если мы будем измерять его меркой того же времени, и настоящее может представиться несколько в ином виде, если примем во внимание, что прежде более или менее сносное и даже удовлетворительное оказывается в настоящее время значительно худшим только потому, что не соответствует условиям и потребностям нынешнего времени. Быть может, в этом несоответствии одного другому и заключается главная причина и объяснение указываемых с разных сторон недочётов и вытекающих отсюда сетований. Говорим это не для ослабления значения имеющихся недостатков, а только для выяснения их характера.

Всё же, таким образом, остаётся фактом, признаваемым всеми, что современная духовная школа своему назначению не удовлетворяет или, по крайней мере, „не вполне удовлетворяет“ „в настоящем своём виде“, как точнее можно было бы выразить эту мысль, следуя одному из авторов, касавшихся этого вопроса³⁶⁴.

Какие причины этого?

„Пастырство наше губится двойственностью цели семинарского образования, говорит один из ректоров духовных семинарий. В настоящее время духовные семинарии служат двум целям“: они и к пастырству готовят, и общее образование дают. „Соединение двух задач сих невозможно: от этого соединения и происходят все дефекты семинарий, их внутренней и внешней жизни, весь „недостаток“, а не „упадок“, пастырского духа в нашем духовенстве“³⁶⁵. „Погоня в образовании“ за двумя этими задачами, – говорит о том же другой автор, „не приводит к желанной цели“, и в этом заключается главный недостаток семинарского образования³⁶⁶. E. С. в статье своей „К реформе наших духовно-учебных заведений“ также в числе причин „разложения наших семинарий“ указывает „смешение в одном и том же учебном заведении двух, не всегда согласных, целей – среднего общего образования и подготовки к священству. Понятно, продолжает он, к лицам, вынужденным искать образования в семинарии и смотрящим на семинарию, как на переходный этапный пункт на светскую дорогу, не могут быть применимы во всей строгости те требования церковно-православного порядка, какие должны применяться собственно к лицам, специально готовящим себя к служению Церкви Христовой. Неприменение этих требований ко всем семинаристам понижает церковно-нравственное настроение будущих служителей Церкви. Наоборот, общее применение этих требований ко всем вызывает в лицах первой категории лицемерие и ненависть не только к ним, по даже иногда и к самой религии“³⁶⁷. Ненормальность проникающей духовную школу двойственности целей образования признаёт и „Церковный Вестник“ в помещавшихся в нём статьях по этому предмету, находя необходимым раздельное их осуществление³⁶⁸.

Другая существенно-важная причина недостатков духовной школы указывается в её сословности и закрепощении ею в себе детей духовенства. Коренная причина того, почему духовная школа не удовлетворяет своему назначению, говорит один из ректоров духовных семинарий, – заключается „в крайней сословности нашей духовной школы: в ней учатся, дети и юноши духовного сословия, совершенно случайно попавшие сюда, лишь только потому, что происходят от духовных родителей, которые отдают их в духовную школу в лучшем случае по привычке, а большей частью за неимением средств на светскую школу“³⁶⁹. „В десятилетнем возрасте“ воспитанник духовно-учебного заведения „своим поступлением в духовную школу, которое зависит обыкновенно не от него, а от его родителей, – говорит проф. Мышцын, – сам того не сознавая, отказался от права свободно избирать для себя цель жизни. Как только в нём начинает появляться сознательное отношение к жизни, он чувствует, что он связан, что задача его жизни решена без него. Приноровленный к будущему его призванию церковный режим и церковный характер самого образования, вполне естественный, если бы это призвание было делом свободного и сознательного выбора, теперь кажется насилием над его волей, не оправдываемым ни с рациональной, ни с религиозной точек зрения, и вызывает глухое раздражение против церковности“³⁷⁰. „При таких условиях, продолжим слова ректора семинарии, и попробуйте воспитывать, как подобало бы для духовной школы! Да тут лишняя четверть часа в богослужении, прибавка одной стихиры и т. п. вызывает затаённую, а то и открытую злобу у школьников, совершенно не понимающих, к чему это им нужно: ведь они не хотят быть духовными, а кто хочет, тот и сам заведёт это у себя в приходе“ ³⁷¹.

Третьим существенно важным недостатком духовной школы является отсутствие жизненности в постановке семинарского образования и несогласованность его с потребностями времени. „Богословское образование в духовных семинариях, говорится в одной из цитированных уже нами статей, не стоит на высоте своего назначения, оно не отвечает современным запросам мысли, оно не идёт в уровень с общим образованием, не соприкасается с ним, стоит в стороне от него, замкнувшись в свои издавна установившиеся формы и схемы. Мы не то хотим сказать, – продолжает автор, что наука должна сойти со своих основных устоев веры и Церкви: оставаясь на этих неотъемлемых основах, она, для привлечения к себе общественной просвещённой мысли и для удовлетворения пытливым запросам юношеского ума, должна изменить способ раскрытия религиозных истин, отказаться от тех приёмов построения научного материала, которые она унаследовала от схоластического периода богословской науки и которые почему-то хранит и оберегает, как дорогую святыню. И теперь, как и тогда, учебная богословская литература излагается отвлечённо, сухо, как будто она говорит о чём-то таком, что далеко стоит от духа человека, не имеет с ним ничего общего, связующего, не имеет ничего близкого сердцу человека, дорогого для него. Поэтому она не интересует, не увлекает юной мысли, не овладевает вниманием, не убеждает, не одухотворяет; напротив, порождает некоторую скуку, иногда возбуждает сомнение“³⁷². А один священник в повествования о себе, о своих первых опытах пастырской деятельности по окончании семинарского курса, наглядно показывает, как он и на практике, столкнувшись с сектантами, опытно убедился в „безжизненности и недостаточности своей семинарской подготовки к ответственному иерейскому служению“³⁷³. „Наша духовная школа, слышится обвинение с другой стороны, вся сосредоточилась на истории, на прошлом, она слишком теоретична, оторвана от жизни“³⁷⁴. „Едва ли не в принцип семинарского обучения, – говорит проф. Мышцын, касаясь общеобразовательных предметов семинарии, – возводится знакомство лишь с теми идеями и течениями умственной и нравственно-общественной жизни, которые стали уже достоянием истории и превратились в мёртвый материал. Напротив, всё живое, новое, чем живёт и волнуется современное общество и человечество, всё это старательно замалчивается и скрывается. Ум семинариста искусственно воспитывается в обстановке и идеях начала 19, а иногда и 18 века. Программа семинарских наук задаётся, по-видимому, целью сделать семинаристов людьми не образованными, а учёными, на самом деле, не делая их ни теми, ни другими“³⁷⁵.

Силы, значения и правильности этих суждений отрицать нельзя, и со стороны воспитанников семинарии нередко слышатся жалобы на „схоластику“ в семинарском преподавании. Но с другой стороны едва ли можно оспаривать справедливость и такой к этому оговорки. „Наличность в пастыре самых основательных богословских познаний, пишет один из приводившихся уже нами авторов, не спасёт его, однако, от чисто наёмнического отношения к своим обязанностям, если только он не проникся искренней любовью к людям, не охвачен пламенной ревностью об их спасении, самоотверженным желанием вывести вручённые его попечению души из тьмы заблуждений и пороков в чудный свет истины и правды Христовой“³⁷⁶. Поэтому нельзя не признать вполне основательными те суждения, которыми указывается на необходимость усиления пастырского воспитания в школе, готовящей к пастырскому служению. Необходимы для пастырского служения известные знания; но с ними необходима также не в меньшей мере и такая настроенность, которая делала бы возможным надлежащее прохождение высокого пастырского служения. И потому действительно „необходимо вдохнуть свежую струю здорового пастырского идеализма в сознание питомцев духовной школы – будущих пастырей Церкви, который явится прочным и верным залогом наилучшего прохождения ими своего будущего служения“³⁷⁷.

Жалобы слышатся не на одни только программы семинарского курса и способы их выполнения, не на одну только „схоластику“ учебного строя семинарий: жалуются с тем вместе и на понижение любознательности и трудолюбия среди учащихся. „Лучшие черты семинариста прежнего времени: серьёзное и честное отношение к делу, сознание долга, любовь к труду и знаниям, а также чрезвычайная трудоспособность – теперь поблекли, говорит один из авторов, касавшихся нынешнего состояния духовной школы, – и, как увядшие листки, потеряли всю свою прелесть и в большинстве случаев стали „преданием старины глубокой“. Их заменили новые черты: поверхностное и легкомысленное отношение семинаристов к делу, отсутствие у них сознания долга, понижение учебной их трудоспособности, любознательности, а вместе с тем и самых знаний“³⁷⁸. На упадок любознательности среди воспитанников духовной семинарии можно нередко слышать жалобы от корпораций семинарий. А между тем давно ли, выражаясь словами Μ. Де-Пуле, так „общеизвестно было замечательное умение семинаристов учиться, – „учиться хорошо“ при плохом обучении“, какое существовало в дореформенной школе, когда, возлагая всё дело на учебник, „ничего не оставляли искусству преподавания, методике и дидактике, которых даже и названия не употреблялись“³⁷⁹. Теперь, оказывается, и педагогика не спасает любознательности ученика. Почему? Мы склонны признать значение за мнением архим. Никона, что „это объясняется причинами глубокими и общими: дух временя ныне такой, изнервничались все слои общества, всё теперь бродит, кипит, говорит, шумит, но мало делает“³⁸⁰. Не лишено, думаем, значения и мнение другого автора – E. С., полагающего в числе основных причин упадка духовной школы – „общее эвдемонистическое и антиномистическое направление времени, соединённое с погоней исключительно за материальными благами, с одной стороны, и с крайним отвращением от каких-либо самоограничений, с другой“³⁸¹. На этой почве вырос широкий утилитаризм, захвативший всю жизнь современного общества. Где же тут будет место для чистой науки, для занятий ею по любви к истине, по одной лишь любознательности? Любознательность сохранила теперь для себя уголок лишь в душах немногих сравнительно лиц, а масса, считающая себя интеллигентной, люди будто бы науки и даже жрецы её не только ничего не делают, но и ничегонеделание возводят в культ, гордятся им и закрывают храмы науки – высшие учебные заведения, или придумывают все способы, чтобы воспрепятствовать, хотя бы и насилием, заниматься даже и тем, кто хочет учиться... Чего же хотим мы от средней школы, когда такова стала высшая школа? Под понятие „схоластики“ теперь подводят, именем „мертвечины“ называют нередко всё, что не приносит непосредственной и осязаемой пользы, притом не духовной, о которой мало думают, а просто материальной. Недуг этот, без сомнения, не составляет специальной принадлежности духовной школы; но, при ближайшем рассмотрении, нашлись бы и в духовной школе свои особые условия, способствующие его развитию. При постановке вопроса о реформе духовной школы приходится поэтому считаться и с этим её недостатком.

Волнения, беспорядки и всякие нестроения в духовных семинариях являются лишь внешним обнаружением всей совокупности недочётов духовной школы. Теперь, конечно, они в значительной мере находятся в связи с общим брожением, происходящим в России. Но из этих только причин они не объясняются: нестроения в семинариях начались раньше этого брожения и, следовательно, имели для себя свои особые причины.

Обстоятельство это необходимо иметь в виду, чтобы с реформой духовной школы устранить и те причины, которые вызывали нестроения в ней. Наблюдения над жизнью духовной школы, разъяснения,· получаемые от педагогических корпораций на месте, и общая совокупность всех данных приводят к заключению, что, хотя поводом к проявлению недовольства воспитанников семинарий служат разнообразные случаи их жизни, иногда осложняемые в внешними влияниями, но главнейшей причиной нестроений в семинариях является неимение для воспитанников семинарий свободного доступа в высшие светские учебные заведения: протест против этого обычно составляет основу семинарских петиций, в которых всё прочее имеет значение лишь дополнений, часто случайных и несущественных. Совокупность других недочётов духовной школы влияет таким образом на возникновение нестроений в семинариях, как дополнительное к главному условию. Заслуживает быть отмеченным, что многих волнует при этом не то даже, что свободного доступа в высшую светскую школу воспитанникам семинарии не предоставлено, а то, что пути жизни воспитанника духовной шкоды, как уже было сказано, почти предрешаются самой отдачей его родителями в духовное училище, так как духовная школа имеет учебный строй, от начала до конца отличающийся от всякой другой школы, и потому поступление в неё затрудняет возможность перехода из неё, в случае желания, в другую школу. Обстоятельство это объединяет в протестах прежде всего лучших воспитанников семинарий, притом не тех только, кто хотел бы перейти в светскую школу, но и тех, кто думал бы остаться в духовной школе для приготовления к служению Церкви в том или ином виде деятельности, – объединяет потому, что молодые умы склонны резче отзываться на имеющееся в этом ограничение их собственной воли в выборе путей жизни и деятельности.

Корпорации семинарий могли бы своим нравственным влиянием много принести пользы успокоению учащихся и надлежащему направлению их духовной жизни. Но их голос звучит слабо, а иногда совсем почти не слышно его бывает в критические минуты жизни учебного заведения. Отчего? Упал ли настолько уровень их собственных воззрений, что они внутренне стали на сторону ученических волнений, или причина этому другая? Нет, педагогические корпорации преподавателей духовной школы продолжают быть не менее почтенными, чем было это в любой из предшествующих периодов жизни духовной школы, глубоко сознают всю ненормальность этих нестроений в духовной школе и болеют душой. И тем не менее внутренняя духовная сила, в них имеющаяся, не проявляется. Почему? Вопрос сложный; но на фоне разных сторон его наиболее явственно обнаруживается одно – подавленность, пришибленность внутреннего настроения корпораций, угнетённость духа их. И одна из важных причин этого – неравноправие духовной школы и её деятелей с светской школой и её деятелями. Духовная школа и исторически, и в фактах современной жизни, и по существу самого дела стоит во всяком случае не ниже школы светской. А между тем она всегда шла и теперь идёт позади школы светской в правах своих и привилегиях. Особенно чувствительно даёт себя знать вопрос о средствах содержания преподавателей духовной школы по сравнению с преподавателями светской школы; а без средств содержания, достаточных для сносного существования, жить нелегко. И здесь не то прежде всего действует на внутреннее настроение, что средств к существованию имеется недостаточно: будь бы это общий удел преподавателя – с ним больше бы мирились. Угнетает, пришибает сознание того, что духовная школа оказывается всегда позади другой своей сестры – светской школы. Вот где главная, по нашим наблюдениям, причина того подавленного настроения, какое так явственно чувствуется в корпорациях духовной школы. Другие обстоятельства, касающиеся положения преподавательских корпораций в духовной школе, присоединяются к этому, лишь как дополнительные и относительно легче исправимые, при пересмотре действующего устава духовной школы.

Преподавательская корпорация – это духовная сила, без полного действия которой невозможна правильная жизнь школы. И потому вопрос этот заслуживает при реформе духовно-учебных заведений не меньшего внимания, чем и всё прежде сказанное.

Мы наметили наиболее главные недочёты духовной школы, определяющие собой пути к реформе её. Не останавливаемся на частных вопросах, затрагиваемых ими, и на частных недостатках в строе духовной школы, требующих исправления. К этому уместно было бы переходить лишь по выяснении главных, основных сторон в рассматриваемом вопросе о реформе духовно-учебных заведений.

По совокупности всех обстоятельств реформа духовной школы признаётся неотлагательно необходимой, как в виду признанных уже недостатков школы, так и „особенно в виду объявленной веротерпимости и выступления Церкви на более упорную и серьёзную борьбу“ с неверием и лжеучениями ³⁸².

Какого же рода реформы предлагаются в отношении к духовной школе, и какая реформа наиболее полно соответствовала бы потребностям Церкви и условиям настоящего времени?

Д. Тихомиров

(Продолжение следует).

(По поводу прошения петербургских единоверцев об учреждении самостоятельного единоверческого епископства).

Бывает иногда, что люди занимаются мелкими постройками, а называют их великими и грандиознейшими сооружениями. Впечатление такой постройки с важным названием дворца производит на нас петербургский проект об учреждении самостоятельного единоверческого епископства.

По этому проекту, все единоверческие приходы, где бы они ни были, будут совершенно изъяты из ведения местных епархиальных архиереев и подчинены особому самостоятельному единоверческому епископу, заседающему в Синоде в качестве члена без епархии, иначе – без всякой определённой паствы.

Проект этот вытекает, надо думать, из чувства обиды на православных епархиальных архиереев: они-де „тяготятся единоверческими приходами, игнорируют их, отдают их в распоряжение духовных консисторий и обще-православных благочинных“ и вообще всяческими образами и способами угнетают бедных единоверцев.

Составитель этого проекта занимался даже собранием воедино всех обид, когда-либо нанесённых православными архиереями единоверцам. Был даже замысел разослать по всей России специальных гонцов, в роде приспособленных ищеек, которые бы опросили всех единоверцев, какие обиды и жестокости перенесли они от православных епископов. Обиженное чувство, видимо, и побудило о. С. Шлеева (петербург. единоверч. свящ.) составить проект об отделении единоверцев от епархиальных православных архиереев. Но, отделившись, нужно же ведь куда-нибудь и приткнуться? Этот вопрос о. Шлеев разрешил, по-видимому, весьма просто: единоверцами будет управлять сам св. Синод. Для этого единоверцы изберут себе епископа; он получит наименование „единоверческого“, вступит в члены Синода и, заседая в последнем, будет управлять всеми единоверческими приходами; в случае особой затруднительности или сложности в управлении, ему в помощь будут даны один, два, три викария.

Весь проект, как видно, состоит из двух частей: „освободиться“ из-под власти епархиальных архиереев и „создать“ для себя, для единоверцев, особую власть и даже почётное положение в самом сердце управления всероссийскою церковью, т. е. в св. Синоде.

Разберёмся в обеих частях проекта.

„Освободиться из-под власти епархиальных архиереев“. Это понятно и удобопредставляемо с точки зрения узко-физической. С исторической же точки зрения и чисто бытовой к этим „выхождениям“ на свободу мы являемся людьми слишком привычными и постоянными наблюдателями религиозных движений даже целыми массами. Искать причин этих движений едва ли настоит надобность. Старообрядец покажет, что он уклоняется по той причине, что в православных храмах не исполняется церковный устав и в жизни нет церковности. Православные, особенно духовенство, тяготятся именно этим уставом и в жизни, сбрасывая с себя вековую русскую церковность, окунаются в европеизм, всё равно как из рясы переряжаются в английский смокинг. Вся почва, на которой мы стоим, находится в движении; вся она колеблется и трясётся; всё, что под нами, вокруг нас и над нами, зыбит и рябит и сами мы, увлекаемые всеобщим стихийным потоком, вертимся, как пылинки, подхваченные вихрем. Не избег этой участи и автор прошения петербургских единоверцев. И он, не смотря на видимую стоячесть в единоверии, сорвался с места и, гонимый неведомой несознательной силой, стремглав бежит от епархиальной власти, без всякого разумения, где пристань, на чём укрепиться.

К крайнему нашему прискорбию, мы никак не можем найти точек соприкосновения между о. Шлеевым и общими вековыми чаяниями единоверцев. Единоверцы не движутся от епархиального архиерея, а именно к нему-то и стремятся. Все они всегда и всюду желают, чтобы епархиальный архиерей для них был ихним, с ног до головы единоверческим архиереем; чтобы они постоянно видели его служение у себя, в своих храмах;· чтобы при этих служениях они могли забыть, что служит пришлец от другого обряда, от иного церковного быта; чтобы в каждую минуту, при всех обстоятельствах своей церковной жизни они могли обратиться к архиерею и услышать от него или мнение, или совет, или утверждение, или решение, как от человека, и ум, и чувство, и воля которого всецело проникнуты всеми особенностями их воззрений, чувствований и произволений. Некоторым преосвященным, напр., покойным Алексею Лаврову (литовскому архиепископу), Иринею Орде (екатеринбургскому и после орловскому епископу), удавалось достигнуть этой связи с единоверием, по крайней мере, хоть в области богослужения. При служениях в единоверческих храмах они являлись не только точнейшими исполнителями всех малейших требований устава и своеобразного обычая, но и духом от духа единоверцев и плотью от плоти их. В необычайном недостигаемом величии представлялись они единоверцам, и единоверцы не только не высказывали им ни малейших упрёков, но сами, с горячностью детской любви и веры, шли к этим владыкам за советами и решениями, как им разобраться в их специально единоверческих вопросах, и от них научались, как им нужно думать и чувствовать по-единоверчески. На богослужения Алексея в московских единоверческих храмах тогдашний московский старообрядческий архиепископ Антоний Шутов обязательно присылал своих приближенных попов и диаконов. Они тщательнейшим образом вникали в единоверческое служение православного архиерея, обо всём докладывали своему старообрядческому владыке, и он через это научался, как ему служить.

Все вековые чаяния единоверцев сосредоточены на мысли, как пригласить в свой храм православного епископа и как, при его помощи и с его благословения, устроить величественнейшую Божию службу, как его владычным благословением освятить все свои самобытные вековые особенности, чтобы они были не только охраняемы святительскою властью, но и под её покровительством укреплялись и развивались, созидая общую твердыню веры и красоту и могущество самобытностей русского духа.

Для того, чтобы это было, для того, чтобы это исполнилось, единоверец огнепально ждёт прихода в свой храм православного епископа. Ещё с большей огнепальностью ждут этого величественнейшего шествия старообрядцы, ибо каждый из них втайне сознаёт, что в тот момент, когда православный архиерей начнёт служить старинную русскую литургию не ради немощи немоществующих, как бывает теперь, а ради полной веры в её святость, падут все старообрядческие твердыни, как бы несокрушимыми они ни казались; падёт средостение между православием и старообрядчеством; уничтожится раскол и явится великая, обновлённая, самобытная и непобедимая Русь.

Весь современный разлад между православием и единоверием зиждется на том, что православный архиерей зовёт единоверца к себе, в свой храм и желает, чтобы он окончательно затерялся в православной толпе, преклоняющейся перед епископом, но не выражающей ни своей народной мысли, ни народного богословствования: единоверец же с своей стороны зовёт епископа к себе, в свой единоверческий храм и желает, чтобы святитель освятил его мысль и чувство, соединился с ним, как отец с сыном; чтобы через это Церковь – народ явилась семьёй, имеющей отца-владыку, все члены которой сознательно и разумно работают на общее благо. Чрезвычайно трудно разрешить вопрос, чего сильнее и глубже желает единоверец, – того ли, чтобы у него был свой независимый епископ, как в белокриницкой иерархии, или же того, чтобы православный архиерей для него был родным и по духу и по мысли. Единоверческое епископство в течение столетия потому и не создалось, что сама мысль о нём является весьма сложной.

– Епископ будет единоверческий, – говорят единоверцу и у единоверца лихорадочным блеском разгораются глаза.

– Этот епископ, пожалуй, отделится от православия, будет вполне независимым, – при этих словах единоверец шарахается в сторону.

И хорошо, и несомненно дурно. Как сделать, чтобы было только хорошо: как вычистить, уничтожить неизбежное дурно. Вот нал чем работает мысль единоверца, да и не одного единоверца, а многих православных, для которых старообрядческий вопрос является не просто вопросом об обрядах, а вопросом самого бытия русской культуры, в широчайшем и глубочайшем смысле этого слова. Вопрос об единоверческом епископстве не вмещается в простую рамку: написать проект указа о бытии епископства и добиться подписи этого указа. Дело далеко не в этом. Дело в том, чтобы направление старообрядческой или единоверческой мысли было признано со стороны богословско-философской мысли, получившей западноевропейскую обработку; в том, чтобы вековое русское народное мышление было признано, как тайник и источник будущей самобытной русской культуры, свободной, самодеятельной и ни от какого европеизма независимой.

Единоверческий вопрос, таким образом, является не вопросом административного распоряжения, а вопросом русской жизни и русской мысли. Не в Петербурге, не в Синоде он разрешается, а в епархиях, в приходах. Вопрос этот разрешается в тот момент, когда православная епархиальная власть сердечно и отечески принесёт своё благословение на „старый“ обряд, когда два соседних прихода, православный и старообрядческий, содружно, единым духом и сердцем, хотя и различными напевами, запоют: „слава в вышних Богу!“... Когда оба обряда сольются в одну цельную гармонию, восполняя и вдохновляя друг друга; когда исправленный обряд будет почитаться, как наследие православной Византии, а „старый“, как созданный и развитый православной же русской мыслью.

К этому содружеству, к этой взаимной любви всю свою жизнь звал покойный протоиерей Иоанн Верховский.

О. Шлеев почитает себя духовным наследником Верховского, но его основной, главнейшей мысли он не понял. Упрёки, с какими Верховский обращается к православным владыкам, о. Шлеев усвоил и дальше не пошёл, тайных пружин этих упрёков не усмотрел и их сущностью не проникся.

„Не отделение от епархиального епископа, а приглашение его в свой храм, как равно-честный и равно-божественный с православным храмом“. Вот в чём заключается само существо, само ядро единоверческого вопроса. Этой основной и главнейшей мысли о. Шлеев и не понял, её силы не уразумел, её величия не постиг. Он просто по-детски сказал: „уйдём, выделимся, потому что нас оскорбляют, нас обижают“. Детскость этого намерения создала ничтожество и полную бесполезность и второй части проекта о. Шлеева.

„Единоверцами будет управлять сам св. Синод, через самостоятельного единоверческого безепархиального архиерея и его помощников – викариев“. Так проектирует о. Шлеев. Зачем это нужно и что из сего произойдёт?

Мысль о церковном устроении в собственном смысле о. Шлееву чужда, а мысль о культурном устроении русской земли ему прямо и недоступна. И не этими высокими, единственно ценными началами руководился он при составлении своего проекта. Обратимся, однако, прямо к нему.

„Ни викарные (единоверческие) епископы, ни священники в нынешних единоверческих церквах не в силах оградить единоверие от посягательства на его церковный и домашний быт“, – разумеется, от посягательств. со стороны епархиальных архиереев и властей, по словам петербургского прошения, „старающихся подогнать единоверческие приходы под уровень общеправославных приходов“. Вот основное начало, движущее и мыслью, и чувствами о. Шлеева.

Станем на точку зрения о. Шлеева и допустим, что единоверческие приходы изъяты из ведения местных епархиальных преосвященных. Будет ли это сопровождаться тем, что православное духовенство и православные архипастыри почтут единоверцев высокой честью и при встречах с ними издалека будут снимать шапки? Этой любви о. Шлеев, конечно, не ожидает и, заранее можно сказать, что если в настоящее время единоверцы в глазах многих православных являются какими-то полуверами, то с освобождением их из состава епархии они покажутся и вовсе калугерами³⁸³. И так как единоверцам решительно невозможно порвать своих связей и ближайших отношений с православными и так как единоверческим духовным лицам волей-неволей, по дальности расстояния от Петербурга и находящегося там единоверческого епископа, придётся обращаться с посвящением к местным преосвященным, то вся совокупность означенных условий неминуемо создаст благоприятную почву, на которой современный между православием и единоверием разлад ; будет развёртываться и в ширь и в глубь.

Нельзя скрывать, что и в настоящее время при постоянных и неизбежных общениях единоверческого духовенства с православным происходят даже в богослужениях более или менее неприятные недоразумения и что такие конфликты устраняются указанием на единство епископской власти, на служение самого владыки в единоверческих храмах. Что же выигрывает единоверие при новом проектируемом о. Шлеевым положении? Да ровно ничего, кроме ухудшения. Оговоримся: может быть, в голове о. Шлеева вырисовываются следующие явления: православный священник оскорбил единоверческого, православный архиерей намеренно благословляет единоверцев именословно, и в Синод, на имя его члена – единоверческого епископа, летят доносы и на православного священника, и на епархиального преосвященного: „мы обижены, защитите, и священнику и архиерею сделайте нахлобучку“. В св. Синоде и теперь не прекращаются подобные дела. Новое же положение, обмысленное о. Шлеевым, создаётся как будто бы для того только, чтобы эти явления усилились и качественно, и количественно, развернулись на всю матушку Русь и выказали все свои непристойные качества. Разбираемый пункт положений о. Шлеева весьма легко перифразируется следующим образом: „Нас, единоверцев, православные преосвященные и епархиальные власти оскорбляют, так создадим для себя в Синоде сильную и могучую власть и при помощи её растопчем своих обидчиков“. Грустно, но дело сводится именно к этому, Божье дело превращается в мальчишеский задор.

Ожидаем возражения. „Епархиальная власть не будет вмешиваться в дела единоверческих приходов и поэтому не будет никаких поводов к столкновениям между православием и единоверием“. Но прежде всего изложенные сейчас этические причины разлада, через выделение единоверия из епархий, не только не устраняются, а наоборот только более обостряются, усугубляются и утрояются. Впрочем, оставим это и обратимся прямо к высказанному положению. Можно ли устроить так, чтобы между единоверием, выделенным из епархии, и самой епархиальной властью не было никаких точек соприкосновения? Пожалуй, можно, но для этого необходимо поставить единоверие в положение или австрийщины, или беглопоповщины, т. е. придумать какой-нибудь чиноприём для перехода из православия в единоверие и обратно. При настоящих же условиях жизни неизбежно общение православного духовенства с единоверческим (напр. во время похорон) и православных с единоверцами, переплетённых друг с другом и родством, и браками, и просто религиозными наклонностями. Поэтому решительно невозможно и более решительно не нужно разрушать постоянные и живые общения единоверцев с православными, и единоверческих приходов с епархиальной властью. Смешанные браки, крещение детей от таких браков, крещение детей старообрядчествующих родителей, исповедь и причащение таких старообрядчествующих и т. п., – всё это составляет почву живых и постоянных отношений между православным духовенством и единоверческим. Открытие новых единоверческих приходов, церковно-приходских школ, богаделен, попечительств. Постройка новых храмов, разрешение крестных ходов единоверцам, воспитание детей единоверческого духовенства в духовных школах, чисто миссионерское дело, и т. п., – всё это даже при настоящих условиях перемешивает интересы единоверческих приходов с приходами православными и никакая центральная власть, синодальная или патриаршая, никакой самостоятельный единоверческий епископ решительно не в силах разрешать эти вопросы без согласия и без содействия местных преосвященных. Конфликты по подобным вопросам в настоящее время обыкновенно возбуждаются православными приходскими священниками и формулируются в местных консисториях и обыкновенно весьма легко разрешаются без ущерба для заинтересованных сторон местными преосвященными, знающими и понимающими единоверие. При новых же порядках, измышляемых о. Шлеевым, каждый преосвященный, независимо от его личных убеждений и личных воззрений на единоверие, естественно, неизбежно, просто ради сохранения своей епархии от всевозможных изуродований и в этических достоинствах, и в территориальной целостности, должен будет противиться единоверию с удвоенной и утроенной энергией, сравнительно с нынешними консисториями и православными благочинными, на которых так, допустим – иногда даже и справедливо, жалуется о. Шлеев.

В настоящее время епархиальному архиерею, при его благосклонном, любвеобильном, чисто православном отношении к единоверию, даётся чрезвычайно широкий простор к устроению единоверия и к развитию его среди старообрядчества. И, к достоинству православия, необходимо сказать, что таковые преосвященные являются всё чаще и чаще и действуют всё с большей и большей энергией. Если тридцать лет назад среди православных иерархов любители служить по-единоверчески являлись единицами, то в настоящее время, почти при удвоенном числе епископов, таковыми единицами являются противники единоверческого служения. Порядок же, проектируемый о. Шлеевым, неизбежно приведёт к устранению из самой жизни этих желательных явлений. О. Шлеев не замечает того, что своим проектом решительно устраняет от единоверия даже тех епископов, которые знают его, понимают, любят и всячески готовы содействовать его процветанию. Даже вполне и глубоко расположенный к единоверию преосвященный, в случае выполнения проекта о. Шлеева, решительно и бесповоротно устраняется от единоверия и, мало того, ставится по отношению к нему в положение прямо враждебное: он ставится в необходимость защищать своё духовенство от духовенства единоверческого, православных от единоверцев, бороться с обособленным и как бы почётным положением единоверческих приходов и из-за прерогатив своей епархиальной власти вступать в борьбу с прерогативами власти единоверческого епископа. Что это враждебное, презрительное отношение к единоверию, даже со стороны теперь расположенных к нему преосвященных, должно зародиться, что эта борьба епархиальной власти с властью единоверческого епископа должна возникнуть, – в этом не может быть сомнения. Таким образом, проект о. Шлеева вместо ветви мира несёт пук соломы, чтобы во всём своём непристойном величии разгорелась борьба между православными и единоверцами внизу и между епархиальными епископами и самостоятельным единоверческим вверху; чтобы глухие, беспочвенные, неоформленные в настоящее время столкновения между православием и единоверием получили верховное, вполне законное утверждение и выразились и борьбой двух обрядов, как теперь, и борьбой двух канонических начал – епархиального и вне-епархиального, насильственно вторгающегося во все важнейшие и существеннейшие стороны епархиальной жизни.

В проекте о. Шлеева нет мысли об устроении Церкви Божией на началах мира и любви, нет желания подойти к развязке рокового и векового вопроса, воздать должное и мышлению старообрядческому, и мышлению православному и слить их в один цельный и могучий хор для славы Божией и для процветания русской земли. По самой своей сущности, по основной мысли проект этот является только необъяснимым задором собрать в один фокус все и действительные, и мнимые обиды, нанесённые единоверцам, и из этого материала сковать оружие, которым можно было бы выколоть очи преосвященным епископам и повелевать ими. Поэтому, когда о. Шлееву пришлось докладывать о своём проекте миссионерскому собранию в г. Нижнем-Новгороде, 12 августа сего года, он затруднился определить, каковые отношения, в случае исполнения его проекта, должны возникнуть между единоверческими приходами и епархиальными преосвященными; как определится само существо власти самостоятельного единоверческого епископа и в чём именно и каким образом будут выражаться его отношения к единоверческим приходам, местным преосвященным и самому св. Синоду.

Только на почве ясного, точного, положительного и детального разрешения этих вопросов можно более или менее серьёзно разговаривать о самостоятельном единоверческом епископстве, проектируемом о. Шлеевым. И вопросы эти на нижегородском миссионерском совещании определённо и точно были поставлены ветераном науки „расколоведения“ и руководителем православной миссии, заслуженным профессором Николаем Ивановичем Ивановским. Но о. Шлеев не только не был подготовлен к этим вопросам, но даже и не подозревал самой возможности их существования и, вместо ответов на них и зависящего от этих ответов уяснения самого существа, самого ядра своего проекта, пустился в чрезвычайно длинные и сбивчивые рассуждения на темы о „душеспасительности“ единоверия и о „вредительности“, наносимой ему со стороны православия. Несмотря на присущие старому профессору большой такт и глубокое уменье ставить вопросы, о. Шлеев едва-едва мог уяснить, какие вопросы предъявлены к нему и его проекту. Здесь-то и обнаружилась полная его неосведомлённость относительно самого существа задуманного им дела и, только благодаря искусному руководству Н. И. Ивановского, он кое-как мог разобраться в своём собственном проекте. Тут-то и оказалось, по объяснениям самого о. Шлеева, что в будущих отношениях между единоверческими приходами и местными епархиальными епископами никаких перемен не произойдёт: епархиальный епископ будет посвящать единоверческих духовных лиц, для единоверческих приходов останется епископом в полном смысле этого слова, руководителем во всех сторонах церковной жизни. Такое положение вещей естественно и неустранимо; это чувствует и сознаёт о. Шлеев и при всём желании никоим образом не может выйти из этого определённого и неизбежного в церковной жизни круга. Но это же самым решительным образом устраняет всякую мысль о самостоятельном без-епархиальном или, точнее, обще-епархиальном единоверческом епископе: при неустранимости местных епископов всякому иному епископу не остаётся никакого места и способа для проявления своих специальных полномочий.

Таким образом, проектируемое о. Шлеевым единоверческое епископство при самом начале своего исторического возникновения и по самому своему существу неизбежно обрекается на полную бездеятельность в епископском управлении Божьей Церковью, и посему таковое епископство может быть чем-нибудь иным, но никак не епископством. Имея это в виду, проф. Ивановский с присущей ему обстоятельностью в слове выяснил, что в данном случае идея единоверческого епископства „расплывается“, что его власть и значение вырисовываются крайне неопределённо и смутно и что необходимость в нём совершенно исчезает, и обратился к о. Шлееву с вопросом, как именно он понимает о самом существе самостоятельного единоверческого епископства, раз признаёт, что единоверцы и при учреждении сего епископства не выходят из компетенции власти местных епископов? На этот вопрос о. Шлеев дал объяснение, что единоверческий епископ не будет касаться церковной жизни в собственном смысле этого слова, что на него будут возложены обязанности содействовать внешнему упорядочению жизни единоверческих приходов и, сообразно с этим, главное его значение определяется, как „защитника“ и „ходатая“ единоверцев перед св. Синодом.

Такое обозначение главнейшей роли самостоятельного единоверческого епископа вполне согласно с общим направлением мысли о. Шлеева. Он, как мы уже видели, исходит из того предположения, что главнейшим и единственным тормозом в развитии единоверия является „недружелюбие“ к нему со стороны православного духовенства и епархиальных епископов. Недружелюбие это, полагает о. Шлеев, может быть устранено приказами из Св. Синода. Но для того, чтобы эти приказы состоялись, Св. Синод необходимо поставит в известность, в чём именно и каким образом это недружелюбие в каждом отдельном случае выражается. Для этого, по мысли о. Шлеева, и нужен самостоятельный единоверческий епископ. К нему, как к своему „защитнику“ и „ходатаю“, единоверцы обращаются со всеми делами, которые могут быть названы конфликтами или недоразумениями между единоверцами и православными. Дела эти, по собрании о них точнейших справок, единоверческий епископ вносит на обсуждение и решение Св. Синода. Через это самое значение единоверческого епископа определяется ролью докладчика при Св. Синоде по единоверческим делам и, должно сказать, докладчика иногда в смысле простого доносчика. Не превратится ли через это великое епископское служение в сыск, а канцелярия единоверческого епископа не приобретёт ли значение обширного сыскного отделения?

Признавая необходимость указанной защиты единоверия, никаким образом невозможно вывести из сего необходимость в особом самостоятельном единоверческом епископе. Поэтому проф. Ивановский поставил вопрос: те блага, которых так жаждет о. Шлеев для единоверия, не могут ли быть достигнуты посредством простой синодальной комиссии, вроде училищной? При обсуждении этого вопроса сам о. Шлеев согласился, что для единоверия было бы вполне достаточно, если бы при Св. Синоде была учреждена особая „единоверческая“ комиссия, например из трёх единоверческих протоиереев и трёх светских лиц, которая и ведала бы дела единоверческих приходов всей России. Против учреждения такой комиссии, как не вносящей никаких особенностей, никаких новых положений ни в жизнь церковную вообще, ни в единоверческую в частности, никаких возражений со стороны миссионеров не последовало. При дальнейшем обсуждении данного вопроса было признано возможным во главе этой комиссии поставить какого-либо без-епархиального епископа, из присутствующих в Св. Синоде.

Таким образом выяснилось, что единоверием может управлять единоверческая комиссия при Св. Синоде, состоящая под председательством одного из без-епархиальных членов Св. Синода. Весь центр тяжести подобного управления заключается именно в комиссии, которая и может называться „единоверческой“; председательствование же в ней архиерея свидетельствует только об её почётном положении, но никаких особых прав и преимуществ ей не сообщает ни по отношению к церковной жизни вообще, ни к единоверческой в особенности, И председатель-архиерей никаких личных отношений по своему священному сану, именно как епископ, к единоверию не имеет, а также не имеет и никакого права именоваться „единоверческим“; для него возможно одно естественное и вполне целесообразное наименование: „епископ, имя-рек, председатель единоверческой комиссии“. На миссионерском обсуждении данного вопроса выяснилось, что архиерей – председатель единоверческой комиссии в своей личной жизни даже и не обязан придерживаться единоверческих обрядов, – креститься двуперстием, служить, если не всегда, то по преимуществу, в единоверческом храме. Имея это в виду, о. Шлеев, подписываясь к протоколу нижегородского миссионерского совещания, сделал оговорку, что желательно, чтобы архиерей – председатель единоверческой комиссии иногда служил в единоверческих храмах. С этой оговоркой все миссионеры вполне согласились, так как она председателя единоверческой комиссии ни к чему не обязывает, ибо он наравне со всеми прочими преосвященными может служить и по-единоверчески.

Выяснившиеся состав и положение проектируемого управления единоверием и значение в этом управлении архиерея-председателя естественно, логически и вполне правильно вытекают из основной первоначальной мысли о. Шлеева, из того измышлённого им положения, что для развития единоверия необходимо положить узду и крепкую руку на все нарекания и притеснения по отношению к единоверцам со стороны православного духовенства и православной епархиальной власти. Этой „предержащей“ рукой о. Шлеев надеется „вытравить“ все предубеждения против единоверия. Очевидно, прежде всего о. Шлеев забыл, что святое дело примирения совершается любовью и выражается сознанием единства мысли и веры даже при различии бытовой и обрядовой жизни и что не достигается оно актами насилия, каковыми сильными они ни были бы, и нисколько не обнаруживается в сознании превосходства одного над другим. Петербургское прошение сплошь пропитано именно презрением к православию и на почве этого презрения оно превращается в акт грубого насилия. „Необходимо, читаем здесь, оградить единоверческие приходы от невежественной руки нарушителя“. Это требование – основной пункт прошения; здесь его логическое ударение, ядро, фокус. И оно может означать только следующее: „Епархиальное управление для единоверия недостаточно: для единоверцев низко и омерзительно быть в подчинении у епархиальных епископов и, поэтому, отступись, православное духовенство, во главе с епархиальными епископами, от единоверия и не прикасайся к нему“. Петербургское прошение и предваряющая его записка о. Шлеева есть не что иное, как крик: отойди от меня! Поэтому они не имеют никакой мысли о благоустроении церкви Божией, о полном единении между православием и единоверием. Поэтому же высказываемое о. Шлеевым от лица всех единоверцев желание „быть не на лестнице, не на крыльце к храму, а в самом храме, быть равноправными чадами церкви, наравне с прочими её членами“ остаётся только грубой подделкой под церковь, не постройкой, а только разрушением. И самостоятельному единоверческому архиерею, и единоверческой синодальной комиссии, как мы уже видели, вручаются права и власть „оградить“ единоверие от православия, создать между ними великую стену, и не налагается на них никаких обязанностей вести народ русский к примирению, к сознанию единства веры, церкви и священноначалия, к мысли, что и в предшествующие времена видимого жестокого раздора все трудились, хотя каждый по-своему, на общее благо, на созидание великой духовной русской культуры.

В. Сенатов

(Продолжение следует).

«По старой вере, да по новой моде».

(Поговорка).

I.

Секта странников или бегунов (или, как их ещё называют, пустынников, христовых людей, скрытников, голбешников, подпольников, нырков и пр.) относится к старообрядческому расколу и представляет из себя крайнюю отрасль беспоповщины. Она выродилась из филипповщины во второй половине XVIII века.

Основателем её считается, как известно, некто Евфимий, родом переяславлянин. Это был, несомненно, человек неглупый, ловкий, изворотливый. В 1764 году, в царствование Екатерины II он был отдан в военную службу, но „по сём скоро отлучился (т. е. попросту говоря, бежал из неё) и бысть под видом человека страннаго, в укрывательстве жившаго“. Укрывался Евфимий сначала в Москве, на Преображенском кладбище, а потом ушёл в знаменитые в то время поморские скиты, к филипповцам. Не поладив здесь, Евфимий снова было явился на Преображенское кладбище с жалобой на настоятеля одного скита (Адриана), но жалоба его почему-то не была уважена. Тогда он, „отрясши прах от ног своих“, перекочевал в Ярославскую губернию с прямой уже целью отделиться от филипповцев и сделаться основателем нового в расколе согласия. Здесь Евфимий поселился в деревне Малышевой, близь г. Ярославля, и, собирая „отовсюду человеки на книгочтение и спасительныя о словесех Божиих беседы“, скоро нашёл себе довольно обширный круг последователей, при участии которых и составил в 1784 году нечто вроде собора. На этом соборе происходило так называемое „разглагольствие“, содержание которого Евфимий изложил потом в послании на Преображенское кладбище. Из этого послания видно, что на соборе он осудил все старообрядческие согласия и разорвал с ними решительно всякую связь. В результате явилось нечто новое и до сих пор небывалое: явилось „бегунство“, как секта отдельная, строго организованная и отличная от других беспоповщинских сект.

После смерти Евфимия в 1792 году учение его нашло себе особенно прочный и надёжный приют в селе Сопелках, находящемся в 4-х верстах от д. Малышевой и в 12 от Ярославля. Это село по справедливости можно считать столицей страннической секты. Здесь было первое средоточие странничества, здесь же был и его „верховный совет“. Даже сама секта нередко называется „сопелковским толком или верой“. И до сих пор оно пользуется особенными симпатиями сектантов, как священный „вертоград“, из которого вышли первые за Евфимием апостолы, пронёсшие их „богодухновенное“ учение по всему необозримому пространству земли русской. Из Сопелок именно оно перекинулось в Костромскую губернию (в уезды – Кинешемский, Нерехтовский и Костромской), в вологодские леса, в Олонецкую губернию (особенно уезды – Каргопольский и Пудожский), Архангельскую, Нижегородскую, в Москву и Тверь (Дмитровский, Корчевской, Калязинский и Кашинский уезды), в Устюженские леса Новгородской губернии, в Казань, Саратов, на рыбные Астраханские ватаги, в слободу Кий (теперь г. Мариинск Томской губернии) и проч.

Распространяясь по указанным местам, бегунство с течением времени, благодаря отчасти внешним причинам, а главным образом – „мудрованиям“ отдельных наставников, разделилось на несколько отдельных общин или „толков“. Явились странники- „иерархиты“ или так называемые „статейники“; явились „противо-статейники“, „брачники“, „безденежники“ и проч. Оставаясь согласными в основных своих догматических положениях, все эти „толки“ расходятся между собой лишь в некоторых второстепенных частностях своего веро- и нравоучения. Миссионерской литературе они известны давно.

В общем для проповеди Евфимия послужили удобным материалом те толпы раскольников, которые перед царствованием Петра I-го бродили по пустыням, глухим лесам да топким болотам северного поморья, врывались в монастыри и погосты, грабили, что можно, отбивались от посылаемых правительством военных команд и в непонятном само-исступлении предавались самосожжению. Это – идеал полного беспорядка и возбуждённого фанатизма. И хотя во времена Евфимия уже не существовало тех внешних причин, которые вызывали подобные явления в допетровской Руси, – он тем не менее требовал, чтобы „истинный христианин таился и бегал, или со антихристом в брань вступал“, чтобы он, одним словом, не имел зде пребывающаго ни града, ни веси, а был в буквальном смысле слова „неведомым миру странником“, разорвавшим всякую связь с обществом.

Подобные противообщественные требования Евфимия с логической необходимостью вытекали у него из основного обще-раскольнического догмата об антихристе. Евфимий под антихристом разумел преемственный ряд царствующих в России государей, начиная с Петра I-го.

„Прииде же последний враг Божий, чувственный антихрист, на великороссийскую седе державу... Кто убо есть скверный оный чувственный антихрист? Не иного мню, – отвечает Евфимий, – разве Петра Перваго... понеже Петр не прият на ся царскаго имене, восхоте бо по-римски именоватися императором... Исчислив император без буквы „M“ (т. е. „иператор“), узриши число 666...“

И далее: „Начатие скверныя печати онаго чувственнаго антихриста, налагаемой на телех человеческих (Откр.12:9), от начатия оным императором народныя описи знаменает быти. Понеже до сей описи человецы свободни быша. Он же описавшийся народ в груду собра, хотя его во власти своей удержати, по реченному Ипполитом: „Антихрист соберет расточенныя люди“... Он ввел подушное и паспорты, а до сего времени человецы дань душевную воздавали Господеви“. Вместе с тем он же „преимущую над всеми власть упраздни, сиречь патриаршее лице остави, яко хотящее в намерениях онех языческих дел ему препятствовати, и состави Синод: четырех бо екзархов в присутствие тогда избра... сам же в них пятый седе... рассуждати духовная; и се являет сидение его в церкви жидовстей“. Наконец, „гордый князь мира сего, во имя Симона Петра, антихрист, егда переписал народ и взаконил богопротивные обычаи, тогда воцарился вполне, устроив оному мысленному антихристу дом царствующий, повелев – указом 1722 г. в 5-й день февраля – признавать объявленнаго им наследника“...

Этот взгляд Евфимия на царя, как на антихриста, признавали и признают коренным своим догматом бегуны всех толков и по настоящее время, что они неоднократно открыто заявляли даже на судебных следствиях и что знает уже давно миссионерская литература.

II.

Установив подобный взгляд на царя, как на антихриста, Евфимий и его последователи естественно должны были, чтобы быть последовательными, установить соответственный же взгляд и вообще на власть (гражданскую и духовную), поставленную царём. И действительно, по учению бегунов, – власть, „у ней же вси человецы в покорстве состоят“, есть не что иное, как „образ зверя-антихриста“, „прямое и наглое орудие его“, а потому и „покланяться ей ненужно“, потому что покланяться ей значит покоряться установившему её. Напротив, „с нею нужно иметь постоянную брань“, ибо „бравшимся с диаволом есть непроминуемость сражатися и со властью, защищающею онаго, потому-то и сказано, что сильнии да борются, а страшливии бегством спасаются“...

Интересны, между прочим, взгляды бегунов на отдельные правительственные учреждения и лица.

Так, настоящие законы и настоящее устройство судов они считают несогласными с учением Христовым. Антихрист, – читаем в „Тюменском Страннике“, – во втором своём „обновлении“, т. е. при Петре Великом, устроил „иносказательный духоборный суд“ и в нём поставил „богоотчужденное некое зерцало... а в зерцале написан богопротивный человек, сиречь Пётр Первый, их законодавец и пастырь и новый Христос, сиречь антихрист“. Во всех присутственных местах наших, по словам бегунов, „сидят судии духоборные, бритые жиды, губы жареные (от сигар) и табаком носы набитые“ и „судят и распоряжают они по своей похоти, сиречь по злату и серебру, по мешкам и по штофам, и промежду их пребывает и распоряжает сам Титин, сам противник Божий, отец их – диавол“. Своды законов наших странники называют „кривосказательными духоборными книгами“, а правительствующий сенат – „дьявольским комитетом“, причём в самом слове „сенаторы“ они ухитрились найти так занимающее их „калептическое“ звериное число 666. Для этого они вместо „сенаторы“ взяли „се-натри“ с – 200; е – 5, н – 50, α – 1, т – 300, р – 100 и i – 10; 200 + 5 + 50 + 1 + 300 + 100 + 10 = 666.

Что же касается духовной власти, то она, по убеждению бегунов, ещё более, чем гражданская, подходит под образ зверя-антихриста. „Духовная же власть, – говорят они, – суть лживые пророки (учители), проповедующие людем, яко царь велий явился на земли. Патриарх Никон есть первый лжепророк и предтеча антихристов“. И вот с тех пор, со времён этого предтечи антихристова, поют бегуны:

„Лжеучители почитаются,

На кафедрах возвышаются,

Верных собори истребляемы,

Соями мерзостей умножаемы.

Вавилонская любодеица

И сквернявая чародеица

Представляет всем чашу мерзости

Под прикрытием малой сладости“…

А что это за „чаша мерзости“, предлагаемая православным духовенством „под прикрытием малой сладости“ своим духовным чадам, догадаться не трудно: это – богослужение православной церкви, её таинства. Всё это, по мнению бегунов, – ложь, святотатство, непростительное глумление над святыней, ибо „со времён патриарха Никона благодать взята на небо, рассыпался освящённый чин и не стало руки освящающей, яже возмогла бы совершати оныя“. Православное крещение, напр., они считают за „осквернение“, которое нужно омыть; брак – за блуд, священство – „лютых демонов радование“ и т. д.; ужасное похуление св. причащения страшимся и повторять. Таинства православной церкви, богохульствуют бегуны, оскверняют и собирают на головы как совершителей, так и приемлющих „угль геенский“ и „вечное проклятие“...

Наконец, и весь народ православный, подчиняющийся царю и власти, есть, по бегунскому учению „сонм неверных и нечестивых“, составляет собой „мертвая струпия“, „зане во время царства антихристова повсюду по вселенной будут мертвых струпия лежати, рече св. Ефрем“...

Таким образом и православная церковь, и православные государство составляют собой, по убеждению Евфимия и его последователей – бегунов, особый греховный, сатанинский мир.

Понятно, что при таком взгляде на всё окружающее, странник – не жилец этого сатанинского мира, не сын сего „тёмного Вавилона“ (т. е. государства) и „прелестные любодейцы“ его (т. е. православной церкви): он – „раб Христов“, он – житель Вышнего Иерусалима и, как таковой, „не имеет зде пребывающаго града, но грядущаго взыскует“.

Как практический вывод из этого взгляда и явилось требование Евфимия – „таитися и бегати“, т. е. избегать, „чураться“, скрываться от этого греховного царства богомерзкого антихриста.

Но вопрос: куда же бежать? где же скрываться?

Ответ на это дают странникам, кроме их „богодухновенных“ (старопечатных) книг, Цветник Евфимия, а также те священные стихи, которые были или выбраны Евфимием для назидания из ранее употреблявшихся, или вновь составлены Никитой Семеновым и другими бегунскими пиитами.

Во всех этих „священнописаниях“ бегуны читают: „слышите, что к вам глаголет Господь Бог ваш: изыдите от сего тёмного Вавилона, людие мои, изыдите от прелестные любодейцы и не причаститеся грехом ея“. И далее: „изыдите и возлюбите безмолвие“, ибо „елицы мучение мук терпети не можаху, бегством спасение получаху, оставляюще домы своя и села“. Изыдите „в чащи темныя, от мирских сует удаленныя“, – изыдите „из града во пустыню, во любезну всем святым частыню. Святыя грады оставляли, в пустыне лучше жить желали; чертоги царски презирали, все богатство повергали, охотно в дебри уходили и в местах непроходимых жили, в слезах и плаче жизнь кончали, зато небесный рай прияли“ и проч. и проч.

И вот, руководствуясь этими указаниями и живым примером своего первоучителя Евфимия, странники десятками покидают „мир“ и идут в различные местные трущобы, основывая в них нередко целые пустыньки и скиты. Такова, напр., была пустынька в Колотиловском лесу Устюженского уезда, Новгородской губернии, а также – в лесах близ Вологды, на речке Лейбушке (Олонецкой губ), на даче „Куварковы сена“ (там же) и проч.

Д. М. Березкин

(Окончание будет).

Настала, наконец, пора, когда и стороннему светскому человеку можно писать о расколе и о нашей православной миссии среди него и писать о них подлинную правду.

О расколе, сектах, о деятельности миссионеров общество знало только то, что печаталось в официальных отчётах, как центрального ведомства церковного управления, так и в изданиях епархиальных. По этим отчётам всё, казалось бы, обстояло благополучно. Миссионеры, не щадя живота своего, боролись с раскольниками и сектантами и повсюду побеждали: тут они возвращали в лоно православной Церкви целые сёла раскольников, там они на беседах разбивали на голову упорных сектантов. В особенности в последние годы появились специальные журналы, посвящённые деятельности наших миссионеров, и в них, в этих журналах, сами миссионеры печатали пространные отчёты о своих собеседованиях со старообрядцами и сектантами³⁸⁴. Просматривая эти отчёты, иногда прямо диву даёшься; какие наши миссионеры талантливые, умные, как это всегда в спорах и прениях остаются победителями, как пасуют перед ними лжеучители раскола, с каким срамом бегут от них старообрядческие начетчики и вожди сектантства, как мощное слово их превращает в прах супостатов церкви... Читаешь, бывало, всё это и вдруг приходишь в недоумение. Как же это так? Если наша миссионерская рать состоит из таких удивительных по мощи деятелей, если наша церковь в лице наличных миссионеров имеет таких умелых борцов, то что означают на страницах тех же специально-миссионерских изданий вечные жалобы и вечный плач о том, что раскол растёт, что сектантство распространяется, что зараза отступничества захватывает всё новые и новые места, что плодятся новые учения и новые секты... Становишься в тупик, недоумеваешь: если всё обстоит благополучно, то почему же в тоже время Церковь всё более и более теряет своих овец? здоровое, крепкое тело и всё оно покрыто язвами³⁸⁵?..

Ещё только год тому назад партикулярному человеку не было интереса ставить этот вопрос, да ещё в печати. Теперь, слава Богу, не только можно, но должно ставить этот вопрос и разобраться в нём. Выиграет ли от этой данной партикулярному человеку свободы суждения существующая в настоящее время у нас постановка миссионерского дела – не знаю; но что выиграет от этой свободы наша святая Церковь, – в этом я убеждён.

Итак. Попробую поделиться с читателем всем тем, к чему приходилось мне присматриваться на пространстве многих лет в деле нашей православной миссии. А обстоятельства сложились так, что присматриваться приходилось ко многому. Видел я и наблюдал миссионеров; со многими из них был знаком, с некоторыми даже близок. Деятельность многих из них происходила у меня на глазах и бывали случаи (положим, немного их было), когда приходилось самому даже вмешиваться в их деятельность. Наконец, в нынешнем году я очутился в Нижнем-Новгороде, где одновременно состоялся всероссийский съезд старообрядцев и собрался цвет православного миссионерства для ярмарочных собеседований, которые там бывают ежегодно в это время. Там, в Нижнем-Новгороде, к собранным материалам, к долголетним наблюдениям моим в областях миссионерства и старообрядчества прибавился новый материал, поднакопились свежие наблюдения. Всё, разрозненное в памяти, всё, в своё время, отрывочно записанное, – на отдельных ли клочках бумаги, в записных ли книжках, – как-то, само собой, в среде миссионеров и старообрядцев в Нижнем-Новгороде, вырисовалось предо мной в одну общую, печальную картину...

Постараюсь беспристрастно нарисовать эту картину.

Начну немножко издалека. С русским старообрядчеством я столкнулся лицом к лицу ещё во времена моей молодости. Мне было двадцать с чем-то лет, когда стал работать в „Современных Известиях“ Гилярова-Платонова. Незабвенный Никита Петрович был первым издателем светской газеты, на заголовке которой, помимо обычных: „газета общественная, литературная, политическая“, он прибавил ещё и „церковная“. Из-за этой прибавки газета его слыла клерикальной, и „радикальная“ и „либеральная“ Москва над ней подсмеивалась. Но тогдашние либерализм и радикализм московские отличались крайним добродушием и насмешки над „Современными Известиями“ и над их издателем дальше добродушной шутки не шли.

– Вы, кажется. „Современку“ читаете? – бывало, спрашивают.

– Да, „Современку“...

– Газета постная, на лампадном масле.

– Пожалуй, – так; но я, знаете, привык к ней, – как бы в своё оправдание произносит читатель „Соврем. Изв.“.

– К чему только человек не может привыкнуть? – добродушно подсмеивается московский либерал или радикал того времени. – Можно и к лампадному маслу пристраститься...

Или:

– Ну, уж ваши „Современные Известия“...

– А что?

– Передовая статья – о колокольном звоне... Весь внутренний отдел о попах, диаконах и просвирнях... Разве это интересно!.. Пускай этим духовные журналы, да разные, там, церковные ведомости занимаются, а газете, издающейся для нас, людей светских, совершенно не подобает заниматься таким вздором... А, вот, – продолжает „либерал“, – на днях читали вы статью о новом духовном братстве? (Речь шла о наделавшей много шуму статье „Братство без братии“, направленной против братства Петра Митрополита. Вся Москва заинтересовалась тогда этой удивительной по силе, смелости по мысли и „дерзости“ по форме статьи, которая по тогдашнему времени казалась всем событием выдающимся. Помилуйте, автор восстал против такого учреждения, которое охраняли и перед которым преклонялись власти светские и духовные; и не только восстал против этого учреждения словом осуждения и укоризны, но прямо доказал всю ненужность его и чуть ли не требовал прекращения его деятельности, его закрытия. Целая буря была поднята и так как статья появилась в газете без подписи автора, то люди, заинтересованные, напрягли все свои силы, чтобы обнаружить его: и так как сам издатель газеты оказался для них не по зубам, чтоб его скушать, то стремились сорвать свою досаду, – отомстить автору злосчастной статьи. Не подлежало сомнению, что статья принадлежала лицу, близко стоявшему к братству, т. е. лицу духовного звания и, следовательно, всецело зависевшему от духовного начальства. Помню, в каком страхе пребывал тогда почтенный священник Б., автор статьи (я и теперь не решаюсь назвать его полным именем), как дрожал за его участь сам Η. П. Гиляров-Платонов, в случае обнаружения его авторства. Тем более, когда эта редакционная тайна была известна 16-ти летнему В. Г. Сенатову (ныне известный духовный писатель и чуть ли не самый выдающийся знаток раскола и сектантства), который тогда только-что поступил в московскую семинарию, прямо в 5 класс. Боялись, что мальчик струсит и назовёт автора. Тем более этого боялись, что стало известно, что его об этом будут допрашивать В. К. Саблер и Н. И. Субботин (ныне покойный). Но Сенатов – мальчик выдержал допрос начальства достойно. Он заявил: – „Автор мне известен, но не назову его, – и не имею на то права: я связан словом“. – Сколько не бились с ним В. К. Саблер и Н. И. Субботин (последний даже грозил ему исключением из семинарии), Сенатов остался твёрд и автора злополучной статьи в „Совр. Изв.“ не назвал. Бедный Сенатов! В конце концов, ему надолго выпало расплачиваться за чужой „грех“. Ибо, хотя из семинарии его тогда не исключили, но Н. И. Субботин до самой своей кончины не простил ему его упорный отказ назвать автора и всячески его преследовал. Вот об этой-то статье и заговорил „либерал“)... Признаюсь, не ожидав от „Современных Известий“ такой смелости... Ведь братство-то в пух и прах разбито...

– Одобряете, значит?..

– Помилуйте, ведь это одна прелесть... Так отделать, так отделать и кого?.. Братство, состоящее под защитой и охраной властей светских и духовных...

– Разумеется, – перебивает почитатель „Совр. Изв.“, – ваши „Русские Ведом.“ не отважились бы напечатать подобную статью...

Тут уж „либерал“ остывает в своём восторге и несколько раздражённо отвечает:

– Очень нужно... В сущности, всё это вздор... Какое-то духовное братство обругано... вздор один...

Такие и подобные разговоры происходили в Москве весьма часто и нас, молодых сотрудников „Совр. Изв.“, разговоры эти печалили и, нечего греха таить, даже оскорбляли; но злобы к нашим порицателям не вызывали. Надо сказать правду. В тогдашнее время, хотя и существовали партии, разно смотревшие на жизнь, разно стремившиеся ко благу родины; хотя и тогда (в конце 70-х и в начале 80-х годов прошлого столетия) существовали и либералы, и консерваторы, и радикалы, как существуют они и ныне; но разности мнений и направлений в общественной жизни не мешали людям жить дружно в жизни частной, взаимно питать друг к другу уважение и доверие. Русское интеллигентное общество прежде всего и более всего признавало себя единым организмом, самой судьбой предназначенным содействовать прогрессу и процветанию родины. В этом едином организме существовали подразделения разные: либералы, западники, славянофилы, консерваторы, радикалы и даже революционеры. Но, повторяю, всё это было, как-бы, неделимо и составляло одно тело, одну душу, одно целое; живо работало и действовало, стремясь разными путями достичь одной цели: блага и процветания родины. Одушевлённые одной и той же идеей, но разно стремясь к достижению намеченной цели, люди, естественно спорили, боролись, отстаивали свои взгляды, изо всех сил стремились проводить в жизнь свои теории, относясь с полным уважением к мнениям своих противников, которых (противников) старались побеждать силой своих талантов, своей глубокой верой в свою правоту и разными другими благородными средствами, честным бойцам свойственными. Отсюда: вражды мелкой, злобной к противнику лично, как к человеку частному, не было; она не проявлялась ни в полемике, ни в личных столкновениях. Напротив. Были примеры совершенно обратного характера и свойства.

Покойные академик А. Н. Пыпин и Η. П. Гиляров-Платонов, они ли не были принципиальными противниками? Они ли не принадлежали к лагерям противоположных направлений? Вся жизненная деятельность того и другого не протекала ли в диаметральных противоположностях? А. Н. Пыпин – крайний западник, ненавидевший славянофильство, положивший так много труда, чтобы разбить и дискредитировать это ненавистное ему политическое учение и Н. И. Гиляров-Платонов – славянофил, монархист и церковник! По нынешним временам их считали бы врагами на жизнь и на смерть не только в общественной, но и в частной их жизни. А между тем, когда будет обнародована их переписка (а переписывались они одно время довольно часто), нынешнее поколение, перечитывая её, будет изумлено. Каждое письмо А. Н. к Η. П. дышит уважением и сердечной симпатией к личности противника; тоже и в письмах Η. П. к А. Н. А ведь вся эта переписка – это сплошной спор, сплошная борьба людей крайне – противоположных мнений, миросозерцания, принципов и направлений. Но эти люди недалёкого прошлого умели ценить друг друга, умели отдавать друг другу должное, признавали своё духовное родство и верили в благородство друг друга.

Ещё пример.

Кажется, незачем распространяться о том, насколько диаметрально-противоположно было направление „Русск. Вед.“ и „Совр. Изв.“ а между тем это не мешало руководителям этих органов, С. В. Скворцову и Η. П. Гилярову-Платонову не только относиться друг к другу с уважением, но даже быть друзьями. Я присутствовал при некоторых личных их встречах. Сколько теплоты, сколько симпатий обнаруживали они друг к другу. Помню я и полные уважения отзывы издателя „Совр. Изв.“ об издателе „Русск. Вед.“ и заглазные. Убеждён, что таковы же были и заглазные отзывы С. Н. Скворцова об Η. П.

А вот ещё один пример, и последний.

Москве появилась новая газета купца Η. П. Ланина, „Русский Курьер“. Купец устроил дело несколько по-американски, что было тогда ещё внове. Собрал он редакцию разнокалиберную, состоявшую из лиц разных направлений, партий и оттенков.

Впрочем, состав купеческой редакции менялся весьма часто; точно почтовая станция, она служила местом кратковременного пребывания и отдыха многочисленным бродячим литераторам и публицистам. Как-то неожиданно и случайно являлся туда тот или другой литератор: и также неожиданно и случайно он исчезал оттуда. Только А. Д. Курепин, А. О. Лютецкий и В. А. Гольцев прочно утвердились в „Курьере“ и долго там орудовали. Как могли так долго ладить с Ланиным покойные Курепин и Лютецкий, которым не было особой нужды выносить купеческие капризы, – остаётся для меня тайной до сих пор. Что же касается г. Гольцева, то вполне понимаю, почему он так долго терпел и стоически выносил тяжёлое купеческое ярмо: он тогда ещё мало „пострадал“, а потому ещё не был настолько знаменит в Москве, чтобы существовавшие тогда там редакции добивались его сотрудничества...

Случилось как-то так, что в „Курьере“ на короткое время сплотилась однородная редакция, в состав которой, между прочим, вошли: А. Д. Курепин (фельетонист „Нов. Вр.“), Η. П. Кичеев (редактор „Будильника“ и фельетонист „Голоса“), С. И. Дурново, граф П. А. Голенищев-Кутузов, Н. И. Лодыженский, А. О. Лютецкий, Вл. И. Немирович-Данченко и многие другие, весьма заметные величины тогдашней литературы и публицистики в Москве. Состав этот повёл дело блестяще, но не мог ужиться с самодуром-издателем и после кратковременной деятельности демонстративно расстался с Ланиным. Из всего состава только А. О. Лютецкий и А. Д. Курепин продолжали свою работу в „Курьере“.

Не могу кстати не поделиться с читателем отзывом, который много лет спустя сделал о В. А. Гольцове и его литературной и общественной карьере покойный С. А. Юрьев (основатель журнала „Русская Мысль“ и первый его редактор). Это происходило за чашкой чая у Η. П. Гилярова-Платонова. Речь зашла об „уже прославившемся“ в Москве В. А. Гольцеве. Говорили о его популярности у московской молодёжи. Юрьев слушал, слушал, а потом добродушно засмеялся и, как-то загадочно, произнёс:

– А ведь во всём этом виноват граф Дмитрий Андреевич (Толстой).

– Как это? – с удивлением перебил его Η. Μ. Лопатин (товарищ председателя московской судебной палаты, друг Юрьева и Гилярова), который тут присутствовал.

– Очень просто, – также добродушно, но с большим оживлением ответил Юрьев. – Положим, Виктор Александрович дважды посидел в крепости, но это ему ещё большой славы не создало. А вот, граф Дмитрий Андреевич удалил его с университетской кафедры и этим самым создал Гольцеву репутацию... Не поступи так граф Д. А., в московском университете было бы одним посредственным профессором больше, а в Москве одним великим человеком меньше...

Этот в сущности весьма злой отзыв Юрьева о Гольцеве, высказанный покойным С. А. уж очень и даже слишком добродушно, заставил присутствовавших весело посмеяться.

Но возвращаюсь к Ланину и его „Курьеру“.

Ланин основал собственную газету, во-первых, потому, что денег у него было много и он не знал, куда их девать, а во-вторых, потому, что, как гласному московской думы, ему захотелось играть роль в этой думе и у него даже было стремление попасть в городские головы. Задумал он осуществить свои мечты посредством собственной газеты. Разумеется, цели своей он не достиг, хотя газету и основал. Но, Бог мой, что это была за газета! Редактора она не имела, таковым считал себя „сам“, его степенство, купец Ланин, а его сотрудники, хотя между ними были настоящие литераторы, и даже весьма крупные, орудовали бесконтрольно, каждый в своём отделе. Выходила чепуха. На одном и том же газетном листе печатались статьи: и либеральные, и консервативные, и архи-либеральные, и архи-консервативные, и даже наирадикальные и наиретроградные.

Москва читала „Курьер“ и подшучивала над его издателем.

– Шипит „Курьер“, шипит ланинская (вода)... Шипучка – здесь, шипучка – там; одним словом – фабрикация шипучек: и водяной, и бумажной...

Но вот, в ланинской бумажной шипучке появилась статья, направленная против издателя „Московских Ведомостей“ М.Н. Каткова. Статья наглая, дерзкая, нахальная и неприличная, неприличная до бесконечности. Подписана была статья гр. П. А. Голенищевым-Кутузовым (впоследствии крайним если не крайнейшим консерватором, в течение многих лет бывшим самым близким сотрудником „Гражданина“ кн. Мещерского и печатавшим в том же „Гражданине“, между прочим, и статьи о Каткове, но, разумеется, уже совершенно в другом духе и тоне). Москва заволновалась. Ведь надо же принять во внимание, что о „наезднической“ печати Россия ещё понятия не имела, что в литературе ещё господствовал благородный тон, и во всём, что печаталось, приличию было отведено первое место. Даже „Скромный Наблюдатель“ (А. П. Лукин) „Русских Ведомостей“ многим щепетильным Москвичам казался тогда резким. А что такое представлял собой „Скромный Наблюдатель“, этот молодой тогда либеральный писатель, – как не красную девицу в сравнении с теми бойкими и наглыми наездниками-фельетонистами, которые появились впоследствии и наполнили всю ежедневную печать своим неприличием?

Я сказал, что Москва заволновалась и, повторяю, что именно вся Москва заволновалась: и друзья, и поклонники, и противники, и враги знаменитого публициста. И не потому, что был так неприлично выруган М. Н. Катков в статье гр. П. А., а потому, что она почувствовала, что в литературу Аксакова, Каткова, Гилярова, Скворцова – тогдашних корифеев московской печати, – вторглось что-то гадкое, мерзкое, неприличное... Литература в полном составе, без различия партий, была возмущена и оскорблена, и собиралась она дать общий отпор „Курьеру“ и автору неприличной статьи. Так было на первых порах, в самый момент появления статьи графа. Потом, пообдумав случившееся, решила обойти инцидент молчанием, дабы не дать скандалу разрастись и увеличиться. И так. Настоящая московская литература, подавив своё негодование, промолчала этот прискорбный случай и только один Н. И. Пастухов, который не был посвящён в политику „господ“, выказал своё „патриотическое“ усердие и возопил в своём „Листке“.

– Как это возможно и допустимо ли это, что купец Ланин осмеливается публично ругать генерала (Катков был уж тогда произведён в тайные сов.)!.. Караул!.. Караул!.. Караул!.. Отечество в опасности!..

Таков именно был смысл передовицы пастуховского листка по поводу рассказанного события.

Прибавлю ещё, что, не встретив в печати протеста своим неприличным нападкам на Μ. Н. Каткова, гр. Голенищев-Кутузов ободрился и в течение пяти месяцев, изо дня в день, обливал грязью знаменитого московского публициста. „Русс. Вед.“, в конце концов, стали поддерживать графа в его нападках на Каткова, которому, наконец, стала невтерпёж эта травля, но в газете своей „Моск. Вед.“ ни словом не обмолвился в ответ, а поехал жаловаться в Петербург на „Курьер“. Следствием его жалобы было то, что „Курьеру“ запретили дальнейшие нападки на Каткова и Ланину глав, управ. по делам печати было приказано расстаться с гр. Голенищевым-Кутузовым, который в то время был фактическим редактором „Курьера“.

Из приведённых трёх примеров видно, как ещё в недавнем прошлом русская печать, делясь на партии, составляла в тоже время одно тело, один организм и несомненно была истинной выразительницей русской мысли и русского гения. Можно ли тоже самое сказать про печать нынешнюю, загрязнённую вторжением в неё улицы?

II.

Случилось однажды так, что в течение нескольких месяцев „Совр. Изв.“ уж очень усиленно занялись церковными вопросами, так усиленно, что нам, молодым сотрудникам газеты, тоже уж показалось это много. Поговорить об этом с Η. П. мы всё-таки не отваживались, но после одного случая, когда сотрудники других московских газет насмеялись над нами чуть ли не публично (в существовавшем тогда „Артистическом кружке“), мы решили подействовать на Η. П. через Е. А. Гилярова, племянника редактора- издателя, состоявшего вторым редактором „Совр. Изв.“. Долго не соглашался Е. А. переговорить с дядей, но после наших усиленных просьб и уговариваний, было решено, что в ближайшее воскресенье все мы придём к Η. П. обедать и в нашем присутствии Е. А. затеет об этом разговор с дядей, а мы его поддержим. Так и случилось. К четырём часам ближайшего воскресенья собрались мы (покойные Трескин, Тихобразов и я) в первый этаж квартиры Η. П., который занимала В. А. Гилярова с сыном и в котором одна большая комната была отведена для близких сотрудников редакции. Квартира эта находилась в Ваганьковском переулке в доме Бетлинга и представляла собой трёхэтажный особняк в одну квартиру, этажи которого сообщались между собой внутренними лестницами. Первый этаж, как было уже сказано, занимала В. А. Гилярова с сыном Николаем Никитичем, второй этаж занимал сам Ник. Петр., а третий – только что женившийся тогда младший сын Ник. Петр., Алексей Ник. (ныне профессор университета св. Владимира в Киеве). Явился и Е. А. Гиляров и прямо направился на верх к Η. П., а пока что, мы, в ожидании обеда, по обыкновению, занялись каждый чем находил нужным, не стесняясь ни хозяйки дома, ни её старшего сына. Удивительно патриархальные нравы господствовали тогда в московских редакциях вообще, а в редакции „Совр. Изв.“ в особенности.

Близкие к редакции люди жили между собой чрезвычайно дружно и составляли как бы одну родную семью. Ник. Пет. и супруга его Вера Алексеевна смотрели на нас, как на близких родственников; да и мы в свою очередь относились к ним по-родственному. Когда хотели, приходили чай пить к В. А., обедать и так посидеть. Гостеприимная, живая и подвижная старушка всегда бывала нам рада. Она любила поговорить и рассказывать и, надо отдать ей справедливость, умела рассказывать. Голос у неё был мягкий, немного певучий и, как истая москвичка, она как бы щеголяла своим произношением на „а“. Речь её была образная, торопливая, и лилась свободно. Вопросы высшей политики её не занимали. Все её рассказы вертелись главным образом вокруг предметов незначительных. Рассказывала она о мелких фактах своей молодости, о разных встречах. Всё это было мало интересно, и не умей она так красиво и так изящно и образно рассказывать, было бы скучно её слушать. Но когда, бывало, она начинала рассказывать про то, как сватался к ней Η. П., как был он в неё влюблён, как после свадьбы повёз её за границу, как она трусила на корабле, как муж её успокаивал и ухаживал за ней, – тогда мы слушали её с большим интересом. Старушка оживлялась, как будто, молодела у нас на глазах, а в её образной, изящной речи слышались замирающие, не то грустные, не то трогательные аккорды давно прозвучавшей жизненной поэмы. Замечательно. В. А решительно не понимала ни характера, ни значения своего мужа, несмотря на то, что прожила с ним около 40 лет. Она относилась к нему к некоторым подчёркнутым уважением, но не знала ему цены. Не смотря на свой большой природный ум, она не прониклась ни его духовными интересами, ни его идеями. Ей Η. П. казался чем-то вроде человека недоделанного, несовершенного, хотя она тщательно это скрывала от окружающих. Отсюда: некоторое пренебрежение, которое, нет-нет, да и просвечивало в её отношениях к нему; и то, что она видимо старалась подчёркивать своё уважение к мужу, тоже свидетельствовало об этом. Не заключалась ли в этом драма её жизни, о которой она никому не говорила, но молча переживала. А что она страдала от непонимания характера мужа, что вся его деятельность в её глазах не имела значения, обнаружилось совершенно во время внезапной кончины в Петербурге Ник. Пет. Вера Алексеевна поехала за его телом и была поражена и удивлена теми почестями, которые были оказаны бренным останкам Η. П. сановным Петербургом. На отпевании его в придворной Конюшенной церкви присутствовали министры, представители Св. Синода с К. П. Победоносцевым во главе, члены Государственного Совета, сенаторы, писатели и учёные. В. А., – сиднем сидевшая в течение многих лет в своей квартире в Ваганьковском переулке, окружённая весьма незначительным кругом лиц из близких и родственников, очутилась вдруг в центре громадной толпы, состоявшей из крупных сановников и людей известных и значительных по своему положению. Ей, скромной старушке, прямо не верилось, что именно ей, как вдове Н. П, уделяют столько внимания, оказывают столько почтения, участия и уважения. Она растерялась, недоумевала и не могла справиться с своим положением, что послужило причиной некоторых странных выходок с её стороны, на потеху петербуржцам. Не будь тогда около В. А. людей близких, в лице супругов Гальперсон, этих странных выходок было бы ещё больше и В. А. доставила бы ими больше пищи зубоскальствующим петербуржцам. Ещё больше была смущена В. А. и ещё больше поражена и недоумевала, когда прибыла в Москву с телом своего супруга. Не ожидала она такой встречи, таких похорон, какие устроила Москва своему излюбленному человеку. Надо и то сказать, что и встреча тела Η. П. на Николаевском вокзале и похороны его на кладбище Ново-Девичьего монастыря были из ряда вон выходящие. Такие толпы народа на улицах Москва не видела со дня похорон Μ. Д. Скобелева. Ничего подобного не было на похоронах И. С. Аксакова. Последнего хоронила интеллигентная и купеческая Москва; Гилярова же хоронила вся Москва: интеллигентная, купеческая, духовная и простонародная... Если вспомнить при этом, что похороны Μ. Н. Каткова отличались исключительно чисто официальным характером и отличались малолюдством, то станет ясно, что популярность Гилярова среди москвичей превосходила популярность Аксакова и Каткова, хотя при жизни этого выдающегося триумвирата имя Гилярова произносилось последним. Почему это так? Это само собой понятно: Катков писал, работал и трудился во имя идеала полицейского государства; Аксаков работал во имя идеала земского государства; но тот и другой являлись работниками для верхов: первый для высших правящих классов; второй – для высшей умственной аристократии. Простой народ не видел в них учителей и руководителей. Другое дело Гиляров-Платонов. По своему умственному кругозору он был шире Каткова и Аксакова и по своим симпатиям, и по своему мировоззрению был склонен к демократизму, но к демократизму не на западный лад, а к демократизму чисто русскому, исторически и оригинально выработанному русским народным гением. Будучи выдающимся учёным и ещё более выдающимся мыслителем, он, при громадном художественном таланте, отличался удивительной скромностью, чрезвычайной добросовестностью и, что ценнее всего, отсутствием стремлений к карьере. Аристократ мысли и знания, который вмещал в себе все данные, чтоб стать руководителем умственной аристократии же, Гиляров-Платонов отказался от подобной роли и основал газету для простого народа, для „малых сих“, и в этой газете простым общедоступным языком, со свойственной ему ясностью изложения отстаивал русские начала, их самобытный рост, и направлял русскую массу к развитию и дальнейшей выработке национальных государственно-бытовых форм. Он понимал, знал и любил народ и для него и работал. В свою очередь народ знал и любил своего бескорыстного учителя, своего самоотверженного вождя, для него, и только для него, трудившегося всю жизнь, для него всю жизнь работавшего. Но, будучи трибуном исключительно народным, Гиляров-Платонов не мог не заинтересовать своим громадным талантом и высшие классы общества. Ибо, как народник, Гиляров был сам оригинален и самобытен и смотрел на свою аудиторию не сверху вниз, не как взрослый на детей, не как педант-учитель на учеников, а как равный на равных. Он сообщил народу свои знания, учил его и в тоже время сам учился у народа, дорожил его опытом, его знанием. перед народной этикой он благоговел; народные верования были для него священны; народная психика была предметом его постоянного изучения; народные нужды, народные горести, народные радости – были его нуждами, его горестями, его радостями. Он жил в полном единении с народом. Отсюда его сила, отсюда оригинальность, – самобытность его мышления: этот умственный гигант, мыслитель, философ, политико-экономист в смысле европейском никогда не чувствовал себя иначе, как простым русским человеком, мыслил и работал исключительно по-русски, признавал исключительно жизненными, к дальнейшему развитию способными, национально русские формы, выработанные русским народом. Когда бренные останки Η. П. прибыли из Петербурга, вся Москва поспешила им на встречу, чтобы отдать последний долг тому, кто всю жизнь посвятил служению родному народу; тому, – кто всегда оставался верен себе, своим народно-русским упованиям и чаяниям; тому, кто никогда ни перед кем не пресмыкался, ни перед кем не заискивал, не справлялся о том, как взглянут на его деятельность в тех или других „сферах“... Тому, наконец, – кто всю жизнь подвергался гонениям, преследованиям и карам за верную службу родине. Пока жив был Никита Петрович, деятельность его как бы не замечалась, проходила как бы в тиши; но лишь только телеграф принёс печальную весть о внезапной кончине его в Петербурге, Москва была огорошена, опечалилась: она поняла, кого потеряла в лице усопшего; она поняла, что осиротела кафедра, с которой в течение двадцати лет раздавалось честное, неподкупное, вещее слово!.. И вот почему все слои общества первопрестольной столицы собрались вокруг останков Никиты Петровича, чтобы воздать ему честь и славу...

В. А. Гилярова-Платонова, как было уже замечено, была удивлена и поражена: неужели это её покойному супругу Москва оказывает столько почестей. Она смотрела на многотысячную толпу, собравшуюся у гроба Η. П. и недоумевала.

– Неужели Никита Петрович был такой большой человек? – обратилась она, наконец, с вопросом к близким (к Е. А. Гилярову, к супругам Галперсон и пишущему эти строки), её окружавшим на кладбище.

Но надо сказать и то: если при жизни Η. П. Вера Алексеевна относилась к мужу с некоторым пренебрежением, то после кончины его она, как-бы, прозрела и постаралась воздать его памяти много чести. Она поселилась поблизости к Ново-Девичьему монастырю, чтобы иметь возможность быть поближе к дорогой могиле, которую чуть ли не ежедневно посещала, над которой постоянно молилась и которую постоянно украшала цветами. Одним словом, всю свою жизнь она посвятила памяти покойного, почитание которой превратилось для неё в особый культ.

Возвращаюсь к описанию памятного обеда.

III.

Часы пробили четыре. Немного погодя, раздался звонок из столовой, призвавший к обеду; Когда мы туда вошли, Вера Алексеевна уже занимала своё место в середине стола. Спустился с верха Никита Петрович, в сопровождении Е. А. Гилярова, Н. Я. Дубенского (друг Η. П., известный учёный) и Г. В. Сенатова с его сыном В. Г. Никита Петрович с нами поздоровался и пригласил всех к столу. Уселись. Подали уху с пирожками. Служили у стола высокая, плечистая Фиона, которую мы за её рост и гигантское сложение прозвали „гвардейцем“, и Иван Васильев, тогда ещё приближенный лакей Η. П., а впоследствии заведовавший разносчиками газеты и всем домашним хозяйством. Во время обеда разговор, как-то, не клеился. Мы всё ждали, чтоб Е. А. заговорил об интересующем нас предмете, а он медлил, очевидно, стеснялся поднять щекотливый вопрос. Но вот подали громадное блюдо раков (любимое кушанье Η. Π.), Η. П. стал усиленно нас угощать и начал оживлено рассказывать об удобоваримости этого блюда и о пользе для организма от раков.

– Да вы сегодня какие-то пришибленные, – с некоторым недоумением проговорил Η. П., заметив, что сидящие за столом плохо прислушиваются к его речам и всё друг на друга поглядывают. – Ну, что вас угнетает?.. Говорите... Скажите, в чем дело?..

Е. А. Гиляров как-то ободрился и прямо выпалил:

– Это точно, Η. П., мы действительно немного пришиблены и, некоторым образом, составили заговор против вас...

– В чём дело? – спросил Η. П.

– Василий Иванович, – обратился Е. А. к Трескину, – думаю, вы лучше меня расскажете...

В. И. Трескин покраснел весь. Это был человек замечательный. Родом из купеческого сословия, он пристрастился к литературе, за что был проклят отцом и лишён наследства. Пристроился он к Погодинскому „Русскому“, в котором работал очень много и получал за свою работу весьма мало. По прекращении „Русского“ попал он в „Современные Изв.“. Η. П. оценил его трудолюбие, честность, преданность и приблизил его к себе. Это был идеалист в самом возвышенном смысле этого слова. Ничего он так не любил, как литературу, и буквально благоговел перед печатным словом. Воспитывался он в каком-то коммерческом училище, откуда вынес весьма мало знаний, но, вышедши оттуда, занялся самообразованием и достиг больших знаний. Большой любитель театра, он писал драмы, комедии и водевили. После его смерти мне достался от него в наследство громадный их ворох. К сожалению, он был совершенно бездарен и неспособен к творчеству и все его многочисленные произведения не имели никакой литературной ценности. Но зато, как компилятор, он был превосходен и из него выработался весьма недурной публицист. При таких условиях он был весьма ценным газетным работником. При больших знаниях он отличался удивительной скромностью, чуть ли не робостью. В особенности он робел среди незнакомых людей и всякого пишущего считал выше себя; робел он даже и перед нашими мелкими репортёрами, безграмотные писания которых должен был выправлять для печати. Только перед людьми близкими он отваживался высказаться. перед Никитой Петровичем он положительно благоговел, к каждому его слову прислушивался с затаённым дыханием, каждое его мнение было для него законом. Те дни, в которые Η. П. удостаивал его более или менее продолжительной беседы, были для него днями праздника, и всё слышанное от Η. П. он заносил в свою записную книжку. К сожалению, когда, после его смерти, приехал его брат хоронить его, то забрал к себе эту записную книжку и, полагать надо, у него она либо пропала, либо валяется до сих пор без всякой пользы. А жаль: эта записная книжка имеет громадный историко-литературный интерес. В неё покойный Трескин заносил всё, касавшееся сначала редакции „Русского“ и его издателя Μ. П. Погодина, а потом редакции „Современ. Изв.“ и их издателя Η. П. Гилярова-Платонова. Думаю, эта книжка, если б она могла быть найдена, представляла бы большую ценность для Η. П. Барсукова, автора монументального труда о Погодине.

Так вот к В. И. Трескину обратился Е. А., чтоб он изложил Ник. Петр. причины нашего угнетённого состояния духа. В. И. смутился и покраснел. И, разумеется, не отважился рта раскрыть.

– Ну, Василий Иванович, – проговорил Η. П., после довольно продолжительной паузы, – говорите же, наконец, в чём дело?

Трескин ещё больше покраснел, стал усиленно дышать и продолжал молчать. Зная его робость, Η. П. сжалился над ним, перевёл свой взгляд от него на меня и одобряюще закончил:

– Очевидно, что-нибудь неприятное имеете сообщить мне... Ну. что-ж, не одно же приятное надобно выслушивать... Говорите уж вы, С. К., в чём дело?

– Несколько дней тому назад, – начал я, – мы все...

– Кто же все? – перебил Η. П.

Я назвал и продолжал:

– Собрались поужинать в Артистический Кружок. Было там много народу из разных редакций и нас там подняли на смех... Над нашей газетой очень и очень потешились...

– Кто же?

– Да такие-то и такие-то, – я назвал.

– Что же именно им не понравилось в газете?

Η. П. предложил этот вопрос, как бы нехотя, точно он тут был посторонний и не его собственной газеты это касалось. Я очень этим был задет и горячо продолжал:

– Помилуйте, Η. П, да кому это понравится: уж сколько месяцев подряд у нас всё одно и тоже печатается... Одними только церковными вопросами занимаемся... Сверху донизу газета переполнена статьями о попах, диаконах, монахах, монастырях, раскольниках, сектантах... Передовые статьи – о церковном звоне, фельетоны – о раскольниках-федосеевцах; внутренний отдел исключительно состоит из корреспонденций того же содержания... Да и политический отдел газеты не чужд церковности: всё католичество обличает... Ведь так нельзя: наша газета издаётся для светских людей... Ведь „Соврем. Изв.“ газета литературная, политическая и общественная...

– И церковная, – перебил меня Η. П.

– Ну, да и церковная... Но ведь церковная в конце: одним только краешком...

– Почему же вы так думаете?..

Я посмотрел в упор на Η. П. Взор его голубых глаз был устремлён на меня, на широком лбу его образовалась складка, а губы улыбались не то покровительственно, не то снисходительно.

– Да, знаете ли вы, как назвали нашу газету?

– Как?

– Её назвали московской просвирней...

– И только?

Я опять посмотрел на Η. П. в упор. Губы его продолжали улыбаться. Это меня взорвало и я выпалил:

– Нет, не „и только“... Ещё говорили, что в нашей газете печатаются памфлеты... Злостные памфлеты...

И как только выпалил последние слова, вся моя горячность исчезла, и я сконфузился. Наступило молчание. Долго не решался я поднять глаза на Η. П.

– Так, так... – послышался мягкий голос Η. П., – а, пожалуй, что и так... Ведь мы с вами, – обратился он к Г. В. Сенатову, – действительно нечто в роде памфлетов печатаем...

– Какие же памфлеты, Η. П.? Мы правду, одну правду пишем... Безбрачники – изуверы, подлецы... Их необходимо изобличать... Всё кладбище захватили в свои руки... Новожёнам от них житья нет... – И вдруг он набросился на меня. – Ты это как смеешь соваться не в своё дело?! Что ты тут можешь понимать?.. Ведь ты – жид!..

– Гавриил Васильевич, не ругайтесь, – остановил его Η. П., – а вы, С. К., на него не обижайтесь...

– Помилуйте, – не хотел угомониться Сенатов, – в „православной “ редакции и жид со своим мнением лезет...

– Гавриил Васильевич, прошу вас, перестаньте глупости говорить, – суровым голосом произнёс Η. П., – не могу позволить вам оскорблять человека в моём доме зря...

– Как зря... Нет, не зря – он жид, а мы православные...

– Будет! – резко оборвал его Η. П.

Сенатов зло покосился на меня и замолчал. Наступило весьма продолжительное молчание. Я чувствовал себя чрезвычайно неловко, да и все сидевшие за столом, были сконфужены выходкой Сенатова.

– Гавриил Васильевич, – перебил, наконец, Η. П. наступившее неловкое молчание, – вы бы извинились перед Эфроном... Не хорошо... Вы напрасно его обидели...

– – Да, я на него не сержусь, – как ни в чём не бывало ответил Сенатов. – Хоть он из жидов, а человек хороший... – И, подав мне свою костлявую руку, прибавил: – Не будешь глупостей говорить – ругать тебя не буду...

Это было сказано так искренно и таким добродушным тоном, что все невольно улыбнулись. Улыбнулся и я и пожал руку Сенатова.

IV.

В. Г. Сенатов был первый миссионер, с которым судьба, столкнула меня в жизни и, прибавить надо, весьма выдающийся миссионер. Человек ума пытливого, с сильным характером, он весь был предан своему делу. Никакие преследования, никакие гонения, – а того и другого на его жизненном пути было более чем достаточно – его не останавливали и не уменьшали его пыл и энергию. Неоднократное заточение ещё более закалило его в его деятельности. Родился он в православии, женился на православной и до 23-летнего возраста остался верным сыном церкви. Случайно столкнулся он с каким-то федосеевским наставником, который увлёк его мистическим учением об антихристе и о наступившем его царствовании. Сенатов, отличавшийся пытливостью, проникся новым учешем и в короткое время весь предался пропаганде о наступившем царствовании антихриста. Человек смелый – он стал действовать открыто и совратил в федосеевщину много народу. Слава о его подвигах дошла до Преображенского кладбища, в Москве. Особенно выдвинули его среди беспоповцев гонения, которым он подвергся со стороны администрации. Около 14 лет Сенатов воевал с местными властями: духовными и светскими. Много раз был предан суду за собственное совращение и совращение других, бывал присуждён к тюремному заключению на более или менее продолжительные сроки, отбывал наказания и опять принимался за свою деятельность. Дошло до того, что он был лишён прав состояния и осуждён на ссылку. Дело дошло до Сената, где приговор о ссылке был отменён. И вот с таким-то прошлым, – пострадавшего за веру, – прибыл он в Москву. На Преображенском кладбище его приняли с распростёртыми объятиями. Весьма быстро освоился он на Преображенском кладбище и в короткое время занял там место полного наставника. Казалось, что теперь уже настало для Сенатова время отдыха и покоя. На самом деле случилось иначе. Когда В. Г., очутившись чуть ли не во главе федосеевского наставничества, близко познакомился с положением дел на кладбище, он не мог не возмутиться господствующими там порядками. Вопрос о безбрачии членов федосеевской общины принял на Преображенском кладбище весьма острый характер. Главные воротилы кладбища стояли за безбрачие и обрушились против брачников, или „новожёнов“, преследованиями, потребовав от последних расторжения браков, проще выражаясь, разойтись со своими жёнами и удалить от себя прижитых в браке детей. При этом следует прибавить, что те же самые воротилы кладбища, так восставшие против брака, не только не преследовали, но поощряли всякий незаконный блуд и тайное сожительство членов своей общины. Лицемерно, под видом благочестия, отказываясь от брака, – в ожидании скорого светопреставления и прекращения рода человеческого, федосеевцы предавались „тайному блуду“, который совершали совершенно не тайно. Детей от незаконных сожительств не оставляли у матери и обязательно отдавали на воспитание чужим людям. Потребовали и от Сенатова, чтобы удалил от себя своих законных детей: сына и дочь. Тогда Сенатов, со свойственною ему прямотой, резко отказался исполнить требование и стал во главе брачников против заправил кладбища. Эта борьба с заправилами кладбища зародила сомнение в Сенатове в правоте беспоповщины вообще. Сомнение скоро перешло в уверенность, что учение о воцарившемся уже антихристе – вздор и, следовательно, спасение в церкви. Сенатов, конечно, после сильной внутренней борьбы, длившейся весьма давно, пришёл к этому заключению. И тогда, т. е., когда истинность православия стала ему ясной, он отказался от своих заблуждений, в которых так долго пребывал, и снова присоединился к церкви. И вот, просветлённый истинной верой, он со свойственным ему пылом, с присущей ему энергией всего себя отдал на служение церкви, на пропаганду истины среди пребывавших во тьме его прежних одноверцев. Вне миссионерской деятельности жизнь для него не существовала. С уст его постоянно лилась проповедь правой веры; проповедь его то дышала любовью и миром, то грозным изобличением и гневом. В том и другом случае в его речах и даже обычных разговорах чувствовалась сила, которая поражала либо своей любовью, либо своей ненавистью и гневом. Когда я сошёлся с Сенатовым довольно близко, долгое время не мог мириться с двойственностью в его характере; правильнее будет, если скажу, не мог понять этой двойственности: несомненная любовь и истинное смирение с одной стороны, злоба, ненависть и гнев – с другой. Это был человек сильных страстей, одарённый красноречием, вдохновенный. Именно таковыми представляю себе пророков ветхозаветных, которые проповедовали гневно, изобличали с ожесточением, стращали отпавший Израиль бедствиями и предрекали ему всякие нападки. Какая разница с временами апостольскими! Проповедники нового учения являлись повсюду с миром и любовью, гнев и ненависть были им чужды; на устах их было царство Божие, которое стремились они внедрить на земле и сделать уделом всего человечества. Живя в Боге, они понимали Его только, как олицетворение всепрощения и любви и сообразно с таким своим высшим пониманием Божества, проповедовали его учение с любовью и только с любовью. Да иначе и быть не могло. Христово учение было свежо в памяти во всей своей совокупности, благодать Господня сияла во всём лучезарном блеске над учениками и ближайшими их последователями и преемниками. Они знали Его, ощущали Его близость и прониклись тем, что составляло Его сущность, т. е. любовью. Ветхий Завет с его мщением, карами, грозными проклятиями и нетерпимостью временно стушевался, был побеждён. Но прошли годы и чистое учение, совершеннейшее Богооткровение заволоклось тучами. То тут, то там, тучи эти принесли с собой из недр забытого и оставленного, казалось навсегда, старое, отжившее и навеки погребённое, т. е. ветхозаветную ненависть, ветхозаветную нетерпимость. На чистом учении христианства появились наросты и столь обильные, что образовали из себя толстую кору, покрывшую всё учение, всё тело Христовой церкви. И всё это, на мой взгляд потому, что Христос сказал, что Он пришёл не разрушить закон, а утвердить его. Этим Он задал человечеству такую задачу, с которой оно по сие время не умеет справиться, у человечества не хватает сил согласовать великие слова Богочеловека настолько, чтоб жить в Нём, т. е. в любви, и в тоже время отрешиться от злобы, ненависти и гнева, которыми насквозь дышит Старый Завет, о котором Христос сказал, что Он пришёл утвердить его. Таким образом, всё наше несчастие заключается в том, что мы дали через чур широкое толкование словам Христа и; считая себя христианами, в сущности придерживаемся больше традиций Старого Завета с его ненавистью и нетерпимостью, чем учения чистого христианства. Отсюда: злоба, ненависть, нетерпимость современных проповедников христианства и всяких миссионеров. Они, эти проповедники и миссионеры христианства, напоминают в своей деятельности не проповедников времён апостольских, когда великое учение было чисто и всецело понято, а тех грозных Обличителей Старого Завета, которые приходили к людям и проповедовали гневно... Пока так будет продолжаться, у нас не будет христианских проповедников и миссионеров, а будут лишь, как и теперь оно бывает, проповедники и миссионеры в духе Старого Завета. Но так быть не должно, ибо Старый и Новый Завет не одно и тоже...

Каждый раз, когда я, бывал, на собеседованиях ли, или частным образом, сталкивался с миссионерами, мне в каждом из них бросались в глаза черты, чуждые проповедникам христианства времён апостольских и ближайших к этим временам. Мне казалось, что предо мной люди, более проникнутые традициями Старого Завета, чем Нового, проповедниками которого они являются. Будем откровенны и скажем прямо: современному миссионеру чужда сущность христианства, – любовь! Отсюда и приёмы его миссионерства – не христианские приёмы. Да, откуда им быть, этим христианским приёмам у миссионеров, когда нет у них ни любви, ни жалости к заблудшим, а являются они к ним, точно становые и урядники с окриками и угрозами. Конечно, бывают и исключения, но исключения так редки, что их можно по пальцам пересчитать. К тому же, эти исключения ещё реже среди официального миссионерства. Среди, официальных миссионеров мне, по крайней мере, не приходилось встречать счастливых исключений. Каждый официальный миссионер прежде всего чиновник и таким он и держится в своей деятельности. В особенности это чиновничество в миссионере бросается в глаза, если он из учёных, облечён властью и имеет подначальных себе, в лице миссионеров ему подчинённых. Такой является на собеседованиях не просто, как проповедник слова Божия, а как персона. Его встречают, снимают с него пальто или верхнюю рясу (смотря по тому, светский ли он, или духовный), помогают снимать калоши, отбирают палку, посох или зонтик и расчищают перед ним путь к возвышению, или кафедре. И вот, на это возвышение, или на эту кафедру, входит миссионер, скажем, из священников. Горделивым, начальническим взглядом окидывает он собравшихся, левой рукой он погладит выхоленную бороду и искусственно-сладким, а в сущности, слащавым голосом произносит:

– Добрые слушатели!

Уж так и принято непременно начинать беседу с обращения к „добрым слушателям“, которое заменяет „М.м. Г.г.“ светских обращений, на светских чтениях и рефератах.

Положим, беседа ведётся с беспоповцами на тему о браке. Тема избитая, всем надоевшая. Всякий наперёд знает, что скажет миссионер, какие тексты прочтёт из святоотеческих книг, и что ответит ему старообрядческий начетчик, и какими текстами он будет отражать обличения миссионера. Таким образом, сущность прений никого из слушателей не может поразить какими-либо неожиданностями. Точно также заранее известно, что беседа закончится обычным результатом, т. е. православные останутся при своём, а старообрядцы-беспоповцы, – при своём, и что каждая сторона будет приписывать победу себе. Казалось бы, при таком порядке вещей, что может привлекать народ на эти собеседования? А ведь народу на этих собеседованиях бывает всегда немало. Что же в них, в этих собеседованиях интересного, привлекательного для той и другой стороны, т. е. и для православных, и для старообрядцев? А вот что: интересна не сущность собеседований, а тот своеобразный приём ведения бесед, который выработан временем и освящён обычаем. Приём этот ничего общего не имеет с христианским смирением и другого названия ему дать нельзя, как спортивным. Да, спортивный приём в деле миссионерства! Как это ни чудовищно, но это так! Кому принадлежит честь привития этого приёма в собеседованиях: православным ли миссионерам, старообрядческим ли начетчикам, – судить не берусь; да это и не важно. Важно то, что приём этот существует на собеседованиях и не только существует, но и господствует. Господствует настолько, что из-за него собеседования потеряли свой первоначальный смысл: служить средством убеждения колеблющихся, привлечения отпавших и, вообще, утверждения истины, а превратились в словесный спорт между миссионерами и начетчиками.

– Кто кого?

Вот чем и до настоящего времени интересуется публика на собеседованиях о вере, т. е., кто одержит верх и переговорит своего противника: миссионер ли начетчика, или – наоборот. Тут, таким образом, дело первостепенной важности, дело веры превращается в забаву, в игру словами, в подсиживание противника, в устройстве ловушек, в ловких ударах, в неожиданных выпадах и тому подобное... Противники друг друга не жалеют, нападают друг на друга с озлоблением, не щадят друг друга вплоть до личных оскорблений.

– Так ты брак отвергаешь? – добродушно, голосом праведника предлагает учёный миссионер-протоиерей вопрос начетчику-беспоповцу, человеку зрелых лет.

– Не признаю, – отвечает начетчик.

– А деточки у тебя имеются?

– Трое.

– Трое?.. Мальчики, или девочки?

– Два мальчика и одна девочка.

– Так, так, – добродушно качает головой миссионер, – два мальчика и одна девочка... А скажи, пожалуйста, а жена у тебя имеется?.. Был ты женат?..

Начетчик, разумеется, поражён вопросом и сконфужен, а торжествующий миссионер победоносно оглядывает слушателей и, наступая на начетчика, добивает своего противника грязным изобличением.

– Добрые слушатели! – голосом назидания говорит миссионер. – Он, – тут следует презрительный жест в сторону начетчика, – сам признался, что жены у него не было, а дети есть!.. Какой же он бесстыдник!..

Раздаётся смех среди православных и ропот среди беспоповцев.

Задетый за живое беспоповец несколько оправился, сорвался с места и выкрикивает на память текст из святоотеческих книг, в котором рисуется внешность диавола, обросшего длинными волосами и заканчивает свой выкрик, тыча перстами на миссионера.

– Это про тебя написано!.. Ты и есть волосатый диавол!..

– А ты развратник!.. Ты блудник!..

Далее продолжается, на потеху слушателей, эта милая перебранка между простецом-начетчиком и учёным миссионером-протоиереем и в воздухе то и дело раздаётся: – „волосатый диавол“, „ развратник!.. блудник!..“

А когда беседа кончается и слушатели собираются группами в ближайших к месту беседы чайных, идут бесконечные разговоры о том: кто кого?

– А ведь отец протоиерей ловко его смазал, – смакует один. – Как он это его: – „есть детки?“ – „Есть.“ – Сколько?“ – „Трое.“ – „А жена есть?“ – „Нет.“ – Значит, ты блудник“... Ха, ха, ловко...

– И никакой тут ловкости нет, а одно демонское коварство... Надругательство над человеком!.. – раздаётся в ответ с соседнего столика, у которого заседают за чайком и пьют его из принесённых с собой собственных блюдечек беспоповцы. – Диавол... Чисто диавол волосатый...

И опять затевается спор о том: кто кого?.. Православные хвалятся ловкостью и находчивостью о. миссионера; беспоповцы ругаются волосатым диаволом, коварным демоном и превозносят своего начетчика. Препирательства переходят с одной стороны в кощунственную хулу на православие и его священство, с другой стороны – на издевательство и брань беспоповщины. О сущности поставленного на собеседовании серьёзного вопроса о браке никто даже не вспоминает; как будто вопрос этот улетучился из памяти представителей обеих сторон, а вот взаимные ругательства и укоризны, сопровождавшие прения, остались в памяти у всех и служат материалом для дальнейших распрей и взаимной розни среди православных и старообрядцев в чайной.

В течение последних трёх лет я аккуратно посещал летние собеседования в московском единоверческом Никольском монастыре, что у Преображенской заставы. Собеседования происходят там на открытом воздухе, на монастырском дворе. Из сотни прослушанных там бесед только некоторые отличались серьёзностью, производили впечатление, и против пользы их и нужности нельзя было спорить. Это бывало только в тех случаях, когда со стороны православных являлись не облечённые властью, числящиеся на постах, учёные и прославленные оо., а миссионеры-добровольцы, из ревности к вере явившиеся поговорить о вере. Если у этих мало привычных к публичным прениям добровольцев отсутствовали развязность и красноречие, если в их речах чувствовалась робость; если не так быстро они находили нужные тексты, – то всё это искупалось их искренностью, их глубокой верой, которая сквозила в их интонации, в их безыскусственных жестах и в той простоте, которая свойственна истинному смирению. Отсутствие показной красоты, театральности с избытком пополнялось красотой внутренней, т. е. той красотой, которую дают честная убеждённость и глубокая вера. Эти миссионеры – добровольцы не прибегали ни к каким бы то ни было ухищрениям, не нападали на противников, не ругали их. Не мудрствуя лукаво, они излагали свои доводы, подкрепляя их соответственными текстами из святоотеческих книг, терпеливо, с кротостью выслушивали возражения и, опять-таки, с той же кротостью вторично их оспаривали. На этих немногих беседах так и чувствовалось, что люди и с той, и с другой, стороны пришли сделать Божье дело, во взаимной беседе выяснить истину... Тут уж не имели места ни ругань, ни брань: миссионеры не нападали на старообрядцев, не делали злобных взглядов, не укоряли их, не изобличали во что бы то ни стало, а разъясняли им истину, поучали их со смирением, и старообрядцы это чувствовали, не могли не чувствовать, и тоже держались на высоте: не хулили православие, не надругались над миссионером, не поднимали его на смех.

Повторяю, таких бесед было немного, всего 3–4 в течение трёх лет. Все остальные собеседования шли по обычному шаблону и редкое из них оканчивалось без взаимных укоров, без озлобления, а многие прямо-таки со скандалами.

Надо правду сказать, скандалы производили старообрядцы, но всякий раз они имели к тому повод, который давал им не в меру ретивый миссионер.

V.

Я как-то раз встретился случайно с добровольцем-миссионером, собеседование которого произвело на меня прямо чарующее впечатление, и спрашиваю его: – Почему вы не приходите беседовать?

Доброволец-миссионер горько улыбнулся, махнул рукой и робко говорил: – Нельзя мне... Я ведь так, по своей охоте...

– Знаю, что вы по своей охоте. Это-то хорошо... Вы прекрасно беседуете... От вашей беседы было много пользы...

– Не знаю... Может быть и была польза, – с необыкновенной скромностью проговорил доброволец-миссионер. – Большое к этим беседам имею влечение... Так сладостно разъяснять истину... Ведь как-никак, хоть и скажем – закоренелый раскольник, но ведь он брат мне, русский человек... Хочется рассеять его заблуждения... Желательно обратить его к истинной вере...

– Разумеется, – согласился я. – Если у вас есть такое влечение и такие желания, то почему вы не приходите больше беседовать?

– И желал-бы, да... – Он как-то безнадёжно махнул рукой, грустно поник головой и замолчал.

– Что же вы не договариваете? – пристал я к нему. – Тут, очевидно, что-то есть, что не от вас зависит.

– Так-то оно так. Но, право, не хотелось бы рассказывать... Как бы не согрешить...

– Какой же тут грех? Пожалуйста, расскажите.

– Так и быть, – после некоторого раздумья проговорил доброволец-миссионер. – Расскажу вам всё без утайки, только вы меня. Христа ради, простите и не сочтите сплетником. Вы, вот, говорите, что беседа моя принесла пользу. Если это так, то хвалю за эго Господа. С радостью и ещё побеседовал бы и не раз и не два раза, а, пожалуй, хоть и всякий праздник. Потому, влечение у меня к этому делу большое: имеется у меня ревность Божьему делу послужить. Только вышло так, что не суждено мне... Значит: не достоин я... – Он глубоко вздохнул и продолжала: – Было это так. Как это я вам докладывал, влечение имею к беседам. Набрался я храбрости и выступил. Бог помог – всё обошлось благополучно: не оконфузил себя. Ну, думаю, в следующий праздник опять беседовать буду и на душе было так радостно. Помилуйте, и как тут не радостным быть, когда удостоился такому делу послужить: шутка ли, заблудшим указывать путь ко спасению. Прошло несколько дней. Занимаюсь своими делами и всё о том думаю: вот праздник опять настанет и пойду беседовать. Только случилось так, что больше беседовать не пришлось... – Он опять вздохнул. – Сижу это так, – утром это было, – чай пью, входит жена и говорит: „Рассыльный пришёл с книгой, пакет принёс и требует, чтобы расписался в получении...“ Что за притча, думаю: никогда никаких пакетов не получал? По какому бы это случаю ко мне пакет? Даже струхнул немножко. Делать нечего, расписался в получении и взял пакет. Распечатал, читаю... Прочёл и удивился... Пишет мне о. миссионер в бумаге за номером, что так как приставлен он от духовного начальства руководительствовать беседами в Никольском монастыре и следить за тем, чтобы там всё было по программе, а я производил беседу, ему не сказавшись, то в следующий раз обязан ему заранее объявить о своём желании побеседовать и представить ему программу, которую он будет рассматривать и утверждать... Без его разрешения вперёд, чтоб я беседовать не смел, ибо не имею на то права... Всё бы это ещё ничего. А вот в чём закорючка: „а о той беседе, которую вы уже провели без моего разрешения, – пишет дальше о. миссионер, – прошу вас немедленно мне доставить письменный отчёт...“ Ну, уж это требование меня совсем огорошило. Какой такой мне ему письменный отчёт доставить? Во-первых, к писанию-то не особенно я привычен; а затем, для чего и кому нужен мой письменный отчёт?.. Побеседовал и слава Богу! Зачем об этом отчёты писать?.. А затем, скажите: могу я разве запомнить всё, как беседу провёл? Ведь, когда стоишь перед народом-то, большое волнение тебя обуревает, разве запомнишь, что ты сказал и как сказал в точности? Ну, а всё, что тебе возражают, легко запомнить? Ведь человек, когда перед народом стоит, не на себя надеется, а на Бога: Его дело защищать пришёл и никаких у него собственных мыслей и слов нет, а что и как внушит ему Господь, так он и поведёт беседу... Весь, так скажу, отдаёшься на волю Его и Он тобой руководит так, что и слова нужные у тебя найдутся и мысли твои будут правильные... А как беседа кончилась, самому себе дивишься: откуда все это у тебя бралось?.. И кажется мне, что точно не я беседовал, а кто-то другой, который меня поумнее будет... И впрямь, когда беседуешь, – другим человеком становишься: чувствуешь себя точно поумневшим, одухотворённым... Никак иначе полагать нельзя, что это Божья помощь к тебе приходит... А вот, кончилась беседа и ты по прежнему дурак дураком...

– Ну, уж дурак дураком? – перебил я с улыбкой. – Зачем вы так низко о себе думаете?

– Именно: дурак дураком! – с убеждением повторил мой собеседник. – Потому, когда собеседование окончится, никаких умных мыслей в голове нет, и когда приходит желание вспоминать в подробности, как провёл беседу, в голове всё перепутывается и никак не вспомнишь, в каком порядке происходило всё... Какие же тут отчёты писать?.. Разве возможно?..

Мой собеседник замолчал.

– Так вы и не написали? – перебил я молчание.

– Куда-же?.. Нет, не написал...

– И с вас вторично не потребовали, чтобы написали?..

– В тот же день, вечером, получил второй пакет от другого о. миссионера, которому тоже поручено надзирать за беседами и тот тоже требовал, чтобы ему подробный отчёт доставил и без его разрешения чтобы впредь не беседовал...

– Вы и другому о. миссионеру тоже не написали?

– Есть у меня время канцелярию заводить, – с некоторым раздражением ответил мой собеседник. – К тому, ведь сказал вам, к писанию не привычен...

– Чем же дело кончилось?

– А вот чем: встретился я с одним из о. о. миссионеров на беседе, куда я уж явился, как слушатель, а не как участник. Подходит ко мне о. миссионер и строго спрашивает: – „Что же это вы до сих пор мне отчёта о прошлой беседе вашей не прислали?“ – „А для чего, – спрашиваю, – это нужно?“ – „Для общего, – говорит, – отчёта.“ – „Кому?“ – „Не ваше, говорит, – дело: порядок такой.“ – „Я писать не привычен, да и недосуг мне.“ – „В таком случае, вам больше беседовать нельзя.“ На этом и покончил свой разговор со мной. Потом, – продолжал с грустью миссионер-доброволец, – я узнал, что очень много начальствующих заведуют беседами, получают за это большие жалования, награды и за это должны за этим следить, отчёты доставлять, чтобы всё было видно на бумаге, как они порученное им дело ведут. Чем больше они испишут, тем больше им награды дают... Они насчёт бумаги и стараются, чтобы больше её исписать, и в этом их заслуга... Только, я так полагаю, что для Божьего дела совсем этого не нужно. Вы, как думаете?

– Полагаю, что не нужно.

– А начальство иначе об этом судит? Впрочем, не будем никого осуждать, – грех...

Собеседник мой подал было мне руку, чтобы попрощаться, но тут же опустил её и, улыбнувшись, произнёс:

– А ведь я вам не всё досказал... Было бы смешно, если б не было так обидно... Рассказать вам уж до конца, что ли?..

– Пожалуйста, прошу вас.

– Прошло немного времени и, представьте себе, сам о. миссионер пожаловал ко мне на квартиру. – „Если, – говорит, – вам затруднительно самому составлять отчёты о ваших беседах, мы это дело уладим, а вы уж приходите беседовать; я вам разрешаю“. – „Да как же это уладите?“ – спрашиваю. – „Да, так: мы поручим другому, чтоб записывал и нам отчёт доставлял“. – „Значит, всё, что буду говорить, запишут“? – „Именно“ – подтвердил о. миссионер. – Я на это согласиться не мог. Помилуйте, как это можно? Если будешь знать, что каждое твоё слово запишут, страшно будет говорить: ведь и так немного умного скажешь, а тут от боязни запутаешься... Какая же это будет беседа, если за каждое своё слово отвечать должен? К тому, если ещё я скажу одно, а приставленный, чтобы записывать, по ошибке, иначе это на бумаге изобразит... Как же я за его ошибки отвечать должен? Очень мной миссионер остался недоволен, за мой отказ беседовать. Но видит Бог, не мог я на это своё согласие дать...

VI.

Но к московским собеседованиям я ещё возвращусь, а пока надо же мне, наконец, покончить с описанием обеда, которое начал в третьей ещё главе.

Итак. Примирение между мной и Г. В. Сенатовым состоялось. Ник. Петр. сидел некоторое время молча и, судя по морщинам, появившимся на широком его лбу, полагать надо, обдумывал слышанное от меня, что совершенно подтвердилось, когда он, наконец, заговорил:

– Так, – начал он, и в тихом его голосе слышались грустные ноты. – Так, значит, очень ругают газету, что так много в ней уделяется места церковным вопросам? И вас, – он обвёл нас глазами, – это огорчает? Напрасно. Настанет время, может быть и я до этого доживу, а вы, молодёжь, уж непременно, когда этими вопросами займутся все: и либералы, и консерваторы, и даже радикалы, и верующие, и неверующие... Религия для России – всё! Если суждено нашей родине сыграть великую историческую роль, то только на религиозной почве. У нас есть великая тайна, которую пока храним про себя, но настанет время, и мы обнаружим эту тайну перед народами Запада, цивилизация которых дошла уже до своего конечного пункта и не только не дала счастья людям, но и не может его дать... Евангельская истина: „не хлебом одним будет жить человек“... останется вечно непреложной... Западная цивилизация с этой истиной не почла нужным считаться. Отсюда, она отождествила культуру с техникой, с знанием, с удобствами жизни, с роскошью... Но культура и знание не одно и тоже: первая есть дух, второе – материя. Дух сильнее материи и должен её побеждать. С одной материей далеко не уедешь. Крах западной науки уже настал: Франция, – самая цивилизованная страна, – вырождается на наших глазах; её погубил материализм. На ту же гибель обречена и вся Европа. И всё это потому, что Евангельская истина: „не единым хлебом“... не была Западом усвоена. Нивелировка человечества при посредстве техники лишает это человечество самого главного, самого ценного: – одухотворённости и творчества, т. е. опять-таки творчества духа. Материализм – божок современной цивилизации Запада, вырабатывает людей машиноподобных; о развитии мускулов и физической силы печётся этот божок, об их усилении и большей производительности, точно человек только машина производства, а не создан по образу и подобию Божьему... Мыслим ли такой порядок? Не отомстит ли за это Великий Дух? Конечно, отомстит!.. Мщение уже наступило и только слепой его не видит. Оно выражается в той неимоверной роскоши, которая всё растёт и растёт и росту которой конца не видно; в материальных потребностях, которые увеличиваются и... И то, и другое создают презрение к труду, стремление к пользованию жизнью в смысле животном... Западная цивилизация будто имеет на своём знамени великие начала, как „законность“ и „справедливость“... Да эти начала сам сатана выдумал. Что может быть жёстче „законности“, черствее „справедливости“? Христианство этих подлых терминов не знает; не знает их наше русское Православие; оно знает, что люди немощны, и проповедует милость, одну только милость и снисхождение. В этом сила христианства, в этом сила нашей Православной Руси...

По мере того, как Η. П. продолжал говорить, большие голубые глаза всё более и более сверкали, а его мягкий, тихий, бархатный голос возвышался и креп. Морщины на лбу его изгладились и на лице его появился румянец. Вся фигура его дышала оживлением и казалась одухотворённой. Я всего только несколько раз видел его в таком состоянии. Свойственная ему застенчивость, как будто, исчезла; исчезла также, присущая чертам его лица, некоторая суровость.

– Да, – продолжал Η. П. с возрастающим одушевлением, – сила Руси в её смирении, в её глубокой вере, в её всепрощении... Запросы духа лежат в основе характера русского народа. Отсюда: наш раскол с его многочисленными разветвлениями; отсюда: все вновь нарождающиеся религиозные секты и толки... Люди ищут Бога: они не довольствуются одним хлебом; одной физической сытостью они не могут себя удовлетворять; ей одной они не могут насыщаться: духовный голод для них мучительней физического. Это свойство русского народа прекрасно выразил Достоевский одним словом, назвав русский народ – „народом-богоносцем“. Когда наступит всеобщий крах; когда люди перестанут понимать друг друга; когда всеобщая нивелировка в потребностях, в быте будет доведена до того единообразия, к которому подгоняет человечество современная цивилизация, – наступит именно то, против чего, аки бы, борется эта самая современная цивилизация: произойдёт великая путаница в понятиях; вторично настанет смешение языков... Современная наука, – это та же Вавилонская башня. Подобно ей, она зиждется на одном разуме без участия Бога, без участия веры в Него... И как рухнула Вавилонская башня, так рухнет современная наука... И тогда, и тогда-то русский народ обнаружит свою тайну. Он обнаружит всю тайну, которая уже почти две тысячи лет уж не тайна. Ибо всенародно была она возвещена человечеству Христом, Его апостолами и последователями Его, которые восприняли истину во всей её полноте, во всей её сущности... Но прошли столетия, народы растеряли истину и она опять стала для них тайной... Вместо одной чистой истины, появилось много мнимых истин... Из этих мнимых истин, которые всё возрастали и возрастали в своей численности, сложилась башня повыше Вавилонской... И если, когда рушилась Вавилонская башня, произошло смешение языков, то трудно представить себе, что произойдёт во время развала современной башни, кирпичами для которой при сложении её, послужили мнимые истины, от современной науки... Настанет хаос!.. Тот хаос, о котором говорится в Апокалипсисе... Восстанет брат на брата, сын на отца, матери будут пожирать собственных детей, плоть восторжествует над духом и люди будут пожирать друг друга... Когда европейские народы дойдут до такого скотоподобного состояния, – а дойдут они до него непременно, – русский народ выступит на всемирную арену со своей тайной, т. е. со своей верой, которую он сохранил, и которая для всех превратилась в тайну...

Η. П. задумался. Мы все сидели вокруг стола, затаив дыхание.

– И выступит русский народ, вооружённый своей глубокой верой во всей своей целостности, – продолжал Η. П., после довольно продолжительного молчания. – Ибо, к тому времени наши внутренние религиозные раздоры окончатся и русский народ сплотится воедино, как то было до Никона...

– Неужели это будет? Неужели религиозные раздоры на Руси прекратятся? – перебил его Трескин.

– Прекратятся! – с твёрдым убеждением ответил Η. П. и продолжал: – Вся беда в том, что, за малыми исключениями, никто не понимает психологию нашего раскола. Не понимают этой психологии не только наше образованное общество, но и высшие представители нашей, так называемой господствующей Церкви. Даже такой громадный человек, как Филарет, и тот не понял сущность русского раскола. Вам известно: меня он удалил из профессоров московской академии за то, что я в своих лекциях отдавал справедливость расколу... Удивительно ли, после этого, если раскол не понимают и наше высшее общество, которое отождествляет его с невежеством, и ваше церковное управление, которое смотрит на раскольников только, как на упорных фанатиков, как на злых отступников, как на закоренелых преступников – отщепенцев от Церкви Христовой... По внешним своим признакам, наш раскол, как будто, оправдывает такие на него взгляды. Но по сущности своей, по своей внутренней психологии, он представляет из себя явление глубоко отрадное, вытекающее из сущности же национально-русского православия. Именно национально-русского православия, а не византийского. Мы взяли у Византии православие в тот момент, когда там оно уже стало вырождаться, когда чистота его там стала блекнуть, и возродили его у нас самобытно, и сообщили ему вновь тот блеск, то сияние, которые были ему присущи с начала времён. В православии русский человек нашёл себя, нашёл свою самобытность и свершил то великое дело, создал то могучее государство, которое именуйся Русью. Всё шло хорошо: крепла, созидалась и сложилась Русь в огромное государство и было оно крепко спаяно, пока русский народ жил традициями, сложившимися на фундаменте его национального православия. Так было до Никона, так было и после Никона, вплоть до Петра. Тут началось разложение, которое продолжается на пространстве всего Петербургского периода нашей истории. Петра наши раскольники называли Антихристом. В известном смысле это и так. Пётр по натуре своей не допускал никакой мистики, следовательно, вера, истинная вера была ему чужда. Отсюда, он и разошёлся с своим верующим народом. Человек громадных дарований, великий работник и ещё больше практик, по нынешнему реалист; он задумал по своему осчастливить Россию. Достиг ли он своей цели, сделал ли Россию счастливой? С точки зрения современного Запада – да: с точки зрения православно-русского, – нет. Пётр практик обладал громадным практическим умом и, соразмерно с этим умом, обладал громадной волей; при этих своих качествах он, естественно, обладал громадным умением делать, да, делать, но не творить. Ибо, творчество помимо ума и воли требует ещё и вдохновения, одухотворения. Ни того, ни другого у него не было, ибо у него не было веры. Пётр в своём делании не был зиждителем, а был разрушителем. Будучи сам человеком без веры, он пожелал уничтожить эту веру у своего народа. В православной Руси времён Петра такие кощунственные выходки, как публичные процессии антирелигиозного характера с „всепьянейшими“ кардиналами и „всепьянейшим“ папой во главе не могли не возмутить дух веры простого русского народа. Уничтожение патриаршества, насильственное ломание старорусских обычаев, одновременное посягательство и на верования, и на быт не могли не породить протеста, не могли не посеять розни и в жизни, и в церкви. Часть интеллигенции пошла за царём, увлёкшись его материалистическими стремлениями; другая часть со всем русским народом сохранила своего Бога и не захотела променять Его исключительно на блага материальные, которые навязывал им насильно Пётр. Тут-то собственно начался раскол, настоящий раскол в русской жизни; тут, этот раскол, помимо религиозной своей сущности, получил ещё другую сущность, не менее важную, чем религиозная. Русский народ стал протестовать против посягательства на исторически сложившийся национальный свой быт. Для него религия и быт составляли нечто неделимое. Ибо на пространстве 8 веков русский быт сложился на почве православной религии. И в это же время русский народ возвеличил своё православие и сросся с ним. Таким образом, психология русского раскола не исчерпывается только религиозными недоразумениями, она гораздо глубже: она заключает в себе протест против навязываемых русскому народу и ему несвойственных форм жизни и быта. Русский народ не желает поступиться своими национально-самобытными особенностями, ему дороги старые обычаи, старый уклад жизни, им самим выработанные, им самим найденные и его характеру соответствующие. Он, русский народ, нашёл своё собственное „я“ и не желает быть поглощённым другим „я“. Вот психология раскола: это борьба за родной быт, за свои национальные особенности и за своё собственное „я“. Все эти споры о двоеперстии, троеперстии, о сугубом аллилуия, о том, как произносится имя Христа: „Исус“ или „Иисус“, и даже спор о старых и новых книгах, – всё это только внешние признаки, так называемого, раскола, а под этими внешними признаками кроется причина настоящего спора, настоящей борьбы; это, – борьба за русский быт, это спор за русскую национальную идею. Устройте жизнь по-русски, возвратитесь к национальному быту, дайте Церкви воссиять по-старинному, устройте приходы на началах истинно русских: с выборным духовенством, со священниками-пастырями, а не чиновниками, с архиереями, управляющими своими епархиями, а не губернаторствующими в них, с участием мира в управлении приходами; восстановите древнее, истовое православное богослужение, выберите патриарха; одним словом, устройте Церковь соответственно с бытом и укладом жизни русского человека – и исчезнет раскол. Да, исчезнет раскол и станет жить русский народ в единении... И тогда он выполнит свою мировую задачу, Он скажет народам своё слово! Откроет им свою тайну...

Η. П. вздохнул и обвёл всех нас своим взглядом.

– Я, – продолжал он, – прочёл вам целую лекцию в своё оправдание. – Он усмехнулся. – Теперь, надеюсь, вы поймёте, почему уделяю в газете так много места религиозным вопросам. Будущность России находится исключительно в зависимости от устройства церкви. Когда будет устроена русская церковь, – будет устроена Россия. Настанет время и устройством церкви займутся все русские люди: и верующие в Бога, и не верующие в Него, но любящие свою родину. Ибо поймут, что сила России, могущество её – в церковности, в вере, в нашем Православии... Да, в Православии! Ибо только православный истинно верует, истинно христианин... Католичество перестало быть церковью: там клир отделился от мира (мирян), лютеранство и прочие отделившиеся от Рима вероисповедания суть скорее философские секты... Истинное христианство только у нас, оно сохранилось только в нашем русском Православии. Оно восторжествует и воссияет, когда будет устроена церковь, и тогда сообщит нашему отечеству такую силу, такую мощь, перед которыми преклонится мир... Ибо, наперекор всяким теориям о создании мира, его создал Бог, Который не только создал его, но управлял и будет им управлять через уверовавший в Него народ свой! И подобно тому, как прежде избрал Он Израиля, который не оправдал возложенную на него миссию, отвергнувшись от Сына Божия, – Он ныне избрал русский народ Своим новым возлюбленным Израилем, который исполнить Его миссию до конца. Не даром Русь именуется Святой Русью! Да, она одна теперь только свята, ибо живёт в Боге и для Бога: всё же остальные народы поклоняются золотому тельцу и другим идолам. Значит, задача состоит в том, чтоб устроить во всем блеске дом Божий, т. е. церковь и тогда настанет на Руси и царство Божие во всём своём сиянии и могуществе... Вы поняли меня? – закончил Η. П. вопросом, обратившись взором к Г. В. Сенатову.

– Понять-то понял, но... – Сенатов видимо стеснялся договорить.

– Но не согласны? – договорил за него Η. П.

– Да, не согласен?.. Во многом не согласен. – Оно, положим, быт... но и старые книги святы, а новые не имеют святости... Затем: двоеперстие и прочее не мелочи... Истинная вера... Всё важно для истинно верующего... Потому, предки...

Η. П. махнул рукой и, улыбаясь, перебил Сенатова:

– Знаю, всё знаю, что вы хотите возразить, но оставьте теперь. Поразмыслите обо всём, что я сказал, и мы ещё об этом потолкуем особо с вами... А затем я ещё скажу... То, что ещё скажу, – вторично обратился Н. П. к Сенатову, – вам, Гавриил Васильевич, будет совсем непонятно и с этим вы никогда не согласитесь и усмотрите в моих словах великую ересь... Я скажу, что всё наше старообрядчество православно, истинно православно...

Сенатов покраснел весь и так и привскочил с своего места.

– Это… Это действительно ересь!.. Никита Петрович, разве так можно говорить!.. Вы раскольников называете православными!..

Η. П., не обращая внимания на Сенатова, продолжал.

– В то время, когда раскол в католической церкви произошёл из-за протеста разума против испорченности Рима, который стал безбожным и развратным, из-за алчности, жестокости и корыстолюбия католического клира сверху до низу: начиная от пап и кончая простыми священниками, так что всем стало невмоготу, у нас раскол произошёл не на основах разума, а на основах исключительно веры. Там, на Западе, раскол сделали люди передовые, светские, по-светски мыслящие, отчасти даже заражённые безверием. Протестуя против Рима, они в сущности одновременно подкапывались и под саму веру, стремясь подчинять веру критике разума и отвергая в вере всё то, что с разумом не согласно. Идя по этому пути, начиная от Лютера и его современников гуманистов, в наши дни этот раскол дошёл до того, что многие христианские общины выродились в исключительно философские секты и потеряли даже понятие об истинной вере. Отсюда уж один шаг до полного атеизма, к которому Запад, если ещё не дошёл, то дойдёт. Таким образом, начинавшийся при Лютере протест против Рима заключал в себе протест против веры вообще, сначала замаскированный, скрытый, потом всё больше и больше обнаруживавшийся и в наши дни уже совсем обнажённый. Не то у нас. У нас раскол произвели люди простые, верующие, которые в делах веры не хотели, да и не смели считаться с разумом. Когда дело касалось Бога, они инстинктивно, слепо стремились сохранить во всей своей неприкосновенности то, что получили в наследие от предков. Отсюда, когда им показалось, что на это наследие делается посягательство, они запротестовали, запротестовали во имя неприкосновенности своей святыни, во имя Бога, Который для них был дороже жизни, во имя веры, которая составляла сущность их жизни, во имя неприкосновенности всяких мелочей, которые для них не были мелочами, ибо для этих верующих людей всё было важно, всё было значительно, если это касалось установившихся обычаев, вошедших в склад их религиозного русского быта, их церковно-приходского строя, выразившегося в старинно-русском Православии. Протестуя и внешне отколовшись, наш раскол никогда, таким образом, не переставал быть православно-русским и не только не перестал жить по православному, но, обособившись и замкнувшись, ещё больше утвердился в русско-православном житии...

– Никита Петрович, но ведь они же еретики!.. Какие они православные!.. – каким-то хриплым криком перебил его речь Сенатов.

– Это уж другой вопрос, которого касаться не буду теперь, – с присущим ему спокойствием остановил Η. П. Сенатова. – Да мне теперь уж некогда: нужно передовую статью написать. Так вот, – обратился Η. П. к нам, молодым, – надеюсь, вы поняли, что нет в России вопросов важнее вопросов церковных и заниматься ими не зазорно... – Он тихо засмеялся. – А вы, С. К., – обратился он ко мне, – если опять попадёте в Артистический Кружок и перед вами будут хулить нашу газету, не огорчайтесь, пускай худят, а мы всё-таки будем продолжать наше дело, как мы его понимаем...

Η. П. встал из-за стола, дружески кивнул всем головой и удалился к себе наверх.

С. Эфрон (Литвин)

(Продолжение следует).

(Ответ на письмо свящ. о. Н. Боголюбова).

В № 11 „Мисс. Обозр.“ помещено письмо свящ. Н. Боголюбова. Основная мысль письма та, что делать перевод св. Писания на малорусский язык нет нужды, так как теперешние малороссы не поймут такого перевода: в нём будет много для них непонятных слов, да и самого-то малорусского языка не существует уже давно. Русский перевод о. Боголюбов признаёт при этом вполне понятным для малороссов. Посмотрим, насколько основательно и правдиво это мнение о. Боголюбова.

Перевод св. Писания, в частности св. Евангелия, на народный язык в истории церкви всегда был вопросом первостепенной важности, вопросом самым жгучим и жизненным, живым, как жива сама жизнь, как жива вера, питающаяся словом Божиим. Все лучшие умы и церковные деятели стремились к осуществлению этой великой нужды верующего общества – знать и разуметь книгу живота вечного. Не святые ли братья Кирилл и Мефодий, наши великие учители, столько потрудились для этого великого дела? Не святой ли Стефан Пермский только потому и имел успех среди зырян, что говорил им на их родном языке? А эти переводы Писания Библейского Общества на сотни языков, и достигнутая этой работой известность евангелия „концам земли“? Кажется, не будет скоро нации, которая не слышала бы благовестия о Христе на родном языке. Конечно, человеку свойственно ошибаться. Но сказать, что солнечный свет не нужен, полагаем, не может даже и слепец. Никто, кажется, ещё не сказал, что в душном, испорченном воздухе растение будет так же хороша развиваться, как и в чистом воздухе при солнечном свете. Точно также нельзя доказать и того, что переводить св. Писание на разные языки не надо. Если для малороссов не надо переводить св. Писания на малорусский язык, то какая же надобность явилась в переводе св. Писания на языки, положим, немецкий, английский, зырянский, чешский, татарский и прочие?“ Были, ведь, и греческий и латинский переводы, ими и можно было бы пользоваться людям всех времён и народов и... однако св. Писание переводилось и переводится на разные языки. Иначе и быть не может. Ведь само Писание говорит: „языки возглаголют новы“ (Мк.16:17). Эти слова прекрасно объяснены в книге Деяний Апостольских (Деян.2:1–47), и комментарии к ним лишни.

О. Боголюбов ошибочно смотрит на дело. Чтобы говорить так догматически, как говорит о. Боголюбов о таком великом предмете, надо иметь большую смелость. Даже церковь римско-католическая, и та не раз признавала необходимость перевода св. Писания на родной язык католиков. По нашему пастырскому разумению, написать письмо, подобное письму о. Боголюбова, значит сказать о данном предмете ex abrupto, исказить очевидное, замолчав ясные, как Божий день, неоспоримые факты истории.

Перевод св. Писания на малорусский язык без сомнения необходим, как необходим перевод св. Писания и на языки других народов. Бояться же, что малороссы не поймут своего же языка, крайне неосновательно: нам не хочется допустить даже мысли, чтобы ещё кто-либо мог высказаться в смысле письма о. Боголюбова. Несправедливо в высшей степени и то положение последнего, что малорусского языка теперь не существует. Неужели можно допустить мысль о том, что народ в таком своём громадном числе (почти 25 миллионов) за какие-нибудь 250 лет утратил свой язык? Нет ещё тех хартий (кроме хартии о. Боголюбова) и летописей, в которых была бы произнесена вечная память малорусскому языку! Сказать, что малорусского языка ныне нет, – это значит не знать, где ты живёшь и что делается около же тебя. Отсылаем о. Боголюбова в Кубанскую область к черноморцам, к потомкам тех славных запорожцев, которые всегда стояли за Русь святую и веру православную... пусть там он сам убедится, существует ли малорусский язык на свете или нет? Пусть о. Боголюбов проедется и по Харьковской, Полтавской, Черниговской, по всей Екатеринославской и другим южным губерниям, и сама беспристрастная действительность покажет ему, что малорусский язык ещё жив.

Что же касается всяких непонятных слов, которые, по мнению о. Боголюбова, могут встретиться в новом переводе Писания и послужить такой важной причиной, что из-за них не стоит переводить слова Божия на малорусский язык, то это дело столь обыкновенное, что на него не стоит и внимания обращать. Непонятные слова и обороты речи могут для всякого встретиться в любом языке; равносильно и утрата слов и оборотов в языке – явление известное; оно имеет свои естественные причины и никакого затруднения для решения вопроса о переводе не должно представлять собой. Не переводить св. Писания на малороссийский язык по такому мизерному мотиву, какой выставил о. Боголюбов, слишком несправедливо. Говорить же, будто бы все малороссы будут смеяться, издеваться над св. Писанием на своём же языке, как смеялись прихожане о. Боголюбова над книгой какого-то агронома, позволительно далеко не всякому: ведь то была простая книга, а не слово Божие, и не все же малороссы настолько развиты и умны, как прихожане о. Боголюбова, чтобы слово Божие обратить в предмет шутки и смеха.

Остаётся спросить о. Боголюбова, все ли его прихожане вполне понимают св. Писание в переводе на русском и славянском языках? Думал ли он об этом когда-нибудь? А знает ли о. Боголюбов, что даже образованные люди уже открыто говорят, что язык нашего богослужения не вполне понятен не только простому люду, но и им?

Скажем в заключение: перевод св. Писания на малорусский язык, находился в руках таких компетентных лиц, как напр., Морачевский, а редакцию перевода принял на себя св. Синод, поручив её особой комиссии под руководством природного полтавского малоросса, известного епископа Парфения. С уверенностью полагаем, что редакторы сумеют справиться с этим делом. Нам же остаётся только ожидать окончания его и принести благодарность переводчикам, что благодаря их трудам все мы, малороссы, будем иметь возможность возносить хвалу Богу на нашем родном языке.

Свящ. Александр Адриашенко

I. О крестном знамении

«Да не стыдимся исповедывать распятого, с дерзновением да изображаем рукою знамение креста на челе и на всем»,

Св. Кирилла еп. Иерусалимского Огласит. поуч. ХIII, 36.

В приведённых словах св. Кирилла Иерусалимского содержится заповедь св. церкви о крестном знамении. Кто отвергает эту заповедь и отказывается от крестного знамения, тот отвергается от матери своей церкви православной; а кому церковь не Мать, тому и Бог не Отец.

И к числу таких лиц присоединился ты, брат Лукьян, объявивши себя штундистом и отказавшись от крестного знамения. Ты говоришь, что крестное знамение не угодно Богу, потому что оно творится рукой грешного человека, которой он делает греховные дела. Брат Лукьян! Ты являешься великим гордецом, выставляя себя мудрейшим св. апостолов, великих учителей истцов церкви.

Тебя, брат Лукьян, смущает то, что крестное знамение делается грешной рукой. Скажи же мне, брат мой: неужели у тебя остальное тело с языком, мозгами и сердцем безгрешное? Ведь ты же молишься Богу языком и сердцем, а неужели ты никогда не погрешаешь языком, умом и сердцем? Ты ведь не всегда чист от греховных мыслей и вожделений блудных³⁸⁶! А если у тебя грешный язык, ум и сердце, то ты не должен употреблять и сих грешных орудий тела да молитвы. Так выходит по твоим суемудренным толкованиям.

Не разумеешь ты писания.

Части тела нашего мы употребляем в молитве для того, чтобы „прославить Бога“ в телах наших. А что Господь не гнушается тех, которые, будучи грешными, прибегают к нему с покаянием и молитвой, об этом свидетельствует Евангелие³⁸⁷: когда Иисус Христос в доме некоего фарисея Симона вечерял, одна грешная женщина-блудница с покаянием во грехах припала к пречистым ногам Спасителя, орошала их слезами и, лобзая недостойными устами, отирала их своими волосами. Всё было грешно у этой женщины-блудницы: и руки, и уста, и глаза, и волосы. Гордый фарисей с презрением посмотрел на эту женщину. Но Господь, видя её раскаяние, не осудил её, а сказал, что этой жене прощается множество грехов (Лк.7:47). И мы, грешные, когда совершаем хотя грешной рукой, крестное знамение, то прославляем Распятого Спасителя мира и во имя Его крестных страданий просим с раскаянием прощения своих грехов и помилования. Крестное знамение составляет для нас орудие жизни и источник спасения и вечного благословения. И дома, и в храме Божием, и в поле, и в пути, и на суше, и на воде – везде с нами это непобедимое оружие, и везде оно нам помощь и защита, и от демона губителя, и от злого человека, и от зверя хищного! Святый Иоанн Златоуст говорит: Никто не стыдись достопокланяемых знаков нашего спасения, которыми мы живём, и начала всех благ, которыми существуем. Но как венец, будем, носить крест Христов. Через него совершается всё, что для нас нужно. Крест есть знамение нашего спасения, общей свободы и милосердия нашего Владыки, Который яко овча на заколение ведеся (Ис.53:7). Потому, когда знаменуешься крестом, то представляй всё значение креста, погашай гнев и все прочие страсти. Когда знаменуешься крестом, пусть на челе твоём выражается живое упование, а душа твоя делается свободной. Напечатлей крест в уме твоём и обними спасительное знамение душ наших. Этот самый крест спас и преобразовал вселенную, изгнал заблуждение, ввёл истину, землю обратил в небо, людей соделал ангелами. Когда при нас крест, тогда демоны уже не страшны и не опасны; смерть уже не смерть, а сон. Крестом всё враждебное нам низложено и попрано. И так, если кто скажет тебе; ты поклоняешься Распятому? отвечай ему радостным гласом и с весёлым лицом; поклоняюсь и не перестану поклоняться. Если он засмеётся, ты оплачь его безумие и благодари Господа, что он оказал нам такие благодеяния, которых без откровения свыше и познать никто не может. Такой человек смеётся, ведь, потому только, что душевен человек не приемлет, яже Духа Божия. (4Кор.2:14) (Златоуста толкование на св. Матфея Евангелиста LXXVI).

Видишь, брат Лукьян, какова сила и могущество Креста Святого! Слышишь, что о нём говорят св. отцы и учители Церкви Христовой! Зачем же ты отвергаешь сие святое знамение? сие оружие всепобеждающее? Разве ты не знаешь, что Христос сказал: Иже отвержется Мене пред человеки, отвергнуся его и Аз перед Отцем Моим, иже на небесех (Мф.10:33) А ведь отвергая крестное знамение Спасителя, не отрекаешься ли ты и Христа распятого? Если ты стыдишься крестного знамения, то постыдит и тебя Христос, когда „придёт в славе Своей“.

Опомнись же, брат Лукьян, одумайся и перестань твердить, что крестное знамение не угодно Богу, потому что совершается грешной рукой. Господь ведь всегда принимает молитву человека, хотя она произносится и грешными, лишь бы этот человек приступил к Нему с верой и любовью, со страхом и благоговением и искренним раскаянием во грехах.

Велика польза для нас от крестного знамения. Во-первых, оно, как отличительный знак христианина, служит для нас великим украшением и освящением нашей души и тела, а вместе с тем и ограждением от диавола; а во-вторых, оно постоянно напоминает нам о спасительных для нас крестных страданиях и смерти Богочеловека; может удерживать от грехов.

Слово крестное погибающим только юродство есть, а спасаемым нам есть сила Божия (1Кор.1:18), охраняющая нас от врагов видимых и невидимых и влекущая нас ко спасению.

Поразмысли обо всём этом, заблудший брат мой, брось своё нечестивое учение и безумные речи и мысли о крестном знамении, – вернись в великую семью православных христиан и с благоговением осени себя крестом во имя Отца и Сына и Св. Духа, да бежит от тебя демон соблазнитель, увлекающий тебя в погибель вечную.

II. На храм Божий

В селе Талалаевке усерднее всех ко храму Божию был бездетный крестьянин Иван Чередниченко. В храмовой праздник Покрова Пресвятой Богородицы он кормил обедом всех нищих и оделял конфетами всех детей, которые в этот день были в церкви у обедни.

– Як солодкы цукерочкы, так для вас нехай солодке буде слово Боже! Ходите, диткы, до церкви, да слухайте слово Боже. Бачьте, и Царь Давыд говорыв Господу: Как сладки гортани моей слова Твои! Лучше меда устам моим (Пс.18:103), – научал Иван детей, раздавая конфеты.

Но силён враг рода человеческого! Учение штундистов привилось и в селе Талалаевке и, к удивлению, и смущению православных, в штунду был совращён и Иван Чередниченко.

– Не треба храма! Бог храма не требуе, бо храм у сердци в чоловике! – начал учить Чередниченко.

А время то было очень трудно для Талалаевского прихода: собирались строить новый храм вместо обветшавшего; нужны были средства, а многие из прежних прихожан, совратившиеся в штунду, не только не хотели давать средства на сооружение нового храма, но, то и дело, насмехались над нуждой православных; в особенности издевался над этой нуждой Чередниченко, выхваляясь своими достатками: маю, говорил он, висымь сот и вси оддам братии, як буду умирать, а на церкву да на попив не дам и гроша мидного!..

Вдруг Иван заболевает. Во время болезни видит он знаменательный сон: на золотом троне сидеть чудная жена и принимает просителей, которые подходят к ней и рассказывают про свои нужды.

– Кто эта чудная жена? – спрашивает кто-то у тех, которые подходят к ней с просьбами.

– Это Влахернская Царица – Матерь Царя Небесного! – слышится ответ.

Видит Иван, что и о. Андрей, приходский священник, подходит с молением к Влахернской Царице.

– Ты о чём просишь? – спросила Царица Небесная у о. Андрея.

– Помощи на нужды храма!.. – смиренно ответил о. Андрея.

– А вот же Иван жертвует! – сказала Матерь Божия. Глядит Иван и диву даётся: он видит самого себя подходящим к какому-то ящику, на котором была надпись: „На храм Божий“, и в этот ящик кладёт все свои 800 рублей. В то же время слышится церковное пение: Дева днесь предстоит в церкви, и с лики святых невидимо за ны молится Богу. Ангелы со архиреи поклоняются, апостоли же со пророки ликовствуют, нас бо ради молит Богородица Предвечного Бога! Во время этого чудного пения Иван пробудился и на душе у него было необычайно светло. Он начал обдумывать свой сон, вспомнил, что сон этот совпал с праздником Покрова, и ему стало стыдно, что он не бодрствует и не идёт в церковь на молитву, тогда как сама пренепорочная Дева сегодня будет предстоять в церкви и с ликами святых невидимо за всех православных молить Бога. В это самое время проснулся и заночевавший у Ивана странник.

– Хозяин, а хозяин’ – окликнул странник, вставая.

– Ну, а чего тебе?.. – последовал ответ Ивана.

– Позволь засветить огонь, – я умоюсь да помолюсь Богу, и пока, до благовеста ко всеночной, я почитаю Библию.

– А у тебя и Библия есть?

– Есть.

– Ну, почитай, то и я послухаю.

Умывшись и помолившись Богу, странник развернул библию наугад, – библия раскрылась на книге пророка Аггея.

– Взойдите на гору, и носите дерева и стройте храм; и Я буду благоволить к нему, и прославлюсь, говорит Господь. Ожидаете многого, а выходит мало; и что принесёте домой, то Я развею, за что? Говорит Господь Сававоф: за Мой дом, который в запустении, тогда как вы бежите каждый к своему дому. (Агг.1:8,9), читал странник. В это время раздались первые звуки церковного благовеста.

– Спасибо, добрый человек! Я был мёртвый, а ты оживил меня! Не для врагов православия отдам я теперь мои 800 рублей, а на храм Божий, – сказал Иван, обращаясь, к страннику.

– Марья! Иди в церковь, – приказал Иван жене, – да на вот 800 рублей, тихонько, чтобы никто не видел, опусти их в кружку – „на храм Божий“... Да позови священника, – хочу исповедоваться, да маслом пособороваться...

Иван Чередниченко умер православным. В церковной кружке нашли восемь сотенных бумажек, а одна девочка по секрету передала своей матери, что видела, как Марья Чередниченкова впихнула эти бумажки в кружку „на храм Божий“.

Крестьянин И. Савченко

(Замечания на книгу Ивана Усова „Церковь Христова временно без епископа“ миссионеров священника Сергия Шалкинского и Кали. Картушина).

Из кн. Усова. Гл. 9. Было ли когда-либо, чтобы все епископы уклонились во заблуждение?

Новообр. Против этого я ничего не имею скрыть. Соглашаюсь, что начало новозаветной Церкви должно считать с момента пролития Христом крови на кресте.

Замечание. Такое мнение Усова вложено теперь в уста православного, как мы видели, неверно: начало Церкви, вполне созданной и облагодатствованной, должно считаться со дня сошествия Духа Святого: где нет Духа Св., там нет и Церкви. „Ибо подобно тому, как в древности облако окружало скинию, так и Церковь Христову – Дух Святой. Следовательно, кто вне её, тот и вне Духа и потому жалок и легкоумен“ (бл. Феофилакт толк. на 1 посл. Тимоф. гл. 1, ст. 20). „Где Церковь, там и Дух Божий, и где Дух Божий, там и Церковь, и всякая благодать“ (св. Ирин, против ерес. кн. 3, гл. 24). До сошествия Св. Духа поэтому и не было церкви, потому что не было ещё дано верующим благодатных даров Его, напр., даже благодатного крещения.

Из кн. Усова. „Теперь доказывайте, как обещались, что было такое время, когда все епископы уклонились в заблуждение, и церковь таким образом не имела ни одного истинно-верующего епископа. Если это докажете, то ваше общество будет вполне оправдано. Но из какой истории вы докажете это – вот что интересно“.

Замечание. Указать на такое событие, когда в Церкви Христовой не было ни одного православного епископа, раскольники, при всём своём желании, до сих пор не могли и, смело утверждаем, никогда не укажут, так как без епископов не может быть и самой церкви, прекратится всё домостроительство Божие о спасении рода человеческого, восторжествуют врата адова, т. е. тёмные силы диавола, не истинными стали бы и слова Спасителя и Бога нашего Иисуса Христа. Такова проповедь раскольников. Но не так учат св. Отцы.

Блаженный Феофилакт, в толковании на слова св. ап. Павла: руки скоро не возлагай ни на когоже, говорит: „Апостол дошёл и до главнейшего, чем преимущественно держится церковь, т. е. до хиротонии“ (Толк. на паст. посл. стр. 65, изд. Казань 1898 г.). Этого-то „преимущественного“ и „главнейшего“ в раскольническом обществе и не было 180 лет, в продолжение которых у них ни разу не совершалось таинство хиротонии. С отделением от св. Церкви они совершенно утратили признак Церкви Христовой. „Истинное познание есть учение апостолов и изначальное устройство Церкви во всём мире и признак Тела Христова, состоящий в преемстве епископов, которым те (апостолы) передали сущую повсюду Церковь“, пишет св. Ириней (тв. стр. 527, изд. Москв. 1871 г.). И в другом месте он же говорит: „Все (еретики) гораздо позднее епископов, коим апостолы вверили Церкви, и это я со всем тщанием показал в третьей книге. Поэтому вышеупомянутые еретики (а мы добавим – и раскольники), будучи слепы для истины и сбившись с пути, необходимо блуждают по разным дорогам; и оттого следы их учения рассеяны там и сям без всякого согласия и связи. Путь же тех, кто принадлежит к Церкви, идёт по всему миру, потому что имеет твёрдое предание от апостолов и даёт нам видеть, что у всех одна и таже вера; ибо все принимают одного и того же Бога Отца и веруют в тоже домостроительство воплощения Сына Божия и знают одно и тоже дарование Духа, соблюдают те же заповеди и содержат тот же образ устройства Церкви, и ожидают того же пришествия Господа и допускают тоже спасение целого человека, т. е. души и тела. И проповедь Церкви истинна и тверда, так как в ней (в Церкви) указывается во всём мире один и тот же путь спасения. Ибо ей вверен свет Божий и потому „премудрость Божия“, через которую она спасает всех людей, „поётся при выходе, открыто издаёт голос по улицам, проповедуя на высоких стенах, и постоянно говорит во вратах города“. Ибо Церковь проповедует истину повсюду, и она есть седмисвечный светильник, носящий свет Христов“ (св. Иринея кн. 5, гл. 20 изд. Москв. 1871 г.).

А изначальное устройство и образ Церкви не таков, как у раскольников: в апостольской церкви были и епископы, и пресвитеры, и диаконы, и все седмь церковных таинств. У раскольников же всё это прекратилось, а потому они и не могут именоваться св. Церковью. Тот же св. отец поучает: „Все желающие видеть истину могут во всякой церкви узнать предание апостолов, открытое во всём мире; а мы можем перечислить епископов, поставленных апостолами в церквах, и преемников их. до нас, которые ничего не учили и не знали такого, что эти (еретики) бредят. Ибо если бы апостолы знали сокровенные таинства, которые они сообщали совершенным отдельно и тайно от прочих, то передали бы их в особенности тем, кому поручали сами церкви. Ибо они хотели, чтобы были совершенны и безукоризненны во всём те, кого оставляли своими преемниками и кому передавали своё место учительства, так как от их правильного действования должна происходить великая польза, а от падения их – величайшее несчастие“ (стр. 275). „Поэтому надлежит следовать пресвитерам в Церкви, тем, которые, как я показал, имеют преемство от апостолов и вместе с преемством епископства по благоволению Отца, получили известное дарование истины, прочих же, которые уклоняются от первоначального преемства и где бы то ни было собираются, иметь в подозрении, или как еретиков и лжеучителей, или как раскольников, гордых и самоугодников, или же как лицемеров, поступающих так ради корысти и тщеславия. Все эти отпали от истины. Еретики, приносящие к алтарю Божию чуждый огонь, т.-е. чуждые учения, будут сожжены небесным огнём, подобно Надаву и Авиуду. Восстающие же против истины и других возбуждающие против Церкви Божией, останутся в аду, поглощённые землёю, как приверженцы Корея, Дафана и Авирона. Но рассекающие и разрывающие единство Церкви получат от Бога то же наказание, как Иеровоам“ (стр. 498). „Таковых пресвитеров питает Церковь; о них и пророк говорит: „и дам я правителей твоих в мире и епископов твоих в правде“. О них и Господь сказал: „кто же будет верный слуга добрый и благоразумный, которого господин поставил над своими домочадцами, чтобы давать им пищу во время? Блажен тот слуга, которого господин, пришедши, найдёт поступающим так“. Павел, уча нас, где таковых найти, говорит: „Бог (иных) поставил в Церкви, во-первых, апостолами, во-вторых пророками, в-третьих учителями“. Итак, где находятся дарования Господни, там надлежит учиться истине у тех, которые имеют преемство церковное от апостолов, здравую и неукоризненную жизнь и неискажённое и не повреждённое учение. Ибо они сохраняют нашу веру во единого Бога, всё сотворившего, и приращают любовь к Сыну Божию, ради нас исполнившему столь великие распоряжения, и безопасно излагают нам Писания, не хуля Бога, не бесчестя патриархов, не уничижая пророков“ (стр. 500–1).

Чем же однако раскольничий апологет намеревается доказать возможность впадения в ересь всех епископов? Указывает он, как увидим, только одно событие и при том неправильно им понимаемое, в чём легко убедится всякий беспристрастный читатель.

Из кн. Усова. Старообрядец. „Докажу не из простой какой-либо истории, не из человеческой, а из божественной – из самого святого евангелия. В нём и написано следующее: „Во время оно, во едину от суббот зело рано приидоша жены на гроб, носяще яже уготоваша ароматы и другие с ними. Обретоша же камень отвален от гроба, и вшедше не обретоша телесе Господа Иисуса; и бысть не домыслящимся им о сем, и се мужа два стаста в них в ризах блещащихся. Пристрашным же бывшим им, и поклоншим лица на землю, рекоста к ним: что ищете живаго с мертвыми? Несть зде, но воста, помяните, якоже глагола вам еще сый в Галилеи, глаголя, яко подобает Сыну Человеческому предану быти в руце человек грешник, и пропяту быти, и в третий день воскреснути. И помянуша глаголы Его, и возвращшеся от гроба, возвестиша вся сия единомунадесяте и всем прочим. Бяше же Мариа Магдалыня, и Иоанна, и Мариа Иаковля, и прочия с ними, яже глаголаху ко апостолом сия. И явишася пред ними, яко лжа глаголи их, и не вероваху ими (Лук. зач. 112). В евангелии от Марка вот что ещё читаем: „Воскрес же Исус заутра в первую субботу, явися прежде Марии Магдалыни, из нея же изгна седмь бесов. Она же шедши, возвести с ним бывшим плачущимся и рыдающим; и они, слышавше, яко жив есть и виден бысть от нея, не яша веры. По сих же двема от них грядущема явися инем образом идущема на село; и та шедша возвестиста прочим; и ни тема веры яша. Последи же возлежащим им единому надесято явися, и поноси неверствию их и жестокосердию, яко видевшим Его поставша не яша веры“ (Мрк. зач. 71).

Итак, апостолы, которых избрал сам Господь Иисус Христос, как достойнейших из людей, которые сами слышали Его учение, видели Его чудеса, которые силою Божией сами творили дивные чудеса в людях, исцеляли больных, воскрешали мёртвых (Матф. зач. 34), которым дано было „ведати тайны царствия Божия (Марк. зач. 16; Лук. зач. 35), – эти апостолы могли впасть и впали в такое великое, грубое и страшное неверие – в неверие Христову воскресению, и при том тогда, когда им Сам Христос предсказал об этом (Матф. зач. 81) и неложные очевидцы свидетельствовали. Если все апостолы могли впасть и впали в заблуждение, даже прямо в неверие относительно Христова воскресения, – то тем более могут погрешать и заблуждаться все епископы. Апостолы не веруют, мироносицы (женщины) не только не колеблются их неверием, не только не следуют их примеру, не слушают их неверия, но и проповедуют им дерзновенно ту истину, которую узнали от ангелов, и в которой были убеждены, – что Христос воскрес. По-вашему, эти женщины были виновны, потому что не следовали апостолам в их неверствии, а апостолы были правы. Но Христос рассудил не так. Он не только не оправдал апостолов за такой поступок, но укорял их и упрекал: „И поноси, сказано, неверствию их и жестокосердию“. Не маловерием и не заблуждением Христос назвал их поступок, а прямо неверием.

Новообрядец. Апостолы не заблуждались относительно Христова воскресения, а только сомневались. Потому их поступок не может служить доказательством, что все епископы могут, впасть в заблуждение.

Старообрядец. Так думаете и говорите вы. Но святое евангелие и сам Христос свидетельствуют, что апостолы не просто сомневались, а прямо-таки не веровали Христову воскресению, пока Он Сам не явился к ним „и поноси неверствию (или неверию) их, яко видевшим Его воставша не яша веры“. Когда апостолы сомневались в чём-либо относительно Христа, тогда Он не поношал их в неверии, а называл только маловерными. „Что страшливи есте маловери“ (Матф. зач. 27)? – сказал Он, когда они усомнились в Его всемогуществе над тварью во время бури на море. Когда же они впали в неверие Его воскресению. Он и обличал их в неверии. Христос не мог неправильно говорить о Своих учениках, а называл их таковыми, каковы они были, – и если Он засвидетельствовал, что апостолы не верили Его воскресению, то значит это – непререкаемая истина. Так понимал это и блаженный Феофилакт архиепископ болгарский. В толковании на вышеприведённое повествование евангелиста Луки он говорит: „Возвращьшежеся (мироносицы), от гроба, и апостолом се рекшим, лжа им мнеся: тако не верно естеству человеческу мнимо воскресения чудо“ (Благовести, л. 252). В русском переводе это читается так: „Когда они (мироносицы) возвратились от гроба, и рассказали об этом (о воскресении) апостолам, то их почли мечтательницами. Так, по природе, невероятным кажется людям чудо воскресения“ (благовести. Лук. гл. 24, стр. 410).

Согласно толкованию святых отец, об этом говорят и новейшие изъяснители евангелия. Так священник И. Соловьев в объяснения неверия учеников Марии Магдалыне, о чём говорится у евангелиста Марка, пишет следующее: „Это неверие учеников Марии Магдалыне нельзя понимать в смысле слабости веры их в роде того, что было, например, с апостолом Петром, когда он во время путешествия своего по воде стал утопать, потому что усомнился (Мф.14:30–31). или что было с остальными учениками, когда они во время преображения Господа не могли изгнать беса из одного отрока (Мф.17:20; ср.: Мк.6:6). Настоящее неверие (апостолов) равнялось полному отрицанию действительности возвещаемого им события. Евангелист Лука, изображая это неверие учеников мироносицам, говорит: и явишася пред ними яко лжа (по-гречески лирос) глаголы их (Лк.24:11), т. е. речи их показались апостолам пустыми: греческое слово лирос означает: вздор, нелепость, глупость. Впрочем, такой решительный, не допускающий ни рассуждений, ни возражений, отказ апостолов поверить Марии Магдалыне вытекал не из недоверия их к этой женщине, как у многих из современных нам неверов, из нежелания верить действительности воскресения Исуса, без всякого основания называющих её женщиной нервно-расстроенной и потому не заслуживающей доверия. Она, показавшая столько рассудительного благородства и искренней любви к ним во время своих путешествий за исцелившим её Господом, несомненно пользовалась полным доверием апостолов (ср. Лук.24:22; Ин.20:3). Апостолы готовы были бы верить Марии, желали, чтобы то, о чём она возвестила, была правда, но они не в состоянии были верить в силу непоколебимо-крепкого их убеждения в невозможности возвещаемого события (воскресения Христова)... Подлинно, в настоящем состоянии учеников Господа не иной, как пустой, не стояще внимания, невероятной речью могла показаться им весть Марии Магдалыни, о явлении ей воскресшего Господа, как со всем беспристрастием обо всём этом и сказывает евангелист Марк“ (Чтения в обществ. любит. духовн. просвещ., 1887 г., ноябрь, кн. 11, стр. 325–327).

Таким образом, по самому смыслу евангельского текста и по объяснению древнейших и новейших толкователей священного писания, ясно открывается, что апостолы действительно уклонились в неверие Христову воскресению, и пребывали в нём некоторое время. А вы говорите, что апостолы не впадали в заблуждения. Заблуждающийся в чём-либо всё-таки верит в то, о чём заблуждается, хотя и неправильно; а неверующий никак не верит в то что отрицает.

Апостолы же именно не веровали Христову воскресению, как свидетельствует Сам Христос и евангелисты, а не просто заблуждались или сомневались, как вы думаете“.

Замечание. Некогда, обличая еретиков валентиан, св. Ириней говорил: „Таково их учение, которого ни пророки не возвещали, ни Господь не проповедал, ни апостолы не предали, и которым они хвалятся, будто знают обо всём больше других, ибо вычитали из неписанных книг, и взявшись, по пословице, из песку вить верёвки, пытаются к своим положениям приладить с видом вероятности Господни притчи, или пророческие изречения, или апостольские слова, чтобы вымысел их не казался не имеющим никакого свидетельства; и при этом оставляют в стороне порядок и связь Писаний и, сколько можно, разрывают члены истины. Но переставляя и переиначивая, и из одного делая другое, они успевают обольстить многих призраком нескладно связанных слов Господних. Как если кто, взяв царское изображение, прекрасно сделанное умным художником из драгоценных камней, уничтожит представленный вид человека, представит и приведёт в другой вид эти камни, и сделает из них образ пса или лисицы, и об этом негодном произведении будут потом отзываться и говорить: „вот то самое прекрасное царское изображение, которое произвёл умный художник“, указывая при сём на камни, из которых первым художником прекрасно сделано было царское изображение, а последним дурно переделано в изображение пса, и указанием на камни станет обманывать и убеждать неопытных, не имеющих понятия о царском лице, что этот гнусный вид лисицы есть то самое прекрасное изображение царя; таким же образом и эти люди сшивают старушечьи басни, и потом, вырывая оттуда и отсюда слова, выражения и притчи, хотят к своим басням приспособить изречения Божии“ (стр. 32–33). Подобно этим еретикам поступает и Усов: он, взяв слова св. Евангелия и толкователей оного, и неправильно понимая их, вводит в соблазн неопытных и малосведущих в Писании своих собратий. Как помнят читатели, Усова просили доказать, где сказано, что все епископы уклонились в заблуждение? Что же отвечает Усов? Он на протяжении нескольких страниц доказывает, что апостолы не поверили благовествованию жён мироносиц о воскресении Спасителя! Ответ этот имел бы смысл, если бы Усов предварительно доказал, что апостолы раньше веровали в воскресение своего Учителя, а потом уже по тем или другим причинам уклонились от такового верования и приняли новое учение, иное верование. Евангельская же история повествует нам совершенно противное. До страдания Спасителя народ Иудейский и даже апостолы надеялись видеть в Лице Богочеловека царя земного: „Мы же надеяхомся, говорят Лука и Клеопа, яко сей есть хотя избавити Израиля“ (Лк.24:21), т. е. они „ожидали во Христе Спасителя и избавителя от угнетавших их зол и от ига римского рабства и надеялись, что он воцарится на земле“ (Блаж. Феоф). Даже когда Спаситель предсказывал им о своём страдании и воскресении (Матф. зач. 81) и тогда апостолы не поняли этого предсказания и „думали, что если Господь пойдёт во Иерусалим, то сделается царём земного царства“ (Благов. на Мате. зач. 81).

Следовательно, до воскресения Спасителя апостолы веровали в Него не право: „они, говорит бл. Феоф., называли Его мужем пророком, как можно назвать Илию, Иисуса сына Навина, или Моисея (Лук. гл. 24). И от такой-то неправой веры, „увидев Господа воскресшим, они уклонились“, отказались, приняв правую истинную веру. Усов же этим примером хочет доказать противное. Но возразят, что и раньше воскресения Спасителя, ап. Пётр называл его Сыном Божиим. Правда, называл, но по особому откровению благодати Божией. В 67 зач. благов. Евангелия от Матфея читаем, что на высказанное ап. Петром исповедание Иисуса Христа Сыном Божиим Спаситель отвечал: блажен еси, Симоне вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец мой, иже на небесех. „Блаженным называет Петра, как получившего ведение от Божией благодати. Ведение Петра называет откровением, поскольку неизвестное и тайное открыто было ему Отцом“. Следовательно, без особого откровения Божия апостолы не могли узнать неизвестное и тайное и могли погрешать неведением. Это видно из 68 зач. того же Евангелия, где сказано: „И поем Его, Петр начат пререцати Ему, глаголя: милосерд Ты, Господи: не имать быти Тебе сие“. Толкование: „То, что было открыто Петру, он исповедал правильно, а в том, что не открыто, погрешил. Из этого мы должны понять, что без Бога он не изрёк бы той великой истины. Итак, не желая Христу пострадать и не зная тайны воскресения, Пётр говорит: милосерд еси, Господи, не имать быти Тебе сие“. Но открыта ли была апостолам тайна страдания и воскресения Спасителя? Усов говорит, что да, так как им было „дано ведати тайны царствия Божия“ и что Сам Христос предсказывал об этом. Правда, тайны, какие дано было ведать апостолам, они знали; правда также и то, что Господь предсказывал им о своём воскресении, только, как мы видели выше, им не было открыто понимание сего предсказания. Следовательно, не смотря на то, что апостолы пребывали всегда вместе с Своим Учителем, слышали Его божественное учение, творили чудеса и пр., однако они не могли знать того, что от них было сокрыто, не знали, что Ему должно воскреснуть. Св. Иоанн Златоуст говорит:

«И действительно, сколь важно было познать полное учение не прежде, как после сих событий, когда миновались соблазны, познай сие из примера верховного Апостола. Тот же самый Пётр, который после стольких чудес оказал себя столь слабым, что отрёкся Иисуса, и убоялся простой служанки, когда совершились уже крестные страдания, когда он увидел ясные доказательства воскресения, и когда ничто уже его не соблазняло и не устрашало, тот же Пётр с такой непоколебимостью защищал учение Духа, что, не смотря на все угрожавшие ему опасности и тысячи смертей, сильнее льва устремлялся на народ Иудейский. Много имам глаголати вам, говорит Иисус Христос, но не можете носити ныне. И действительно многого они ещё не разумели в Его словах, чего прежде креста Он ясно не открыл им; после же воскресения они поняли некоторые из Его слов. Итак, справедливо запретил Он сказывать прежде креста народу, когда прежде креста опасался всё открыть и тем, которые должны быть наставниками. Оттоле начат Иисус сказовати учеников Своим, яко подобает ему пострадати (стих. 21). Оттоле, с которого времени? – С того, когда насадил в них учение (Мф.15:26) (о Своей Божественности), когда положил начало обращения языков. Но и тогда они не поняли ещё слов Его, ибо сказано: бе сокровен глагол сей от них (Лк.18:34); они всё ещё оставались как бы в некоем мраке, не зная, что должно Ему воскреснуть. Посему-то Он и останавливается на сём трудном для них предмете, распространяет своё слово, дабы отверсть их разум и дать выразуметь, что значат Его слова. Но они всё не понимали, всё ещё сокровенно было от них сие слово; они даже боялись спрашивать Его, впрочем не о том, точно ли умрёт Он, но о том, как и каким образом. Что же это за тайна? Они не знали, что такое значит воскреснуть, и считали важнейшим никогда не умирать. Посему при общем смущении и недоумении учеников, Пётр по своей горячности опять один осмеливается продолжить о сём разговор, впрочем не при всех, а наедине, т. е. устранившись от других учеников, говорит: сохрани Бог, этого не будет с Тобой, Господи (стих. 22)! Что это значит? Тот, который удостоился открытия, назван блаженным, так скоро споткнулся и упал так, что забоялся страдания? Но что удивительного, если это случилось с человеком, который не получил о том откровения? Чтобы знать тебе, что он сам от себя произнёс слова (Ты еси Христос Сын Божий), смотри, как он смущается и недоумевает о том, что ему ещё не открыто, и тысячу раз слыша, не понимает, что говорят ему. Он познал, что Иисус есть Христос Сын Божий; а что такое тайна креста и воскресения, то ему ещё не было известно. Ибо сказано: и бе сокровен от них глагол сей“ (Бес. на еванг. Матф. ч. II стр. 426–428, изд. Москва 1864 г.). Тот же св. отец говорит: «они и не знали ясно тайны домостроительства, не имели ясного знания ни о Его воскресении, ни о тех действиях, которые Он намерен был совершить после сего, это было скрыто от них; но что он умрёт, это они знали, и потому скорбели. Что другие других воскрешают, это они видели: а чтобы кто-нибудь сам себя воскресил, и так бы воскрес, чтобы никогда после того не умирать, такого чуда никогда не видали. И сего-то они не понимали, хотя он и часто говорил о том. Равно и о самой смерти, какая она будет и случится, ясно не знали: а посему и боялись, когда шли за Ним» (тоже ч. III стр. 110). И в 1 письме к диакониссе Олимпиаде св. Златоуст говорит: «сами ученики не верили: тогда они и не знали, говорится, яко подобает Ему из мертвых воскреснути». (Ин.20:9). (Том III кн. 2. стр. 527. изд. С.-Петерб. 1897 г.). «Впрочем, никто не должен смущаться, видя Апостолов столь несовершенными; ибо крест ещё не совершился, благодать Духа им ещё не была дана» (он же на еванг. Матф. ч. III стр. 112).

Итак, прав ли Усов, утверждая, что все апостолы уклонились в заблуждение? Если прав Усов, то не верны слова св. отцов, говорящих, что св. апостолы никогда не отпадали от богооткровенных, понятых ими истин; не поверили же они вести о воскресении Спасителя потому, что об этом чуде не было им открыто Учителем, так как они ещё не могли понимать в совершенстве Его учение, „оставаясь, по словам Златоуста, как бы в некоем мраке“, и при том не по своей вине, а по премудрым целям Самого Спасителя, „Который прежде креста опасался всё открыть и тем, которые должны быть наставниками“ (Злат.). Следовательно, указанный Усовым единственный пример „об уклонении“ епископов не выдерживает критики и доказывает только бессилие защитников раскола, которые для самооправдания прибегают даже к извращениям евангельских событий. Поистине, они „из песка вьют верёвки“.

Из книги Усова. Новообрядец. Апостолы, если и не веровали Христову воскресению, то не все. Пётр и Иоанн поверовали. В евангелии от Луки, после повествования о том, как апостолы не поверовали мироносицам, говорится: «Петр же востав, тече ко Гробу, и приник виде ризы едины лежаща, и отыде в себе дивяся бывшему» (Лук. зач. 113). Подробнее об этом излагается у Иоанна Богослова: «Изыде же Петр, и другий ученик (Иоанн), и идяста ко гробу, течаста же оба вкупе: и другий ученик тече скорее Петра, и прииде прежде ко Гробу, и приник, виде ризы лежаща, обаче не вниде. Прииде же Симон Петр, во след его, и вниде во гроб, и виде ризы едины лежаща, и сударь, иже бе на главе Его, не с ризами лежащь, но особь свит на едином месте. Тогда убо вниде и другий ученик, пришедший прежде ко гробу, и виде и верова» (Иоанн. зач. 63). Вот ясное доказательство, что Пётр и Иоанн веровали воскресению Христову, а вы говорите, что все апостолы не веровали.

Старообрядец. Не я говорю, что все апостолы не веровали Христову воскресению, а само евангелие. А я только прочитал из него. Вы говорите, что Пётр и Иоанн веровали воскресению Христову, но это не правда; сказано, что только Иоанн поверовал, а о Петре говорится, что он только «дивяся бывшему»» Да и об Иоанне говорится, что он поверовал лишь после того, как пришёл ко гробу «и виде и верова»: значит до тех пор не веровал Христову воскресению. Сколько же времени прошло с того момента, как он услыхал весть о воскресении Христовом, до того времени, как он пришёл ко гробу и вниде, после Петра, во гроб? Во всяком случае не мало, не минутами должна исчислять его.

Замечание. Св. Кирилл, епископ Туровский, в слове на Святую Пасху говорит: „Тогда жёны, возвратясь от гроба, возвестили всё сие одиннадцати, но они не поверили им, ибо не приняли ещё Духа Святого и потому были и не постоянны, и трусливы, и неверующие“ (Твор. его, стр. 11, Киев 1880 г.).

Значит, апостолы не уклонялись в неверие, а раньше были неверующими, и только в день воскресения и явления Спасителя уверовали в Него правильно. Что касается апостолов Петра и Иоанна, то о них св. Кирилл говорит следующее: „Пётр и Иоанн, встав, побежали ко гробу. Однако Иоанн скорее Петра пришёл ко гробу, но не входил в него до прихода Петра, который первым вошёл, во гроб и увидел там только пелены лежащие. Иоанн, первым, пришедши ко гробу, не вследствие страха не вошёл в него, но повинуясь Божию определению и божественному писанию, ибо сии два апостола прообразовали собой ветхий и новый закон: Иоанн образовал, собой ветхий закон, а Пётр – новый. Ветхий закон, предшествовавший новому, хотя предварял Христа своим ожиданием, но по пришествии Его, не вошёл в веру Его, новый же закон, хотя и после пришёл, но прежде уверовал во Христа, усмотрев, как тщетна надежда на прежний закон, не могущий более спасать державшихся его“ (стр. 11).

Следовательно, и это „событие“ доказывает только то, что апостолы не уклонялись в неверие, а напротив приняли веру в Воскресшего уже после Его воскресения. И Господь, хотя и поносил неверствие их, но не осудил за сие, как еретиков, отвергающих Воскресение Сына Божия. Поносил их потому, что им известны были пророчества о Христе, не осудил же потому, чего они не понимали этих пророчеств, ибо Христос ещё „не дунул на них, говоря: приимите Дух Свят, и не отверз их разума“ (там же стр. 12). Ясно, таким образом, что не веровали воскресению Спасителя апостолы, ещё не приявшие Св. Духа, не веровали тому, чего не знали. Усов же, на основании такого „события“, строит учение о возможности уклонения в ересь всех истинно верующих епископов, приявших Духа Святого, „Который научает их всему“ и наставляет на всякую истину.

Пример этот не оправдывает Усова, но, напротив, обвиняет. Как апостолы, с чем согласится и Усов, по сошествии на них Св. Духа, не уклонились в заблуждение, так и епископы не заблудятся: „Дух Святый, говорит св. И. Златоуст, не отойдет от них“ (на ев. Иоанна ч. II стр. 356), а, следовательно, и будет наставлять их на всякую истину. Далее, „событие“ это, как объясняет св. отец, прообразовало не уклонение всех епископов при патр. Никоне в заблуждение, а ветхий и новый завет. Следовательно, Усов толкует Писание произвольно, вопреки 19 правилу вселенского собора, не „яко же божественнии отцы достигоша“, за что и надлежит следующему суду: „вся, еже через церковнаго предания и учительства и воображения святых, и приснопамятных отец, ново сотворенная и содеянная, или по сем содеянная хотящая, анафема... И паки по сем глаголет, кои же в небрежение полагающим священная и божественная правила Божественных отец наших, яже церковь утверждает, и все христианское жительство украшают, и к божественному наставляют благобоязньству, анафема... Аще кто от угодныи богоносным отцем поколебает что, не ктому се смотрение нарицает, но преступное преданию веления, и к Богу нечестие“ (Кормч. л. 641).

Из книги Усова. Новообрядец. Но если бы даже и несколько часов, если бы даже весь день апостолы не веровали воскресению Христа, это вас не оправдывает. У вас ведь не один день, а целых сто восемьдесят лет не было православного истинно-верующего епископа.

Старообрядец. Хорошо. Хотя один день, хотя бы и меньше апостолы пребывали в неверии, но важно то, что всё-таки был такой промежуток времени, когда церковь не имела истинно-верующих епископов или апостолов. А вы, вопреки этому, раньше утверждали, что церковь ни одной минуты не может быть без истинно верующих епископов. Теперь же сами допускаете, что церковь может быть без епископа не только минуту, но даже целый день; только не соглашаетесь, что она может быть сто восемьдесят лет в таком состоянии. Но ведь это для нас, людей, есть разница в таком времени, как один день и сто восемьдесят лет; а для Бога в этом положительно нет никакой разницы. Не только между одним днём и ста восьмьюдесятью годами, но и между одним днём или одним мгновеньем и тысячью годами для Него нет никакой разницы. Святый пророк Давид глаголет: Тысяща лет пред очима твоима, Господи, яко день вчерашний, иже мимо иде, и стража нощная (Пс.89:5). Святый апостол Пётр учит: «Едино же сие да не утаится вас, возлюбленнии, яко един день пред Господем, яко тысяща лет, и тысяща лет, яко един день» (2 Петр. зач. 68). Итак, один ли день или сто восемьдесят лет церковь была без истинно-верующего епископа, это совершенно безразлично.

Если церковь не была одоленна даже тогда, когда все апостолы пребывали в неверии Христову воскресению, то значит она не была одоленна и тогда, когда все епископы находились в заблуждении от времён Никона, до митрополита Амвросия. Если же старообрядческая церковь виновна и одоленна за то, что у неё не было истинно-верующего епископа некоторое время, то значит виновна и одоленна сама первоначальная церковь, бывшая при Христе, потому что и у неё был такой период времени, когда она не имела ни одного истинно-верующего епископа – или даже апостола, вследствие пребывания их в неверии Христову воскресению. Разница же в продолжении времени не имеет никакого значения, как утверждает святой апостол Пётр и святой пророк Давид. И как тогда, во время неверия апостолов, достойны были порицания и поношения не жёны мироносицы, не следовавшие неверию апостолов, а эти самые апостолы за своё неверствие; так и здесь: достойны порицания и поношения не старообрядцы, не последовавшие заблуждениям епископов, а эти самые епископы за свои заблуждения.

Замечание. Неправильно истолковав евангельское событие о неверии апостолов жёнам мироносицам, возвещавшим воскресение Христово, Усов строит неверные и заключения, говоря: „важно то, что всё-таки был такой промежуток времени, когда церковь не имела истинно-верующих епископов или апостолов“, хотя бы этот „промежуток“ продолжался только один день, так как между одним днём и ста восьмьюдесятью годами для Бога нет никакой разницы, ибо для Него и тысяща лет, яко день един. Итак, по Усову, один ли день или 180 лет церковь была без истинно-верующего епископа, это совершенно безразлично. Но ложность этой мысли ясна. Если для Бога вечного не имеет значения летосчисление, то отсюда ещё никак не следует, что и для человека, существа ограниченного, также нет разницы „в таком времени, как один день и сто восемьдесят лет“. Предел земной жизни человека, „аще в силах восемьдесят лет“; каждый прожитый день приближает его к смерти, каждый день оставляет на нём греховные пятна, а посему он постоянно нуждается в благодатной помощи, даруемой верующим в святых таинствах, которые законно совершаются только во св. Церкви; а Церковь без епископа быти не может, значит, где нет епископов, там нет и Церкви, нет и освящения, и очищения. Так неужели для человека безразлично оставаться в продолжение всей своей жизни вне церкви? Если какое-либо общество лишено было священника 180 лет, так неужели это всё равно, что оно не имело его один день?

.,Разница в продолжении времени не имеет никакого значения, как утверждает св. ап. Пётр и св. пр. Давид“, говорит Усов. Но для кого? Для людей-ли? Для Бога. А ведь Церковь Христова создана для спасения не Бога, а людей, для которых, как сознаётся, и Усов, „есть разница в таком времени“. А если есть разница, то зачем и доказывать противное, зачем противоречить себе и вводить в заблуждение других? Но, что главное, Церковь Христова никогда не была без истинно-верующих епископов, даже и на один день не оставалась без них. „Церковь Христова без епископа быти не может и никогда не была“, поучает Захарий Копистенский (Полинодия, ч. 2, разр. 8 арт. 1), а Захарий Копистенский был „ревнитель и поборник православия“ (Кн. о вере л. 5). Кому же мы должны верить: ревнителю ли православия, похваляемому старопечатной книгой, или ревнителю раскола Усову, подлежащему анафеме за превратное толкование Писания? Надеемся, читатели сами решат этот вопрос. Оставляя поэтому в стороне более подробную критику 9 гл. усовской книги, обратим в заключение внимание их на следующее.

О том, что апостолы не поверили вести о воскресении Христа, в Евангелии написано четыре раза. Усов выписал три места, а одно опустил. Случайно ли это? Позволим себе усомниться. Усову нужны доказательства, что „апостолы пали в великое, грубое и страшное неверие“, а этой цели пропущенное место, с точки зрения Усова, соответствовало бы как нельзя более. В приведённых им местах говорится о неверии апостолов мироносицам, Луке и Клеопе, а в пропущенном месте говорится о неверии Самому Христу. Вот это место: „Иисус ста посреде их (учеников) и глагола им: мир вам: убоявшеся же и пристрогони бывше, мняху дух видети. И рече им: что смущени есте, и почто помышления входят в сердца ваша? Видите руце Мои и нозе Мои, яко Сам Аз есмь: осяжите Мя и видите, яко дух плоти и кости не имать, яко же Мене видите имуща. И сие рек, показа им руце и нозе. Еще же неверующим им, от радости, и чудящимся, ...тогда отверзе им ум разумети писания“. (Лк.24:36–41,46.) Почему же Усов пропустил такое важное место? Потому, что здесь указаны душевные основания „неверия“, от которых последнее теряет характер преступности: „убоявшеся же и пристрашни бывше“... „от радости и чудящимся“... При виде любимого Учителя, недавно умершего, сердца апостолов были одновременно наполнены и страхом, и радостью, и чудом, и чем желательнее для них было воскресение, тем с большим опасением они подходили к вере. О доброе Фомино неверие! взывает церковь. Не грешно ли сравнивать душевное состояние апостолов, при вести о воскресении и при явлении Христа, с состоянием еретиков, отпадающих от церкви? а Усов это самое и делает. Еретики отлучаются от церкви; выходят из состава её. Если, по Усову, апостолы, неверием вышли из состава церкви, то исследуем, кто остался в ней? Если пречистая Матерь Господа, по предречению праведного Симеона, соблазнилась о Сыне своём (Благовестник, Лука л. 24), кто же остался свободен от соблазна? Усов исключил из церкви всех соблазнившихся. Пусть же он скажет, – кого он в ней оставил?

Кто рассуждает по-человечески здраво и по-христиански благочестиво, тот не может ставить в пример состояние церкви, ещё созидавшейся только, ибо он может застать её в таком положении, когда в ней было только одно водное крещение, „не подававшее ни благодати, ни оставления грехов“ (Благовестник Матф. 28 обор.): „аще же и крещаше, но без Духа“, „крещают же ученицы Христовы крещением, ни чим же больши крещения Иоаннова“ (Благовест. Иоанна 41 и обор.), когда епископы церкви, апостолы, были неграмотные – „не убо ведяху писания“ (Ин.20:9) и когда эти ловцы рыб не были ещё ловцами человеков (тропарь на празд. 50-цы). Усов должен показать, где писано, что такое состояние церкви может повториться? Если он допускает возможность повторения состояний, пережитых церковью во время её созидания, то раскольническим требоисправителям надо оставить своё ремесло, и идти на рыбные промыслы: ибо апостолы от дня воскресения Христова до вознесения ловили рыбу (Ин.21:3,), а „людей стали ловить“ уже в день 50-й (Деян.2:41).

(По поводу ст. в „Церк. Вестн.“ № 40 – „Знаменательное недоразумение“).

В нескольких статьях „Мисс. Обозр.“ за последние три года мы касались вопроса о нашем епископстве. Чтобы приблизить этот самонужнейший в Церкви институт к живой церковной действительности и её нуждам, мы находили желательным раскрепощение его от противо-канонических уз монашества и подчинение епископскому надзору, для пользы дела церковного, самое большее, одного нашего уезда. Эта же мысль была душой и последней моей заметки в „Откликах“ № 12 „Мисс. Обозр.“ – „Недоразумение казанского архимандрита“.

Просим читателей вспомнить эти наши заметки.

На них мы ждали серьёзного голоса людей, интересующихся церковным делом. Но, к прискорбию своему, услышали только крайне тенденциозный голос защитника о. Андрея в лице „соборного иеромонаха Александра“ в № 40 „Церковного Вестника“ сего года в статье – „Знаменательное недоразумение“. Иеромонах (ныне архимандрит) Александр, замалчивая вопиющее дело, читает нам или „нотацию“, или обдаёт нас явным клеветничеством. Как всякому понятно, на счёт русского монашества, в значительной степени повинного в упадке нашей церковной жизни, учёный иеромонах не мог и заикнуться. Рубрики 1, 2 и 3 нашей заметки обойдены им молчанием: по неудобоприемлемости ли их для монашеской учёности, или по принципу: „молчишь, значит, согласен“, – этого мы не знаем. О. Александр коснулся лишь того, на чём он уповает выдвинуться в прогрессивный авангард, а противника обвинить чуть не в „черносотенстве“... Но мы помним слова писания: „рассыплет Господь кости человекоугодников“...

О. Александр пишет:

«О. Архим. Андрей... призывает духовенство к совместной работе с интеллигенцией на поприще служения народу. По этому поводу сотрудник «Мисс. Обозр.» г. Гринякин обрушивается на о. Андрея с разными упрёками. Он видит в этом призыве какие-то „ужимки и прыжки“ и обзывает нашу интеллигенцию неверующей».

Тут что ни фраза, то фальсификация: архим. Андрей призывает к работе непременно (на это я и возражал) с интеллигенцией; а этого „непременно“, как сомнительного для духовенства, не могущего якобы организоваться в самостоятельную рабочую Христову дружину, о. Александр и не коснулся. Затем, призыв о. Андрея к духовенству работать на почве экономических усовершенствований народной жизни непременно с интеллигенцией о. Александр, забывая, видимо, самые примитивные требования литературной этики, переделывает в призыв работать на поприще служения народу. Ужели соборный иеромонах не в состоянии понять, что служение народу на экономической почве вносят в свою „платформу“ явно неверующие в Бога социал-революционеры и „анархисты-общинники“, ничего общего не имеющие с духовными пастырями, тоже служащими народу, в том числе и его земным интересам на почве духовно-нравственного просвещения паствы?! А между этими „почвами“ „пропасть великая утвердися“...

„Ужимки и прыжки“ относятся к общему духу статьи о. Андрея, а не к призыву его работать на служение народу... „Неверующей“ вся интеллигенция мной не была „обозвана“, – таковой названа была, и не без основания, известная часть „интеллигентов“, работающих лишь на экономической почве. И если бы о. Александр вполне сознательно относился к окружающей жизни и к тому, что им пишется, то едва ли бы он усомнился в сказанной мной правде. Через несколько строк о. иеромонах сознался, что у меня речь о „большинстве“ интеллигенции, а не о всех, и сделал при этом поразительное открытие:

Если бы г. Гринякин наименовал нашу интеллигенцию (даже всю?) почти бесцерковной, то это походило бы ещё сколько-нибудь на правду, а термин «неверующая» жесток и несправедлив по отношению к нашей интеллигенции. Большая разница между терминами «неверующий» и «нецерковный».

Нас изумляет рецепт о. иеромонаха: по этому рецепту выходит, что если бы мы всю интеллигенцию назвали бесцерковной и верующей, хотя бы только в пять внешних чувств, то тут не было бы ни „жестокости“, ни „несправедливости“... Надо думать, что „учёное монашество“, редко приучает людей говорить и писать вполне сознательно. Оно набивает руку для резолюций только со „смиренной“ подписью... Такая именно подпись так и просится под некоторые наставления соборного иеромонаха. Для примера.

„Желательно было бы видеть в суждениях г. Гринякина относительно нашей интеллигенции побольше такта («учёные» монахи, видимо больше всего об этом беспокоятся, а то, мол, обойдут...), благоразумия (уж не в духе ли о. Александра?) и любви (любовь бывает и преступная), иначе «наша правда» миссионерская не далеко будет отстоять от «чёрной сотни» (которую ближе всего могут напоминать чёрные клобуки) и её лозунга «бей интеллигентов». Чёрная сотня бьёт интеллигенцию палками и камнями, а нетактичные ревнители православия своими жестокословными писаниями“...

Приемлю, но нечто вопреки глаголю. О. Александр, думается, не понимает той простой мысли, что христианин любит всех людей, и в то же время ненавидит всякую ложь, суеверия или неверия. И ту „жестокословность“, которая адресуется к последней, нельзя переносить на первых. Дальнейших пояснений этой мысли не делаем. Она самопонятна для мало-мальски грамотных христиан. Да и в статье нашей „жестокословных писаний“ на интеллигенцию не было. Это просто о. Александр бросает в нас „камнем“ за „образ ангельского жития“...

В дальнейших своих строках о. Александр поучает, что интеллигенция „много делает для народа на поприще учительства школьного (хотя, быть может, не всегда в духе православной церкви и интересов Руси родной?), в деле оказания народу медицинской помощи, пособия голодающим и т. д.“. Но кто же это отрицает и кто утверждает, что церковные пастыри не должны подходить к народу на этой почве? Не обинуясь говорим, что они тут должны идти впереди мира. Дело не в этом, о. Александр. Вы не вдумались в то, что прочли в статье о. Андрея и нашей. Речь, ведь, о „непременном“ совместничестве духовенства со всей интеллигенцией, выражаясь вашим нежестокословным термином, „нецерковной“, в деле служения народу на экономической почве. А это экономическая почва, извольте понять, не школа, не медицина, не подачка голодающему насущного куска хлеба (духовенство тут всегда принимает деятельное участие), а известная политическая программа, от участия в которой церковные пастыри должны воздерживаться. Сам Христос уклонился от дележа имения между спорившими братьями, уклонялась и апостольская и древнехристианская церковь от политики, объявив, что „несть власть (какие бы её формы ни были), аще не от Бога“. И это вполне понятно. Церковь Христова имеет дело с истинами непреходящими, вечными, в целях спасения бессмертного человеческого духа, а политика варьируется пропорционально эволюционному развитию общественно-государственной жизни верующих и вращается в сфере преходящих интересов жизни, из которых исходит и всякая революция. Вплетать то и другое начало в единое дело служения пастырей Церкви и не заповедано нам Христом, и вредно для церковного дела. Политика дело времени. Христианское спасение касается вечности. Что-нибудь одно: или объявить христианство социально-политической системой, или раз навсегда принять и хранить его в том виде, как оно предано нам Евангелием и соборной апостольской церковью. Примирить сенсуализм Кондильяка и идеализм Берклея можно было бы в пантеистической философии Спинозы и Гегеля, тем более, что эти философы не знали и личного Бога, и личного бессмертия человеческого „я“. Но христианство и материалистический атеизм в другом положении. Они непримиримы, как Христос и Велиар. Служители алтаря Господня, церковно исповедующие и проповедующие ту или другую политику, с крушением последней, неизбежно подрывают у паствы доверие и к вековечной части их служения. Отсюда вред для дела церковного явный. Для иллюстрации. Несколько месяцев тому назад наша церковь, с монашеско-бюрократическим „тактом“ возносила в святых храмах моления – о еже потребити от нас вся неистовыя крамолы супостатов, implicite анафематствуя тут и русское конституционно-демократическое освободительное движение; а теперь она подносит Его Величеству святую икону с адресом, по поводу Высочайшего манифеста 17 окт. с. г., даровавшего России конституционное устройство правления, т. е. благословляет плоды проклятого ею корня, „одним и тем же языком и благословляет, и проклинает“ одно и тоже, только в разное время.

Вот почему мы всегда считали несовместным с достоинством Церкви вмешивать „Божие“ в „кесарево“. И наивно-гуманистические фразы, которые берутся на прокат из газетных фельетонов для популярности, между прочим, и нашими иеромонахами, ничего кроме позора их не составляют. Мы коснулись главного, а эти фразы игнорируем. Не можем пройти молчанием, однако, следующих. Упомянув о моей справке из собора Карфагенского и свв. Григория Богослова и Иоанна Златоустого об обуздании еретической пропаганды о. Александр, тоже поучает меня:

„Успокойтесь, г. Грннякин! Никто и не думает осуждать знаменитых «вятителей Карфагенского собора (не осуждая их, почему бы вам, о. Александр, не сказать, что вы с ними согласны?). Но хорошо ли вы сами поступаете (о. Александр, значит, признаёт, что опротестованное мной – не хорошо!), ставя на одну доску знаменитых святителей Церкви Христовой с представителями современной бюрократической опеки над православием?! Ведь всякий согласится, что между первыми и вторыми «пропасть велика утвердися...» Нельзя действия нашей канцелярщины и бюрократии, действия не всегда чистые, приравнивать к действиям отцов и учителей Церкви“.

По поставленному мной вопросу об обуздании неистовств еретической пропаганды, разумеется, возможен разговор принципиально, мы этого не отрицали и ожидали этого с радостью. Но делать предположения, как то позволяет себе иеромонах Александр, что мы собор карфагенский приравниваем к департаменту полиции, св. Григория Богослова „ставим на одну доску“ с генералом Клейгельсом, а св. И. Златоуста не отличаем от генерала Трепова, может только „чёрная“ злоба, и маленький стыд тут должен бы покраснеть...

Уместна ли тут сравнительная оценка нравственных достоинств свв. отцов с современными „действиями нашей канцелярщины и бюрократии“ и „нетактичными ревнителями православия“?.. О. Александр! в чине монашеского пострижения, думается, не фигурирует вместе с отречением от мира и отречение от общих требований литературной этики.

Ещё в том же роде. В конце своей заметки о. Александр наставляет: „Православная церковь и синодальная канцелярия не суть эквивалентные величины“. Кому это вы, мудрый отец, преподносите такие откровения? В своей заметке я назвал такую „эквивалентность“ „трагическим недоразумением“, ужели вы для меня её сообщаете? Вспомните слова великой молитвы Ефрема Сирина: „Господи и Владыко живота моего, дух... и празднословия не даждь ми“, а также и известные вам, вероятно, слова поэта: „не писав, летящи дни века проводити можно“...

Н. Гринякин

4 ноября 1905 г.

Сектантство в Курской епархии до последнего времени оставалось почти неисследованным: не было „не только опытов его систематического обзора, но даже и простого статистического описания сектантских пунктов епархии“. Между тем, как вполне справедливо замечает автор, „курское сектантство заслуживает полного внимания. Десятки хуторов и сёл захвачены сектантским движением; волна религиозного брожения постепенно распространяется шире и шире, захватывает новые и новые пункты“... Вот почему о. Шевалеевский, в бытность свою курским епархиальным миссионером, и взял на себя задачу – изучить местные секты, их внутреннюю жизнь и влияние на православную паству. В настоящей книжке, являющейся плодом непосредственного ознакомления автора с состоянием сектантских общин, читатель не найдёт полного, научно составленного исследования данного вопроса. Сам автор называет свою работу только „очерками“. Но то, что есть в этих очерках, напитано тщательно, добросовестно.

О. Шевалеевский дал небольшую, но яркую картину курского баптизма, толстовства, хлыстовства, скопчества и „бракоборной“ секты некоего „брата Василия“.

Выводы автора: 1) курский штундизм благодаря ничтожной численности своих последователей „пока не представляет особой грозного и крупного явления“, но „заслуживает полного внимания со стороны всех блюстителей православия“ в виду того, что „оказывает пагубное, деморализующее влияние на православных, внося в их среду дух непослушания благочестивым обычаям, разливая яд сомнений и колебаний в вере и подрывая авторитет приходских пастырей“. 2) Мистическое сектантство в епархии падает. „Под влиянием грамотности и просветительной деятельности духовенства значительно слабеет фанатизм сектантов и смягчается их взгляд на православие. Строго убеждёнными фанатиками оказываются только закоренелые ветераны-отцы и деды, а молодёжь теряет доверие к учению отцов и намечает новые пути жизни“. 3) Дело миссии „требует участия всех пастырей... А потому и должны мы все сплотиться и объединиться в этом деле, дабы не коснулся нас горький упрёк апостола: „все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу“.

Из работы о. Шевалеевского курские пастыри познакомились с „иными овцами“ своего многочисленного стада. Нам лично известно, что и в курском духовенстве всё сильнее и сильнее пробуждается живой пастырский дух. Желаем этому огоньку разгореться в громадное пламя святой любви к великому Божьему делу укрепления колеблющихся в вере и объединения с церковью уходящих от неё на чужие пажити.

А. Платонов

Отчёт о состоянии Забайкальской Духовной Миссии за 1904 г. Чита, 1905 г. in 8 стр. 60.

В Сибири с её двухмиллионным инородческим населением уже слишком триста лет существует православная инородческая миссия. За своё трёхсотлетнее существование она пережила много всяких обстоятельств... и благоприятных, а ещё более... неблагоприятных для своей деятельности. Соответственно этому – дело миссии то развивалось и усиливалось, то ослабевало, сокращалось и было едва заметно (наприм., последнее время). К сожалению, у нас ещё нет полной и правдивой истории православно-русского инородческого миссионерства в Сибири. Между тем, подобный труд был бы весьма ценным вкладом в русскую церковно-историческую и миссионерскую литературу: он познакомил бы православных людей с историческими судьбами православной миссионерской деятельности в Сибири, уяснил бы те способы и приёмы, которыми пользовались в своей деятельности наши миссионеры; указал бы те ошибки, которых должны избегать наши благовестники среди инородцев Сибири. Предлагаемый вниманию наших читателей труд архимандрита Дионисия не преследует таких широких задач: не касаясь исторических судеб православного миссионерства среди инородцев Сибири, он знакомит нас с современным состоянием, задачами и нуждами этой миссии. Труд этот задуман автором довольно широко. Обнимая все стороны миссии, он даёт яркую, – хотя и не вполне, – картину современного состояния инородческого миссионерства в Сибири. В I-й главе труда заключаются общие этнографические и церковно-исторические замечания о Сибири (1–4 стр.); II-я гл. содержит краткие историко-статистические сведения о современных инородческих миссиях в Сибири (4–11 стр.); III-я гл. знакомит с вспомогательными миссионерскими учреждениями: Православным миссионерским обществом и комитетами его в Сибирских епархиях (11–15 стр.); IV-я – трактует о проповеди слова Божия язычникам (15–24 стр.); V-я посвящена обзору церковно-богослужебной деятельности миссионеров (24–36 стр.); VI-я касается школьного дела в миссиях (37–53 стр.); VII-я даёт сведения о работах миссионеров по устройству внешнего быта новокрещённых (53–64 стр.); VШ-я повествует о содействии местных православных монастырей миссионерству (64–77 стр.); IХ-я предлагает вниманию читателей чрезвычайно интересные сведения о препятствиях, какие встречает на своём пути миссионерская проповедь в Сибири (77–121 стр.); Х-я глава – об успехах и плодах сибирского миссионерства (121–131 стр.); в ХI-й заключительной главе автор знакомит читателя с назревшими нуждами миссионерского дела в Сибири (131–137 стр.).

Из этого краткого обозрения труда о. архимандрита, читатель видит, что автор в своей книжке коснулся всех сторон современного состояния и положения инородческой миссии в Сибири. Мы в своей заметке останавливаем наше внимание исключительно только на тех фактах и явлениях, которые наиболее ярко освещают современное состояние и нужды сибирской инородческой миссии.

Как и следовало ожидать, инородческие миссии в Сибири поставлены в различные условия и далеко не все отвечают запросам и нуждам миссионерского делания среди инородцев. Между прочим, далеко не в блестящем положении находится миссия Енисейская. Здесь во многих местах миссия заменена „миссионерскими приходами“. Бесспорно, „миссионерские приходы“ не могут заменить специальной миссии. Это сознают некоторые из ревнителей миссионерства; они поднимали в Енисейском епархиальном комитете Православного миссионерского общества вопрос о восстановлении упразднённой миссии, но безуспешно. Комитет не удовлетворил этой просьбы, так-как между „приходскими деятелями и миссионерами постоянно происходят недоразумения“. Такая постановка дела по меньшей мере странна: в других епархиях инородческие миссии действуют весьма успешно и не бывает конфликтов между деятелями миссии и приходскими деятелями. Бесспорно, – положение вещей требует развивать, а не сокращать деятельность миссий (стр. 7–8).

Касаясь способов и приёмов проповедания слова Божия среди язычников, автор делает такое замечание: „ревностные проповедники не огорчаются, если проповедь на первый раз остаётся совершенно безуспешной. Опытные миссионеры постановили даже себе за правило – непосредственно после проповеди не делать язычникам предложений о принятии крещения“ (20 стр.). Подобное замечание автора с настоятельною необходимостью говорит нам, что неопытные миссионеры делают такие предложения. Мы на этом замечании не остановились бы, если бы сам автор не подчеркнул его. Миссионеры, которые непосредственно после проповеди предлагают язычникам принять крещение, – делают это по неопытности, по незнанию элементарных миссионерских приёмов и правил и по незнакомству с психикой язычников. Само собой разумеется, что вышеуказанные миссионерские приёмы приносят отрицательные результаты. Язычники после неожиданных предложений креститься бегут и больше не хотят встречаться с миссионером (20 стр.). Удивительное дело: Сибирская миссия, существует целых три столетия, – и доселе не выработано миссионерских традиций, специально-миссионерских приёмов насаждения христианства!..

Церковно-богослужебная деятельность миссионеров, также далеко не всегда достигает своей цели, – так-как не везде совершается богослужение на местном инородческом языке. Наибольшим успехом может похвалиться алтайская миссия, так-как все богослужебные книги переведены на алтайский язык и богослужение в пределах этой миссии совершается целиком на этом языке. По местам богослужение совершается на бурятском и якутском языках. Только в последнее время предприняты меры к тому, чтобы богослужение – общественное и частное – совершалось на народном языке (главным образом среди якутов).

Этой благой мере, клонящейся к пользе миссии, можно только радоваться. Если проповедь – душа миссии, то богослужение (ритуал) – тело её, внешняя оболочка. С переводом богослужебных книг на инородческие языки успех миссии в Сибири значительно подвинется вперёд.

Нельзя пройти молчанием, что большую помощь оказывают миссионерам школы и школьное образование. Школы среди крещёных инородцев в Сибири являются не только образовательными, но и христианско-воспитательными заведениями. Этим школам придан миссионерский характер. По типу своему школы эти делятся на церковно-приходские и школы грамоты. По местам (в Алтайской миссии) встречаются передвижные школы. Кроме этого, есть ещё учебные заведения с катехизаторскими задачами. Таковы: Обдорский инородческий пансион, инородческий пансион при Тобольской дух. семинарии, учительский класс при Читинском архиерейском доме и Бийское катехизаторское училище. Последнее училище, основанное в 1883 г., должно быть поставлено во главе всех миссионерских сибирских школ. Бийское училище, с шестилетним курсом обучения, имеет своей практической задачей „приготовление из детей инородцев и русских, знающих инородческий язык, учителей и псаломщиков для инородческих миссий и приходов Томской и смежных с нею Омской, Тобольской и Енисейской епархий“. По образцу Бийского училища преобразован и учительский класс при Читинском архиерейском доме. Но, к сожалению, миссионерских школ в Сибири, оказывающих большую помощь миссионерам в деле христианского просвещения инородцев, очень и очень недостаточно. Особенно мало этих школ в миссиях благовещенской и владивостокской, а в обдорский миссии – школьное дело находится в зачаточном состоянии (две школы).

Следовало бы ожидать, что делу просвещения инородцев оказывают значительную помощь сибирские монастыри. Но ожидания наши разбиваются о печальную действительность. По замечанию составителя обозреваемой нами книжки, только „некоторые сибирские миссии ??–ются ³⁸⁹ посильным содействием православных монастырей ??–и стр. 64. А некоторые древние обители, бывшие прежде центрами просветительной деятельности, теперь утратили свой миссионерский характер (стр. 72).

Грустно констатировать, что сибирские монастыри оказывают сравнительно небольшую помощь сибирскому инородческому миссионерству. На сером фоне сибирской церковно-нравственной жизни выступают подчас и ещё более грустные факты. О. архимандрит отметил напр., следующий возмутительный случай из жизни Обдорской миссии. При Кондинской женской общине существовала миссионерская школа, получившая своё начало вскоре после открытия этой школы (1892 г.). Сёстры-устроительницы этой школы не ограничивались одними миссионерскими беседами с инородцами, но оказывали также врачебную и продовольственную помощь. Учительницей открытой школы состояла рясофорная послушница Нина, окончившая курс в Тобольском епархиальном женском училище. Нина, владея остяцким языком, перевела на этот язык все учебники для школы; школа под её руководством стала образцовой, что засвидетельствовано Тобольским губернатором, проф. Якобием, путешественником Носиловым, наконец всеподданнейшим отчётом обер-прокурора св. Синода за 1896–7 годы. Но этой школе суждено было просуществовать не долго. Тобольский епархиальный наблюдатель школ ??ляревский дал отрицательный отзыв о школе при Кондинской общине, о постановке в ней учебного дела и педагогических способностях, и познаниях её учительницы. Эта миссионерская школа, по предложению г. наблюдателя, обращена с 1899 г. в церковно-приходскую, а вместо прежней учительницы, положившей столько самоотверженного труда и искренней любви на дело обучения остяцких детей, определена, по рекомендации г. наблюдателя, новая, якобы „опытная“. Для миссии эта школа потеряна. Мало этого. В преобразованном виде она оказалась далеко не на должной высоте. Из Тобольского епархиального отчёта видно, что во время обозрения школы (19 января 1902 г.) местным преосвященным, ученики обнаружили „слабые успехи“, а „опытные“ учительницы – недостаточное трудолюбие и усердие (64–68 стр.).

Что это такое: печальное недоразумение, невольная ошибка, или же злой умысел в отношениях г. наблюдателя в кондинской учительнице? Тяжело и досадно, гибнет святое дело миссии... и из-за чего?.. Ждём ответа на наш вопрос со стороны тех, кому надлежит выяснить эту историю.

Наиболее интересной для читателя является, бесспорно, IХ-я глава, трактующая о препятствиях миссионерской проповеди и вообще распространению христианства в Сибири, заключающихся в: а) характере, духовном складе и условиях внешней жизни и быта самих инородцев; б) в самой природе сибирской страны; в) в самих миссионерах.

Если обратимся к инородцам, то увидим, что они, забитые в большинстве случаев экономической нуждой, слишком холодны и равнодушны к вере вообще и к христианству в частности. И вот почему современная миссионерская проповедь, не сопровождающаяся деятельным проявлением любви, мало прививается среди них. Впрочем, не все инородцы страдают равнодушием к вере; некоторые инородческие племена очень религиозны. Несмотря на это, христианство и среди них прививается с трудом. Виновники этого – сами же русские, эти разные русские торговцы, промышленники и кулаки, всякие проходимцы-предприниматели..., а также крепостные владыки сибирских инородцев – их „духовные“ вожди, в роде напр., сибирских шаманов, поддерживающие невежество своих „крепостных“ ради своих денежных выгод.

Не безынтересно отметить, что и в самой бытовой жизни сибирских инородцев лежит целый ряд причин, препятствующих распространению среди них христианства. Эти причины: сила привычки к старому образу жизни и любовь к прежнему национальному быту.

Не касаясь препятствий просветительной миссионерской деятельности, воздвигаемых суровой и неприветливой природой Сибири с её необъятными пространствами, перейдём к вопросу о самих миссионерах, как одной из причин, тормозящих миссионерскую деятельность. В Сибири миссионеров мало; мало и миссионерских станов. Многие из этих станов не всегда имеют миссионеров. Часто два–три громадных стана вручаются одному миссионеру. Некоторые миссионерские приходы остаются по нескольку лет без священников. Наконец, из наличного состава сибирских миссионеров далеко не все имеют надлежащую подготовку к прохождению своего трудного и ответственного служения. Часть (притом значительная) сибирских, миссионеров не имеет ни достаточного богословского образования, ни знания инородческих языков, а иногда и быта, и условий жизни инородцев.

Мало этого. Мы должны отметить как крайне печальный факт, что многие сибирские священники-семинаристы относятся к миссионерскому делу с иронией; на призыв епархиального начальства – посвятить себя миссии – отвечают отказом (115–120 стр.).

В XI главе о. архимандрит указывает, что нужно сделать для развития и улучшения миссионерского дела в Сибири. Для этого необходимо, в 1-х, увеличить число миссионеров и миссионерских, пунктов или станов. В тех станах, где имеется уже значительная крещёно-инородческая паства, нужно иметь по два миссионера-священника, дабы пастырско-приходское дело и благовестничество не мешали одно другому. На помощь сибирской инородческой миссии должны прийти Казанские миссионерские курсы, которые должны выпускать подготовленных миссионеров в большем количестве.

В 2-х, необходимо усиление „переводческой“ деятельности. Для её развития необходимо в Сибири число лиц, имеющих не только практическое, но и научное знание инородческих языков. В этом, деле, по нашему мнению, должны прийти на помощь миссии миссионерское общество и Казанская духовная академия. Для большей успешности дела епархиальное начальство каждой епархии должно составить из сведующих людей переводчиков по миссии по образцу Казанской и Якутской.

В 3-х, христианское просвещение сибирских инородцев должна стать общерусским, народным делом. Но это – уже задача имеющего быть русского церковного собора, которому и предлежит задача выяснить наши общецерковные нужды.

Впервые за десятилетний почти период существования нашего журнала на его страницах затрагивается интереснейший вопрос – о православной инородческой миссии в Сибири. Вопрос, бесспорно, весьма важный. Принимая во внимание великую будущность Сибири, быстрый рост экономических и духовных сил этой страны, а также и то, что православию далеко не безразлично, в какую религиозную форму окончательно отольются верования Сибирских инородцев и какую окраску примет их нравственная культура, наш церковный собор должен и по данному вопросу сказать своё слово.

П. Козицкий

В начале моей миссионерской службы мне довелось слышать такой совет:

– А вы знаете, как отличать штундиста от баптиста? Сектант говорит, что он баптист. А вы спросите, знает ли он немецкий язык? Если знает, то – бантист, если не знает, то – штундист. Впоследствии, с целью изучения, я посетил немецкие баптистские колонии и, действительно, резкой разницы между немецким и русским штундо-баптизмом – кроме вышеуказанной – не нашёл.

Обстоятельное исследование о взаимоотношении немецких и русских штундо-баптистов представляет собой брошюра херсонского епарх. миссионера Μ. А. Кальнева „Немцы и штундо-баптизм“. Автор на основании протокола одной из сектантских конференций (текст его приведён им целиком), ссылок на сектантский журнал „Беседа“ (издаваемый за границей) и других данных, научно устанавливает факт взаимообщения немецких и русских сектантов (членами конференции состояли совместно сектанты – немцы и русские). Г. Кальнев раскрывает перед читателем внутреннюю организацию секты, её быт (управление, средства, дело пропаганды). Из его исследования очевидно, что во главе нашего русского сектантства стоят заграничные сектанты³⁹⁰, гл. обр., немцы; они являются заправилами русских сектантских общин в возникновении и строе последних.

Немецкие сектанты, по-видимому, менее теряют в своём политическом мировоззрении, переходя в баптизм большей частью из лютеранства. Русский человек вследствие более резкого контраста его нового положения с теми убеждениями, которым он изменяет. Более утрачивает свой национальный облик; стремления к пропаганде секты, идущие из-за границы, имеют своим следствием нивелировку его государственного склада³⁹¹. Это последнее отмечается автором. Русские сектанты – как бы по инерции – являются даже более фанатичными, последовательными в заблуждении (см. отношение их к пашковцам – стр. 23).

Редкое достоинство работы г. Кальнева состоит в том, что её выводы основаны не на „пособиях“ теоретического происхождения, а на „источниках“, документах, принадлежащих самим сектантам и добытых непосредственно автором.

В заключение он устанавливает ту точку зрения на предмет, какая определяется в нашем праве за последнее время. „Под репрессивными мерами мы разумеем преследование известного лица за одну только его принадлежность к известному религиозному обществу. Мер таких“, говорит он от лица миссии, „мы и не требуем, и не желаем“.

Кабинетно составленные труды по сектоведению не всегда представляют дело так, как оно есть, без большой, впрочем, вины в этом их авторов. Как содержащую в себе непосредственно взятые из сектантской жизни данные, брошюру г. Кальнева рекомендуем для ознакомления тому, кто желает изучить действительный строй штундо-баптистской секты. Она может служить весьма полезным пособием по сектоведению для преподавателей, воспитанников семинарий и священников приходов, заражённых сектантством.

Д. Грацианский

Список книг, поступивших в редакцию для отзыва.

Свящ. С. Богданович. Сборник статей: 1) Беседа моя о вере римско-католической и православной с католикам. 2) Скорбная страничка из. дневника священника-миссионера. 3) Разговор миссионера с образованным евреем. Μ. 1905 г.

Проф. Т. И. Буткевич, прот. О веротерпимости в России. Харьков 1905 г.

Прот. С. В. Протопопон. О художественном элементе в православном церковном пении. СПб. 1905 г. ц. 80 к.

Вл. Григорьев. Избирательное право и организация выборов. СПб. 1905 г., ц. 40 коп.

Свящ. А. Клитин. Научное и педагогическое значение вопросов современного богословия. Одесса. 1905 г.

Прот. Е. Новик. Значение веры Христовой для жизни человека. Одесса, 1905 г.

О православной вере и католической ереси. Почаев на Волыни. 1905 г.

Свящ. П. Петров. Главные направления современной философской морали. Одесса, 1905 г.

Свящ А. Полозов. Интеллигенция и церковь. Москва, 1905 г.

Церковные вопросы. – Старообрядчество. – Сектантство. – Речь Белгородского епископа Иоанникия к пастырям и мирянам Курской епархии. – Курские соборные вопросы. – Суждения Гродненского епархиального собора о церковной реформе. – Постановления съезда депутатов Омской епархии, – Епархиальный съезд, как вспомогательный орган епископской власти. – Съезды духовенства в их новейшей постановке. – Рост церковно-приходских попечительств. – Деятельность Московской миссии в 1904 г. – К предстоящему Витебскому епархиальному миссионерскому съезду. – Важное поручение Томскому миссионеру. – Хвалынский старообрядческий собор. – Высочайший ответ старообрядцам. – Вести из православного Китая. – Секта назарян в Венгрии и Сербии. – К пребыванию графа Витте в Америке.

* Речь, епископа Иоанникия обращённая к оо. благочинным, председателям уездных отделений, наблюдателям церковно-приходских школ и ревнителям истинного просвещения перед открытием епархиального съезда в и. Курске 27 сентября.

Возлюбленные о Господе пресвитеры и братия земли Курской.

С радостью о Господе мы приветствуем вас. В лице вас, прибывших из всех мест нашей церковной области, пастыри и учители, мы приветствуем всё духовенство Курской епархии, а в лице вас, братия о Христе, всех ревнителей истинного просвещения и образования в духе православной Церкви.

Настоящее многочисленное собрание вызвано современными нуждой и потребностями церковной, церковно-общественной и церковно-школьной жизни. И прежде всего вам предлежат совещания и обсуждения многих вопросов церковно-школьных. Дело это весьма важное, весьма серьёзное. Разрешение церковно-школьных задач – дело не только настоящего времени, но и будущего. Что прочно уляжется в настоящем, то станет основой для будущего. Не всё равно, хорошее или худое наследство будет передано нами будущему времени в лице тех отроков, которые состоят и будут состоять питомцами церковно-приходских школ. Наши потомки, когда мы уже сойдём с поля земной деятельности, озираясь назад, станут оценивать то, что мы сделали для них. И русское искреннее „спасибо“ нам будет ими записано на страницах отечественной истории, когда будет точно удостоверено, что мы, по мере сил и способностей наших, с усердием и ревностью потрудились и для них, и для религиозно-нравственного просвещения и общеобразовательного развития их. Но чтобы труды и занятия наши имели значение не скоропреходящее, не в настоящем только, а и в будущем, по крайней мере, ближайшем, необходимо сосредоточить их на корне, основе обучения и воспитания. Когда корень дерева обеспечен в своём существовании, тогда и ствол, и ветви с листвой будут обнаруживать свежесть и жизнь, постепенно развивающуюся. Не будь корней в земле, не было бы и дремучих лесов, весьма необходимых для общего блага страны. Не будут правильно, прочно и законосообразно установлены коренные основы обучения и воспитания, само дело это, если и начинается, не устоит, увянет, прежде чем расцветёт. Положим, дело обучения и воспитания не нами начинается. Мы стоим на пути продолжения его. Несомненно, существуют коренные основы его. Но знамения времени требуют от нас рассматривать внимательно и осторожно всё то, что признаётся коренным и основным в деле обучения и воспитания, и устанавливать степень прочности и устойчивости его. Разрешение и второстепенных вопросов в этой области облегчится, когда оно будет опираться на твёрдо поставленном главном начале. Из святого Евангелия приводим пример того, что основное начало воспитания может подлежать изменению, если оно будет признано не соответствующим цели христианского звания и упования. Приносили к Иисусу Христу детей; ученики не допускали приносящих. Увидев то, Иисус вознегодовал и сказал им: оставите детей приходити ко Мне, и не браните им: тацех бо есть царствие Божие. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их (Мк.10:13–16).

Каждый из вас, достопочтенные пресвитеры и братия о Христе, в течение своей не краткой деятельности, приобрёл достаточный запас сведений и знаний, а также значительную опытность в деле обучения и воспитания. Необходимо частную опытность, нередко весьма богатую добрыми плодами, использовать для общей цели. Необходимо проверить частный опыт и, если он окажется правильным и целесообразным, придать ему значение общее или, по крайней мере, расширить пространство применения его. Для этого ваше многочисленное собрание представляется самым удобным и благоприятным. Тем более оно благоприятно, что в нём в союзе мира и любви присутствуют не только пресвитеры церковные, но и свешенные миряне, что может быть залогом многосторонняя, по крайней мере, не одностороннего обсуждения церковно-школьных, вопросов.

Аз насадих, Аполлос напои, Бог же возрасти (1Кор.3:6). Так святой апостол Павел указывает содержание пастырско-просветительного труда, в круг которого входит и дело церковно-школьное. Чувство смирения и ясность сознания предмета пастырско-просветительной деятельности пусть окрыляются во всех вас твёрдой и светлой надеждой на Премудрого Промыслителя, Который возвращает то, что вы с надеждой насаждаете и поливаете, что составляет предмет для содействия вам со стороны просветных братий о Христе. (Курск. еп. в.).

* Вопросы для обсуждения на бывших в течение октября месяца 1905 года окружных (по благочиниям) собраниях клира к мирян Курской епархии для курского епарх. собора.

1. Какие желательны изменения в церковном управлении и в церковно-приходской жизни, согласно церковным канонам (Библии, правилам апостольским, правилам вселенских и поместных соборов и св. отцов)?

2. О выборном начале клира (Лаодик. собора правило 13, Карфагенского собора правило 61, Феофила Антиохийского правило 7)?

3. Какие можно изыскать местные средства содержания клира (св. апостолов правило 41, 6 вселенского собора правило 99, карфагенского собора правила 19, 7 вселенского собора правила 10 и 15)?

4. Какие меры могли бы быть приняты к возможному сокращению перемещения клириков в другие приходы (4 вселен. собора правила 5 и 20, 7 вселен. собора правило 15)?

5. Что требуется от клира новым положением православных наряду с старообрядцами и сектантами, в виду Высочайшего указа 17 апреля 1905 года (пример 1Тим.4:12 – проповедь 2Тим.4:2 и 19 правило 6 вселен. собора, – привычки 1Кор.8:13)?

6. В деле охранения православных от увлечений лжеучениями в деле утверждения в вере колеблющихся пасомых и в деле обращения заблуждающихся что могут сделать при настоящих условиях в приходе клир и благочестивые миряне?

7. Желательный состав благочиннических советов и круг их деятельности.

8. Какие меры могут быть приняты самим клиром к предотвращению возникновения судных дел: а) между членами причта и б) между членами причта и мирянами?

9. Братский суд, как средство к предохранению членов клира от поступков, соответственных их высокому служению.

10. Окружные (по благочиниям) собрания членов клира и мирян и желательный круг их деятельности.

11. Об открытии филиальных отделений попечительства о бедных духовного звания по уездам.

12. Какие желательны изменения в строе духовно-учебных заведений? Желательно ли в частности полное отделение богословского курса от общеобразовательного?

Ответы на перечисленные вопросы (по каждому вопросу на отдельном листе) должны быть представлены через оо. благочинных его преосвященству не позже 31 октября сего года. На благочиннических собраниях имеют быть избраны по два представителя; один от клира и один от мирян на предстоящий в г. Курске с 31 октября обще-епархиальный съезд „Курск. Еп. Вед.”

Епархиальный собор (2-ой в течение двух месяцев) уже состоялся. Слава Богу: жизнь Церкви начинает говорить о себе.

* Правильно понятые задачи съездов духовенства. Нападки на церковь и духовенство, затем важные государственные реформы вообще, а в частности и особенности толки и слухи о предстоящей реорганизации церковного строя, затем такие важные, уже состоявшиеся, мероприятия, каков, напр., указ о веротерпимости – всё это не могла не вызвать со стороны духовенства такого или иного к себе живого отношения. И вот получаются известия о съездах духовенства в разных епархиях. На этих съездах обсуждаются вопросы касательно духовного управления, улучшения быта духовенства, сближения пастырей с пасомыми и пр. Проектируются разные мероприятия, делаются постановления, возбуждаются ходатайства...

Не отстала от других и Курская епархия. Благой почин тут принадлежит нашему преосвященному Питириму, епископу Курскому и Обоянскому. Особенно любимая его мысль – об оживлении церковно-приходской жизни – мысль не сегодняшняя. Уже в начале текущего года вниманию епархиального съезда был предложен вопрос о церковно-приходских попечительствах, как одной из существенных мер к осуществлению сказанной мысли. В результате – одно за другим открывающиеся по разным приходам епархии церковноприходские попечительства. В начале сентября сего года преосвященным Питиримом предложено съездам духовенства по училищным округам, и округам благочиний „посудить, какие можно теперь же принять меры к оживлению приходской жизни и теснейшему духовному объединению прихожан”. Съезды эти отчасти уже состоялись. Полученные по ним журналы (и при них отдельные мнения) представляют значительный интерес. Ясно, что поставленный вопрос – большой вопрос для духовенства и что оно само сознаёт это. В журналах указываются разные дефекты церковно-приходской жизни, а затем предлагаются и меры к их устранению. С содержанием полученных журналов в этом смысле мы кратко здесь и желаем познакомить читателей.

Настойчиво проводится мысль о „гибельности современного упадка приходской взаимности”, или вред ослабления связи между пастырями и паствой и – прихожан между собой. Тогда как приход должен бы быть живым, единым, в постоянном общении и единении находящимся целым, объединяющимся около своего приходского храма, связью всех сословий, – на самом деле он обычно есть лишь „территориальный термин”, т. е. внешнее обозначение данной группы, в данной территории живущих людей, которые имеют такой-то причт и которые приходят³⁹² в такой-то храм.

Пастыри – в таких своих приходах являются почти исключительно лишь совершителями богослужения и требоисправителями. Частная и общественная жизнь прихода складывается, идёт обычно помимо пастырского влияния. „Вне области специально религиозно-церковной прихожанин ищет и находит иных руководителей, наставников, только не своего священника”.

Такая ненормальность имеет не одну причину. В числе главнейших указывается – материальная зависимость от паствы. Автор одной докладной записки (свящ. А. Попов) об этом способе обеспечения клира говорит, что он „со стороны своей непривлекательности и обидности для нас, пастырей, настолько выяснился за последнее время, что о нём, кажется, не может быть двух мнений”.

Священники не чувствуют под собой твёрдой почвы. Почва эта „в настоящее время усеяна обильными камнями преткновений” в виде многих (помимо оо. благочинных) посредников между пастырями и архипастырями, „дающих свои отзывы о нас, предписывающих, угрожающих, назидающих”, в виде, затем, циркуляров и предписаний и пр.

Даже такие, по-видимому, надёжные средства воздействия и влияния на прихожан, как церковно-приходские попечительства, церковная проповедь, воскресные чтения и пр., в руках пастырей до настоящего времени мало жизненны и мало действенны. Это, с одной стороны, – причина, а с другой – следствие разобщения между пастырями и паствой.

Отсутствие среди самих пастырей живого братского общения также приносит свою долю вреда в деле живого плодотворного пастырства.

Указывается, наконец, на не всегда удовлетворительную постановку преподавания Закона Божия в школах, а также на небрежность и неблагоговейность совершения богослужения.

Предлагаются и соответственные меры. Необходимо проникнуться мыслью, что „Церковь Христова должна иметь общинное устройство, которое и должно быть восстановлено... Приход – это атом, который нельзя разделить... Нужно восстановить порванную связь, чтобы приход и священник составляли единое, нераздельное целое, имели бы одну душу и тело“.

Важнейшим средством для сего признаются церковно-приходские попечительства. Но только они не должны ограничиваться задачами благотворительными и даже просветительными, а должны быть средством воздействия пастырей на приходскую жизнь во всех её проявлениях. Сама благотворительность, на которую доселе направлялась деятельность попечительств, должна быть поставлена шире и жизненнее. Следует, напр., озаботиться открытием богаделен и больницц по возможности, избегая централизации при создании сих учреждений. Совместная работа в этом направлении народа и духовенства значительно подняла бы в глазах первого авторитет последнего.

По вопросу о попечительствах особенно оживлённые суждения были на Путивльском (4 окр.) съезде, по-видимому, благодаря участию в этом съезде многих мирян. Один из последних (г. Тюряков) находит приходские попечительства „осуществимыми не ранее восстановления православного прихода в его законной самостоятельности, а также не ранее прекращения отчуждённости приходского духовенства от своей паствы“. – Другой (г. Шечков), возражая, указывал на то, что „открытие приходских попечительств и будет первым актом уже начавшегося на наших глазах духовного возрождения и единения православного прихода“.

Не оставлен без внимания и вопрос о средствах для попечительств. Один съезд просит разрешения выделять для попечительства 5% из кошелькового и свечного церковного дохода. На том же Путивльском съезде по сему поводу высказаны следующие мысли. Г. Шечков полагает, что „приходское попечительство, сделав церковно-просветительно-благотворительные задачи делом для всех и каждого из прихожан близким... этим самым создаст уже вернейший источник нужных для себя средств Церковный же староста крестьянин Челягин сказал: „будут люди – будут и средства“.

Дальнейшие рекомендуемые меры таковы.

Необходимо достаточно и независимо от прихожан обеспечить духовенство в материальном отношении. Это весьма важно.

Восстановить приход в его „прежде бывшем положении – мелкой и самоуправляющейся общины... Восстановить в нём выборное начало“.

„Освободить священников от опеки учреждений, чуждых приходу“.

„Расширить предел компетенции благочиннических советов, дав им значение, равное уездным съездам“.

Отменить оценку поведения духовных лиц оо. благочинными.

„Следовало бы позаботиться, чтобы Совет благочиннический действовал продуктивнее, собирался бы не случайно, не для отметки лишь поведения клира, но возможно чаще и в определённые сроки: чтобы по всем вопросам благочиния и исполнения пастырями их служебных обязанностей отзывы давались не одним благочинным, но всем Советом“.

Успех пастырства был бы значительнее, живее, плодотворнее если бы пастыри действовали не в одиночку, а сообща. В этих видах их частые и свободные братские собрания, нечто в роде „организованного пастырского сообщества“, со свободно избираемым председателем, – должны бы быть непременной принадлежностью жизни духовенства.

Братским собраниям могла бы и должна бы принадлежать одна важная функция – „суд совести“ (или чести, как иные называют), или „братский суд“, или „братское примирительное разбирательство“. Это „разбирательство есть в сущности даже и не суд, а предотвращение общими усилиями мирян и духовных самой необходимости доведения взаимных недоразумений до формального судебного процесса с его дороговизной, волокитой и разъединяющим влиянием на спорящие стороны (г. Шечков). Один из священников возражает против участия в таком разбирательстве мирян, когда дело касается духовных лиц.

Желательным, далее, признаётся „сосредоточение материальных средств на месте, в приходе“, ибо до сего времени они расходуются „на многочисленные вне-приходские учреждения и общества“.

Церковная проповедь должна быть „живым словом о Живом Боге“. Богослужение должно быть „отправляемо, если уж не совсем исполнительно, то по крайней мере вразумительно и благоговейно“.

Желательна лучшая постановка преподавания Закона Божия в школах, для чего оо. законоучители приглашаются к возможно более тщательному исполнению своих обязанностей.

Указывается, наконец, что открытие дверей в духовно-учебные заведения для иносословных привлечёт к духовенству симпатии других сословий.

Если ко всем этим мерам прибавить, или даже во главе всех их поставить – непрестанную заботу о личном всестороннем самосовершенствовании и самообразовании, а также о возможно более широкой постановке истинно-христианского просвещения в приходах, – то цикл указанных съездами мер к оживлению приходской жизни будет почти полный, и остаётся только пожелать, чтобы благие мысли и желания духовенства были проведены в жизнь. (Курск. Еп. Вед.).

*Гродненский епархиальный собор высказался за полную реорганизацию духовной школы, „освобождение духовенства от излишнего обременения канцеляризмом“ и широкое применение выборного начала („Слово“ № 257), введение в среду духовенства товарищеского суда чести, благолепие богослужения путём повсеместного устройства церковных хоров, возбуждение интереса к народной песне, как пособнице подъёма самосознания и т. п. („Владим. Е. B.“ № 20).

* Съезд депутатов духовенства омской епархии. Съезд депутатов, бывший в августе, признал полезным для русской Церкви: 1) предоставление приходской общине права свободно распоряжаться средствами Церкви на нужды её и прихода; 2) восстановление права приходов, при непременном участии духовенства благоч. округа, избирать себе достойных пастырей, с сохранением права епископа утверждать или не утверждать избранных; 3) участие священников и представителей от прихожан в избрании младших членов причта, так как при настоящем порядке назначения их епарх. властью, мало осведомлённой относительно кандидатов, попадают в число членов причта люди, позорящие духовное звание; 4) возможно частые собрания и съезды духовенства, с расширением круга их полномочий и без стеснения программами; 5) преобразование консистории и введение выборов на должности членов консистории, а также и благочинных; 6) обеспечение духовенства определённым содержанием; 7) предоставление свободного выхода из духовного звания и разрешение вдовым священнослужителям вступать во второй брак; 8) реформирование дух.-уч. заведений; 9) предоставление духовенству возможности служить только делу спасения людей, а не интересам государственной власти; 10) предоставление „Еп. Ведом.“ права свободно обсуждать постановления еп. начальства, освещать местные церковные нужды и т. п.; избрание редакторов этих изданий самим духовенством из духовных лиц, не занимающих должностей по епарх. управлению, и освобождение „E. В.“, как и других духовных периодических изданий, от предварительной дух. цензуры, с возложением на редакторов ответственности перед судом за нарушение общих правил о печати („Совр. Лет.“).

* Епархиальный съезд, как вспомогательный орган епископской власти. В 26 № „Полтав. Епарх. Ведомостей“ помещена статья „По поводу журналов XII епарх. съезда духовенства“, из которой мы считаем не лишним сделать некоторые полезные извлечения. Указывая на неудобство помещения положений о съездах при уставе дух. семинарий (93 статьи), почти неизвестном духовенству, а также на крайне ограниченный круг ведения этих съездов, автор статьи говорит оо. уполномоченные могли бы сделать вполне определённое постановление по этому вопросу в форме обращённой к Его Преосвященству просьбы возбудить перед Св. Синодом об издании положения о съездах, отвечающего современному состоянию церковно-общественной жизни и открывающего возможность обсуждения всех вопросов пастырского служения, чем обеспечивалось бы значение съездов, как действительного вспомогательного органа епископской власти, привлечённого к участию в обще-епархиальном деле“.

* Съезды духовенства в их новейшей постановке. В некоторых центральных епархиях Европейской России среди местного духовенства стало созревать убеждение в необходимости в настоящее время всеобщего обновления общественной жизни почаще устраивать окружные или благочиннические съезды, на которых бы обсуждать различные вопросы религиозно-общественной жизни, выдвигаемые теперешним духом времени. Для этой цели признано необходимым расширить программу и увеличить компетенцию этих съездов, занимавшихся прежде исключительно рассмотрением денежных отчётов. (Том. Еп. Вед.).

* В настоящее время замечается усиленный рост церковноприходских попечительств во многих епархиях. Особенно в этом отношении выдаётся епархия Херсонская.

* Миссионерская деятельность в Московской епархии в 1904 г. Посещаемые совершенно свободно, без всякого принуждения, беседы привлекают внимание народа серьёзностью и интересностью тех предметов и вопросов, какие на них рассматриваются и решаются. На беседах московских во всех трёх пунктах, где они ведутся, народу бывает нередко очень много и собирается этот народ из отдалённых пунктов города. И на беседах в провинции, бывающих в сёлах, и ещё чаще в деревнях, точно также всегда почти много народа. О значении бесед для народа прекрасно говорит миссионер Силин: „последствием миссионерских трудов было духовное пробуждение местного крестьянского и фабричного люда, заражённого духом раскола, выразившееся в стремлении отыскать истину и утвердиться в ней, для чего они сами приглашали к себе миссионера, беседовали с ним, а также для бесед с ним приглашали своих начетчиков. Колеблющиеся утверждались в православии и по местам значительно увеличилось против прежнего стечение прихожан к богослужению и исполнению ими долга исповеди и св. причастия“.

Миссионерам на беседах приходится говорить не только по поводу мнений старообрядцев, но и по поводу недоумений самих православных. Такое явление объясняется тем, что старообрядческие наставники свободно разъезжают по деревням и устрояют религиозные собрания, на которых бывают не только старообрядцы, но и православные.

Но какое же значение имеют беседы собственно для старообрядцев? Миссионер Зверев говорит по поводу двух своих бесед (в Сабурове и Батюнине), что старообрядцев озадачило, когда они узнавали, что книжные исправления бывали и до патриарха Никона. Очевидно, они были иного понятия, и беседы миссионера были для них откровением. Должно быть отмечено и то, что некоторые беседы устроились по желанию самих старообрядцев. Так после первой беседы Зверева в селе Дьякове слушатели, в числе которых были и старообрядцы, вместе с приходским священником просили миссионера устроить у них вторую беседу, что он и исполнил. Такой же случай был и у епархиального миссионера в д. Воскресенках. Иногда заявляли желание о беседах одни старообрядцы. Таковы беседы у Зверева в д. Новинках 4 апреля и в Николо-Перервинском монастыре, у Кузнецова в Заполицах, Рудне и Равенской и одна из Егорьевских, у Сеноедова в д. Стенинской 7-го марта, у Цветкова в Лукерьине 14 декабря, в Хорошеве Иоанновского прихода, у Доброва в Коломне 7-го марта, у Силина неоднократные беседы в д. Ивановской и с. Телятине. Правда, надо оговориться, что просьбы старообрядцев о назначении бесед, вообще говоря, были редки, и почти только тогда, когда они надеялись, что у них будут сильные защитники. Но всё же и само это желание, чтобы были устроены беседы, миссионеров с их защитниками, и их хлопоты по вызову этих защитников показывают, что старообрядцы не равнодушно относятся к беседам: беседы заронили в них сомнение в истинности раскола, возбудили вопросы о справедливости унаследованных от предков отношений к православной Церкви и они ищут средств решить эти сомнения и вопросы. В продолжение десятилетней миссионерской деятельности о. Доброву пришлось наблюдать, что старообрядцы более и более интересуются миссионерскими беседами.

Берём местность исключительно старообрядческую, Гуслицы. И тут, в деревне Новой, по словам миссионера Сеноедова, слушатели остались довольны беседой, в Коровине и Глебове благодарили миссионера. В других местах тех же Гуслиц, как было рассказано при изложении беспорядочных бесед, гусляки поднимают шум и крик, готовы даже драться; но это, во-первых, лишнее доказательство той грубости и невежества, в котором ещё и доселе пребывает простонародье вообще и в частности старообрядцы, и во-вторых происходили эти беспорядки под влиянием особого возбуждения со стороны фанатичных расколо-учителей. Без этих возбудителей эти же самые люди были гораздо лучше и мирно беседовали. Бурные беседы, разумеется, тяжелы, и слушая повесть о них, так и хочется предложить: да из-за одной такой беседы, как напр. у Кузнецова в Мосягиной, не стоит беседовать с такой невежественной и дикой толпой, способной, пожалуй, и на драку, во имя веры. Тяжело... Но на то и подвиг миссионерства. Вспомним, что испытывали и переносили от тех, кому они проповедовали, первые миссионеры веры нашей, св. апостолы.

Но достигали ли беседы своей последней цены, т. е. были ли присоединения из раскола? О. Цветков передаёт, что на беседе в д. Лукерьине три мальчика – сироты, изъявили желание присоединиться к православной Церкви. Миссионер Силин пишет, что миссионерская деятельность не остаётся бесплодна: некоторые из раскольников, убедившись в истине, присоединялись к православной Церкви. Ему лично известно до 20 присоединений в настоящем году. Число этих присоединений за один год, когда там стали производиться миссионерские беседы, превзошло число присоединений за целые раннейшие года, когда этих бесед не было. Миссионер о. X. Максимов доносит, что им присоединено к церкви 3 старообрядца, что при Никольском единоверческом монастыре совершались присоединения. В Москве же при Троицкой единоверческой церкви, где служит протоиерей И. Звездинский, также были присоединения. Но точных сведений о числе присоединений нет в миссионерских отчётах. (Из отчёта о миссии в моск. епарх. за 1904 г.).

* К предстоящему Витебскому епархиальному миссионерскому съезду. С благословения его преосвященства, преосвященного Серафима, епископа Полоцкого и Витебского, согласно журнальному постановлению миссионерского протнво-раскольнического комитета, в г. Витебске имеет быть Епархиальный миссионерский съезд, ставящий своей ближайшей задачей обсуждение вопросов по миссии в виду изменившегося с 17 апреля с. г. положения старообрядчества и сектантства. Время съезда пока точно не определено. По всей вероятности, он будет приурочен ко времени такового же епархиального пастырского собрания приходских священников, где имела место пропаганда католицизма. Ко времени этого съезда, по всей вероятности, прибудет в г. Витебск новый епархиальный миссионер священник о. Феодор Борнуков из нижегородской епархии. Съезд таким образом будет иметь возможность познакомиться с своим новым руководителем епархиальной миссии, с другой стороны и последний получит возможность узнать своих будущих сотрудников и лично от них услышать, как о нуждах миссии, так и о её средствах в настоящее время.

В целях же более всестороннего освещения вопроса о положении современной миссии миссионерский комитет просит всех приходских священников, где только имеются старообрядцы или сектанты, доставить ему по особой программе сведения о наличности старообрядчества и сектантства во вверенных им приходах.

Добрый пастырь – миссионер. В прошлом году скончался священник села Алая (Сарат. губ.) о. Алексий Соколов. Скончался он неожиданно вдали от прихода.

Когда пришла весть о смерти о. Алексия в Алай, то, кому бы только она ни сообщалась, принимал её с искренним сокрушением и слезами на глазах. Плакали буквально все, – рассказывали очевидцы.

Трудно снискать православному священнику симпатии со стороны старообрядцев, вообще как-то угрюмо посматривающих даже на вполне достойных иереев, а о. Алексий сумел заручиться и их приязнью.

И когда после смерти о. Алексия возник вопрос, где же жить со своими сиротами матушке, то алайцы единогласно (вместе и старообрядцы) на сходке постановили выстроить обществом флигель для матушки, а гавриловцам (деревня) предложить обнести двор.

– Согласны! – отозвались и эти. Ни звука, ни слова возражений ни той, ни с другой стороны.

– Стоит.

– Этот заслужил.

– Мало таких людей бывает.

– Да, хороший человек был ваш батюшка, – подтвердили старообрядцы (Совр. Лет.).

* Важное поручение. Съездом духовенства Барнаульского (Томск. еп.) училищного округа между прочим дано епархиальному (второму) миссионеру весьма важное поручение, а именно:

Он командирован в Европейскую Россию, для посещения главнейших её городов в интересах изучения: а) современного состояния мнимого старообрядчества и новых сект и б) способов и средств предпринятых и предпринимаемых там, в России, в центрах раскола и сектантства, в борьбе с противо-церковными движениями для: а) ослабления влияний на православную массу и б) укрепления народной православной массы в преданности Св. Церкви. Это поручение возложено на лицо, способное оправдать высокое к нему доверие, каким почтило его избравшее его духовенство поместное. Это священник Павлин Смирнов, из учеников Томской семинарии, выдающийся по энергии и инициативе церковный деятель, двигающий и ведущий за собой весьма многих, кому жить, работать хочется.

Священнику Павлину Смирнову дано поручение от Епархиального Димитриевского братства ознакомиться в центрах России (Петербург, Москва, Самара, Киев, Харьков, Волынь, Рига, Рязань) с деятельностью церковно-просветительных братств и с их новой деятельностью, вызванной указом о веротерпимости (Томск. Еп. Вед.).

* Хвалынский старообрядческий собор. Вскоре после окончания всероссийского старообрядческого съезда, бывшего в Нижнем-Новгороде во время ярмарки, состоялся старообрядческий собор, созванный в центре волжского старообрядчества, в городе Хвалынске. Местом заседаний собора был избран Черемшанский старообрядческий монастырь; собор был весьма многолюдный, участников его было около 80 человек, в том числе 10 епископов. Помимо чисто духовных дел собор рассмотрел ряд вопросов, представленных ему последним всероссийским старообрядческим съездом. Заседания собора продолжались в течение пяти дней.

Важный вопрос о старообрядческих общинах остался на съезде полу-решённым. Признавая в принципе желательность организация общин, съезд разошёлся в одной только части этого вопроса, а именно в отношении предоставления права решающего голоса в общинных собраниях женщинам. Часть старообрядцев стояла за полную равноправность женщин, часть – против. Священный собор в Хвалынске, на решение коего этот вопрос был предложен, после оживлённых прений разрешил его в смысле предоставления права голоса женщинам самой общиной, причём необходимо отметить, что, за предоставление женщинам полных прав, стояли почти все епископы.

На соборе был выработан текст присяги для старообрядцев применительно к древнему тексту, причём присяга эта носит характер обещания, а не клятвы.

Состоялись выборы епископов. В донскую епархию избран дьякон Богатенков. Епископом саратовским избран священник Михаил Картушин, черниговским – священник Емельян, томским – священник Василий Сюткин.

Постановлено ходатайствовать перед правительством о разрешении старообрядческим обществам иметь собственность, отсутствие, этого права создаёт на практике громадные неудобства, никто не решается жертвовать обществам средства, ибо последние до сего времени безнаказанно отбирались. Когда писал завещание известный благотворитель Солдатенков, то ему предложено было отказать что-либо в пользу Рогожского кладбища. Солдатенков подписал 100 т. р., когда же ему было указано на незначительность этой жертвы по сравнении с пожертвованиями на другие учреждения, то покойный весьма резонно заметил: что ни подпиши, – всё отберут. Жертвовать при таких условиях не всякому приятно.

По указу 17 апреля старообрядческие священники исключены из крестьянского сословия. Милость эта на практике вызывает стеснения. Дело в том, что большинство старообрядческих священников в то же время и хлебопашцы. Будучи исключены из крестьянского сословия, они теряют право на крестьянский надел, которым, главным образом, и существуют. Решено ходатайствовать об оставлении за старообрядческими священниками их крестьянских наделов. (Совр. Лет.)

* Высочайший ответ старообрядцам.

На принесённую во главе своей паствы старообрядческим архиепископом Иоанном и попечителями московского Рогожского богаделенного дома благодарность Государю Императору за дарование гражданской свободы и свободы совести и выраженные ими чувства беспредельной преданности Его Императорскому Величеству на имя вышеуказанного главы старообрядческой церкви получен Высочайший ответ:

„Государь Император Высочайше повелеть соизволил благодарить вас, попечителей и паству Покровского храма за выраженные чувства. Граф Витте“. („Рассвет“).

* Вести из православного Китая.

Религиозно-нравственное состояние православной паствы Манчжурии производило тяжёлое и удручающее впечатление. Местная интеллигенция почти поголовно индифферентна к церковным вопросам. Многие без стеснения заявляли о своём отпадении от церкви. Встречались отдельные лица, как например начальник железнодорожного участка на ст. Хайлар, который при неоднократных остановках епископа на этой станции, намеренно избегал с ним встречи, будучи совершенно незнаком с ним лично. Здесь же начальник станции в беседе с епископом открыто заявил, что неважно иметь им церковь, была – бы только школа для детей. Бывали и такие случаи, когда для служения молебна отводили холодные, неубранные и незаконченные постройкой помещения, хотя вся железнодорожная администрация была своевременно поставлена в известность о приезде епископа.

Начальник ст. Сун, делая вид, что не знает о проезде местного епископа, требовал от него какого-то паспорта и удостоверения на право проезда в отдельном вагоне. На ст. Гунчжулин, на предложенном завтраке играла светская военная музыка, нисколько не соответствующая здесь присутствию архиерея, так, что он должен был удалиться в свой вагон.

Таковы вообще случаи отношения железнодорожных служащих к православной Церкви и её духовенству по линии железной дороги, исключением из этого может служить лишь её восточная ветвь от Харбина до Пограничной, где относятся к духовенству вполне сочувственно.

Обывателями Манчжурии являются мастеровые и низшие железнодорожные служащие; они всецело находятся под веянием своего начальства, стремящегося извлечь из своих подчинённых побольше пользы и отстранить от удовлетворения их насущных потребностей. В общем никакие праздники не освобождают труженика от работ, и больших усилий стоит для него уделить малую толику времени для исполнения своего христианского долга исповеди и святого причастия.

Кроме 5–6 приготовительных школ в более видных местах Манчжурии, в остальных пунктах замечается полное отсутствие местного движения в пользу народного образования.

Относясь безучастно к церковному строительству в пределах полосы отчуждения, железнодорожная администрация в тоже время свободно разрешает размножаться кабакам, всяким увеселительным заведениям, кафешантанам и другим непотребным домам. Такие важные пункты, как например Харбин, переполнены указанными заведениями при совершенном почти отсутствии церквей. Поэтому повсюду замечается разгул и разврат во всех их видах, и народ в свободное от занятий время отвлекается от церкви и наполняет собой ненужные места.

Малочисленный состав духовенства в Манчжурии едва мог справляться с частыми разъездами по своей территории для совершения треб, не имея досуга подумать о проповеди и воспитании народа и об открытии школ. К тому же, перечисление его из военного ведомства в епархиальное поселило в нём нежелательное брожение. Священники, находили для себя позорным и несправедливым переход в епархиальное ведомство, несмотря на сохранение за ними всех прав и преимуществ, которыми они пользовались, раньше по своей службе. Чтобы выразить свой протест по распубликованы указа Святейшего Синода о подчинении всего духовенства Манчжурии местной епископской власти, было подано одновременно всеми прошение о переводе их в военное ведомство, и только один, из них, священник Иа-в Мат-ий, образумился и не смотря на то, что был уже назначен протопресвитером военного и морского духовенства к одной из военных церквей, познакомившись с делом, подал пространное прошение с изъяснением всех мотивов к переходу в военное ведомство и раскаянием в своём поступке, прося вновь принять его в епархиальную службу. Вообще, позднее, распубликование указа Святейшего Синода о подчинении железнодорожных священников епархиальной власти поставило епископа в ложное и тяжёлое положение. („Изв. бр. правосл. ц. в Китае“).

На днях в газете „Цзин-хуа-жибао“ напечатана заметка:

„В Монголии много русских проповедует православие. Русский посланник приказал миссиям составить списки прозелитов. По подсчётам оказывается, что всего китайцев, принявших русскую религию, насчитывается 38,020 человек; большая часть этого числа приходится на Монголию. Русские привыкли надувать людей, они дают деньги и вещи взаймы; завязав таким образом сношения, они сладкими речами склоняют народ принимать русскую религию. Китайцы не имеют основной религии и народ смирный, поэтому они не могут избежать русских сетей. Если не будет придуман хороший план (чтобы воспрепятствовать этому), то не знаем, что выйдет через несколько лет. Мы опасаемся (говорит газета), что весь китайский народ примет русскую (греческую) религию. („Изв. бр. прав. ц. в Китае“).

Правда ли всё это?

* Секта назарен в Венгрии и Сербии. Эта секта христиан насчитывает массу последователей в Венгрии и Сербии, но у нас почти неизвестна. Члены этой секты, имеющие много общего со штундистами, носят в литературе название, которое присвоено им приверженцами других исповеданий, – наварен, и сами себя они называют „последователями Христовыми“, „наследниками Христа“ или „верными“, „верующими“, „крещёными“, „староверцами“. Словенский народ зовёт их „святыми“, сербский – „бучерами“, „нововерцами“. Основу своей веры назарены почерпают, главным образом, в Новом Завете. Назарены учат, что христианская религия – духовная, и потому они признают только духовное, внутреннее почитание и служение Богу „духом и истиной“. На этом основании они отвергают храмы, обряды, телесный пост, „телесный крест“, т. е. крестное знамение. Признают только один „крест“, помогающий, по их мнению, совершенствоваться человеку, – это терпение и страдание. Терпеть преследования за веру – самое верное доказательство несения креста. Несение же „креста“, которое они называют „Христовым“, признают главным законом жизни, который реализуется в постоянном отречении от себя во имя пропаганды и „защиты веры“, но это отречение не должно быть пассивным, но всегда сопровождаться напряжённой деятельной любовью, проявляющейся всегда, везде ко всему живущему в мире. Примеры этой деятельной любви свидетельствуют о довольно высоком нравственном уровне назарен. Даже духовенство господствующих церквей, призванное официально преследовать назаренов, не может отрицать этого. И многие священники причинами возникновения назареиства считают не болезнь народа, а современную болезнь самой Церкви, которая перестаёт удовлетворять простых, но чутких к вопросам совести людей. („Оренб. Еп. Вед.“).

* К пребыванию гр. С. Ю. Витте в Америке.

Перед отбытием своим из Америки в Россию, граф С. Ю. Витте оставил в распоряжение высокопреосвященнейшего архиепископа Тихона 5.000 долларов при следующем любезном письме, которое владыка получил только теперь, по возвращении из далёкой Канады:

„Ваше высокопреосвященство, высокочтимый отец и архипастырь.

С Высочайшего Его Императорского Величества соизволения считаю приятным для себя долгом передать вашему высокопреосвященству 5.000 долларов на нужды православных церквей в Америке. Мне было особенно отрадно на чужбине, перед началом и по завершении возложенного Государем Императором на меня дела, вознести молитвы во время благолепного служения отца протоиерея Александра Хотовицкого и сослуживших ему иереев.

О личном моём знакомстве и беседах с этими достойными и преданными своим высоким обязанностям пастырями я сохраню всегда лучшее воспоминание.

Поручая себя вашим молитвам, прошу принять уверение в совершенном уважении и преданности.

Сергей Витте“.

Немедленно же по прочтении этого письма, в утро своего прибытия в Нью-Йорк, его высокопреосвященство отправил графу С. Ю. благодарственную телеграмму такого содержания:

„Сейчас прибыл в Нью-Йорк. Глубоко тронут вашим сердечным письмом, тёплым сочувствием нашему делу и щедрым даром.

За всё от себя, духовенства и паствы искренно благодарю и вседушевно приветствую с новым высоким знаком Монаршего внимания.

Господь да умножит ваши лета и силы!

Архиепископ Тихон“.

(„Америк. Прав. Вест.“).

Мы, миссионеры и священники, собравшиеся в Одессу на областной южнорусский миссионерский съезд, обсудив в частном совещании библиографическую заметку сентябрьской книжки „Православного Путеводителя“ за 1905 г., считаем себя нравственно не вправе промолчать о ней и выражаем своё глубокое удивление и сожаление, что на страницах миссионерского журнала могли найти себе место столь голословные и несправедливые обвинения огульно всех миссионеров и священников, да ещё в такой нечистоплотной форме, безудержных выражениях, в таком злом нехристианском тоне.

Констатируя всеобщий якобы разлад между приходским духовенством и миссионерами, доходящий будто бы до совершенной ненависти первых к последним, статья (стр. 311–312) объясняет это исключительно недостатками миссионеров, которых трактует, как „соглядатаев приходов, занимающихся доносами по начальству, о чём нужно и о чём не нужно“. Может быть, в этом желании освободиться от соглядатайства „о чём нужно“ и лежит причина гнева о. Μ. на миссионеров, хотя он и заявляет о себе развязно, что он „прекрасно понимает и усерднейше исполняет свой долг (миссионерский)“. Но, оставя гадания, воспроизведём в подлиннике речь о. Μ. в полной уверенности, что в данном случае это есть лучшее опровержение и своего рода им самим приготовленный для себя позорный столб.

„Я, приходский священник, прекрасно понимаю и усерднейше исполняю свой долг, но епархиального миссионера, окружного и проч. не терплю. Почему? Потому, что я убеждён, что миссионер-себялюбец, эгоист. Я всей своей натурой чую, что миссия и беседы для него прежде всего средства для карьеры. Меня бесит, что такой же, как все мы грешные, человек апостольствует. Я знаю, что ему приятно подъезжать к моему дому во всеоружии предоставленных ему начальством полномочий. Я убеждён, что в душе своей он узаконил за собой право на широко распахнутую дверь и столь же широко³⁹³ улыбающуюся физиономию хозяев, на радушный приём и даже на изысканное угощение. Правом этим он очень дорожит и к нарушителям его по меньшей мере не благоволит. По милости его приезда, я должен избрать одно из двух: или, по примеру Ревекки (?!), напоить его и верблюдов его или ожидать от него всяких неприятностей. Но Ревекка была девица, невеста (к чему это?), а я – хозяин дома и прихода; прислуживать ему ради него, ради того, что он миссионер³⁹⁴, мне невмоготу и т. д. Если бы все миссионеры и священники были не христианствующими деятелями Православия, а истинными христианами³⁹⁵, у которых не только в слове и деле, а и на душе, во-первых, было бы Дело Божие, а потом уже – своё, а не наоборот, если бы, затем, вопреки всем инструкциям, миссионер фактически не являлся начальством, своего рода гнётом над приходским пастырем, случаев неприязненных отношений было бы очень немного. Себялюбие, самолюбие – причина всему. Все мы³⁹⁶ – ревнители о славе Божией и спасении других, пока наше „я“ благодушествует и поёт от полноты довольства, а чуть что – спешим восстановить нарушенные права³⁹⁷, а потом уже спасаем других. Себялюбцы из народа и священников для миссии непригодные люди, будь они первостатейные умницы и блестящие ораторы. Наша миссия была бы во сто крат сильнее, если бы в рядах своих имела не столько недюжинных умов, сколько выдающихся искренностью убеждений и чистотой жизни христиан. Почему об этом вообще мало говорится на съездах и в печати“?

Итак, всякий миссионер – себялюбец; основной тип миссионера – эгоист. Это удостоверяется фразами: „я убеждён“, „я всей своей натурой чую“, „меня бесит“ и т. п. Но одно злое чувство, да ещё вынесенное из вашего ограниченного опыта, о. Μ., не есть ещё доказательство.

Миссия есть средство для карьеры. Это похоже на сарказм. Горько это обвинение для тружеников миссионерского дела, не имеющих даже надежды на пенсию, угнетаемых по епархиям разными, не говоря о консисториях, комитетами и даже братствами, – горько особенно для тех из них, кто уже отдал миссионерскому труду добрую половину своей служебной энергии, а то и здоровья, без всяких надежд на лучшее будущее и спокойную старость. Да, в словах о. Μ. о служебной карьере миссионеров видна не ложь, а намеренное издевательство над людьми, отказавшимися ради святого дела от всего того, что получают по службе их товарищу и, без сомнения, сам о. Μ.

Миссионеры – шпионы, доносчики, соглядатаи. Мы свидетельствуемся, что, при существующем неопределённом и бесправном нашем положении, многие из нас не уверены, вправе ли мы даже только рекомендовать вниманию епископа наиболее трудящихся по приходской миссии безвестных иереев-тружеников. Если же где епископ инструкцией налагает на миссионера обязанность дать официальный отчёт о его руководительстве приходской миссией и её состоянии, то почему же исполнение своих служебных обязанностей есть донос? Тогда доносчиками являются все официальные лица: епархиальные и уездные наблюдатели, следователи, духовники, благочинные и сами священники...

Боится постороннего глаза только нерадивый.

Вы, о. Μ., беситесь (простите ваше же слово), что миссионеры, как и все люди, грешные и апостольствуют. Да. Есть разделение дарований: грешный Н. проповедует, а не более праведный о. Μ. и больше того: проповедует и священствует. Мы не злимся, отчего же вы беситесь, да ещё кричите в печати о своём бесновании? Мы – глиняные сосуды, но верим, что служим благодати и что сила Божия и в наших немощах совершается.

По-вашему, о. Μ., миссионеры и священники – не христиане, а лишь христианствуют. Но как прикажете тогда понимать о вас – тоже священнике? Или вы исключение из всего русского православного духовенства? Впрочем, вы туг же сознаётесь, что мы и священники – „христиане в слове и деле“ (слава Богу и за это), только не в душе. По какому праву вы лезете в наши души и, не зная нас, заподазриваете нашу искренность? Вера обнаруживается в делах; дух узнаётся по плодам. А то, что в человеке, кто знает, кроме духа самого человека? Свою же душу вы достаточно обнаружили во всех этих желчных: „не терплю“, „меня бесит“ и проч.

Вы хозяин дома и прихода, не стесняетесь корить не имеющего где главу приклонить вашего сотрудника, помощника и отчасти руководителя по миссии даже за тот кусок хлеба, который вы ему добровольно предлагаете, и ставите ему в вину даже ту улыбку, которой вы его притворно встречаете. „Да, действительно, мог бы сказать посещавший вас миссионер, я ошибся, моя вина, но лишь в том, что я считал о. Μ. более искренним и благородным“. Но вообще искренность гостеприимства нашего духовенства всем известна и для нас неоспорима. Приезжаем же мы к приходскому батюшке, а не к кому-либо другому, потому, что боимся обидеть его своим объездом, боимся быть начальственными, далёкими, боимся обнаружить перед народом разделение и подорвать авторитет священника. Это предусмотрено и Синодальными правилами миссии 1888 г. Проповедникам Евангелия Господь сказал: „В какой город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нём достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете“ (Мф.10). Мы и считаем священников лучшими людьми в селе и городе, а к тому же и наиболее близкими к делу проповеди. Вам желчно кажется, что вышедший из тарантаса и входящий к вам в пыли и грязи миссионер приехал к вам за сотни вёрст по невозможной дороге и погоде поесть и попить? А знаете ли вы, как тяжело бывает подъезжать к дому пастыря, о котором тебе известно, что он наёмник и враг всякого дела? Много надо сделать над собой усилий, чтобы не показать ему и приходу своего неудовольствия, принять одолжение от такого священника и, готовясь к беседе, слушать его индифферентные, иногда и прямо отрицательные суждения о миссии. Но таких пастырей, к счастью, очень и очень немного.

О. Μ. желчен и пишет совершенно в нехристианском настроении. Христос учит: „Когда исполните все повеленное вам, говорите: „мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать“ (Лк.17:19)), а о. Μ. печатно трубит о себе: „прекрасно понимаю и усерднейше исполняю свой долг“. Ап. Павел говорит: „любовь долготерпит“ (1Кор.13), а о. Μ. кричит: „не терплю“... Апостол учит: „любовь милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится“, а о. Μ. проявляет в своей статье совершенно противоположные чувства. Апостол учит: „любовь не раздражается“, а о. Μ., по его же словам, „бесится“. Апостолы учат: „епископ (след. и пресвитер) должен быть страннолюбив“ (1Тим.3:2), „Будьте страннолюбивы друг ко другу“ (1Пет.4:9), „страннолюбия не забывайте“ (Евр.13:2), „ревнуйте о странноприимстве“ (Рим.12:13), а о. Μ. готов оказать гостеприимство людям голодным, холодным, промокшим и изнурённым только в том случае, если бы он был девицей-Ревеккой, ожидающей к себе женихов. Последнее не только не остроумно, но и цинично в устах пастыря Церкви. Предаём его суду совести его самого и общества.

Теперь же скажем вот что: в минуту, когда миссия вступает в новые тяжёлые условия, один из её органов, долженствующий быть её нравственной опорой, охотно помещает голос злого против неё чувства и вместо мира и единения призывает ко взаимной вражде и дрязгам: „Почему об этом вообще мало говорится на съездах и в печати?“ кончается памфлет о. Μ.

Уверенные в солидарности с нами и тех отцов и братий, которых с нами нет, но которые с нами единодушны и до которых дойдёт наш скорбный голос, мы считаем долгом перед святым делом, которому служим, открыто заявить, что мы не можем впредь сохранять литературное и нравственное общение с „Православным Путеводителем“ и отказываемся признавать в нём путеводителя миссии – дела кротости, мира, любви и единения.

Епархиальные миссионеры: Ставропольский, – иерей Симеон Никольский, Херсонский, – Μ. Кальнев, Киевские – свящ. С. Потехин и Н. Белогорский, Кишиневский, – иером. Гурий, Таврический – свящ. Н. Бортовский, Харьковский – Ив. Айвазов, Довской – Д. Грацианский, Омский – Ив. Ливанов, Подольски – свящ. Н. Перетятков и В. Лотоцкий, Томский – Вл. Базарянинов.

Епархиальный миссионер и наблюдатель церк. школ Полтавской епархии, прот. Иуст. Ольшевский.

Уездные миссионеры Херсонской епархии: Свящ. Пл. Купчевский, свящ. Е. Кирика, свящ. Н. Зеленев и Н. Грабенко.

Приходские миссионеры: Полтавской епархии: свящ. Виталий Динара, свящ. П. Симоновский и свящ. Пав. Мильчевский.

Благочиннические миссионеры: Херсон. епархии свящ. Ем. Белов, свящ. Гр. Закрицкий, свящ. М. Цыкаловский, свящ. Никита Запольский.

Приходские священники: И. Занько, В. Кальнев, В. Кульчицкий, диакон Михайловской церкви г. Одессы Аркадий Мякенко.

Высочайший манифест 17 октября выводит Россию на новый дуть. – Из речи митрой. Флавиана об отношении духовенства к современному общественному движению. – Отношение церковной кафедры к современным событиям. – Рабочие и духовенство. – Обращение „Твер. Едарх. Ведом.“ к пастырям Церкви. – Только христианство может дать людям истинную свободу и мир на земле.

* Высочайший Манифест 17 октября выводит Россию на новый путь.

Старые основы общественно-государственной жизни, когда одни чиновники, бесконтрольно почти, руководили жизнью, а само общество лишено было права деятельного участия в своей общественно-государственной жизни, – эти основы теперь признаны Высочайшею волей отжившими.

Теперь дарованы „населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов“, устанавливается, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за законностью действий, поставленных Государем „властей“.

При наличии таких условий Россия вступает в новую жизнь, начинается новая эра в истории России. Впереди, в перспективе мы видим счастье и благоденствие подданных великой державы Российской.

Заграничная пресса весьма восторженно комментирует Высочайший Манифест 17 октября. „Царь заслуживает благодарности всего мира за верную оценку положения. Манифест даёт Императору Николаю II право занять почётное место между благодетелями человеческого рода. История может быть будет говорить об Императоре Николае II, как человеке, который, поставив совесть выше гордости, любовь к подданным выше жажды власти, заслужил глубокую благодарность своей родины; к старому режиму возврата уже быть не может; опасности последней недели вызвали к жизни Новую Россию“ (Агентск. телегр. Лондон, 18 окт.).

Но всё это перспективы будущего. А каково настоящее положение? Агентские телеграммы со всех концов России дают неутешительный ответ на этот вопрос. Небывалая на Руси смута народная, выражавшаяся до Манифеста 17 октября повсеместными забастовками рабочего класса, после объявления Манифеста вылилась по местам в форму буйства и бесчинства с страшным кровопролитием, с массой человеческих жертв.

Во всей своей необходимости сказался суровый закон природы, по которому всякая новая жизнь рождается путём болезней и страданий. Но болезни и страдания при рождении новой жизни кратковременный и скоро забываются под наплывом чувства радости, которую дарит сама собой новая жизнь. „Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришёл час её; но, когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир“ (Ин.16:21). И рождение новой России из недр старой проходит путём страданий, так как неизбежна ломка старых оснований.

Теперь нужно стараться только, чтобы страдания эти были по возможности менее чувствительны, и чтобы скорее прошёл этот период нарождения. Содействовать этому долг каждого из нас. К этому призывает нас теперь наш Государь Император. „Призываем“, говорится в заключении Манифеста, „всех верных сынов России вспомнить долг свой перед родиной и помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле“. („Омск. E. В.“).

* Из речи митрополита Флавиана об отношении духовенства к современному общественному движению.

„Положение ваше, духовные отцы, в отношении к так называемым общественным вопросам, – говорит митрополит киевский Флавиан, – крайне тяжело. Молчите вы, избегаете участия в решении этих вопросов, – и вас ваши пасомые, крестьяне, напр., готовы обвинить в малодушии, приязни к богатым, криводушии, лицемерии. Скажете сердечное и искреннее пастырское слово, – вас могут другие выставить нарушителями общественного порядка, не пастырями, а потатчиками низменной страсти. Великое испытание для вас в этом, пастыри киевской Церкви! Глубоко скорблю я и болею душой, представляя вас в этом нынешнем положении, и молю Бога оказать вам Свою вседейственную помощь, а вас умоляю, в твёрдом уповании на Бога, в правде и любви совершать своё пастырское делание“. („Церк. Вестн.“).

* Отношение церковной кафедры к современным событиям.

„Настоящее твоё, Россия, слишком важно. Это, как сама ты понимаешь, дни твоего общественного возрождения“. Так говорил с церковной кафедры преосвященный Иоанн Смоленский, помогая своим современникам разобраться в общественных движениях 60-и годов. С тех пор прошло почти полвека. События повторяются. Россия снова переживает „исторический“ момент. Но слышится ли в настоящее время с церковной кафедры слово об общественном возрождении? Нет, до самых последних дней не только духовные ораторы, но и большинство духовных писателей стоят как-то вдали от того движения, в котором поднимаются резкие вопросы, направленные к самым основам жизни народной, развиваются новые идеи и стремления, идёт борьба партий во взглядах на несчастно окончившуюся войну, на внутренние события и пр. Молчание церковной кафедры в то время, когда все говорили, не могло не обратить на себя внимания общества и не вызвать с его стороны справедливых упрёков.

В печати последнего месяца, на все лады обсуждающей событие 6 августа, поставлен между прочим вопрос: что сделали представители церкви для того, чтобы по возможности приблизить „давно желанный день“ внутренних реформ? (Слово). На ребром поставленный вопрос последовал столь же прямой ответ: „Церковь, читаем в „Вопросах жизни“, можно сказать, пальцем не двинула, чтобы помочь русской интеллигенции: когда камни вопияли, церковь безмолвствовала, только учила господ кротости, а рабов терпению“...

Установив безучастное отношение наших пастырей к современным отечественным событиям, та же печать старается найти и основания для него. Либеральные периодические издания причину молчания учащих сил русской церкви по поводу общественных течений склонны видеть в невежестве духовенства, в отсутствии патриотизма у целого сословия („Русские Ведомости“). Но последние обвинения не имеют под собой почвы.

Если пастыри-учители до сих пор почти не высказывались по поводу назревших общественных вопросов и политических событий, ни в слове с церковной кафедры, ни во внебогослужебных собеседованиях, то причины этого явления – совсем особого рода. Нельзя говорить о полном невежестве служителей церкви, которые всё же являются руководителями жизни простого народа. Как бы слабо ни был умственно образован сельский священник, но, во всяком случае, он всегда более развит, чем 90 проц. его паствы. Каким бы он ни казался отсталым в глазах интеллигенции, но он ещё настолько развит, что в состоянии сознательно относиться к окружающему в жизни и понимать смысл совершающихся перед ним событий, – во всяком случае правоспособен участвовать в общественно-политической жизни страны. Ещё меньше можно сказать, что духовенство равнодушно к отечественным бедствиям. Кровавые события японской войны и внутренние неурядицы вызывали самое горячее сочувствие у служителей религии и побуждали их ко многим духовным и материальным жертвам. Сама же светская печать в лице разных корреспондентов и хроникёров войны (Вас. Ив. Немирович-Данченко) признала, что пастыри своими самоотверженными трудами и находчивостью в опасности (битва при Тюренчене) оказали большую услугу государству.

В данном случае безмолвие пастырских кафедр объясняется, кроме причин внецерковного характера, сложившимся аскетическим взглядом церкви на земную жизнь. Духовенство наше до сих пор не высказывалось по злободневным вопросам потому, что обсуждение общественно-политических и экономических событий считалось не отвечающим званию пастыря, как руководителя духовной жизни пасомых. Это мнение опирается на своеобразное понимание изречения, что царство Христово „не от мира сего“, и что, стало быть, церковь, верная „аскетическому“ идеалу, должна оставаться безучастной ко всему, что только ни творится в мире. По крайней мере, церковные проповедники за последние слишком 30 лет предметом всех своих „поучений“ и „речей“, слышавшихся с церковных кафедр или печатавшихся на страницах разных журналов, делают текст: „отечество наше на небесех есть“, и ничего не говорят о законности стремления человека к расширению благ общественно-политической жизни и экономической культуры.

Но справедливо ли указанное мнение? Не грубое ли заблуждение лежит в основе приведённого взгляда на предмет церковного учительства? Именно вследствие того царство Христово не „от мира сего“, что высшие нравственные потребности и начала, внесённые в мир евангельскою проповедью, суть дело Божественного откровения, а не разума человеческого, – служители Церкви Христовой должны постоянно следить, чтобы освобождаемое и возвышаемое христианством человечество снова не подпало под закон ниспровергнутого учением Христовым древнего миросозерцания и не уклонилось от новых путей и целей, открытых ему Божественным Провидением. Блюстителям Христовой истины вверено охранение и распространение богословских догматов и высших нравственных истин не с целью только теоретического ознакомления с ними людей, но и для практического проведения их в жизнь семейную и общественную и в экономические отношения. „Вера, – говорит один из церковных деятелей эпохи „великих реформ“, – назначена для облаженствования всего нашего существования; она созидает счастье и настоящей жизни столько же, сколько блаженство будущей; она имеет обетование живота настоящего, равно как и грядущего. А если это так, то могут ли органы церкви ограничить свою учительскую деятельность лишь потусторонними предметами, не касаясь той среды, в которой мы живём и не думать о которой мы не можем? Разве та сторона деятельности человеческого духа, которую называют нравственностью, не вся состоит из семейных, общественных и гражданских отношений? Значит, для Церкви нет оснований исключать свой голос из хора голосов, обсуждающих современные события, и церковная кафедра вполне открыто может высказываться по злободневным вопросам.

Сказать своё слово по поводу происходящих реформ представители церкви не только имеют право, но и нравственный долг и гражданскую обязанность. Настоящий исторический момент „общественного возрождения“ России требует на службу отечеству все наличные силы страны, и русская церковь в лице своих представителей никак не может „оставаться, как говорит знаменитый канонист Иоанн Смоленский, в равнодушном безмолвии среди вопиющих потреб народной жизни“. В то время, когда и власть и общество заняты мыслью о „земском строении“, когда к участию в Государственной Думе приглашено само духовенство, православная Церковь, обладающая драгоценным сокровищем, не может не высказать своей особенной заботы о благе того народа, среди которого она живёт, и который есть постоянный предмет её забот и попечений. И общество, и весь народ, как показывают вышеприведённые упрёки духовенству светской печати, ждут живого слова с церковной кафедры, которое своим авторитетом помогло бы разобраться в наставшей путанице понятий и желаний. И дай Бог, чтобы голоса некоторых наших архипастырей, которые в последние дни с церковной кафедры высказались по поводу учреждения Государственной Думы, создали поворот как в общем отношении пастырей Церкви к современным движениям, так в частности и в направлении церковной проповеди, сделав её содержание жизненно-практическим, вместо прежнего отвлечённого. „Светить светом Христовой истины“, как говорил в своё время преосвященный Иоанн Смоленский, „проводя её в народ в её живом, действенном духе, в ярких и сильных чертах евангелия, а не в одних общих словах отвлечённых поучений, или в неясных безжизненных образах школьной науки“, и через то сделаться участницей в „общественном возрождения“ России – вот долг церковной кафедры в настоящий великий момент“. („Псков. Епар. Вед.).

* Рабочие и духовенство.

На пастырском собрании С.-Петербургского духовенства по поводу смутной январской недели сделано было заявление о раздражении рабочих против духовенства и некоторой даже опасности от них, хотя заявление не получило достаточного подтверждения. С заявлением вполне можно согласиться. Ещё кое-как благополучно обстояло дело там, где духовенство уклонялось в сторону от рабочего движения; когда же оно становилось ему поперёк дороги, осуждало его, как грех, и советовало мириться с своим положением, тогда в рабочей среде наблюдались и раздражение против духовенства, и угрозы по его адресу. Рассуждение народа очень просто. Тяжесть содержания духовенства падает на народ, и он считает себя правым, думая иметь в обиде и притеснении нравственную защиту и сочувствие к себе со стороны пастырства. Не встречая ни того, ни другого, народ озлобляется не только против духовенства, но и против Церкви. Как отрицательные действия нашей правительственной власти к стремлению рабочих улучшить своё положение прививали рабочему движению политический и антиправительственный характер, так подобное же отношение духовенства в некоторых местах придавало движению антирелигиозное и антицерковное направление. Достоин осуждения поступок Гапона, как и всякое действие, сопровождающееся обманом, насилием, буйством, грабежами, разгромом заведений и жилищ, увечьями и убийствами и пр., но также достойно осуждения и равнодушие к бедственной участи ближнего... В действительности, греховно ли разумное стремление к улучшению вчерашнего быта? Слово Божие, уча о спасении человека, не стесняет и естественного его развития. Оно предоставляет ему самому делать то, что он может делать, и доходить до таких знаний и усовершенствований, которые ему полезны и составляют украшение его жизни, хотя и не необходимы для преуспеяния его в духовно-нравственном отношении и для вечного его спасения. Стало быть, нельзя считать предосудительным естественное стремление человека к улучшению условий своего земного существования, лишь бы не упускалась из виду главная цель жизни – духовно-нравственное усовершенствование и спасение. С точки зрения последнего безразлично, получает ли кто 10 руб. в месяц или 100 р.; погибает с семьёй в убийственном бараке или имеет приличную квартиру; стонет под тяжестью экономического рабства или вступает свободно в обоюдно-выгодный договор с капиталом; ездит в телеге или в карете; работает в механическом отделе, мостовом, гуте³⁹⁸ или служит в департаменте и пр. и пр. Когда придёт Сын Человеческий и сядет на престоле славы Своей, то потребует отчёт у всех, кто бы и в каких условиях жизни ни находился. Рабочее движение в том случае должно быть осуждаемо, когда при нём упускается из виду главная цель жизни, или же когда она несправедлива. Но рабочее население верует в Бога, ходит в церковь, ставит свечи, подаёт просфоры, служит молебны, поднимает иконы, освящается таинствами, строит храмы и, вообще, исполняет все церковные установления и, следовательно, заботится о спасении своей души... Рабочие, по сравнению с капиталистами, сторона слабейшая, и потому не могут диктовать условий и должны подчиняться часто против воли, в силу безвыходности. Следовательно, и тут справедливость на их стороне. Вот, когда бы они диктовали условия фабрикантам и заводчикам, притесняли бы их, тогда должно вооружиться словом против рабочих, как несправедливо поступающих. Однако, таких превратных обстоятельств никогда не будет; капитал себе в убыток не станет работать, и всегда найдётся почва для соглашения между заинтересованными сторонами. („Орлов. Еп. Вед.“).

* Обращение „Тверск. Епархиальных Ведомостей“ к пастырям Русской Церкви.

„Солнце свободы взошло... Но море нашей жизни ещё пенится и бушует. Есть ещё место страху, ибо волны велики, и их стихийная сила грозна. Так некогда 12 человек трепетало от ужаса, переплывая на утлой ладье разбушевавшееся озеро; но в момент, когда волны готовы были валить лодку, раздался громкий, властный голос: „Море, утихни! Волнение, перестань“! – и грозная стихия смирилась, подобно льву, покорно склонившемуся у ног своего укротителя.

О, если бы в эти часы испытаний, в эти моменты переживаемой бури явились спасители, по примеру Того, Который утишил некогда грозную силу природы! Неужели среди носителей заветов Христа, среди кормчих житейского корабля не найдётся лиц, с препоясанными чреслами и горящими светильниками в руках готовых выйти на встречу этой тёмной стихийной силе расходившихся масс? Когда же, как не теперь, пастыри в особенности должны явить себя миротворцами? Если находились среди них герои в прошедшую Японскую войну, то неужели иссяк этот источник самоотверженных служителей Церкви в настоящую междоусобицу? Воображению невольно предносятся образы великих русских святителей, действовавших в эпохи, подобные той, которую переживаем теперь. Ведь, не один раз наше отечество было на краю гибели, и всегда в такие моменты являлись служители Церкви, проявлявшие необыкновенную нравственную мощь и силу своего пастырского слова. Можно сказать, что Россия, как дитя, выношена руками не столько гражданской, сколько духовной власти. Во все болезненные периоды её истории Церковь являлась её любящей, самоотверженной матерью. Эта мать не жалела своих сил и здоровья, чтобы вынянчить своё детище, и вот это детище теперь выросло, но вновь заболело тяжким недугом. Долг матери вновь встрепенуться и напрячь все усилия, все чувства своей любви к тому, чтобы спасти тяжко заболевшего больного.

Пастыри Церкви! духовные врачи! поспешите к больному со своей помощью. Подобно милосердному самарянину возлейте на раны его елей кроткого умиротворяющего слова. Подобно Христу, призывавшему всех понести Его благое и лёгкое бремя любви, призовите и вы своих чад к забвению личных обид и партийных счетов и убедите их соединиться в одну семью для нужного умиротворения страны и созидания нового царства свободы на началах, объявленных манифестом 17 октября“.

* Только христианство может дать людям истинную свободу и мир на земле.

„Не нужно забывать в нарождающихся новых формах жизни тот источник, из которого рождается и которым питается истинная любовь и истинная свобода. Тот источник есть христианство. Вспомните, как христианство всех и каждого из нас призывает к свободной нравственной деятельности в мире, как всем даёт для неё духовные средства и силы, как всех нас соединяет в одно нравственное целое, в одну духовную семью, в одно благодатное царство Божие, как оно от всех и каждого из нас прежде всего и более всего требует взаимной любви, без разбора внешнего состояния людей в мире, как оно внушает носить тяготы друг друга и в этом полагать высшее исполнение закона Христова, как возбуждает, одушевляет, оплодотворяет силу добра в человеке и человеколюбия... Можно ли допустить, чтобы свобода, покоящаяся на таком начале, могла не обновить, не оживить нашей политической и общественной жизни и не собрать нас в единую духовную семью для нашего блага и счастья!“ („Орл. Еп. Вед.“).

I. Победа духа

Страшная цепь оборвалась. Оковы рабства пали. Томившийся в неволе дух пастыря, пробив силой своих страданий, потоком слёз сердца душившую его толщу неправды, вырвался на свободу.

Старое рухнуло. Прошедшее ушло в область безвозвратного.

Вы, вероятно, видели, как выздоравливает тяжело больной, как на его безжизненном бледном лице появляется краска, как загорается огонь жизни в его потускневшем взоре, как свободней и сильней вздымается его упавшая грудь.

Тоже случилось и с нашей изболевшейся Церковью.

И здесь, ведь, полутени уже сменились живыми фигурами, – и лик Церкви засиял новым светом.

Всюду радость, всюду дыханье близкого полного торжества...

II. Униженные и оскорблённые

Говорю о пастыре Церкви, о нашем униженном, оскорблённом, забитом, порой потерявшем сознание своего великого человеческого и пастырского достоинства приходском священнике, залившем своими слезами свой алтарь, святой жертвенник Божий...

Послушайте, что он говорит; какой страшный стон вырывается из его груди.

Один батюшка, мой корреспондент по редакции, в ответ на одну мою статью в „Μ. О.“ пишет мне: „сказано: „духа не угашайте“. Вот вам и следовало бы сказать против тех, которые угашают этот дух. Вы ищете идеализма от нас, от священников. Скажите о нём лучше тем, которые повыше нас в служебной иерархии, и от кого зависит каждый наш шаг. Говорят, что батюшки – плохие проповедники по своей лености. Но вы, ведь, не станете считать это решением вопроса? В самом деле, чем тормозится у нас дело церковного просвещения? одно ли только отсутствие идеала пастырства- у многих батюшек здесь виновато или ещё что́“?

На 5 страницах в лист большого формата мой корреспондент усиленно старается доказать, что священник у нас не в чести, что душить его святые помыслы и желания считают своим долгом сами же имущие власть в Церкви.

Не колеблясь, расчёркиваюсь под всем письмом...

Привожу ещё ряд документов.

Редактор (протоиерей) „Полоцк. Епарх. Ведом.“ заявляет:

Приступая в переживаемые дни ожидаемых реформ во всей церковной жизни, желаемого возрождения прихода и обновления всего церковного строя к редактированию неофициальной части «Епархиальных Ведомостей“, считаю весьма важным обратиться к духовенству епархии с братским призывом к единодушной и дружной работе на страницах нашего общего братского органа; чтобы, он мог служить связующим звеном нашей общей пастырской деятельности и вместе с тем местом дружеских собраний всего епархиального духовенства, где бы в искренней откровенной беседе каждый мог выплакать своё горе, поведать свою скорбь и нужду, поделиться своим опытом, обличить неправду, разрешить недоумение. Таких ведь скорбей и нужд, недоумений и запросов накопилось за прежнее время режима не мало, но тогда приходилось молчать или говорить полунамёками и полусловами; теперь конец этому молчанию, запреты сняты и горькие истины необходимо говорить, чтобы устранить зло и послужить общему благу.

Автор статьи „На верху горы стоящие“ (в „Рассвете“) от лица приходского пастыря пишет:

«Помещик приезжает в епархиальный город обыкновенно с жалобой на «попа», и горе этому последнему, если он имел смелость вступить в борьбу с помещиком: без суда, без оправдания, без выслушания его «убирают» в другое село, ссылают подальше. Со всей семьёй тянется бедный священник, с насаженного места.

Каково может быть духовенство при таком режиме? Забитость, пришибленность, слабое понятие, не говоря о пастырском, о человеческом достоинстве – вот черты нашего бедного сельского духовенства, недавних времён, да, пожалуй, и настоящего».

Орловские Епарх. Ведомости энергично подчёркивают:

Теперь, когда окончательно спали путы., связывавшие свободное развитие Русского народа, – приниженное положение духовенства особенно бросается в глаза. Пора встряхнуться и нам, пора и нам проявить инициативу и развить широкую самодеятельность в области нашего служения. Иначе мы останемся живыми тенями прошлого среди новой свободной жизни, тенями, лишёнными всякого смысла и значения…

Нечего, кажется, и прибавлять к этим ужасным летописям нашего, без всякого преувеличения, полицейского режима, целых два столетия душившего пастырство, принижавшего его нравственное самосознание³⁹⁹.

Но, слава Богу, горе пастыря не пропало даром.

Ни одна искренняя, страдальческая слеза не проходить мимо Страдальца – Богочеловека без награды.

И мы уже видим, как Божественная Любовь, среди озлобленного мира, венчает на святое господство в нём великой сжившей души нашего пастыря, закрепляя за ним плоды победы его духа.

На днях у меня был один провинциальный батюшка.

– Мы встрепенулись, поднялись, сказал он. Мы уже приходим в себя.

Долго я говорил с моим собеседником. И когда я заметил ему: „ведь вы выстрадали, стоном вашим завоевали свою радость“, – то он мне ответил:

– Да, это верно. Наша радость – дар наших слёз.

III. Перед лицом будущего

Издающийся в Филадельфии орган православного общества взаимопомощи „Свет“ сообщает о последних днях пребывания гр. С. Ю. Витте в Америке. Между прочим, описывается обед у графа в отеле „St.-Regis“. Здесь к столу были приглашены, кроме духовенства, ещё некоторые лица, но С. Ю. Витте свою застольную речь отнёс целиком к духовенству. Привожу часть этой речи:

– Не в переустройстве правительства, – сказал гр. Витте, – основа народного благосостояния, она – в добром развитии и направлении духовного достояния народа, – религиозности, веры, православия, – которое вложено в самую глубину души русского человека. За исключением малого числа иноверцев из общего состава российского населения, остаётся громадная масса чисто русских людей, которым человеческий образ придаётся их внутренним достоянием – православием, которое делает их нередко даже выше интеллигенции. Разрабатывать это достояние русского православного народа, давать ему надлежащее направление, поднимать и усовершенствовать его и призвано в России духовенство.

Наше пастырство уже возвысило свой голос. Нарождаются пастырские союзы; составляются даже в самой глухой провинции пастырские собрания, один за другим собираются епархиальные соборы (заметьте: „соборы“, а не „съезды“). Всюду, одним словом, закипела жизнь, в которой уже так сильно сказалось стремление выявить всю силу свободного, идущего навстречу истине, духа.

Правда, церковь ещё не вполне свободна. Более того, к глубокому прискорбию, есть в самом церковном обществе немало лиц, которые хотят набросить (и, насколько известно, успевают в этом) тень на эту новую жизнь, умалить полное глубокого смысла начавшееся движение в церкви. Но, ведь, этот поход реакционеров, которым дороже мрак, нежели свет, несомненно, не будет иметь успеха в том виде, как он рисуется их разыгравшемуся воображенью. Так красноречиво заговорившая жизнь настолько сильна, новое настроение так могуче, что все эти крики: „назад! к старине!“ представляются мне не более, как ничтожными запрудинами, которые хотят остановить неудержимый поток, прорвавший громоздкую плотину. Так вот и вспоминаются слова одного больного, находившегося в предсмертной агонии: „хоть день, хоть час... а всё-таки... я жив“...

Явное непонимание, прямое недомыслие делают свои последние усилия, заканчивают свой исторический путь.

Я нарочито остановился в настоящий раз на словах С. Ю. Витте. Не знаю, чувствовал ли граф всю силу высказанной им мысли, всё значение своей речи для настоящего времени. Но я лично не нахожу наилучшей формулы для выражения той силы духа, которая живёт в нашем пастырстве.

Так глубоко-правдиво говорит „светский“ человек.

И мне стыдно, до боли стыдно слышать создающееся в церковных сферах недоверие к духовенству, именно к белому духовенству в его начавшейся светлой, самоотверженной работе на пользу св. церкви. Не я первый и не я последний испытываю этот стыд за своих же церковников, проявляющих такое дурное недомыслие.

Да будет же стыдно вам, всем вам, „оцеживающим комара и поглощающим верблюда“, вам, которые не видите или не хотите видеть того, что совершается перед вами, перед вашими глазами.

Старый изветшавший церковный строй рушится. перед свободной церковной мыслью, перед обновляющейся душой пастыря во весь свой рост встаёт задача: пустое место наполнить новым содержанием, новыми, более совершенными формами церковной жизнедеятельности.

Мы на пути в царство истинно-Христовой правды.

Привет же вам, от сынов униженной церкви, вам, честные борцы за её честь, достоинство и свободу!

Да будут вечны в памяти церковной ваши имена и дела! Мир вам и благословенье во веки веков!..

Итак, в путь, в дорогу, служитель Божьей Святыни!..

IV. Ещё одно усилие

Свящ. Μ. Дагаев пишет в „Томск. Епарх. Ведом.“:

„Стремление духовенства к совершенству не должно носить узкий, личный характер; пастырство не один человек, а союз пастырей и архипастырей, союз, скрепляемый не прерогативами власти, а союз идейный, во имя блага Церкви и её членов.

Нравственная пастырская взаимопомощь, тесное единение в деятельной любви к высокой евангельской истине – вот та сила, которая сможет вдохновить всех на высокий подвиг служения Церкви. Без единства между деятелями нельзя говорить и об успехе дела. Между тем среди духовенства чувствуется страшная и постыдная рознь. Устанавливается она или на почве борьбы за авторитеты, или из-за уязвлённого мелкого себялюбия. Хотелось бы крикнуть: братья, возненавидим сами себя и возлюбим друг друга!

Что заставляло апостолов время от времени сходиться в одно место? Если они находили нужным делиться друг с другом своими опытами, удачами и неудачами, находили нужным путём совместного суждения возгревать дух апостольской ревности, найдётся ли ныне столь смелый епископ, или священник, который бы сказал: «никого не нужно: один всё знаю, один всё сделаю»!“

А вот и ещё горячее, полное пастырского воодушевленья, воззвание свящ. Дробницкого „к братьям-соработникам“ (в Киевск. Енарх. Ведом.):

Ведь теперь в нашей стране всеобщий религиозный пожар: сектантство множится, индифферентизм религиозный всё крепнет и крепнет... То большие, то меньшие тучки, появлявшиеся на горизонте нашей церковно-религиозной жизни, не будили нас, а ещё более усыпляли: то было счастливое время внешнего заступничества за нас. Но, ведь, эта непогодь разрешилась страшным громом и молнией, потрясшими всё здание нашей церкви: здание загорелось, и нам остаётся одно из двух: иди самим сгореть в этом пожаре, или же дружными усилиями взяться за дело. Давайте, братцы, тушить все вместе! Соединимся, сплотимся! так будет лучше: в одиночку, порознь ничего не сделаем.

Я взял первые, попавшиеся под руку факты. Такими воззваниями переполнены почти все наши епархиальные органы.

И я уверен, что эти голоса не останутся бесплодными. Они раздаются уже не в пустыне. Душа пастыря раскрывается для святой правды жизни...

Скорей же, скорей к святому единению!

Ведь впереди – собор; ведь перед нами дело, которое должно решить судьбы всей нашей церкви...

Не дадим же себя на поруганье и бесчестье!..

Пастыри! скорей к единению! в нём ваша сила, ваша мощь, залог вашего торжества.

Ещё одно последнее усилие!..

V. Какой собор нужен Церкви?

Повторяю: духовенство должно сплотиться в единстве мысли и настроения, задач и целей пастырского созидания, церковного творчества.

В виду имеющего быть церковного собора, объединение духовенства должно заявить себя прежде всего единым, покоящимся на истинно-христианском понимании Церкви, решением вопроса о составе собора.

Не буду однако забегать вперёд...

Для всех теперь ясно, что лучшее большинство жаждет раскрепощения церковной жизни, которую давно пора вывести на единственно свойственной ей путь духа и христианской свободы, свободы от убийственного гнёта чиновничьего сыска, дозора и „руководительства“.

Ведь „в своём внутреннем строе, в порядках жизни Церковь не имеет даже тех преимуществ, которыми пользуются церкви инославные, старообрядцы и сектанты“.

Это печальное состояние Церкви сознают уже и те, которые только вчера пели дифирамбы всему церковному status quo и торжественно заявляли: „всё в Церкви обстоит благополучно“.

Ни в печати, ни в обществе, ни в широких церковных кругах уже не слышишь возражений против необходимости созвания собора.

Однако это не означает того, что по данному вопросу у нас существует полное единомыслие. Напротив, чем дальше идёт время, тем всё более и более ощущаешь силу этого диссонирующего звука, словно клином врезавшегося в стройный аккорд голосов печальников церковного дела. Я разумею идею т. н. епископского собора.

Суть дела заключается в следующем.

В то время, как подавляющая масса церковных деятелей признаёт единственно правильным собором собор всецерковный, т. е. состоящий из представителей епископата, приходского духовенства и мирян, – группа некоторых лиц пришла к той мысли, что предстоящий собор должен состоять из епископов и тех, по их решению, лиц, которые будут признаны епископами „экспертами“ церковного дела, и по решению их, епископов, получат право на участие в соборных суждениях и совещаниях. Епископы и ими назначенные эксперты – вот единственно допустимый в интересах Церкви состав собора, по мнению этой группы.

От такого или иного состава собора зависит вся дальнейшая история нашего церковного дела. Это очевидно само по себе. Поэтому теперь, когда церковный вопрос „ставится ребром“; когда мы стоим перед этим „быть или не быть“, мне представляется самым неотложным делом решить, где же наконец правда? на стороне ли большинства (предполагая за несомненное, что иногда правда бывает одинока), или на стороне указанной нами группы?

Да позволит мне читатель прежде, нежели прямо ответить на вопрос, сделать небольшую историческую экскурсию.

Недавно в Петербурге в Славянском Благотворительном Обществе известней славянофил А. В. Васильев читал реферат о Рижском епархиальном соборе. Почтенный референт ясно и определённо высказался за всецерковный собор, подчеркнув своё сочувствие собору Рижскому, состоявшему из клира и мирян, и высказав пожелание, чтобы агитация в пользу „епископского собора“ окончилась полной неудачей. Во время прений я сказал референту:

– Ваша идея верна. По моему мнению, Славянское Общество, состоящее из православных церковных людей, должно встать на защиту церковной правды, с своей стороны поднять голос за церковный, всенародный собор.

Собрание разошлось под впечатлением мысли, что иного, т. е. невсецерковного собора, не должно быть, и что в противном случае Церкви грозит опасность нового раскола, новых тяжёлых осложнений в её внутренней жизни.

Я нарочито остановился на суждениях о церковном соборе в Славянском Обществе. Ещё более убедив меня в справедливости проекта всецерковного Собора, они заставили меня вновь и вновь прислушаться к настроению общественно-церковной мысли, подметить господствующий его тон, изучить основания и доводы в пользу той или иной формы предстоящего собора. Я следил за всем, происходившим на соборе Рижском, за двумя последними епархиальными соборами в Курске, за уездными соборами в Томской епархии, за мнениями, высказывавшимися приходскими священниками и мирянами на страницах епархиальной, столичной духовной и светской печати, и отовсюду слышал и слышу только один голос: собор должен быть всецерковным.

Скажу прямо: „собор епископский“ – 1) сам по себе, по существу дела, логическое противоречие; 2) и с точки зрения церковной практики – совсем нежелательное явление.

Объяснюсь.

Православие понимает церковь, как тело Христово (Еф.4:12–13,16). Этим оно догматически – жизненно, ясно и определённо говорит, что жизнь Церкви, возглавляемой Христом созидается участием в этой жизни всех членов тела Христова, а не некоторых только, т. е., напр., епископов. Исторически иное понимание Церкви и её жизни вело и ведёт к господству всевластия в Церкви (будет ли оно всевластием папы, как в римско-католической церкви или всевластием мирян, как в протестантских общинах), того всевластия, которое нарушает основной принцип христианского созидания – любовь и явно противоречит евангельскому комментарию понятия о Церкви: первый из вас да будет всем слуга (Мф.20:26). Отсюда один вывод: епископский церковный собор – contradictio in adiecto, т. е., самопротиворечие.

В храмах (всецерковных собраниях) молятся все вместе: и клир, и миряне. А ведь молитва психологически – душа религии... Если допустима всецерковная молитва, то почему же собор, совещание Церкви должно быть невсецерковным? Ведь даже при совершении таинств к молитве священника присоединяется молитва мирян... А где же, в каких Писаниях это указано, что собор выше даже таинств и его голос есть голос только епископов?..

Не лучше ли заглянуть в историю первого апостольского собора (Деян. гл. XV) и отказаться от мысли, что епископы в Церкви – всё, а весь остальной клир и миряне – ничто?

Но нам возражают:

– Мы переживаем во всех сторонах русской жизни страшную смуту. Не мало её и в Церкви. Можно с полной уверенностью сказать, что эта смута сделает своё дело и на нашем соборе, который, в случае допущения на него белого духовенства и мирян, будет не церковным, а разбойничьим собором.

Возражение, с которым и считаться не стоило бы (ведь каким ужасным неверием в грядущую силу Церкви оно проникнуто!). Но раз оно существует и имеет небезосновательную претензию на успех в своей аудитории, считаю необходимым ответить на него.

Решительно заявляю: собор, состоящий исключительно из епископов, как противоречащий понятию Церкви Христовой, не есть собор церковный,

К этому добавляю: среди белого духовенства и мирян идея всецерковного собора уже завоёвывает себе своё надлежащее место. И кто поручится за то, что эта часть Церкви, возмущённая неправильной постановкой соборного дела, не составит своего собора? что в Церкви не начнётся новое разделение?

„Искание своего“ – совсем не в интересах Церкви, которой нужно дружное, всеми, как „одной душой“, осуществляемое творчество христианского духа на пользу всех и каждого.

Духовенство должно объединиться в святой идее всецерковного собора, и громко, путём печати и на своих собраниях, и ясно и решительно высказаться в пользу именно такого собора, как ни в коем случае не разбойничьего.

А. Платонов

Свобода духовной журналистики и наши духовный цензурные учреждения. Синодальные правила и оживление приходской жизни.

Настоящая книжка нашего журнала единственная в своём роде и историческая между теми сотнями выпусков „Мисс. Обозр.“, которые вышли в свет в течение оканчивающегося десятилетия. Эта первая книжка, выходящая в свет без цензуры, отменённой новыми правилами о повременной печати, Высочайше утверждёнными 27 ноября 1905 г. В новых правилах о печати сказано: „предварительную цензуру для повремённых изданий, выходящих в городах империи, отменить. Равным образом отменить предварительную духовную цензуру для повременных изданий (§ 1).

При обсуждении нового временного закона в Государственном Совете, как сообщает „Прав. Вестн.“, по поводу предположений об отмене предварительной духовной цензуры повременных изданий (отд. 1) возник вопрос, было ли изъявлено на отмену означенной цензуры согласие Святейшего Синода, а также других подлежащих духовных ведомств.

В разъяснение заявленного сомнения обер-прокурор Святейшего Синода высказал, что отмена предварительной духовной цензуры, будучи проектирована особым совещанием, Высочайше учреждённым для пересмотра действующего о печати законодательства, не вызвала возражений со стороны участвовавших в сём совещании представителей ведомства православного исповедания. Засим вопрос этот хотя и не был предметом суждений Синода, но, насколько ему, обер-прокурору, известно, большинство членов Синода считает отмену предварительной духовной цензуры предрешённой Высочайшим Манифестом 17-го октября. Вместе с тем, Святейший Синод признавал бы лишь необходимым сохранить внутренний надзор за теми органами печати, которые издаются по распоряжению духовных установлений. Соответственное наблюдение за подобными произведениями печати должно, конечно, осуществляться под надзором Святейшего Синода. В виду сего о сохранении подобного надзора, быть может, следовало бы сделать оговорку в предначертанных правилах.

Выслушав приведённое объяснение шталмейстера князя Оболенского, общее собрание рассуждало, что подлежащие духовные начальства, без сомнения, должны и впредь пользоваться присвоенным им ныне правом наблюдения за печатанием подведомственными им установлениями изданий религиозного содержания. Подобный надзор, однако, всецело составляет предмет внутреннего управления подлежащих духовных ведомств и ничего общего не имеет с предварительной духовной цензуройю, о которой идёт речь и действию коей подлежат все вообще издания. В этом смысле духовная цензура не отвечает одному из главных начал Манифеста 17-го октября и потому не может быть сохранена. Вместе с тем, отмена духовной цензуры не вызывает необходимости оговаривать особо о сохранении упомянутого надзора за сочинениями, издаваемыми духовными установлениями, так как вопрос этот к законодательству о печати прямого отношения не имеет.

Такова история отмены духовной цензуры над духовной периодической печатью, которая впервые за всё время её существования на Руси ныне освобождена от цензурного контроля и притом решением светской правительственной власти.

В светской печати было немало изданий, освобождённых от предварительной цензуры, в духовной же теперь не было ни одного журнала бесцензурного, если не считать органа Св. Синода „Церковных Ведомостей“, которые de jure не имели цензуры, но de facto – цензором их был товарищ обер-прокурора Св. Синода и цензором строгим, не щадившим даже и произведений самих иерархов. Рассказывают, что на предложенный одному владыке вопрос, почему он с своими статьями по предметам веры обращается к светской газете, а не в „Церковные Ведомости и, ответил: „в газете, я уверен, статьи моей не изломают“... Академические органы хотя и были изъяты из ведения общей духовной цензуры, однако, и они издавались под ответственностью ректоров академии, которые и давали, в качестве цензоров, разрешение на выпуск в свет книжек академического издания. Более того, по закону всякое-печатное произведение, и митрополитов, и епископов, за исключением Синодальных и епископских посланий к паствам, должно было обязательно пройти цензурные шлагбаумы. Итак, теперь духовной журналистике предоставлена свобода, как и всей русской периодической печати. „Внутренний надзор“, о котором говорилось в Государственном Совете, очевидно, имеет в виду синодальные „Церк. Ведом.“, а также и „Епархиальные Ведомости“, как официальные органы, выражающие собой голос правящей церкви.

Духовная печать будет подлежать общему закону, как относительно возникновения органов печати – явочным порядком (т. е. через заявление светской власти – без залога), так и относительно несения взысканий и наказания (по суду) за преступления путём печати. Событие это в жизни церкви огромной важности! Конечно, все, – издатели, и редакторы, и писатели, – рады этому освобождению от стеснений цензуры, хотя бы только и внешних. Однако, по нашему мнению, в особый восторг и умиление не от чего приходить, к совершившемуся событию должно отнестись не более, как к должному и естественному явлению. Раз дана светской печати полная свобода от цензуры, то само собой понятно, и духовную печать нельзя было оставлять спутанной хотя бы уже по тому одному, что связанному невозможно догнать свободного – разумеется, светскую печать. Радикальная печать, сорвавшись ныне с цензурных цепей, как только покончит революционный политический шабаш, так несомненно примется „за свой бойкот“ по церковным вопросам и здесь может разыграться такая адская свистопляска, от которой и покойники в гробах перевернутся и скажут спасибо, что померли. Каково же тогда было бы положение подцензурной духовной печати в борьбе с свободной светской прессой? В полемических литературных турнирах требуется таже быстрота и тоже вдохновение, а извольте-ка провести быстро и свободно вдохновенную отповедь через духовные цензурные шлагбаумы, где первее всего устанавливается точка зрения не на существо содержания вашего захватывающего произведения, не на пользу дела для церкви Божией и народа, а на то, как посмотрят на такое творчество там-то и там-то, и не выйдет ли из этого чего недоброго для самих оо. цензоров, которые все люди очень обязательные и добрые, но крайне робкие, а главное, томятся нетерпением перезрелых... вожделея... о „добром деле“, т. е. о скорейшем епископстве. „Истощанию” духовной цензуры более всего должны радоваться сами духовные цензора, служебное положение которых поставлено в условия крайне незавидные. Обслуживают всю Россию два духовных цензурных комитета, – в Петербурге и Москве, – в Киеве имеется несколько отдельных духовных цензоров и в других городах по цензору для епархиальных органов печати.

Петербургский духовный комитет находится в привилегированном положении; он помещается в лавре, находясь т. о. близ источника власти (хотя и в покоях петровских времён): оо. цензора, которых полагается три, – первенствуют в служениях перед прочей братией. Но состав Петербургского комитета вербуется, обычно, из неудавшихся на учебной и административной службе учёных монахов, которых высшее начальство устраивает (спускает) в цензурный комитет, как на почётное место, но тут же имеется в виду и наблюдение и руководство С.-Петербургского митрополита, в ближайшем ведении которого находятся оо. цензора. Жалованье смиренные оо. цензора получают скромное – старший цензор 1500 руб., а младшие по 1000 руб.

Считая себя в комитете случайными, временными людьми, в большинстве, не имея за собой ни литературной, ни учёной компетентности (об исключениях, конечно, не говорим) – наши оо. цензора только и могли или крючкотворствовать по личному усмотрению, или же пропускать на „авось“. А потому в истории духовной цензуры не мало найдётся таких пассажей, что один цензурный комитет запрещает, то другой разрешает. Так, напр., случилось с одним из многочисленных изданий известной книжки о. Г. Петрова – „Евангелие, как основа жизни“. Книжка выдержала несколько изданий благополучно, а наконец и вышла зацепка: бывший цензор, о. архим., а ныне епископ Ямбургский, Антонин поставил на первой и последней главах крест, усмотрев в них протестантское мудрование. Как ни убеждал красноречивый писатель и проповедник учёного о. цензора пропустить выдержавшую столько изданий книжку во всём объёме, ссылаясь, что её читали и во дворце, одобряли и великие князья и княгини... Флегматично заметив, что князья и княгини – не богословы, о. цензор не хотел изменить своего решения. Тогда спор был перенесён на усмотрение высшей духовной инстанции; мнение цензора восторжествовало и автору политично посоветовали „обождать“ с изданием до лучших времён... Тогда издатель сочинений о. Петрова преблагополучно провёл разрешение через московский цензурный комитет, и книжка вышла в свет в полном объёме и уже после этого инцидента вновь издавалась, кажется, и не один раз. И ведь такое „усмотрение“ нашей цензуры приключилось не с кем другим, а с о. Григорием Петровым...

Московский цензурный комитет состоит то же из трёх членов и все они приходские иереи и протоиереи, обязанные множеством служебных дел, не исключая и членства в консисториях. Не удивительно, если авторские рукописи ждут решения своей судьбы не месяцами, а годами.

„Усмотрительными“ курьёзами этого комитета однажды нам пришлось лично любоваться, рассматривая печатное сочинение одного о. ректора семинарии, из второго издания книжки которого московский комитет вычеркнул более половины всего объёма, ну и, конечно, книжка потеряла всякий интерес.

Московские цензора получают тоже содержание, хотя работы у них должно быть многое множество. Есть ещё цензурный комитет в Киеве, но он какой-то сверхштатный – члены его жалования не получают, и служат „из чести“, как выражаются в духовном ведомстве. Ведь нигде нет столько должностей и обязанностей, как в духовном ведомстве, где столько важнейших должностей выносливые поповские плечи держат безмездно и „из чести“; так, из „чести“ служат благочинные, их помощники, члены совета, члены строительных комитетов, председатели сов. епарх. училищ, члены правления семинарии, и даже следователи духовные, несущие такие важные, тяжёлые обязанности. Ну, конечно, так и дела у них идут через пень – колоду, да и в „обдержное правило“ возведены „даяния благие“.

Киевским оо. цензорам платят за труды редакции местных духовных журналов. Много раз возбуждался вопрос о назначении казённого жалования членам киевского цензурного комитета, но, кажется, и доселе это законное желание ещё не удовлетворено.

В провинциях отдельные оо. цензора, назначаемые из местных приходских иереев для местных только периодических духовных изданий (а все другие рукописи должны направляться в Москву или Петербург), тоже из „чести“ трудятся.

Таков вкратце состав и положение цензурного духовного института. Оставлять нашу еле живую печать под опекой компетенции такой мёртвой силы, какой всегда была и есть случайная корпорация оо. цензоров, при общей свободе слова – это значило окончательно добить наше журнальное дело.

Да и не было и нет никакой нужды и цели оставлять одну духовную печать под цензурой, когда по всем церковным предметам всякий имеет ныне возможность писать в свободной светской прессе, – более того, – всякий может открыть печатный орган по церковным вопросам явочным порядком через светскую власть, как напр. и наша редакция поступила с открытием новой церковно-общественной газеты „Колокол“, желая сделать его независимым от ведомства органом, который мог бы трактовать свободно, честно и искренно о всех назревших нуждах церковной жизни.

Бояться „буйства слова“ духовных писателей нечего, – у них такой традиционно вышколенный штиль, которому мог бы позавидовать сам г. Эзоп, такая робость мысли, что каждый из нас сам себе наилучший цензор. Наши писатели только в полемике, особенно личного свойства, размашисты и неукротимы. Есть и у нас, конечно, „неистовые“ Роланды, но они давно уже не пользуются услугами духовной журналистики, а перебрались в светские органы, которые и „оживляют“.

Останутся ли духовные цензора и комитеты? Конечно, – ведь цензура духовных книг временными правилами не отменена, хотя комиссией Кобеко и предназначена к отмене. На это дело будущего решения Думы. Во всяком случае цензурная духовная камера должна и впредь существовать, чтобы рассматривать выходящие издания по религиозным вопросам и одни из них объявлять к сведению верующих читателей, как еретические и вредные, и заносить в index отречённых с точки зрения православия книг, а другие одобрять. Так делается в католической церкви. Конечно, тогда цензурный комитет уже не придётся наполнять „неудачниками“, тут должны быть привлечены солидные учёные богословские силы, – компетентные судьи, – из заштатных, напр., профессоров академий, из „епископов“, без дела покоящихся ныне в монастырях. Придётся создать при Св. Синоде нечто вроде академии богословских наук. Но об этом в другой раз и, вероятно, уже на столбцах „Колокола“. А теперь обращу просвещённое внимание наших дорогих читателей на последнее распоряжение Св. Синода „по вопросу об устроении церковно-приходской жизни и о пастырских собраниях“.

Это Синодальное распоряжение распубликовано в № 48 „Церк. Ведом.“. Нам представляется, что отмечаемые здесь нами синодальные „правила и указания“ о заведении „церковно-приходских собраний“, „учреждении постоянно действующих приходских советов“ и об устроении „пастырских собраний для обмена мнений“, представляются за последние годы едва ли не первым жизненным и так сказать фундаментальным мероприятием со стороны центральной духовной власти, привыкшей сводить все большие вопросы на „циркулярные“ разъяснения и распоряжения. Циркулярами, „подлежащими и не подлежащими опубликованию“, обычно исчерпывалась в последние годы почти вся творческая деятельность Синода, направленная к тому, чтобы регламентировать все „входы и исходы“ епархиальных духовных учреждений и начальствующих лиц, связывая последних по рукам и ногам, и теми убивая творческую силу духа местной власти в епархиях. Изданные правила знаменуют собою новый курс в направлении жизнедеятельности св. Синода, который сделал здесь первый шаг, – правда робкий и нерешительный, но всё-таки вперёд по пути назревших реформ в церковной жизни.

Приходская церковная община представляет собой фундамент и основу, на которых должно строиться великое дело предстоящего церковного обновления и оживления. С восстановлением прихода давно бы надо начать церковное устроительство. У нас обычно винят консисторию, как козла отпущения во всех грехах духовного ведомства, а между тем консистория, как несомненное зло, мертвящее живую церковность, выросла и укоренилась на развалинах церковно-приходской общины. Будь жива и действенна приходская община, не было бы консисторского бумажного бюрократизма. Первый источник всех наших церковных бед заключается в систематическом разгроме и умерщвлении этой основной ячейки живого церковного организма.

Никому так не ясна эта истина, как деятелям миссии. Миссионеры это знают и видят воочию, они всегда говорили, кричали, что один в приходском поле пастырь – не воин, необходимо единение его с лучшими живыми приходскими силами, при посредстве приходских кружков и союзов ревнителей благочестивой церковной жизни. Эта идея в 1897 году проведена была на всероссийском миссионерском съезде, в виде ходатайства перед Св. Синодом об учреждении в приходах, заражённых сектантством, приходских миссионерских кружков. Синод также, как и теперь, „предлагал“, но прежде всего сам Синод, а за ним и епархиальные владыки „не приложили сердечного и настойчивого попечения о деле сём“ и мера эта редко где привилась и не пустила корней в глубь жизни приходской. И мы очень опасаемся, чтобы и настоящее мероприятие не пошло по тому же бумажному безжизненному пути. II это будет сугубо печально, крайне нежелательно и опасно...

Развитие сектантства через успешное сеяние плевел всяких лжеучений на ниве православных приходов, вялая борьба с развитием сектантства и раскола всецело коренятся в том, что нет единения пастыря с приходской народной средой, что пастырь одинок, а православная паства безучастна к печальным и радостным явлениям и событиям церковной жизни своей церковной общины, сектанты же все сплочены, ревностны и деятельны!..

На страницах „Мисс. Обозрения“ было несколько статей с призывами к пастырям и с обращением к власти духовной о необходимости таких приходских собраний и советов, какие ныне рекомендует Св. Синод. Особенно в этом отношений обращали на себя внимание горячие статьи Киевского мисс. свящ. Потехина, – полные жизненного опыта, понимания грядущих знамений и знания психологии народной и пастырской среды.

Но нужно со скорбью признаться, что ни одно ведомство, как наше, не было так глухо и презрительно к голосу духовной печати и к показаниям науки, которые игнорировались (не читаясь) как нестоящие внимания, а всё делалось по бюрократическому масштабу, по указаниям барометров душной канцелярщины, приведшей церковную жизнь к нынешнему распаду.

Если бы столько усердия, любви, усилий и средств положено было в течение последних 20 лет на созидание православных приходов, на заведение, укрепление и обеспечение приходских учреждений и духовенства, сколько затрачено на воссоздание и утверждение церковно-приходской школы и её учительских и наблюдательских учреждений, на борьбу с обществом и другими ведомствами, то, думаем, налетевший ныне политический шквал не потряс бы так, как теперь, православную Русь, которая оказалась „храминой, построенной на песце“, без религиозных и нравственных устоев, и её народные силы не сказались бы разрозненными, не мобилизованными. Не страшны были бы ни православному верующему люду, ни пастырям предвещаемые церкви и духовным учреждениям бедствия антиклерикального похода будущей государственной думы и угрозы, идущие от нынешних социал-революционных партий. И сама церковно-приходская школа имела бы под собой незыблемую почву в приходских общинах. А ныне и она оказалась в шатком положении такой же „храмины на песце“, которой угрожают и потоки водные, и ветры буйные.

Нам часто казалось, что каким-то злым гением великий ум и непреклонная настойчивость бывшего обер-прокурора К. П. Победоносцева, столь преданного церкви, так односторонне была направлена на заботу об одних только школах церковных, – в ущерб многому остальному, не исключая духовных школ и нашей миссии.

Да, жаль, что не нашлось ни среди иерархов, ни среди сановников и чиновников ведомства таких же влиятельных вдохновителей бывшего могущественного обер-прокурора, в отношении других, не менее важных отраслей церковной жизни, чем приходская школа! А сколько бы мог сделать К. П. Победоносцев в отношении прихода великого и вековечного, при его мощном влиянии у трона, при благочестии и преданности Церкви в Бозе почившего Императора Александра III и ныне царствующего Государя!

Но вопрос о том, с чего надо было начать устроительство Церкви, со школы или прихода – вопрос спорный и большой. Позвольте, дорогие читатели, просить самих вас откликнуться на него, и мы побеседуем об этом в другой раз и тоже на столбцах „Колокола“, долг которого, как органа независимого, откровенно, честно и ясно разобраться в ошибках прошлого и указывать верные пути для будущих церковных реформ. Пора и духовной журналистике занять подобающую позицию и быть мужественным выразителем общецерковного голоса, чтобы его слушали и принимали к сведению.

А теперь несколько слов по существу содержания новых „синодальных правил“.

В § 1 не выяснено, могут ли в собраниях приходских участвовать и женщины, которые ведь наиболее ревностны и преданы Церкви. Думаем, что умолчание нужно понимать, как выражение согласия, тем более, что ведь в братствах и попечительствах членами состоят и женщины, – составляя иногда свои кружки – „сестричества“.

Можно пожалеть, что Св. Синод возложил (§ 2) председательство в приходском совете на настоятеля. Этим председательством может быть убито живое дело в самом корне и пастыри будут связаны в заботах о благосостоянии причта, как о деле личном. При добром, влиятельном в приходе пастыре никогда не повредит интересам Церкви, причта и вообще приходскому делу председательство прихожанина-мирянина, который имеет возможность настойчивее и энергичнее проводить в жизнь и сознание приходской среды церковно-приходские интересы, чем сам пастырь. При недобром, нелюбимом пастыре всё равно – председатель он или нет – это дело не пойдёт, и учреждение приходских советов останется только благим пожеланием и ограничится бумажной отпиской, – всё дело сойдёт на увеличение нескольких сот исходящих бумаг в консисториях и у оо. благочинных.

Тоже убивающее живое дело значение имеет весь § 3: всякий нерачительный пастырь укроется за фразу „отнюдь не должны быть вводимы с принуждением и с нарушением установленного церковного строя“, а также за братства и попечительства. Кто дорожит покоем и опасается вмешательства в жизнь прихода этого самого совета и собраний (ах, боимся, что не мало найдётся таких!), тот предпочтёт учредить, конечно, на бумаге „братства и попечительства“, – эти учреждения и проще и покойнее, – ибо мертвы в своём корне.

Нет, отцы и братия, не бойтесь этих новых народно-церковных учреждений, – собирайте скорее собрания, заводите советы, – не тратя дорогого времени, – воскрешайте приход, организуйте около себя лучшие силы. они вам будут опорой и защитой от грядущей непогоды. А она будет, „зима идёт“, не вынести вам одним, дорогие пастыри, в разъединении с приходской средой народной, – на своих плечах, как бы они ни были могучи и выносливы, – предстоящей борьбы с слугами антихриста.

Нужно общецерковное организованное отражение нападений антирусских политических и антихристианских противо-церковных. Ваш оплот – живая вера и преданность Церкви народа русского, – пусть же каждый добрый пастырь и спешит собрать верующих чад, как „кокош собирает птенцов своих“. Вероятно, и до вашей глуши долетали отголоски страшной ненависти к духовенству с крестьянского московского съезда, где собрались представители народных смутьянов и революционеров. Всё это грозные знамения времени, которые нужно разумевать...

Организация безотлагательная приходских собраний и советов важна и для предстоящих церковных реформ. Всё сильнее и настойчивее раздаются голоса в пользу допущения на церковный собор представителей от белого духовенства и мирян. А это весьма важно для пастырей. Организация приходских советов даст готовую форму для выбора в собор надёжных представителей из среды как белого духовенства, так и мирян.

Если бы у нас была организована приходская община уже сейчас, то и выборы в Государственную Думу пошли бы другими путями и происки инородцев были бы бессильны при этой приходской организации. А теперь кто возобладает в думе – кичливый лях, иль верный росс, или пронырливый еврей – великий и роковой вопрос! Имейте в виду, отцы и братия, что рано или поздно, но нынешний мёртвый строй приходской жизни должен рухнуть, и в самом ближайшем времени. Так дело не останется. Этот вопрос первым делом поднимет Дума. Хозяином и распорядителем церковных сумм будет приходской Совет, а пастырь и иритом выборный будет служителем алтаря и непременным членом этого Совета. Изданные правила только первая ласточка этой грядущей „весны“ в жизни нашей Церкви. Нечего скрывать, что тяжело это сжившимся с „папистическими“ понятиями – священник всё в церкви и приходе, а народ, – знай, стой, молись, слушай и молчи. Времена и нравы быстро меняются, скоро и здесь роли переменятся, никакая плотина волны не сдержит и надо иметь благоразумие постепенно поднимать шлюзы, чтоб розлив воды не прорывал плотины и не залил тучных пажитей и цветущих лугов. Хорошим пастырям лучше будет от возрождения и народовластия приходской общины, но иереи плохие, нелюбимые и не любящие народа, конечно, будут принесены в жертву этому переходному времени, им придётся отвечать за свои грехи и пострадать от силы и власти народной воли приходской общины.

Важно народ удержать около Церкви, охранить веру от религиозного растления, которое теперь польётся в сёла бурными потоками с свободой печати. А на вере и благочестии народа единственно будет покоиться благоденствие нравственное и материальное пастырей Церкви.

В Петербурге образовался кружок просвещённых ревнителей возрождения приходской общины из светских влиятельных лиц (во главе с известным исследователем вопроса о приходе т. с. Папковым) и духовных. Кружок толкает этот вопрос по пути наискорейшего разрешения и в юридическом отношении и жизненном. Синодальные правила явились не без энергичного толчка и с этой стороны.

Для проведения вопроса о приходе в сознание высшего общества предполагается устроить даже „митинг“. Отношение кружка к синодальным правилам новым выразилось в двух статьях „Нов. Врем.“, где ясно сказывается неудовлетворённость изданными Синодом мероприятиями и желание большего.

Вот что пишет по этому вопросу почтенная газета.

Синод полагает, что возродить и оживить приход можно простым циркулярным распоряжением, и вот определение Синода рекомендует учреждение по приходам с непременного благословения епархиального епископа приходских собраний и советов, но не указывает предметов деятельности этих организаций и не передаёт в их ведение ни храма, ни церковного имущества. Таким образом духовное ведомство создаёт одну лишь форму и не вливает в неё никакого содержания. Мало того, названные учреждения будут создаваться лишь в тех приходах, в коих нет братств и приходских попечительств.

Таким образом там, где приходские попечительства существуют хотя бы на бумаге или бездействуют, считается, что в приходе всё обстоит благополучно и никакого преобразования не требуется. Таким образом С. Синод вместо коренного разрешения приходского вопроса ограничился, как говорится, отпиской. На бумаге приходское преобразование им совершено и для духовной бюрократий это вполне достаточно. Духовное ведомство может сказать, что Высочайшая воля им исполнена.

Но православные христиане не могут удовлетвориться таким разрешением приходского вопроса. Все ревнители возрождения церковно-общественной жизни в России полагают, что для возрождения и оживления прихода необходимо возвратить ему исконную самостоятельность, восстановив его в прежних общественных и имущественных правах, сделав его снова, каким он был до ХVIII века, живой, деятельной, правильно организованной общиной, действительной ячейкой церковного тела. Они видят в такой организации не одну из целей, преследуемых государственной властью, а средство для создания такой могучей силы, которая окажется способной перевоспитать общество, возродив в нём истинно христианскую жизнь. Для обновления нашего церковно-общественного строя требуется лишь организовать на строго канонических началах местное приходское управление и укрепить его за приходами в законодательном порядке, признав православные приход юридическим лицом, а это возвращение православной церковной общине присущих ей прав может быть сделано одним почерком пера.

Итак, отцы и братия, – бдите и молитесь, дабы не оказаться вам в положении „юродивых дев“ с выгоревшими и погасшими светильниками!!

В заключение ещё два слова по содержанию новых правил: Св. Синод благословляет пастырские собрания, предоставляя, „если представится (?) надобность, приглашать на эти собрания и мирян“. Боже мой! неужели же в такое-то лютое время где-нибудь может не представиться подобной надобности в участии мирян?! Отцы святые, да ведь вы не в пустыне живёте! Разве вам не ведома отчуждённость от общества, кастовая замкнутость, несчастная трусость приходских пастырей, что вы таким „опасливым языком“ преподаёте руководительные указания огромной важности! Надо возгревать дух, будить энергию, а не охлаждать. Непременно, отцы, приглашайте мирян, памятуя, что один в поле не воин, а в единении сила всегда, а теперь наипаче.

В. Скворцов