№ 3. Февраль. Книжка первая

Адрес Совета Православного Миссионерского Общества Её Императорскому Величеству Августейшей Покровительнице Общества Государыне Императрице Марии Феодоровне.

Ваше Императорское Величество!

Православное Миссионерское Общество, имеющее целью содействовать православным миссиям в святом деле обращения к Вере Христовой многочисленных, обитающих в пределах Российского Государства нехристиан, ныне, по милости Божией окончило двадцатипятилетие своей деятельности. Уже пятнадцать лет Общество сие имеет высокое счастье состоять под Августейшим покровительством Вашего Императорского Величества и приобыкло видеть в нём залог благоуспешности своего служения. Любвеобильное Высочайшее внимание Вашего Величества к деятелям Миссионерского Общества возгревало и усиливало в них дух святой ревности о спасении тех ближних своих, которые доселе ещё пребывают во мраке язычества и магометанства, возбуждало и ободряло веропроповедников в их благовестнических трудах и самих оглашаемых словом истины Евангельской предрасполагало к восприятию св. православной Веры, вводящей всех сынов земли Русской в живое духовное единение с её Державными Царственными Вождями.

И благодарение Господу, в истекшие двадцать пять лет своей жизни Православное Миссионерское Общество достаточно окрепло и усилилось в своём составе и средствах. Трудами находящихся на его попечении миссий было приобретено для церкви Христовой и приобщено к русской гражданственности более ста тысяч язычников и магометан.

В знаменательный день исполнения двадцатипятилетия Православного Миссионерского Общества Совет сего Общества, повергая к стопам Августейшей Покровительницы Миссионерского Общества чувства благоговейной беспредельной благодарности за Всемилостивейшее к нему внимание, всеусердно молит Царя царствующих о здравии и благоденствии Вашего Императорского Величества, Их Императорских Величеств Государя Императора и Государыни Императрицы и всего Царствующего Дома.

Вашего Императорского Величества верноподданные:

Председатель Совета Сергий, Митрополит Московский.

Нестор, Епископ Дмитровский.

Граф Сергий Орлов-Давыдов.

Покровского миссионерского монастыря архимандрит Лаврентий.

Ректор семинарии архимандрит Климент.

Сретенского монастыря архимандрит Димитрий.

Протоиерей Александр Никольский.

Священник Василий Руднев.

Тайный Советник Гавриил Иванов.

Коммерции Советник Александр Трапезников.

Коммерции Советник Пётр Сорокоумовский.

Коммерции Советник Сергей Оконишников.

* * *

От Казанской Духовной Академии.

По случаю благополучно совершившегося двадцатипятилетия благотворной деятельности Православного Миссионерского Общества Казанская Духовная Академия не может не принять живейшего участия в праздновании его настоящего юбилейного торжества. Праздник Миссионерского Общества есть праздник и Казанской Академии, с самого начала своего существования получившей, наряду с общим всем Духовным Академиям научно-богословским характером, ещё специальное миссионерско-просветительное значение для своего обширного полуинородческого округа.

Всего два года тому назад, на празднике пятидесятилетнего юбилея Казанской Академии, Миссионерское Общество в своём приветственном ей адресе само указывало на свою родственную близость к Академии и заявляло, что оно внимательно следило за деятельностью казанских академических тружеников – и в образовании ими способных руководителей и непосредственных деятелей христианской миссии среди восточных инородцев, и в их литературной борьбе с господствующими на востоке России противохристианскими учениями, и в изучении инородческих языков, и в переводе на эти языки священных, богослужебных и других христианских книг, и в содействии при устроении для молодых инородческих поколений христианских школ, – этой истинной закваски Царствия Божия среди разноверных племён, – и в подготовке к открытию среди инородцев православного богослужения на природных языках каждого племени.

Академия всегда со своей стороны принимала живейшее участие в делах и успехах столь близкого к ней по назначению Миссионерского Общества. Непосредственных отношений между ними в первые годы протекшого двадцатипятилетия было немного: такие непосредственные отношения по миссионерским вопросам Казанского края Общество имело исключительно с Казанским Братством Святителя Гурия. Но вся почти деятельность этого Братства состояла тогда в практическом осуществлении тех самых идей и начинаний, какие ещё раньше его открытия были выработаны в миссионерских отделениях при Казанской Академии, а главное его деятели, устроители христианских школ и составители переводов на инородческие языки христианских книг, были питомцами и членами той же Академии, начиная с своего приснопамятного учителя и вождя Н.И. Ильминского. В последнее десятилетие, когда, при действии нового академического устава 1884 года, миссионерское образование при Академии получило новое расширение и силу, между Академией и Миссионерским Обществом возникли более близкие, непосредственные отношения. Общество успело за это время оказать Академии немало даже материальных услуг. В миссионерском приюте при одной из Казанских обителей, получавшем от Общества щедрые пособия, в 1880 годах – нашли себе приют до 12 бедных студентов Академии, не попавших на жительство в академическое общежитие. После открытия при Академии миссионерских курсов для посторонних слушателей, Общество каждый год содержало из последних по нескольку своих стипендиатов. Стипендии его перепадали на долю и студентов Академии, занимавшихся миссионерскими предметами.

Казанская Академия искренно желала бы, чтобы этот постоянный союз её с Миссионерским Обществом всё более и более укреплялся и на будущее время, обратившись в тесный христианский союз полного единения в служении общему делу и постоянной взаимной помощи, со стороны Академии – средствами её миссионерской науки, со стороны Общества – его практическими опытами и жизненными запросами, которые могли бы оживлять и одушевлять академическую науку, ставя её лицом к лицу с требованиями текущей действительности.

Да преуспевает Православное Миссионерское Общество во всех своих делах и начинаниях до тех пор, пока по благодати Божией, зовущей вся языки ко спасению, не достигнет наконец полного осуществления своего священного и вожделеннейшего для Православной Церкви назначения.

Ректор Академии Протоиерей Александр Владимирский.

Инспектор Академии Протоиерей Николай Виноградов.

Ординарный профессор Пётр Знаменский.

Ординарный профессор Илья Бердников.

Ординарный профессор Николай Ивановский.

Ординарный профессор Евлампий Будрин.

Ординарный профессор Яков Богородский.

Ординарный профессор Ф. Курганов.

И. д. ординарного профессора протоиерей Евфимий Малов.

И. д. ординарного профессора Александр Некрасов.

Экстраординарный профессор Александр Гренков.

Экстраординарный профессор Андрей Волков.

Экстраординарный профессор М. Богословский.

Экстраординарный профессор А. Гусев.

Экстраординарный профессор Михаил Машанов.

Экстраординарный профессор А. Царевский.

Экстраординарный профессор А. Говоров.

Экстраординарный профессор С. Терновский.

Экстраординарный профессор Пав. Юнгеров.

Доцент священник Александр Смирнов.

Доцент Феодор Благовидов.

Доцент Алексей Попов.

Доцент Виктор Несмелов.

И. д. доцента Александр Потехин.

И. д. доцента Илья Ястребов.

Доцент В. Нарбеков.

Доцент И. Реверсов.

Доцент С. Предтечевский.

И. д. доцента священник Иоанн Попов.

Священник Василий Тимофеев.

Практикант Павел Ахмеров.

Практикант М. Бадмаев.

Архимандрит Рафаил.

Секретарь И. Спасский.

Казань,

14 января 1895 года.

От Братства Святого Гурия Первосвятителя Казанского.

Четверть века минуло с тех пор, как Москва сделалась средоточием управления Всероссийского Православного Миссионерского Общества, – под непосредственным руководством Московских иерархов. Первый из них, принявший Общество под своё ведение и руководство, был приснопамятный святитель Иннокентий, имя которого яркими и неизгладимыми чертами вписано в летопись православной христианской миссии.

Само Общество Миссионерское получило начало за несколько лет пред сим – изволением Благочестивейшего Государя Императора Александра II, Царя-Освободителя и Мученика, и благоволением Супруги Его, Государыни Императрицы Марии Александровны, по благословению Святейшего Правительствующего Синода.

Благочестивейшая Государыня Императрица удостоила принять оное под Своё высокое покровительство.

Учреждением сего Общества Царь, – Освободитель народа от тягостей крепостничества, имел в виду освободить и от тьмы и сени смертные тех, кои погружены были в таковую тьму, и призвать к свету Христовой истины, – возлюбив их не только любовью Отца-Государя, но и Царя – христианина. При этом Он возжелал и других подвигнуть на просвещение верой Христовой, поднять на сие великое дело всю Русь святую.

И внимая слову Великого Государя, русские люди дружно откликнулись на Его призыв святой, откликнулись – кто чем мог: кто сочувствием и любовью, кто пожертвованиями посильными, а кто и трудами неустанными и самоотверженными.

Да благословит Бог и труд, и отзывчивость, и деятельность, и жертву – от великого до малого!

Около этого времени получило начало и наше Казанское Братство св. Гурия, Первосвятителя Казанского, – по почину одного из Его преемников, приснопамятного святителя Антония. Некоторые учредители Братства пребывают доселе, нецыи же почиша. В числе последних занимает выдающееся место общий друг всех, жаждущих просвещения инородцев Казанских и иных сопредельных стран, простой в обращении, симпатичный по душе раб Божий Николай (Иванович Ильминский).

Да будет ему вечная память!

Братство наше, этот маленький кораблик миссионерского плавания, с радостью и любовью было приветствовано большим кораблём Всероссийского Миссионерского Общества. Общество это приняло скромное Братство наше не под покровительство только своё, но в братский любовный союз и общение. Большой корабль поставил своего собрата не позади себя, а рядом с собой, предоставив ему полную свободу действий. И рядом всё время шли и идти продолжают оба эти учреждения, как братья родные.

Старший, любящий брат не покидал и не покидает своего меньшого брата. Не говоря о полном нравственном сочувствии и духовном союзе мира, и поддержка материальная, какую Православное Миссионерское Общество оказывает нашему Братству, считается ежегодно тысячами. Наша крещено-татарская школа, – этот первый питомник, насаждённый ещё ранее существования самого Братства руками незабвенного деятеля Казанского, этот рассадник учителей для школ – отпрысков её, школа, хорошо известная от Высочайшего Двора и боярских палат до убогой хижины инородца, – много обязана своим существованием и процветанием Миссионерскому Обществу.

Но щедроты Его сим не исчерпываются. Долго было бы перечислять всех, кои пользуются Его благодеяниями. Скажем только, – под живым впечатлением новых даров, – что никому другому, как тому же доброму брату нашему, Миссионерскому Обществу обязаны своим появлением два новых питомника для приготовления учителей чуваш и черемис. Разумеем открытые школы в Ишаках, Козьмодемьянского уезда, и в Унже, Царевококшайского уезда.

И не по одному только школьному делу Братство св. Гурия обязано Миссионерскому Обществу. Существующая при Братстве Переводческая Комиссия есть всецело дар Его любви. Труды этой комиссии доставили возможность просвещённым верой инородцам и в школе и в церкви читать слово Божие и молиться на их родном языке, – от чего и молитва их сделалась сознательной и естественно более тёплой и искренней, и религиозно-нравственный уровень их, благодаря лишь сему священному дару, достиг той степени развития, на которой стоит в настоящее время пред глазами всех.

Бедный и тёмный инородец, души которого коснулся луч света Христова, видя этот свет и чувствуя всю теплоту, от него разливающуюся, не знает, быть может, кого благодарить за сие, – кроме ближайших наставников и деятелей Казанского Братства... Но мы знаем это, и потому обязаны по крайней мере две трети его молитвенного благодарения за просвещение отдать нашему старшему брату. Ибо без материальных средств, без нравственной поддержки, без живого сочувствия и нашим радостям и нашим невзгодам и печалям, – и благие желания наши могли разбиться о препятствия, и крепкие силы могли надломиться, и тяжёлые труды остаться бесплодными.

Сознавая и вспоминая всё сие, Совет Казанского Братства св. Гурия не может пребыть в молчании в знаменательный день двадцатипятилетия многоплодной деятельности Миссионерского Общества.

Во имя братского единения и живого общения, он от лица всех бывших и настоящих, братчиков и сестёр шлёт свой сердечный привет и молитвенно призывает благословение небесное на сию деятельность – не на года, или десятки лет, но на целые столетия, пока на земле Русской останется хоть один, неверующий в Бога истинного и не просвещённый светом Христова Евангелия.

Да будут откликаться повсюду и всегда добрые русские люди на святой призыв Общества. Пусть каждый знает и сознает, что и рубль и копейка его идут в такую сокровищницу, из коей исходят драгоценнейшие сокровища мира. Да процветает Православное Миссионерское Общество и покровителями и начинателями высокими, и руководителями мудрыми, и деятелями самоотверженными!

Да будет память вечная и блаженство со всеми праведными, – еже уготовал Господь всем любящим Его в лице меньших братий наших, – Первой Державной Покровительнице святого дела!

Да обрящет упокоение со святыми и первый Председатель Общества, великий миссионер, собственным опытом изведавший всю тяготу, все лишения, а иногда и злострадания миссионерской деятельности. С дерзновением раба трудящегося от третияго часа предстанет Он на суд Христов, – окружённый сонмом ко Христу обращённых и может сказать; Се аз и дети, яже ми даде Бог. Людие ходящий во тьме увидеша свет велий!

Да живёт, здравствует и благоденствует на многая лета Августейшая Покровительница Общества Государыня Императрица Мария Феодоровна, – Великая духом и Смиренная пред Богом в тяжком испытании Своём!

Да сияют на свещнице Церкви достохвальные Архипастыри Московские, – Первые ревнители и пособники миссионерского дела!

Да подаст Всевышний здравие и долгоденствие всем ближайшим руководителям оного, всем трудникам и всем сочувствующим распространению истины Христовой, во век пребывающей!

Покровитель Братства Владимир, Архиепископ Казанский и Свияжский.

Председатель Совета Братства, Анастасий, Епископ Чебоксарский, Викарий Казанской епархии.

Члены Совета Братства:

Ректор Академии, Протоиерей Александр Владимирский.

И. д. ординарного профессора, Протоиерей Евфимий Малов.

Профессор Академии Николай Ивановский.

Председатель Судебной палаты Николай Ридман.

Заслуженный ордин. профессор Казанского университета Николай Осокин.

Директор реального училища Илиодор Износков.

Директор народных училищ Алексей Никольский.

Директор инородческой учительской семинарии Николай Бобровников.

Заведующий крещено-татарской школою священник Василий Тимофеев.

Делопроизводитель и член Совета, профессор Академии Михаил Машанов.

От Полтавского отделения его Привет.

Высокопреосвященнейший Владыко,

Милостивый Архипастырь церкви Московской!

В живом созерцании столько же многотрудного, сколько и многоплодного двадцатипятилетнего служения Православного Российского Миссионерского Общества успехам царства Христова в обширной державе Русской, Полтавское отделение Общества первее всего радуется и благодарит Господа, что и оно, шесть с половиной лет назад, деятельно приобщилось к тому благодатному подвигу, мысль о котором за 25 лет до сего созрела «в сердце земли Русской».

Благодаря Царственному участию, взявшему под своё особое покровительство святую мысль и ревностные намерения приснопамятных святителей – миссионеров Московских, Российское Миссионерское Общество скоро явило в свете широко известной истории своей всю высоту задачи своей, всю широту мрежей своих, всю крепость подвигов своих к уловлениям апостольским. Видимо великому и увлекательному примеру судил Господь последовать Полтавскому отделению, ныне сердечно приветствующему духовную мать свою – Московское Миссионерское Общество, в лице Вашего Высокопреосвященства, как Предстоятеля его и всей церкви Московской.

И в виду прошлых судеб Общества, и в пламенном желании более широких путей и самых благословенных успехов ему и в будущем, паства Полтавская всем сердцем молится ныне Господину почти необозримой в Русских пределах жатвы, да изводит Он и далее, более и более, новых и новых, делателей на жатву свою (Лк.10:2), дондеже вси племена и народы России достигнут в соединение веры и познание Сына Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова (Eф.4:13).

В залог своих упований на сие истое и в памятник духовного единомыслия и соучастия своего и в заботах, и целях миссионерских, Полтавское отделение имеет утешение поднести при сем Православному Российскому Миссионерскому Обществу икону святого преподобномученика Макария, Переяславо-Полтавского чудотворца, как ревностного в своё время до крови и смерти исповедника и поборника Православия в борьбе его с унией в юго-западном крае России.

Председатель Комитета Иларион, Епископ Полтавский и Переяславский.

Товарищ Председателя, Действительный Статский Советник Аглаимов.

Полтавский Губернатор А. Татищев.

Полтавский Вице-Губернатор В. Жуков.

Ректор семинарии, протоиерей Иоанн Пичета.

Управляющий Казённой Палатой Шидловский.

Коллежский Секретарь Е. Мартынов.

Потомственный почётный гражданин и кавалер И.В. Небольсин.

Городской голова статский советник Виктор Трегубов.

Преподаватель духовной семинарии, священник кафедрального Успенского собора Иустин Ольшевский.

Потомственный почётный гражданин Иннокентий Семёнов Котельников.

Делопроизводитель Комитета, священник Пётр Диаталович.

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.)

К сожалению, вся эта система ставилась на зыбкую почву и потому не приносила ожидаемых результатов. Кафедры инородческих языков, открываемые при духовных училищах и семинариях епархиальными начальствами, подчинялись непосредственным распоряжениям этих начальств и потому естественно подвергались запутанной случайности местных обстоятельств. Их могли по произволу закрывать и открывать вновь, при различных переменах лиц епархиального управления. Сравнивая отчёты обер-прокурора за 1866, 1867 и последующие годы, видим, что в 1867 году разом закрыты классы инородческих языков в 9 духовных училищах и в 6 духовных семинариях, где они существовали в 1866 году, а в последующие годы постепенно закрывались и в других семинариях и училищах. Немало, затем, роняло значение классов инородческих языков и то, что эти языки не были предметами штатными и оплачивались весьма скудным вознаграждением из епархиальных средств. Вследствие того, они почти совсем не имели особых преподавателей, а обыкновенно считались прибавочными к другим, штатным кафедрам. Занятый главным предметом, преподаватель инородческого языка не мог, конечно, уделять последнему необходимое количество времени и труда. К тому же, в семинариях и духовных училищах всегда ощущался значительный недостаток самых необходимых книг для занятий инородческими языками. Если присоединить к сказанному ещё то обстоятельство, что инородческие языки были предметами вовсе необязательными для воспитанников, то сама собой очевидна безрезультатность преподавания их. Число воспитанников, изучающих эти предметы, было всегда незначительно, занимались они мало и с большими произвольными перерывами, во время которых забывали прежде выученное. Оттого и случались часто такие курьёзы, что, по окончании полного семинарского курса, некоторые воспитанники едва умели читать по-инородчески.

Что касается, в частности, постановки инородческих языков в новооткрытой Казанской духовной академии, то здесь преподаватели этих предметов до 1854 года совсем не были обеспечены никаким жалованьем. До половины 1846 года инородческие языки безвозмездно преподавали профессора-ориенталисты Казанского университета Казем-Бек и Попов, а со второй половины 1846 года воспитанники первого выпуска Казанской академии – магистры Н.И. Ильминский и А.А. Бобровников. Чтобы дать последним двум лицам возможность содержаться при академии, академическое начальство прибегало до 1854 года к искусственным мерам – назначало их на какие-нибудь штатные кафедры, а преподавание инородческих языков поручало им как бы в придачу. Так, – преподаватель монгольского и калмыцкого языков – Бобровников по штату числился первоначально на кафедре математики; преподаватель татарского и арабского языков – Ильминский получал жалованье по кафедре Библейской истории. Изучение означенных языков предоставлялось, как и в семинариях, доброй воле воспитанников. Вследствие этого и в академии число лиц, изучающих восточные языки, было тоже крайне незначительно. Так в 1848 году их было всего – 10 на классе татарского языка и 5 на классе монгольского. «Все они, – по замечанию историка академии, – учились этим языкам положительно в потёмках, не зная, что̀ из этого будет и к чему их знания могут быть применены»⁶³.

Неопределённость постановки кафедр инородческих языков в академии, семинариях и училищах и происходящая отсюда малополезность их для миссионерского дела, побудили духовное ведомство серьёзно заняться вопросом о прочной и плодотворной их постановке. По этому вопросу началась в Казани с 1846 года длинная переписка с Св. Синодом, продолжавшаяся с перерывами до самого последнего времени. Разъяснению вопроса, кроме профессоров академии, значительно посодействовали Казанские архиепископы Григорий и Антоний и, особенно, съезд архипастырей, собиравшихся в Казани в 1885 году. Считая совершенно излишним приводить здесь содержание всех проектов и мнений по указанному вопросу, мы изложим только те pia desideria, на которых сошлись все проекты и большинство мнений и которые, безусловно, необходимы для того, чтобы из духовно-учебных заведений выходили миссионеры, подготовленные к делу христианского просвещения инородцев⁶⁴.

Так как семинаристы,– излагаем pia desideria, – первые кандидаты на должности священников и миссионеров, то нужно, чтобы миссионерское направление проникало всю постановку образования в духовно-учебных заведениях епархий с инородческим населением. Необходимо, чтобы эти заведения удовлетворяли прежде всего нуждам своих епархий. А для сего потребно ввести в них основательное преподавание языков, вероучения и быта местных инородцев. Невозможно миссионерствовать без знания языка тех народов, среди которых желают насадить веру Христову. Равным образом невозможно убедительно и основательно изложить превосходство религии христианской пред магометанством и язычеством, не имея точного по возможности понятия о сих лжеучениях. Трудно также внушить народу правила христианской жизни, не показав всей несостоятельности языческих и магометанских обычаев и строя жизни.

Порядок, в котором должно происходит преподавание означенных предметов, полезен следующий. Изучение инородческих языков начинается в духовных училищах. Изучение должно быть практическое, преимущественно разговорного языка. Посему, в интересах дела, надлежит пригласить духовенство к обучению своих детей ещё в родительском доме инородческим местным языкам, а при приёме детей в духовные училища отдавать преимущество знающим сколько-нибудь эта языки. Знакомство с разговорным языком будет полезно всякому, какого бы рода служение он ни нёс впоследствии. Такие практические уроки полезно было бы ввести:

татарского языка в училищах Казанской, Симбирской, Пермской, Вятской, Таврической, Томской и Тобольской епархий;

чувашского и черемисского – в Казанской;

чувашского – в Симбирской и Самарской;

татарского, киргизского и калмыцкого – в Астраханской; ногайского – в Кавказской;

якутского – в Якутской;

бурятского – в Иркутской;

калмыцкого – в Донской;

остяцко-самоедского – в Тобольской.

При переходе учеников в семинарии, изучение разговорного языка должно продолжаться непрерывно и достигать того, чтобы воспитанники семинарий умели переводить с русского на инородческий и свободно говорить по-инородчески. Здесь же они должны знакомиться с религиозной письменностью, вероучением и бытом инородцев. Преподавание этих предметов полезно ввести в следующих семинариях:

в Казанской семинарии – преподавание татарского, чувашского и черемисского языков, элементарных сведений арабского и сведений о вероучениях и быте татар, чуваш и черемис;

Симбирской – татарского и чувашского языков, элементарных сведений арабского и сведений о вероучении и быте татар и чуваш;

Самарской – чувашского языка и сведений о вероучении и быте татар, башкир и чуваш;

Саратовской – татарского языка и сведений о вероучении и быте татар;

Астраханской – татарского, киргизского, калмыцкого, элементарных сведений арабского и религиозно-этнографических сведений о киргизах, калмыках и татарах;

Оренбургской – татарского, элементарных сведений арабского и религиозно-этнографических сведений о башкирах, киргизах и татарах;

Уфимской – татарского языка и религиозно-этнографических сведений о татарах, башкирах и мещеряках;

Пермской – татарского, элементарных сведений арабского и религиозно-этнографических сведений о башкирах, татарах и черемисах;

Вятской – татарского, вотяцкого, черемисского языков, элементарных сведений арабского и религиозно-этнографических сведений о татарах, башкирах, тептерях, черемисах и вотяках;

Кавказской – ногайского наречия, калмыцкого языка, арабского и религиозно-этнографических сведений о ногайцах и калмыках;

Донской – калмыцкого и сведений о вероучении и быте калмыков;

Нижегородской, Пензенской, Таврической и Тифлисской – татарского, арабского и религиозно-этнографических сведений о татарах;

Тобольской – татарского, остяцкого и самоедского и сведений о вероучениях и быте татар, остяков, самоедов и вогулов;

Томской – татарского, киргизского и алтайских наречий, элементарных сведений арабского и религиозно-этнографических сведений о татарах, алтайских инородцах и киргизах;

Иркутской – монгольского с бурятским наречием и религиозно-этнографических сведений о бурятах;

Якутской – якутского и тунгусского и религиозно-этнографических сведений об якутах и тунгусах;

Благовещенской – маньчжурского и религиозно-этнографических сведений об инородцах, населяющих Амурскую и Приморскую области⁶⁵.

При таких условиях, места священников в крещено-инородческих приходах, приходах с инородческим элементом и в русских приходах, соприкасающихся с инородческим населением, были бы заняты лицами, имеющими необходимые средства благотворно влиять на иноверцев и подготовлять их к принятию христианства, а воспитанники, чувствующие призвание к собственно миссионерской деятельности, выступали бы подготовленными борцами с язычеством и магометанством.

Наконец, руководительство рядовыми миссионерами в их деятельности, надзор за надлежащим исполнением ими своих обязанностей, наблюдение за ходом иноверческой пропаганды, наблюдение за выходом разных мухаммеданских и ламайских сочинений, руководительство нужными религиозно-нравственными и учебными инородческими переводами, составляемыми инородцами-катехизаторами, а также заведывание миссионерским образованием в епархии, – всё это требует высшего богословского и специального миссионерского образования. Деятели, которые должны исполнять все упомянутые обязанности, могли бы занимать должности начальников миссии и помощников их, благочинных миссионерских округов или инородческих приходов, миссионеров при епархиальных преосвященных и миссионерских комитетах, для особых миссионерских поручений в епархиальном городе и вообще по епархии, заведующих центральными миссионерскими училищами и преподавателей семинарий. Такими деятелями могли бы быть кончившие курс студенты миссионерских отделений Казанской духовной академии. Чтобы академия могла вполне удовлетворять инородческие епархии нужными для них лицами с высшим миссионерским образованием, для сего очень благопотребно было бы, если бы преосвященные означенных выше епархий:

а) употребляли своё содействие к отправлению в Казанскую академию тех воспитанников своих семинарий, которые, при отличных успехах в науках семинарского курса, с особенным усердием занимаются миссионерскими предметами и которые из явят желание продолжать свои занятия ими и в академии, дабы впоследствии послужить в той или другой должности религиозному просвещению инородцев своей родины;

б) следили за миссионерскими занятиями своих воспитанников, осведомляясь о том через совет академии и давая иногда им пособие для командирования их в каникулярное время в улусы и инородческие приходы для практического изучения языков и быта инородцев;

в) при открытии вакансий, соответствующих образованию студентов миссионерского отделения Казанской академии, предоставляли их именно подготовленным для того студентам своей епархии, исходатайствовав предварительно о назначении им определённого денежного обеспечения, в виду трудности миссионерского служения, большого сравнительно с жалованьем, получаемым кончившими курс академии по учебным или епархиальным должностям;

г) в случае неимения прямых миссионерских преподавательских вакансий в семинарии, употребляли своё содействие к предоставлению студентам миссионерского отделения различных других вакансий в семинариях или по епархии, так как означенные студенты могут быть полезными для миссионерского дела епархии, на какой бы должности по духовному ведомству они ни состояли, – например – они могли бы быть деятельными и знающими членами миссионерских епархиальных комитетов и разных комиссий по инородческим делам в епархиях, и

д) употребляли своё содействие к назначению студентов с миссионерским образованием и на гражданские должности, имеющие тесное соприкосновение с инородцами, каковы должности инспекторов народных школ среди инородцев, должности земских исправников, заседателей (в Сибири), уездных начальников, участковых заседателей (на Кавказе), приставов и их помощников, попечителей и их помощников (у инородцев Ставропольской и Астраханской губерний) и под., ходатайствуя об освобождении таких лиц от исполнения воинской повинности и платы за казённое содержание в духовно-учебных заведениях⁶⁶.

Для основательной подготовки означенных деятелей, в Казанской духовной академии на двух параллельных миссионерских отделениях – татарско-арабском и монгольско-калмыцком должно быть сосредоточено всё, что относится к изучению инородческих языков, истории, учению и обличению ложных вероисповеданий.

Но чтобы дать возможность осуществиться изложенной системе преподавания миссионерских предметов, всеми проектами признаётся безусловно необходимым сделать наставников означенных предметов штатными, наравне с преподавателями других обязательных предметов, с равным с ними содержанием и равными правами по службе. Весьма полезным считается иметь при духовно-учебных заведениях практикантов для упражнения воспитанников в знании инородческой разговорной речи.

Касательно времени, потребного на изучение миссионерских предметов, проекты предлагают освободить воспитанников от изучения некоторых наук, не особенно нужных для миссионерского служения.

(Продолжение следует).

Миссионерская деятельность Иннокентия известна всему свету. В кратком слове нет возможности проследить и изобразить эту деятельность хотя бы и в общих чертах. Довольно здесь сказать, что вся почти жизнь его Америке и Сибири была непрерывным странствованием с проповедью Слова Божия, что с этой целью им пройдены громадные пространства по снегам, тундрам и горам – на собаках и верхом, а часто и пешком, с претерпением холода, голода и жажды и с явной опасностью для жизни; много раз перенесены морские бури и опасность потопления, когда только явная милость Божия спасала путников. Были им основаны и организованы новые обширные епархии, сооружено множество храмов, учреждены миссии и училища инородческие; изучены в первый раз многие инородческие языки и наречия и приведены в правильные грамматические формы, и на них переложены священные, богослужебные и учебные книги. Не было ни одного предмета в местах его служения, даже из не относящихся прямо к его деятельности, который бы был оставлен им без внимания и не был изучен им основательно⁶⁸. При его ближайшем участии и полезном содействии велись там и дела гражданского управления, строились новые города и укрепления; он был другом и советником правителей наших отдалённых окраин, мудрыми и опытными советами и указаниями которого они очень дорожили и пользовались. Напр., известно, что при его близком участии заключён знаменитый Айгунский трактат с Китаем, в 1858 г. по которому присоединена к России обширная Амурская область, и в станице Усть-Зейской им заложен первый храм во имя Благовещения, а самая станица переименована в г. Благовещенск, ставший центром управления области, – в честь архиепископа Иннокентия, именно в память того, что он начал своё служение при Благовещенской же церкви в Иркутске⁶⁹. Один из деятелей, принимавших близкое и довольно важное участие в делах гражданского управления на востоке (адмирал Завойко), уже после смерти Иннокентия так отозвался о нём: «не погрешит тот, кто засвидетельствует для потомства и истории, что ни одно событие из совершавшихся в тех краях не обошлось без горячего участия преосвященного Иннокентия живым его словом, сердечным ободрением к делу, его заступничеством за справедливость, что очень важно в стране далёкой и пустынной: „от Бога высоко, до царя далеко“. Он, Иннокентий, обсуждал всякое дело, своей прозорливостью ума и практическим соображением делал вывод дела, и ясно разъяснял, и пособлял неутомимо, с полной энергией... Мир памяти его! он был человек ума и дела»⁷⁰. «Многие местности и урочища там носят его имя, города и сёла напоминают разные события в его жизни. Уже и теперь его имя дорого, священно обитателям тех стран, а какой славой увенчается оно, когда семена, им посеянные, взойдут и принесут плод, когда все эти страны и народы, где без устали трудился он 44 года – всё лучшее время своей жизни, совершенно обрусеют и сделаются христианскими. По общему отзыву трудящихся там деятелей всё, что насаждено, заведено, устроено Иннокентием, – всё это носит печать особой жизненности, устойчивости и плодотворности»⁷¹, – именно потому, что всё сделано основательно, необыкновенно практично, с полным знанием местных условий жизни и людей, на всём положена печать беззаветной преданности святому делу и искренней христианской любви и доброжелательства к тёмным людям...

Столь широкая, разнообразная и плодотворная деятельность почившего святителя-миссионера, отмеченная ревностью поистине апостольской, представляет собой редкий пример во всей истории нашего миссионерства. Но, будучи важна сама по себе, по своим плодам, – и составляя честь и славу миссионера, она в то же время возвышала и возвеличивала самое дело миссионерское, показав его великую важность и значение не только для церкви, но и для государства. Величавая и почтенная личность великого миссионера получает широкую известность и возбуждает к себе всеобщее уважение и сочувствие, а успехи и многоразличные плоды его деятельности воочию показывают всю важность и великое значение миссионерства, и лучше всяких слов и рассуждений убеждают в необходимости поддержать, оживить, усилить и расширить это важное служение церковно-общественное. Святителю-миссионеру нередко приходилось, как сказано, действовать во вновь присоединяемых к русской державе странах и своей миссионерской деятельностью оказывать важную и могущественную поддержку властям гражданским в благоустройстве новых стран, при введении в них первых начатков гражданственности и общественного порядка. И здесь неизменно повторялся давнишний исторический опыт: св. вера Христова, проповедуемая миссионерами, лучше всего способствовала нравственному возрождению диких племён, водворяла в них добрые нравы и полагала первые начатки правильного, на христианских началах основанного человеческого общежития. Поэтому и власти гражданские стали смотреть на миссионеров, как на своих сотрудников и помощников в общем деле, и начали относиться к ним сочувственно, оказывая им и нравственную, и материальную поддержку. Таким образом, миссионерство, бывшее доселе большей частью личным подвигом отдельных лиц, и мало кому известное, теперь привлекает к себе большее внимание как церковной, так и гражданской власти, возбуждает к себе сочувствие и общественное и получает для своего развития больше сил и средств и нравственных, и материальных.

После 15-летней неутомимой миссионерской деятельности в Америке, никому почти неизвестный ещё миссионер-священник Иоанн Вениаминов, в 1839 г. приезжает в Россию чтобы похлопотать о напечатании сделанного им перевода разных священных и богослужебных книг на алеутский язык и, кстати, лично заявить и о других нуждах близкого ему миссионерского дела. Приехал он кругом света на парусном компанейском судне прямо в Петербург, 25 июля 1839 г., употребив на путешествие слишком 7 месяцев. Так как время было летнее, когда старейшие члены Св. Синода (митрополиты) отсутствовали, то ему приказано было для подробного личного объяснения разных нужд американской миссии явиться в Св. Синод осенью. Пользуясь досугом, о. Иоанн попросил позволения отправиться в Москву для сбора пожертвований на нужды миссии.

Явившись в Москву, о. Вениаминов, конечно, представился прежде всего Московскому митрополиту Филарету и произвёл сразу же на него самое лучшее впечатление. Известны прозорливость митрополита Филарета и его умение угадывать и определять людей. И потому не удивительно, что он тотчас же оценил высокие нравственные достоинства смиренного священника-миссионера и оказал ему необычайные знаки своего внимания и уважения: он дал ему помещение у себя на подворье и нередко брал его с собой на служения. В свободное время он часто и запросто с ним беседовал и, ближе познакомившись, ещё больше полюбил его за неподдельную простоту, искренность, ясный ум и преданность своему великому служению. После великий святитель, говоря об о. Вениаминове, всегда прибавлял: «в этом человеке что-то апостольское»⁷². Для миссионера не могло и не может быть похвалы выше этой!

О. Иоанн Вениаминов скоро стал известен москвичам и завёл в Москве многие полезные знакомства, чему много способствовала, конечно, рекомендация митрополита Филарета. Молва о нём быстро распространилась, многие искали личного знакомства с американским миссионером, и на всех он производил самое лучшее впечатление, а своими любопытными и увлекательными рассказами о далёких странах, о диких племенах, среди которых жил и проповедовал, просто пленял всех. Между прочим, в это время он близко познакомился в Москве со многими старинными и родовитыми дворянскими семействами, напр., Шереметевых, Свербеевых, Чаадаевых и др., которые по достоинству оценили и высокие нравственные качества о. Вениаминова, и его необычайные, подвиги миссионерские, и навсегда сохранили к нему глубокое уважение и почтение, а равно и он к ним. Полюбившие о. Вениаминова москвичи живо отозвались на его просьбы о помощи отдалённым миссиям и щедро жертвовали и нужными для миссий вещами, напр., церковной утварью, иконами, облачениями, и деньгами.

Но умный и наблюдательный миссионер успел показать себя ещё и с такой стороны, с какой менее всего можно было ожидать, – именно с учёно-литературной. Оказалось, что, кроме устных рассказов об отдалённых странах и народах, он привёз с собой довольно много и сочинений о них и, пользуясь пока досугом в Москве, некоторые из них напечатал в тогдашних журналах. Сочинения эти были столь новы и интересны, столь основательны, что тотчас же обратили на себя общее внимание и вызвали самые лестные отзывы со стороны вполне компетентных учёных; некоторые же из статей его были замечены даже за границей и переведены на иностранные языки. Одно из сочинений его, именно «Записки об островах Уналашкинского отдела»⁷³ напечатано было тогда же нашей Академией Наук и удостоено Демидовской премии. «Из разбора соч. о. Вениаминова открывается, – говорит учёный рецензент его, – что оно в полном смысле слова оригинальное, обогащает новыми сведениями географию, статистику и этнографию отдалённейшего края нашей истории и основано на личных наблюдениях самого сочинителя»⁷⁴. А в одном иностранном географическом словаре, после перечисления разных сочинений об Алеутских островах, сказано: «между всеми помянутыми учёными изысканиями занимают первое место изыскания русского священника И. Вениаминова, пополнившие наши прежние сведения об островах Алеутских и обитателях их»⁷⁵. Высокое научное достоинство и значение имели также филологические сочинения о. И. Вениаминова: «Опыт грамматики (и словарь) Алеутско-лисьевского языка» и «Замечания о Колошенском и Кадьякском языках». Эти языки он стал изучать с самого приезда своего к Алеутам сначала с целью чисто практической, – чтобы иметь возможность проповедовать Алеутам учение Христово на их родном наречии, – и изучал с обычной своей настойчивостью и постоянством: не пропускал ни одного случая, ни одного дня, чтобы хотя один час не заняться этим делом, а в свободное от других занятий время всецело погружался в изучение инородческих языков. Благодаря такому усердию, о. Иоанн скоро овладел разговорной речью и стал свободно объясняться с Алеутами. Затем он задумал перевести на эти языки некоторые самонужнейшие книги. Здесь уже нужно было вести дело самостоятельно, потому что письменности у Алеутов не было; пришлось миссионеру самому отыскивать и определять грамматические формы языка и создавать письмо, – что и было исполнено с полным успехом. Свои наблюдения над языками островитян, сделанные при этих работах, о. Иоанн и изложил систематически в двух названных книжках. Оба эти сочинения, изданные Академией Наук и тотчас же переведённые на иностранные языки, удостоились самых лестных отзывов от самых известных лингвистов и были признаны очень значительным и ценным вкладом в науку языковедения⁷⁶.

Осенью 1839 г., когда собрались для присутствования в Св. Синоде старейшие его члены – митрополиты, о. Иоанна Вениаминова вызвали в Петербург. Московский Митрополит Филарет и здесь, по-прежнему, оказывал ему своё внимание и покровительство, и дал ему приют у себя, на Троицком подворье. Члены Св. Синода пожелали лично выслушать о. Иоанна.

В назначенный день он явился в Св. Синод и, в присутствии всех членов его, доложил о своей деятельности в Америке и о нуждах тамошней миссии; он рассказал также об Алеутских островах, о диких американцах, о трудностях обращения их в христианство, об опасностях своих путешествий и, наконец, о своём последнем кругосветном плавании до Петербурга. Не переносит ли эта картина нас в век апостольский и не напоминает ли она тех событий, когда первые проповедники Христовой веры – апостолы, возвращаясь из своих апостольских путешествий, пред всей церковью, к утешению всех верующих, с радостью рассказывали об успехах своей проповеди и о тех знамениях, которыми сопровождалось обращение ко Христу язычников. Пришедше же и собравше церковь, (Павел и Варнава) сказаша, елика сотвори Бог с ними, и яко отверзе языком дверь веры (Деян.14:27)... И простые, искренние рассказы миссионера, проникнутые апостольской ревностью, выслушаны были высшим священноначалием церкви Российской с полным вниманием и возбудили в нём полное участие ко всем нуждам миссии. Почти тотчас же после этого, Св. Синод, в уважение к трудам и заслугам священника Иоанна Вениаминова, определил возвести его в сан протоиерея. Немедленно же разрешена была и просьба его о напечатании сделанных им переводов на Алеутский язык: Катехизиса, Евангелия от Матфея и своего сочинения: «Указание пути в Царствие небесное». Св. Синод признал несомненную пользу и надобность в напечатании этих переводов и разрешил печатать их в Московской Синодальной типографии,– при чём с особым одобрением отнёсся к собственному сочинению о. Вениаминова: «Указание пути в царствие небесное» и приказал напечатать эту книжку не только на одном Алеутском, но и на славянском и русском языках. Книжка затем выдержала множество изданий (более 20-ти) и сделалась очень распространённой.

Ободрённый таким вниманием высшей церковной власти, о. Иоанн Вениаминов представил Св. Синоду свои соображения и о многих других нуждах миссии американской и о способах к улучшению её положения, – которые были приняты также благосклонно и признаны Св. Синодом «соображёнными с настоящими и особенными потребностями американской церкви и достойными уважения». Вместе с тем Св. Синод поручил ему составить особое подробно разработанное положение, в котором бы ясно были определены права, обязанности и все отношения духовенства Американской церкви, а также представить свои соображения и по некоторым другим вопросам, касающимся миссионерского дела. Все эти поручения Св. Синода были исполнены протоиереем Вениаминовым так успешно, что ему объявлена за то благодарность от Св. Синода. Особенного же одобрения удостоилось составленное им «Наставление священнику, назначаемому для обращения иноверных и руководствования обращённых в христианскую веру» – которое действительно следует признать образцовым в этом роде произведением, нимало не потерявшим своего значения и доселе.

Вместе с этими трудами, он продолжал печатать свои переводы, а также и разные сочинения, обращавшие на себя общее внимание и увеличивавшие известность и авторитет Американского миссионера.

В это же время случилось одно важное обстоятельство в личной жизни о. Иоанна Вениаминова, самым решительным образом повлиявшее на всю его дальнейшую судьбу. В феврале 1840 г. он получил печальную весть, что 25 ноября 1839 г. скончалась его супруга, остававшаяся с семейством в Иркутске. Надобно было спешить к осиротевшей семье, состоявшей из малолетних детей. Митрополит Филарет, принявший близкое участие в скорби о. Иоанна, стал советовать ему принять монашество. Этот совет глубокочтимого архипастыря заставил о. Иоанна сильно призадуматься и вынести тяжёлую душевную борьбу. Не трудности, конечно, монашеского звания устрашали его, потому что труды и лишения миссионерского служения, которые он уже столько лет нёс, без сомнения стоили подвигов иноческих; – его заботила больше всего семья, воспитание малолетних детей. Но эта тяжёлая забота, благодаря главным образом заботливости того же митрополита Филарета, была снята с него: по Высочайшему повелению – дети о. протоиерея И. Вениаминова приняты на казённый счёт – девочки в Институт, а мальчики в Петербургскую духовную семинарию. Высокопоставленные лица вызвались быть их воспитателями и попечителями. Тогда о. Иоанн увидел в этих необыкновенных обстоятельствах своей жизни волю Божию и смиренно подчинился ей: он направил свои стопы туда, куда призывал его Господь. 29 ноября 1840 г. он принял монашеское пострижение от руки святителя Филарета, с именем Иннокентия, избранным им самим, в честь особенно чтимого им св. Иннокентия, первого епископа Иркутского; на другой день он был посвящён в сан архимандрита. Тотчас же за тем, 1 декабря его пожелал видеть Государь Император Николай Павлович, который уже был наслышан о новом архимандрите. По словам самого Иннокентия, Государь принял его очень милостиво, расспросил подробно о воспитании, о прежней службе и изъявил свою особую благодарность за полезное служение в столь отдалённом крае; затем лично объявил ему об учреждении самостоятельной Камчатской епархии и Своём желании назначить епископом на эту кафедру именно его – Иннокентия. Последнее было полной неожиданностью для Иннокентия. Со дня Высочайшей аудиенции и до самого своего отъезда в Америку, Иннокентий довольно часто, по особому приглашению, являлся во дворец к малолетним Великим Князьям Михаилу и Николаю Николаевичам, которых сумел очень занять своими интересными и увлекательными рассказами об островах и их обитателях – дикарях, путешествиях на байдарках и т. п.; в этих случаях он всегда приносил с собой карту, на которой и указывал места своих путешествий. При этих посещениях о. Иннокентия, нередко присутствовал и в Бозе почивший Государь Император Александр Николаевич, бывший в то время Наследником престола, который также очень интересовался живыми рассказами знаменитого миссионера. Таким образом, имя Иннокентия и его миссионерская деятельность стали известны и в чертогах царских.

В самый день пострижения Иннокентия в монашество, 29 ноября 1840 г., состоялось определение Св. Синода о восстановлении самостоятельной Камчатской епархии, которое было Высочайше утверждено 1 декабря вместе с назначением епископом архимандрита Иннокентия, наименованного Камчатским, Курильским и Алеутским⁷⁷. В состав новой епархии вошли: Камчатка, Охотская область и все Российско-Американские владения; местопребыванием епископа назначен Ново-Архангельск на о. Ситхе. 15 декабря 1840 г. в Казанском соборе совершена была хиротония архимандрита Иннокентия во епископа. В точности неизвестно, кому принадлежит первая мысль об открытии Камчатской епархии, но есть указания, усвояющие эту мысль Самому Государю Императору Николаю Павловичу. С другой стороны, не подлежит сомнению и то, что означенная мысль могла явиться, только благодаря миссионерской деятельности Иннокентия. Он сам говорит, что «до 6 ноября, т. е. до того времени, как он стал собираться ехать в Америку, ни речи, ни мысли ни у кого не было об учреждении архиерейской кафедры в Америке»⁷⁸. До сих пор считали совершенно достаточным иметь там только трёх миссионеров. Но вот, когда прибыл в Петербург о. Вениаминов и, сообщив о столь значительных успехах там евангельской проповеди, объяснил благоприятные условия для неё, обещавшие широкий успех в будущем, – а с другой стороны – когда, с принятием монашества, он явился и самым естественным и достойнейшим кандидатом на епископство, обладавшим всеми наилучшими качествами, каких только можно было пожелать для епископа этих отдалённых стран,– тогда только и могла возникнуть мысль об учреждении самостоятельной епископской кафедры в Америке, мысль, которая, благодаря близкому личному участию в этом деле Государя, так быстро и осуществилась. И этот факт надобно признать чрезвычайно важным и благоприятным для дальнейшего развития нашего миссионерства в отдалённых краях Сибирских.

(Окончание следует).

Что за причины, которые вызвали такое распространение ислама в Киргизской степи? Причин этому много, одни существовали до учреждения миссии, другие явились впоследствии. По свидетельству русских старожилов, в крае никогда прежде не замечалось такого наплыва в степь магометан иностранного происхождения, не русских подданных, например бухарцев, турок и даже арабов. Случаи приезда в степь мусульман из других стран были и прежде. Так, по свидетельству тех же старожилов, во время последней восточной войны из Константинополя приезжали в степь и в восточные губернии Европейской России софты с тем, чтобы, во-первых, поднять среди русских мусульман восстание и, во-вторых, собрать денег в пособие туркам на войну с Россией. Но то было редкое, исключительное явление, теперь оно сделалось всеобщим, повторяющимся из года в год, не составляющим чего-то нового, явлением к которому все привыкли. Гостей этих киргизы принимают с великим радушием и почётом, но местная администрация недружелюбно смотрит на них, так как они слишком обирают простодушных киргизов.

Затем в последнее время развился так называемый хадж т. е. религиозное путешествие в Мекку. Путешествие в Мекку в известном районе составляет событие: путешественника и провожают и встречают с величайшим почётом. И в настоящем случае администрация также выражает неудовольствие, так как путешествия эти тяжело отражаются на материальном благосостоянии киргизов. Нас, впрочем, интересует теперь другая сторона дела, именно: религиозное влияние хаджа на киргизов, укрепление связей с Меккой, священным местом магометан. Один киргиз купил в Мекке дом исключительно для приезжих киргизов и заплатил значительную для кочевника сумму 4.000 р. Возвращаясь из Мекки, хаджи рассказывают самый нелепый вздор о богатстве и могуществе магометанских стран востока. Чтобы оценить значение этих рассказов, нужно знать, что киргизы – народ в высшей степени легковерный, наивный и впечатлительный и что вообще всякие известия распространяются далеко по степи с необычайной быстротой. Я позволю себе привести здесь один рассказ, рельефно характеризующий в этом отношении киргизов. Летом 1892 г. мимо Буконского стана проезжал какой-то монах. Около него собралось много казаков, которым проезжий показывал картинки религиозного содержания. Пришли также киргизы. Нашлось кое-что и для них. Монах показывал киргизам хорошо знакомый им вид Мекки; но на картинке в данном случае Мекка находилась в совершенно особых условиях: весь город был в огне, по объяснению монаха – в аду. Здесь же был изображён и Магомет, привязанный вниз головой за какую-то перекладину, и также весь в пламени. Забавно было видеть, как при созерцании этой нелепой картинки наивные киргизы горько оплакивали участь своего пророка. Уже через несколько дней, поделившись впечатлениями со своими учителями-татарами, они поумнели и стали говорить: нарисовать-де всё можно.

Представления киргизов о Странах Востока значительно не похожи на ваши, и не всегда представления эти основываются на вымысле. Кому, например, не известно плохое состояние турецких финансов! Но у киргизов на этот счёт существует особое мнение, которое они могут подтвердить своеобразными данными. Раз несколько человек киргизов, направляясь в Мекку, остановились в Константинополе. Была пятница, магометанский праздник. Киргизы принарядились по-праздничному, надели свой национальный костюм, настолько оригинальный, что он обращал на себя внимание даже в Константинополе. Проезжая в мечеть, наших киргизов заметил турецкий султан, заинтересовался ими, спросил: что за народ. Ему ответили, что это киргизы из далёкой Сибири направляются в Мекку. Его величество милостиво похвалил их за религиозное усердие и приказал выдать каждому из них по золотому. Не говоря уже о том, что монеты эти, полученные из рук самого наместника пророка, имели священное значение в глазах мусульман, этот дар говорил им о том, что золотая монета – ходячая монета в Турции...

Путешествие в Мекку оказывает громадное влияние на усиление ислама в степи, и с точки зрения христианской миссии представляет большое зло, но – не главное. Главное зло, которое пятнадцать лет тому назад не имело такого значения, это – школы. Громадное число киргизских юношей, мальчиков и даже девочек, будущих матерей, получают магометанское образование в городах, селениях, в аулах. Множество учителей из татар проезжают в степь и представляют из себя или бродячих учителей или же остаются на постоянное жительство у богатых киргизов в качестве домашних учителей, открывают школы, в которых учатся дети из соседних аулов. О значении магометанских школ в степи ещё в начале 60-х годах писал знаменитый Ильминский в сочинении об учительской школе для инородцев Оренбургского края:

«Киргизы, на всём огромном пространстве, занятом их кочевьями, представляют едва ли не исключительный случай единства языка и быта народного. Это единство, в связи с кочевой подвижностью населения, представляет удобство к широкому развитию и распространению новых идей в киргизском народе... В соприкосновении со Средней Азией киргизы усваивают понятия среднеазиатские; но гораздо сильнее входят к ним чужие понятия с русской границы, только не русские, а татарские... Если киргиз, сознав и почувствовав неудобства кочевого быта, решается усвоить удобство оседлой жизни, то он всегда усваивает быт не русский, а татарский, гораздо реже средне-азиатский. Таким образом отатарение киргизского народа идёт с обоих концов – и с русского и со среднеазиатского, но с первого гораздо сильнее. Татарская культура постепенно развивается между киргизами... Я заметил, что киргизские юноши, получившие и довольно усвоившие русское образование в кадетском корпусе, остаются как-то одиноко и бесприютно среди киргизского народа, их русским идеям никто не сочувствует и не подражает; а другие киргизы, султаны, даже состоящие на русской службе и в русских чинах, более или менее переняли татарские черты».

«Вообще я нашёл, что Киргизская аристократия, родовая и капитальная, больше отличается татарством, чем простолюдие и беднота. К этому, татарско-магометанская грамотность, распространяющаяся между Киргизами, разлагает народный склад и стремится обратить их в татар, чего, в конце концов, и достигает, если не будут приняты меры к предупреждению этого»⁸⁰.

Эти слова написаны Николаем Ивановичем тридцать пять лет тому назад. А вот что читаем мы у путешественника, в прошлом году побывавшего в Средней Азии и внимательно изучившего строй тамошней жизни. «В настоящее время таджики (сарты) стремятся подчинить своему духовному влиянию туркменов и киргизов, всячески стараясь ослабить их религиозный индифферентизм. Свою пропаганду они ведут с величайшей напряжённостью, высылая в степные кочевья целую армию проповедников. Путы ислама угрожают охватить такие элементы средне-азиатского населения, которые в настоящее время представляют почти девственную почву для облагораживающих культурных влияний. Такое усиление магометанских элементов в составе Российской Империи едва ли останется без влияния на общий ход её государственной жизни и, во всяком случае, заставит с собой считаться. Таким образом, перед нами постепенно вырастает магометанский вопрос, который даст себя чувствовать нам в Средней Азии»⁸¹. В противовес «армии проповедников» ислама мы имеем всего десять человек православных веропроповедников, рассеянных на пространстве трёх обширнейших епархий⁸²... Нечего говорить о том, насколько должна быть трудной деятельность этих немногих борцов на ниве Христовой. Это не то что̀ миссионерская деятельность среди язычников. Возьмём для сравнения, например, Алтайскую миссию, арена действий которой граничит с Киргизской степью. «Язычество Алтая противодействует христианству только в силу своей духовной косности и инертности; у него нет авторитета, который бы оправдывал его и влагал в него дух внутренней самозащиты против другой религии. Не то киргизы-магометане: ислам имеет определённо выясненное учение, присваивающее себе божественное происхождение и непреложную истинность, проникнутое кроме того крайней религиозной исключительностью и нетерпимостью. Для борьбы с язычеством Алтая миссионеру нужно иметь главным образом только ревность и усердие к своему делу; для борьбы с магометанством нужно ещё иметь значительную теоретическую подготовку и навык к диалектическим рассуждениям. Язычник-алтаец в большинстве случаев открыто признаёт превосходство христианства над язычеством. Магометанин-киргиз всё доброе и хорошее, что он слышит в христианстве, с наивным невежеством считает заимствованным из их веры. Представители язычества на Алтае не заботятся о приобретении себе новых адептов; представители магометанства среди киргизов проникнуты духом ничем неудержимой пропаганды. Алтаец-язычник если и относится к христианству враждебно, то скорее по чувству личной неприязни; магометанин-киргиз – враг христианства по принципу. Положим, этот принцип теперь ещё неясно сознаётся, но важно то, что он существует и, несомненно, будет когда-либо ясно сознан и проведён в жизнь. Предвестие этому уже есть; почти все случаи крещения киргизов сопровождались волнениями некрещёных их сородичей и соплеменников. В 1893 г. был даже случай зверского покушения на жизнь одного ново-крещёного киргиза со стороны изувера-магометанина»⁸³.

«Несмотря на такое усиление и распространение ислама в Киргизской степи, всё-таки справедливость требует сказать, что киргизы – плохие магометане. Не говоря уже о простолюдье и бедноте, даже верхние слои народа не вполне омагометанились. На предложение со стороны миссионера креститься, киргиз обыкновенно отвечает: Бог дал людям 77 языков и 77 вер, каждому языку свою веру; в какой вере кто родился, в той должен и умереть, поэтому переменять веру грешно. Настоящий магометанин никогда не ответит так, не признает равноправности всех вер. Но мусульманская пропаганда не дремлет и полчища проповедников ислама делают своё дело. При таких неравных силах в борьбе с исламом, надежда на успех нашей деятельности должна быть, на первый взгляд, крайне слабой... Не скрывая от себя серьёзной трудности нашей задачи, мы, однако, твёрдо веруем, что знамение св. креста восторжествует над полумесяцем, что яркий свет евангельской истины рассеет беспросветную тьму лжеучения Корана, который сковывает ум мусульманина самыми тяжкими оковами невежества, который гасит всякую пытливость ума, все проявления духа свободного исследования и создаёт рабство мысли»⁸⁴. Киргизская миссия ещё молодая, она только ещё начинает свою просветительную деятельность. Но жатва многа, а делателей мало, слишком мало... Увеличение числа этих деятелей, а, следовательно, и успех самого дела, зависит от деятельного сочувствия православного русского общества к тому великому делу, которое со смирением и усердием творят одинокие деятели на далёкой русской окраине.

Дай Бог, чтобы сочувствие это росло и укреплялось, чтобы число членов Православного Миссионерского Общества увеличивалось, и тем обеспечивались успехи евангельской проповеди во славу Божию, к чести русского имени и на благо тех миллионов наших ближних, которые пока ещё пребывают во тьме и сени смертной.

Москва,

20 января 1895 г.

Олени самоедов в упряжке и тундра. С фотографии К.Д. Носилова

Вечером мы разговорились с хозяином и он сообщил мне, что он давно крещён, что жену свою он купил за триста оленей на о. Вайгаче, что он знает всю тундру и жаловался мне, что самоеды совсем стали жить не по-старому и даже у него, своего родича, порой, когда он не хочет дать добровольно оленей, отбивают часть стада и гонят прочь. Но он оправдывается при этом, говорит, что он прав, не давая, не ссужая только тех из самоедов, которые известны за явных воров. Он каждый год бывает то в Обдорске, то на Печоре в каком-нибудь селе, то в Ляпине, на Сыгве, где бывает в церкви, жертвует оленей, гостит у священников, дарит им шкуры, привозит по туше мяса, по десятку языков, от души жалея их, что они так бедны, что даже не могут каждый день есть мясо, крестит детей, и даже сознался, что любит порой и попировать, но что каждый раз, как только он теряет память, жена старается увозить его поскорее в чум, к стаду, что и спасает его от того, что он ещё не размотал своё стадо. Он так был рад поговорить со мной, так был рад объяснить свою жизнь, что показал даже мне все свои капиталы, которые он, по совету одного знакомого зырянина, превратил в серии и даже знает счёт купонов. Это меня, помню, очень удивило. Но свой капитал он хранит так же просто, как и чашки и разные принадлежности обихода, в небольшом ящичке, поставленном у всех на виду, не опасаясь даже, чтобы кто-нибудь мог взять его ценности, которых было на добрую тысячу рублей.

На всей его семье были надеты крестики, и дети, когда я справился о них, охотно вытащили их из-за грязноватых пазух и показали. У этого самоеда были даже свечи, которыми он запасается зимой, бывая в храме, и которые он ставит каждый праздник. Он показал мне и свой календарь, состоящий из пары длинных ровных палочек, старательно выстроганных, стороны которых были мелко зарублены, означая чёрточками простые дни, крестиками праздники и кружками великие двунадесятые праздники. Это ему сделал один зырянин, и с той поры он ежедневно, по вечерам, после ужина, срезывает на палочках знак прожитого дня.

Вечером к чуму пригнали его громадное стадо. Ещё задолго до прихода его, появилось несколько любопытных оленей, которые то заглядывали в чум, то скреблись около, то даже делали попытки проникнуть в него. Это были олени, которых вскармливали после смерти их матери в чуме и которые привыкли и не боятся уже человека и, по старой памяти, ещё забегают, хотя сыты, в чум, в надежде получить что-нибудь из кухни.

За ними послышался гул; шум усилился, все вышли встретить стадо и я был свидетелем, как оно, шумя копытами, покачивая целым лесом рогов, перебегая, массой окружило чум, остановилось, и стало укладываться спать, представляя живописные, оригинальные группы отдыхающего стада.

Но я заехал в эти места к этому самоеду не для того только, чтобы посмотреть, как живёт состоятельный, богатый самоед, но потому, что мне было известно, что в этих красиво сгруппированных горах, недалеко от этого чума, есть старинное, почитаемое самоедами и вогулами место, гора, где ими приносятся годами, через 12 лет, целыми сотнями в жертву олени. Мне даже говорили, что этот самоед не потому живёт здесь вот уже несколько лет, что горы богаты мхом, а потому, что считает то божество, которое олицетворяет эта гора, своим покровителем и охранителем здоровья стад и приносит ему жертвы, когда по Уралу проходит слух о появившейся чуме на оленях.

Этот камень-гора называется «Еркасей», что значит «Сердце-камень». Я давно уже слышал о ней и, наконец, мог удовлетворить своё любопытство. Вечером, благодаря ясной ночи, мы скрылись с проводником по долине, сделали две версты и, действительно, пришли к одной, невысокой, но оригинальной по форме своей горе, которая, вероятно, благодаря этому, и стала обожаемой дикарями.

Это была невысокая, остроконечная, с круглой шапкой, словно насыпанный курган, горка, которая стояла совсем в стороне от других гор, её окружающих, и действительно производила, особенно ночью, странное впечатление своей формой. Под самой её подошвой мы нашли высокий курган, который я было принял за естественный, но оказалось, что он состоял сплошь из рогов и голов оленей, возвышаясь на целых пять сажен вышины в виде кучи, кургана.

Я удивился такому обилию жертвы, но мой проводник из вогул, уже не верящих в шаманство, объяснил мне, что это накопилось столетиями и, разрушаясь внизу, годами, когда сюда стекаются все поклонники покровителю оленей, курган из рогов снова пополняется. Разрушать его они боятся, потому что оскорблённый бог нашлёт на их стада волков. Он сам, когда в молодости пас здесь стада, хорошо помнит, что на этой горе, вблизи её, постоянно живут особенные, беловатые волки, меньше лесного, которые тревожат стадо. Он даже старался их подкарауливать и убить, но волки так хитры, что, по его словам, вперёд знали его умысел и приходили лишь тогда, когда он не поджидал их в засаде с ружьём. Самоеды боятся их убить, считая их за служителей того божества, которому они здесь покланяются.

Он рассказал мне, что недалеко отсюда, в ясную погоду, виден на Кожимском Камне пикообразный, одиночный, в виде человека, камень, который тоже был живым существом в старое время, когда жили здесь боги со стадами оленей и с чумами. Я после видел этот камень, которому тоже поклоняются самоеды, но меньше, и нашёл, что он не представляет по форме своей ничего похожего на человека и есть обычный, не редкий на Урале, остаток от разрушенной вершины горы, состоящий из известняка, который нередко сохраняется на вершинах гор на южном Урале, в форме причудливых столбов, городищ, служа тоже и там предметом поклонения для башкир и татар, благодаря своим формам.

Действительно, предположения моего говорливого проводника насчёт причины продолжительного кочевья здесь богатого самоеда были верны: ни кем другим, как именно им здесь, ещё недавно, были принесены жертвы, ни кем, как им был разложен здесь недавно костёр, заколот олень и сварен в этом валяющемся, громадном котле, никем, как им была повешена на ближайшей ели свежая шкура оленя, что̀ доказывает и его клеймо на ухе оленя... Его рога положены на вершине костяного кургана и даже тщательно поставлены так, чтобы было видно, как они красивы, ветвисты, какой олень был принесён в жертву...

И подобные жертвы самоедов крещёных, считающихся православными, самое обычное явление на Урале, потому что они, крестившись, искренно веруя, никак в то же время не могут отречься от тех злых духов, которых они олицетворяют в виде горы, камня, дерева, чучела, потому что они никак не могут ещё отрешиться от этого более суеверия, чем веры, так как, с одной стороны, они мало ещё знакомы с христианством, а с другой стороны – ещё так суеверны, почему и смешивают то и другое, часто даже в одно место...

У многих уральских самоедов можно видеть в чумах уже иконы; они действительно им покланяются, зная, что они олицетворяют доброе божество, которое создало мир, которое помогает человеку, но вместе с тем они знают, что есть масса других «духов», которые им мстят, их преследуют, приносят болезни, лишения, убытки и отделаться от которых можно только жертвой.

Порой, я заставал врасплох в том же самом «синекуе», священном месте самоедского жилища, и иконы, и, ниже на подставках, домашних шайтанов, которых всегда стараются убрать поскорее с глаз постороннего человека, отчасти боясь, что это будет известно священнику, который запрещает их держать и им покланяться, отчасти же опасаясь насмешек со стороны зырян и русских, которые не стесняются смеяться над тем, чему чистосердечно верит добрая душа самоеда.

Мне не раз приходилось говорить с такими самоедами и спрашивать их о причине присутствия в их чумах шайтанов н предметов шаманства, между которыми барабан встречается повсюду и даже редко скрывается, как предмет ворожбы. И они всегда, так или иначе, отвечали, что они сами не знают, во что веруют; священника видят редко, годами, а, между тем старики их научили покланяться идолам, которых они и держат вместе с иконами, как покровителей чумов, как покровителей стада.

Некоторые даже не понимали, почему нельзя покланяться тому и другому вместе и чистосердечно сознались, что, они, принося жертву, одинаково мажут уста икон, как угощают тем же и своих, обвязанных тряпками, страшных идолов...

Благодаря этому же, уральские самоеды охотно посещают и те места, где покланяются горам, камням, особенно – устроенным идолам, которых теперь уже стало мало, и приносят домашние жертвы, когда случится болезнь, когда приглашается посредник человека с духами, «табидей», который бьёт в барабан, призывает бога дикими возгласами, который приходит в экстаз и об являет волю бога, который просить себе пёстрого или белого оленя, монеты, ножи, не забывая и труд своего посредника...

И в то же время, те же дети природы, когда бывают в сёлах, когда могут бывать в храмах, куда охотно ходят и некрещёные, с усердием, от чистой души, ставят свечи, приносят шкуры, мясо, и, бывают случаи, даже и там просят позволения помазать уста святых икон, между которыми изображение Святителя и Чудотворца Николая пользуется со стороны их особенным почитанием.

Вот, в каком положении находятся, по моим наблюдениям, религиозные чувства самоедов на Урале. Мне ещё не раз придётся коснуться этого вопроса и пояснить его в следующих главах, почему я и не счёл нужным описывать здесь ни идолов, ни способов приношения им жертвы, ни того, как покланяется и молится самоед Истинному Богу, понятие о Котором у него смешивается и сливается с «Тормом», который, по верованиям, самоедов сотворил мир, невидим и, живя на небеси, управляет миром, не вмешиваясь в дела мелких «духов», «шайтанов», которые, живя в подземном царстве, преследуют человека на его жизненном пути.

Обозревая жизнь, положение уральских самоедов, невольно является мысль: куда приведёт она их впоследствии, к чему она клонится при общем их обеднении, нищете; приведёт ли она их к вымиранию, которое уже давно началось или к возрождению, к перемене образа жизни из кочевого в оседлый.

В первое решительно не верится, мы его не можем допустить в наше время общих забот о народе, второму уже есть веские примеры.

В данном случае я могу указать на село Колвцнское в Печорском краю, на р. Колве, притоке Уссы, которая в свою очередь впадает в р. Печору, где почти всё село, довольно большое и богатое, состоит из обедневших, лишившихся стад самоедов, которые сделались оседлыми, занялись скотоводством, огородничеством, хлебопашеством, живут в настоящих русских домах, с русской обстановкой, носят полурусские костюмы и почти не отличаются от своих соседей русских ничем, как только ростом и типом лица.

По отзывам местного священника, они глубоко религиозны, живут мирно, ходят в храм, исполняют требования церкви и отличаются такой преданностью своему храму, что, благодаря их приношениям, а также приношениям других их бродячих родичей, этот храм, в настоящее время, чуть ли не богаче, не обеспеченнее других в этом крае, что особенно знаменательно, потому что кругом их живёт такой закоренелый в раскольничестве народ, такой упорный раскольник со времён Иоанна Грозного, что до сих пор ещё сохранил свои дикие обычаи секты во всей их неприкосновенности старого времени.

Его прихожане имеют похвальный обычай по праздникам, во время службы, привязывать к нарочно приставленному у храма столбу оленей приносить на паперть мясо, шкуры, стараясь всё это оставить и принести незаметно, предназначая в жертву Богу. Их примеру следуют и другие, даже некрещёные самоеды, которые таким образом делаются участниками храма, исполняя этим свои обеты, и исполняя поручения других, отсутствующих.

Благодаря этому обычаю. Колвинская церковь, в то время, когда я там путешествовал, обладала громадным капиталом в несколько тысяч оленей, которые пасутся четырьмя отдельными стадами и составляют, таким образом, ходячий капитал церкви, и, распложаясь быстро, приносят хороший процент и увеличивают ещё больше, год от году, средства храма, на которые он украшается и которым содержится безбедно духовенство.

И мне передавали, что всё это – как обрусение, так и устройство самоедов в оседлом положении, так и храм и его благоустройство и успехи миссии – дело одних рук одного священника, который посвятил этому делу всю свою жизнь, все свои силы, умев понять, как нужно действовать на дикаря, чем можно его поднять, спасти, нравственно поддержать...

И это село, его устройство, положение могут служить лучшим примером того, к чему должен стремиться миссионер, куда направить этих обнищавших, потерявшихся дикарей, чем должна руководиться наша миссия в стране самоедов, чтобы достигнуть успеха не только в отношении христианской цели, но и общегосударственной.

(Продолжение следует).

Минувший 1894 год, сравнительно с предшествующим временем, является особенно счастливым в отношении нашего татароведения: в течение его вышли в свет, между прочим, такие, имеющие большую важность в деле знакомства с нашими инородцами-татарами, книги, как «Мухаммеданский букварь», в переводе на русский язык профессора Казанской духовной академии протоиерея Е.А. Малова; «Русско-татарский словарь», составленный инспектором инородческих школ Букеевской орды (Астраханской губерн.) Ал. Воскресенским и «Грамматика народно-татарского языка», составленная преподавателем противомусульманских предметов в Оренбургской духовной семинарии Ал. Архангельским. По важности своего предмета книги эти заслуживают того, чтобы сказать несколько слов о каждой из них в отдельности.

Мухаммеданский букварь, известный у татар обычно под названием «Иман-шарты» (условие веры) или иначе «Алиф-би» (т. е. азбуки), в подлиннике (а также и в переводе Е.А. Малова) носит собственно арабское название «Шараит-уль-Имани», что в переводе на русский язык значит «Условия веры». Уже самое название этой книжки показывает, что автор её (каковым признаётся у татар известный мухаммеданский учёный мулла Ишнияз Ширниязов, живший во второй половине прошлого столетия у нас в России) предназначал своё произведение не только для школьного употребления, в качестве первоначальной азбуки для детей, но и вообще для руководства в религиозной практике мусульман. И, действительно, изданная им книжка в короткое время получила самое широкое распространение среди наших татар-мухаммедан. Прежде всего, «Шараит-уль-Имани» сделалась букварём, повсеместно принятым во всех мусульманских школах Российской империи. Сколько после издания её около 1776 года⁸⁶ ни предпринималось попыток ввести новые буквари в татарских школах, – все они имели местное, частное употребление и обычно, со смертью их автора, уступали своё место общепринятому ишниязовскому букварю. Если таким образом нас, русских, можно упрекать в излишнем разнообразии учебных руководств для детского возраста, то татары, наоборот, заслуживают упрёк за своё излишнее постоянство и косность, не позволяющую им реформировать книгу, недостатки которой в отношении школьного употребления они и сами хорошо сознают... Но значение вышеупомянутой книги не ограничивается школой, а простирается на все возрасты и захватывает как образованных, так и просто грамотных среди мусульман, так как, содержа употребительнейшие из мухаммеданских молитвословий, она является настольной книгой для каждого мусульманина.

Отсюда должно быть понятным, что «Шараит-уль-Имани» представляет большой интерес для всякого, сколько-нибудь интересующегося положением наших инородцев. Она, с одной стороны, может служить документом для суждения о том, какой характер носит первоначальное образование у наших магометан, насколько оно отражается в бытовой жизни последних и пр. С другой стороны, эта книжечка знакомит нас с важнейшими и употребительнейшими мусульманскими молитвами, и, следовательно, даёт возможность заключать о сущности и духе мусульманского богопочтения. Наконец, указывая главнейшие обязанности мусульман в отношении религии, она в общих, правда, чертах рисует нам картину религиозного благоповедения «правоверных» магометан и вообще проливает некоторый свет на своеобразный религиозный быт большей части нашего инородческого населения.

В настоящее время «Шараит-уль-Имани» является в русском переводе известного знатока тюрско-татарских наречий протоиерея Е.А. Малова и даёт возможность, таким образом, и не для специалистов восточных языков ознакомиться с её интересным содержанием. В общих чертах содержание мусульманского букваря⁸⁷ такое.

После обычного у татар заглавия книги, замечания о цензуре, а также о том, на чей счёт издаётся данная книга, следует краткий эпиграф к дальнейшему содержанию: «Господи! облегчи, а не затрудни, способствуй нам, о Господи, и доверши добром». Затем, обычное обращение, к Богу, употребляющееся мухаммеданами перед началом каждого дела (т. е. «ищу убежища»... и «во имя Бога милостивого, милосердого!»), и идёт перечисление 28 букв татарского алфавита, но по имени, т. е. алиф, би и т. д. ни одна буква не обозначается. Интересно, между прочим, что в этом алфавите некоторые буквы (числом 5) совершенно не упомянуты, хотя они и употребляются в татарском письме и даже находятся в самом тексте рассматриваемой книги. Кроме того, начертание букв показано только такое, какое бывает только тогда, когда они стоят изолированно одна от другой, но так как это начертание изменяется в том случае, когда те же буквы находятся в средине, или в конце слова, то следовало бы показать всё это. «Неудивительно, после этого, что мухаммеданские дети изучают свой букварь очень долго» – замечает Е.А. Малов в цитованной уже статье «Мухаммеданский букварь» (Прав. Собесед. 1894 г. Авг. 315 стр.). Непосредственно после букв следуют склады и, к чести мусульманского автора букваря, занимают очень немного места. Затем, идёт, так называемый, Абджяд, то есть ни что иное, как перечисление букв арабского алфавита (от которого ведёт своё начало и татарский), расположенных в порядке чисел, которые они обозначают собой, и разделённых на восемь отдельных слов. Числовой порядок арабских букв отличается от обычного порядка алфавита, но точь в точь соответствует еврейскому алфавиту, чем, по мнению Е.А. Малова, и выдаёт своё несамостоятельное происхождение. Но сами мухаммедане решительно не догадываются о подобном происхождении абджяда и в объяснение слов, составляющих его, придумывают разные нелепые и странные побасёнки, в которых иногда выступает личность самого Господа нашего Иисуса Христа (см. Прав. Собес., сентябрь, «Мухаммеданский букварь» Е.А. Малова). Равным образом, мухаммедане склонны придавать словам абджяда какое-то таинственное, каббалистическое значение. По свидетельству Е.А. Малова, «когда мухаммеданин отправляется принять присягу по какому-нибудь делу в суде, он прочитывает таинственные слова абджяда, и думает уже, что дело его будет иметь успех, так как он вооружился оберегательной молитвой – словом абджяда» (там же, 107 стр.). В заучивании на память слов абджяда и заключаются все арифметические познания, приобретаемые учениками в своих мядрясах, на что обычно употребляется около двух недель.

Абджядом собственно оканчивается специальная часть, татарского букваря. Далее следует самый текст именно арабской речи, очень мало понятной для детского возраста и даже после тех кратких пояснений, которые делаются учителем школы. Но на нём мальчики и девочки делают свои упражнения в чтении, его же они обязаны знать наизусть, хотя чисто механическим образом. Сначала здесь идут так называемые члены мусульманской веры («слово чистое», «слово свидетельства» и др.), призыв на молитву, возглашаемый с высоты минарета муэдзином, или что то же, азан и самые молитвословия (молитвы поста, намаза ежедневного и пятничного, праздников, при погребении усопших и пр.). Вся эта часть изложена арабским языком. Затем, следуют самые условия мусульманской веры, изложенные в вопросо-ответной форме и по характеру своего содержания напоминающие те краткие катехизические сведения, которые у нас помещаются в Следованной Псалтири. Дальнейшее содержание «Шараит-уль-Имани» составляет указание и объяснение главнейших мусульманских обязанностей в отношении религии и вообще жизни человека, исполнение которых, безусловно, необходимо для каждого мусульманина, так как они имеют своё основание в самом Коране. Всех таких обязанностей, технически называемых фарс, рассматриваемая нами книга насчитывает 40. В заключение книги помещено вкратце мусульманское вероучение, изложенное в стихотворной форме.

Из сказанного выше становится очевидным, что содержание мусульманского букваря – чисто религиозного характера и направлено к воспитанию в последователях Магомета полной покорности исламу. На почве подобных руководств, конечно, развивается и поддерживается у магометан та своеобразная религиозность, которая граничит с прямым фанатизмом...

(Продолжение следует).

В день празднования двадцатипятилетия со времени открытия в Москве Православного Миссионерского Общества, 22 минувшего января, в Совет Общества поступило несколько заслуживающих внимания пожертвований. Два лица, пожелавшие остаться неизвестными, представили пятьсот (500) рублей на дело приготовления миссионеров в миссионерском училище, предположенном к открытию в Московском Покровском миссионерском монастыре. Другое пожертвование сделано известной благотворительницей и почётным членом Православного Миссионерского Общества А.Г. Товаровой, которая внесла собственно на нужды киргизской миссии в Томской епархии выигрышный билет (в 100 р.) Дворянского Земельного Банка.

Преосвященный Мисаил, Епископ Орловский и Севский, приветствуя телеграммой Миссионерское Общество с двадцатипятилетием его деятельности, со своей стороны прислал лепту на нужды Общества – 100 рублей.

По полученным недавно достоверным сведениям, Киргизская миссия в Томской епархии отделяется от Алтайской и заведующий Киргизской миссией о. иеромонах Сергий (Петров) возводится в сан архимандрита.

Вопрос о вымирании инородцев в Сибири за последние годы стал интересовать как правительство, так и частных исследователей. Для исследования его снаряжается в Сибирь экспедиция от правительства. Этим же вопросом, в качестве добровольца, занялся и доктор Почтарев, практикующий, как врач, в Обдорске. Он изучал инородцев в течение года и прислал в Петербург, в Общество охранения народного здравия свой доклад под заглавием: «О причинах вымирания инородцев в Северо-Западной Сибири «Доклад этот был прочитан секретарём 1 секции Общества 19 января настоящего года. Основные положения автора заключаются в том, что вымирание инородцев – факт несомненный и что для изучения этого факта необходимы как клинические исследования распространённых между инородцами болезней, так и серьёзное изучение их быта. Автор для своих наблюдений взял довольно обширный географический район и приходит к заключению, что недалеко уже то время, когда богатый от природы Северо-Западный край Сибири обратится в безлюдную тундру. Причины этого: скудость средств к жизни, спаивание инородцев водкой, вырождение их и безбожное обесценение их труда местными кулаками, русскими и зырянами. Г. Почтарёв рисует целый ряд мрачных картин наглого обирания простодушных остяков и самоедов, признающих только меновые торговые сношения. Купцы во время Сургутской ярмарки первоначально спаивают инородцев и затем производят с ними обмен товаров не иначе, как держа их в пьяном состоянии. Результатом этого является обирание инородца и обогащение кулака. Кулак, пользуясь пьяным состоянием самоеда, продаёт ему грошовый кусок ситца за рубли и его рублёвые товары покупает за гроши. Три солдатские пуговицы, как украшение для самоедки, продаются ей кулаком за 30 копеек, но при этом пушной товар, поступающий в уплату за эти пуговицы, так обесценивается, что кулак наживает на них 6–7 рублей. Обмер и обвес практикуются в ужасающих размерах. С каждым годом задолженность инородца кулаку возрастает и он, в конце концов, попадает в кабалу. Сколько бы он ни привозил к кулаку шкур и рыбы, он никогда не будет сыт. Д-р Почтарёв восстаёт против такого порядка вещей и призывает Общество охранения народного здравия вступиться за инородцев. За отсутствием автора, прений по поводу доклада г. Почтарёва, не было, но д-ром Таранецким, специально изучающим уже много лет этот вопрос, было высказано мнение, что вопрос о вымирании инородцев есть вопрос пока ещё открытый и недоказанный. Нет для этого статистических данных. Доклад г. Почтарёва признан весьма ценным и его постановлено напечатать. («Новое Время»).

Прежде вопросов текущей жизни Иркутской духовной Миссии за отчётный год, мы считаем священным и приятным для себя долгом упомянуть о том самоотверженном и неутомимом проповеднике веры во языцех монгольских, который с 10 сентября 1889 года и по 26 августа отчётного года нёс на себе всю тяготу миссионерского служения с достойной подражания энергией и опытностью. Мы имеем в виду предшественника нашего по управлению Иркутской духовной Миссией – Преосвященного Агафангела, бывшего Епископа Еврейского, а ныне Тобольского и Сибирского. Неутомимо стоя на страже против врагов Святой веры Христовой, проникнутый горячей любовью к её распространению, Владыка-миссионер приложил все замечательные качества своего ума и сердца к делу миссионерского служения. И Господь Бог, всем человеком хотящий спастися и в разум истины приити, видимо благословлял дело рук опытного и неутомимого миссионера. За четыре года его управления Миссией просвещено святым крещением и приобретено в лоно Святой Православной Церкви 8.712 новых чад её⁸⁸... Но появившиеся в первой половине 1892 года в некоторых органах столичной и провинциальной печати различные сообщения, заметки и даже целые особые статьи, касающиеся деятельности православных миссий в Иркутской епархии и положения ламства и ламаитов, хотя и не подтвердились на деле, а напротив печатно уже опровергнуты документальными данными, – тем не менее оказали сильное вредное влияние на успех Евангельской проповеди среди бурят в 1892 году и причинили немало скорбей горячо преданному делу миссионерского служения Преосвященнейшему Агафангелу. В своём отчёте о состоянии и деятельности Миссии в 1892 году он прямо и, конечно, с болью в сердце говорит: «Понятно, много потребуется времени для того, чтобы поднять успехи Миссии среди язычников-ламаитов до высоты, какой они достигли к отчётному году». Поколебленный многолетними усилиями Миссии престиж лам и снова вполне восстановленный, благодаря распространившимся в печати слухам о насильственном якобы крещении бурят православными миссионерами, с каждым не только годом, но и с каждым днём растёт всё более и более. Ламская интрига, поставившая своей задачей уронить в глазах Общества деятельность православных миссионеров Иркутской миссии, отчасти уже достигает своей цели: число просвещённых Святым крещением, доходившее в 1892 году до 1.811, – в отчётном году равняется только 1.374 обоего пола.

При таком положении Иркутской духовной Миссии, неисповедимым судьбам дивного обо мне промышления Божия угодно было поставить моё недостоннство непосредственным преемником Преосвященнейшего Агафангела в деле миссионерского служения. 10 октября отчётного года восприяв благодать архиерейства пред нетленными и цельбоносными мощами первого проповедника веры во языцех монгольских, – дивного в чудесах и великого в скорбях помощника, первосвятителя Иркутские паствы, святителя и чудотворца Иннокентия, веруем и надеемся, что только Его всесильными молитвами и во мраке идолослужения сущие из тьмы и сени смертные изыдут и с нами купно прославившему Его Богу воззовут хвалебную песнь: «Слава Тебе, показавшему нам свой чудный свет Православные веры!».

Приступая к составлению настоящего отчёта о состоянии и деятельности Миссии в минувшем 1893 году с глубокой верой в святость возложенного на нас миссионерского дела и непостыдной надеждой на помощь свыше, – но в то же время с благоговейным трепетом пред теми скорбями, которые ожидают нас в новом нашем служении, – считаем необходимым предварительно оговориться, что, вступив в управление миссией только с 10 октября отчётного года, при всём нашем искреннем желании, мы не могли посетить миссионерские станы и лично ознакомиться с положением миссионерского дела до конца отчётного года, благодаря тому, что в это время пути сообщения по Иркутской губернии становятся положительно невозможными. А потому в настоящем отчёте будем пользоваться только теми данными, которые нам предлагают ежегодные отчёты оо. миссионеров об их миссионерской деятельности.

Личный состав служащих в Иркутской духовной Миссии в отчётном году был следующий: начальник миссии (с 1 января по 26 августа отчётного года) Агафангел (с 10 октября до конца года), Никодим епископ Киренский, второй викарий Иркутской епархии, 29 миссионеров – священников, из коих 3 состояли в то же время учителями миссионерских школ, 16 псаломщиков, из коих трое исполняли обязанности учителей миссионерских школ, 5 учителей, 3 учительницы и 1 переводчик при начальнике миссии.

Перемены в составе трудившихся в миссии были следующие:

1) Начальнику миссии, преосвященному Агафангелу, в 17 день июля отчётного года Высочайше повелено быть епископом Тобольским и Сибирским; на его место в 21 день августа назначен ректор Иркутской духовной Семинарии архимандрит Никодим, с возведением в сан епископа;

2) сотрудник Бильчирского стана священник Николай Шастин, два года слушавший в Казанской духовной Академии лекции по миссионерскому отделу, за назначением его на должность учителя 2 класса Образцовой школы при Иркутской духовной Семинарии оставил служение в миссии и на его место определён священник Тургинской Знаменской церкви (Забайкальской области) Иоанн Постников;

3) диакон Шимковского стана Иосиф Барышевцев определён на штатное диаконское место к Верхнеудинской Спасской церкви, а на место его перемещён диакон Тункинской Покровской церкви Иннокентий Милетинский;

4) диакон Гужирского стана Димитрий Казанский рукоположен во священника, с оставлением на той же вакансии;

5) учительница Бажеевской школы Анна Старцева уволена от должности учительницы и на её место перемещена учительница Бархатовской церковно-приходской школы Анна Образцова;

6) учитель Ныкылейской школы Василий Кашкадамов перемещён на должность учителя к Куйтинской школе на место оставившего службу при миссии учителя Владимира Чумакова;

7) учительница Нельхайской школы Варвара Коноплина оставила службу при миссии и на её место назначена девица Татиана Филатова и

8) диакон Заложного Иннокентиевского стана Николай Корюхов, по рукоположении 12 декабря отчётного года во священника, назначен к Косостенской Благовещенской церкви, его место оставалось незамещённым до конца отчётного года.

Миссионерские станы Иркутской миссии расположены в трёх округах Иркутской губернии: Иркутском, Балаганском и Верхоленском. Принимая во внимание, с одной стороны, что в отчётах о деятельности миссии за предыдущие годы собирались подробные сведения как о расположении станов, так и о количестве инородческого населения, среди которого Иркутская миссия ведёт свою просветительную деятельность, – а с другой и главным образом, что в отчётном году изменений в. этом отношении никаких не произошло, – мы не повторяем этого, так как, по годовым отчётам, каждый миссионер действовал в объёме того же района, как и прежде. Устройства новых станов в отчётном году не было; при посещении улусов миссионеры некоторых, особенно Тункинского благочиния, станов претерпевали те же неудобства, как и прежде, вследствие невозможных путей сообщения.

Религиозно-нравственное состояние ново-крещёных, по отчётам оо. миссионеров, представляется далеко не одинаковым не только в разных округах Иркутской губернии, но даже в районе одного и того же округа, в различных лишь инородческих ведомствах. Что служит причиной такого явления, мы лично не решаемся сказать до тех пор, пока не ознакомимся с положением миссионерского дела на месте. По отчётам же оо. миссионеров, причинами такого явления служат: образ жизни и степень материального благосостояния инородцев, близость или отдалённость инородческих кочевий от чисто русского населения и его численность, близость православных храмов и языческих кумирен, состояние умственного развития инородцев, влияние инородческого начальства и район миссионерского прихода и число приписанных к стану инородцев. В настоящее время лишь констатируя факты, мы не можем не отметить отрадных явлений в религиозно-нравственном преуспеянии ново-крещёных. Вот что пишет в своём отчёте благочинный Тункинских миссионерских церквей, священник Иоанн Косыгин: «отрадно было ныне видеть, что понемногу крещённые инородцы своих бывших идолов продают некрещёным и на место их ставят иконы, даваемые миссионером. Ранее же было, что рядом с идолами стояли и иконы православные. И на все увещания мои ранее об оставлении идолов отвечали инородцы, что некуда поставить их. Теперь же понемногу всё изменяется. Чаще стали инородцы посещать и храм Божий, особенно когда бывает богослужение в Торской церкви, при управе, так как там живут исключительно одни инородцы. Заботятся инородцы о напутствии больных и бывают редкие исключения смерти без напутствия, разве только в случае скоропостижной смерти, что родственников умершего очень опечаливает. В подобных случаях, по возможности, стараюсь утешить их и сам ходатайствую пред полицией, если нет особых препятствий со стороны её, о разрешении отпевать таковых по православному обряду. После посева хлеба, сами инородцы просят служить молебен в Буханоинской часовне, устроенной во имя святого...»

Январь

(Окончание следует).

Макарий митрополит Московский и Коломенский. Второй [1879–1882 гг.] Председатель Православного Миссионерского Общества