№ 6. Март. Книжка 2

Ше́дше научи́те всѧ̀ ѧ҆зы́ки, крⷭ҇тѧ́ще и҆́х во и҆̀мѧ Ѻ҆ц҃а и҆ Сн҃а и҆ Ст҃а́го Дх҃а¹⁶⁷.

Митрополит благословил миссионера иеродиакона Филимона продолжать путь в Тобольск к князю Гагарину и в Москву. В то же время он пожелал сложить с себя тягость управления митрополией и послал снова прошение о назначении себе преемника на Тобольскую кафедру, на этот раз уже бесповоротно. Однакож, продолжал предположенный путь далее на восток, до пределов Китая. Иерод. Филимон во время своего путеследования всюду разглашал, уверил и митрополита, о готовности Китайского императора Канси принять православную веру, основываясь на его благорасположенности к членам миссии и пленным албазинцам. В том же он уверил князя Гагарина и московское правительство. Сам Пётр I надеялся на обращение в христианство богдыхана и его подданных в Китае и Монголии. Между тем, не оставался без дела и митрополит, окрылённый надеждой на богатую жатву. При нём нашёлся бойкий человек, достаточно образованный, из учёных малороссиян, на которого он теперь и опёрся, командировав его немедленно в Китай. Это был его фаворит – архидиакон Антоний Платковский. 6 октября 1719 года архим. Мисаил получил с Антонием от митрополита следующее извещение:

«Сего 1719 года июля в 25 день послан от нашего архиерейства в Ургу к Кутухте архидиакон Антоний со служителями нашими, и ваша честность ради нашего архиерейства будьте к ним благоприятны и на путь потребное отправьте, и велите ему, отцу архидиакону, и служителям, и под вещи в Ургу до Кутухты из Селенгинского монастыря и из прочих заморских монастырей давать вперёд и назад подводы и что надобно. А из Иркутска до Селенгинска велено взять подводы Государевы и твоя честность в том помоги. А сию нашу грамоту о даче подвод ради объявления перешли в заморские монастыри».

Если для свиты митрополита давались тогда Государевы подводы, по распоряжению воевод, – тем паче сам митрополит мог повсюду располагать полным содействием гражданского начальства в делах миссии. Архидиакон поспел в Иркутск в 2,5 месяца, а митрополит, 25 января служивший в Илимске, в феврале 1720 г., несомненно, был уже в Иркутске, но не медлил здесь, а поспешил до оттепели за Байкал.

Успел ли архидиакон Антоний до приезда митрополита побывать в Урге? Времени было достаточно, около пяти месяцев, пока митрополит оставался в Енисейске, на Илиме, по Ангаре, с октября по февраль. Вещи в Ургу до Кутухты, конечно, составляли подарки для этого азиатского властелина, в видах того, чтобы расположить Кутухту и монголов к принятию христианства в приезд свой в Селенгинск. Если бы пришлось митрополиту продолжить путь и далее Селенгинска, до Урги, – и в таком случае митрополит не поставил бы в особенный труд исполнить дело, если бы отверзлась дверь веры. Во всяком случае дружественное сношение с хутухтой он считал необходимым. Такая предупредительность не могла служить во вред делу Евангельской проповеди. Кутухта, предуведомленный о скором проезде уважаемого им святителя, должен был ответить любезностью со своей стороны. Если сам не решился выехать на встречу или свидание к митрополиту, то, наверное, выслал в Селенгинск своих представителей для изъявления митрополиту благодарности за подарки и выражения доброжелательства и для обмена мыслей, занимавших обе стороны в предметах веры. Архидиакону Антонию зимним путём легко было добраться до Селенгинска, а в Ургу он мог съездить при содействии Дзаргучея – пограничного начальника; для этого он должен был иметь паспорт за орловой печатью с узлами, для предъявления на Буринском карауле. А исполнить это условие было нетрудно, по указанию опыта; и митрополит уже отлично знал об этих порядках, как проезжали туда и обратно прежние миссии. Судя по времени и по существу дела, можно принять за достоверное, что Платковский в точности исполнил поручение митрополита о нарочитой поездке в Ургу, к хутухте. Когда митрополит приехал в Иркутск, то Платковский его встретил в Вознесенской обители и был тотчас же возведён в сан архимандрита и назначен настоятелем Вознесенского монастыря на место архим. Мисаила, снова возвращённого в Троицкий Селенгинский монастырь настоятелем и заказчиком Даурской десятины. Платковский сопровождал митрополита за Байкал, в Селенгинск. О вещах для хутухты нигде уже не упоминается в актах. Следовательно, они были доставлены по назначению. Митрополит мог ехать в Селенгинск с полной уверенностью, что хутухта и монгольские власти уже знают о его апостольском путешествии к пределам их владений.

Митрополиту сопутствовали за Байкал: протопресвитер Софийского собора Матвей, славившийся в то время искусством иконописания, подьячий (секретарь) Никифор Слопцов, иеродиакон епископ Александр, иеромонах Алимпий и сын боярский Самуил Андреев. Сохранились в архиве Троицкого Селенгинского монастыря мелкие лоскутки расписок Слопцова, из коих усматривается, что 1–3 марта 1720 г. митрополит был в Троицком Селенгинском монастыре. Записи гласят следующее: по именному великого Господина Преосвященнейшего Феодора митрополита Тобольского и всея Сибири взято из того монастыря «во обладание Епископле» у казначея монаха Сергия: 4 верблюда (архиерейских) и 8 лошадей (1 марта). 3 марта, в бытность Преосвященного митрополита монастырь был обложен данью на 1720-й год от самого митрополита в размере 4 рублей, певчим полтина, столовых полтина, казначею и дьяку гривна, милостыни 2 гривны, за десятинничий езд кормовых 4 гривны. Причём добавка: «во первый раз на 1720 г. от заложения монастыря своего». Деньги выданы Антонию, архимандриту Иркутскому, казначеями Сергием и Иовом. В обратный проезд митрополита из Селенгинска, архим. Мисаил просил об уменьшении дани с монастыря. И митрополит помилосердовал, назначил на 1721 г. данных с монастыря 2 рубля (вместо 4), праздничных 16 руб. 4 деньги, с двух церквей вместо приделов 10 руб., в богадельню гривна 4 деньги, казначею и дьяку гривна, кормовых 4 гривны, певчим столбовых полтина. Деньги сполна уплачены и за 1721 г. вперёд казначеями Сергием и Иовом¹⁶⁸. 18 марта 1720 г. митрополит со свитой был уже в Иркутске, после обозрения Забайкалья. Под этим числом сохранилась запись Слопцова в том, что настоятель Вознесенского монастыря и заказчик Иркутской десятины архим. Антоний отпустил ему за цену 2 ведра церковного красного вина, за кои уплачено 11 рублей, а 9 рублей дополучить из казны Троицкого Селенгинского монастыря из приёму казначеев Сергия с товарищем¹⁶⁹.

Посещение г. Селенгинска святителем-митрополитом составило для Даурии вековое событие. Современники так высоко ценили эту заслугу, как выходившую из ряда обычной пастырской и миссионерской деятельности, что, по отзыву их, дотоле как бы и не начиналась ещё Евангельская проповедь среди языков калмыцких и монгольских. Даурская миссия не имела во главе своей представителя в святительском сане. Иркутск покинут был дарованным ему епископом (викарием митрополии). Не безуспешна была Даурская миссия в кругу своего ведения, т. е. между бурятами, подвластными России и сосредоточивалась среди оседлых пунктов, которые заводились в монастырских вотчинах, где туземцы ознакомлялись с русским бытом, переменяли образ жизни и крестились. Но влияние на соседнюю Монголию и Китай совершалось исподволь, каждый раз по предначертаниям самого митрополита, который теперь явился сюда выразителем чаяний Церкви и русского Государства относительно вселенского православия. В пограничном городе к тому времени, несомненно, был особенный прилив иноземцев из Монголии и кочевий р. Селенги с притоками. В договорах упоминаются выехавшие в Селенгинск китайские торговцы – Калнакан, Евгуфьян, Аранал, Хамцин и др. Был там Дзаргучей, с которым митрополит и ранее имел сношения, были тайши монгольские и бурятские, разные князьки и родовые начальники инородческих племён. Все они в высшей степени интересовались видеть представителя русской православной веры, облечённого высшим иерархическим саном, уже 70-летнего старца, слышать его молитвенный голос и проповедь об Истинном Боге, принять участие в молитве, получить его благословение, как залог счастья и общественного спокойствия. В свите его были 2 архимандрита – Мисаил и Антоний, 1 протопресвитер, иеродиаконы, иеромонахи и искусные певцы, своим гармоническим хором довершавшие торжественность и умилительность церковного богослужения. Из отзыва современников о святительской проповеди монголам должно судить о том впечатлении, какое произвело на слушателей живое и действенное слово Божие из уст старца-святителя и апостола Сибири. Дух Божий веял над страной Даурии и зиждительная сила Его уготовляла благодатное возрождение её к новой жизни.

В Селенгинском монастыре митрополит Феодор рукоположил в иеродиаконы старца Глеба, в Верхнеудинске – во священники Ивана Никифорова, казначея иеромонаха Иова произвёл в игумены и перевёл из Селенгинского в Посольский монастырь, где в то время управлял старец Любим Родионов с иерод. Митрофаном. В Посольской обители на Байкале митрополиту, любящему аскетическую жизнь, особенно было приятно пустынное безмолвие, нарушаемое лишь шумом волн, напоминающих о житейской суете и восторгавших к вечным обителям. Были посещены митрополитом и приходские церкви и часовни; каковы: Колесовская, построенная по благосл. грамоте викария епископа Варлаама в 1707 г., Тресковская Архангельская, Ильинская Богоявленская, Темлюйская Введенская, Бабанская Христорождественская, кроме городских.

В Иркутске на обратном пути с 18 марта по апрель включительно митрополит служил в церквах, коих было уже семь. При Троицко-Сергиевской церкви (ныне Крестовоздвиженской), придел коей был им самим освящён в это время, граждане думали было основать женскую обитель, но святитель не соизволил, потому что вблизи находилась торговая площадь, место неспособное к иноческому безмолвию. Посоветовал довольствоваться обителью на Ушаковке Знамения Пресв. Богородицы, устроенной Власом Сидоровым и старицей Акилиной.

(Продолжение следует)

Камчатская духовная миссия, занимающая необъятное пространство по прибрежьям Тихого океана, населённое аборигенами тайги, имеет много уголков, в которые, по причине почти полного отсутствия каких-либо путей сообщения, проповедник Евангелия Христова, при всём желании, едва может проникнуть. Таким уголком, между прочим, является сопредельная с Императорской гаванью (под 49° 28´ с. ш. и 157° 57´в. д.) тайга, в которой, по берегам рек: Тумнина, Сюркум, Окуми, Улика, Джуанко, Уй, Ма-Хуту и Хаджи (Императорская) – сосредоточены орочонские стойбища с населением в 344 человека обоего пола. В конце 1895 года пришлось мне посетить эту глушь, как с миссионерской целью, так и для ближайшего ознакомления с условиями быта инородцев и путями сообщений, дабы в последующее время установить возможно частое общение с ними пастырей церкви.

В предлагаемых мною путевых заметках, не претендуя на обстоятельное исследование быта инородцев, я пишу лишь о том, с кем и с чем мне пришлось встретиться среди тайги и её обитателей, что показалось мне интересным и достойным внимания.

Из соседних с селением Мариинским гилякских стойбищ я взял пять нарт с собаками и проводниками. В каждую было заложено от 9 до 12 собак. Днём нашего отъезд было назначено 28 ноября. Накануне подул северный ветерок, постепенно усиливавшийся и нагнавший снеговые тучи, осыпавшей наши окрестности обильным снегом. Началась пурга. Двинуться в путь не было ни малейшей возможности. До 30 ноября пурга и бураны не прекращались. В ночь на 1 декабря на небе показались светлые блестящие звёздочки – наши вестники, указывавшие нам время скорого расставания с родными местами. В полдень 1 декабря прибыли мои поводчики-гиляки. Сложив весь скарб на нарты, я отправил их в деревню Гауони (попросту Гавань), где мы должны были переночевать, привести в должный порядок свои нарты и собак, а также равномерно распределить весь груз на нарты. Я и сопровождавший меня псаломщик Никита Павлович Хонгени (из гольдов) уже к ночи прибыли в гавань.

Утром 2 декабря собрались в путь, два термометра спиртовых распределили на нартах Бачина и Буга, прикрепив их на отдельных постановках сзади нарт, а два барометра заложили в отдельную суму, которая всегда должна была находиться вверху моей нарты.

В 9 часов утра, напутствуемые благожеланием гаванских гиляков, мы направились в путь. Передняя порожняя нарта с собаками, взятая нами из гавани, торила путь до ближайшего гилякского стойбища Пяда. Дорога – по льду Гаванской протоки, на аршин заваленной снегом, и по озеру Кизи, которое перевалили, держа направление в р. Ай. При устье этой речки, на правой стороне, на возвышенном берегу, расположена гилякская деревня Пяда, куда мы прибыли в 4,5 часа, сделав не более 15 вёрст. Деревня состоит из 1 обыкновенной гилякской юрты, довольно чисто содержащейся, и балагана временного; в последнем проживает семейство гиляков, недавно переселившихся из соседней деревни Пули. Бедность здесь проглядывает во всём. Население этой деревни – крещёных гиляков: 2 муж. + женск. = 3; некрещёных: 16 + 11 = 27, всего жителей 30 человек. Пядинские гиляки переселились сюда из залива Декастри, где они проживали до занятия русскими этого залива. Причинами их переселения с морского берега служили:

1) неудобство жизни в одном и том же месте с русскими вследствие того, что гилякские ездовые собаки, собаки злые, причиняли много забот той и другой стороне: то задерут корову, то лошадей покусают, результат – тяжбы и платёж;

2) то, что с занятием Декастри русскими, с наплывом военного люда с постоянным грохотом орудий, дорогой зверь – предмет охоты, составляющей одно из необходимых условий благосостояния нашего инородца, удалился в глубь страны.

Поведав нам об этом, наш хозяин гиляк Иван добавил, что отец его с генералом Муравьёвым «шибко да друга был» и оказывал Николаю Николаевичу много видных услуг, за что тот пожаловал ему «золотую шапку (?) и саблю». Но гиляк от подарка отказался, боясь насмешек и зависти своих диких сородичей. Иван очень сожалел об этом случае, прибавляя: «отец шибко худа делал, – сабля дорогой был». Словоохотливый хозяин долго продолжал делиться с нами своими воспоминаниями, пока благодетельный сон не смежил наши очи, и мы, с добрым воспоминанием о славном прошедшем нашей родной страны и грустным размышлением о предстоящем тяжёлом пути, заснули, расположившись на лабазах среди юрты, в надежде, что к нам не пожалуют паразиты, неизбежные спутники гиляка.

Утром 3 декабря встали довольно рано. Мои каюры (управляющий нартой с собаками), после бессонной ночи, проведённой на 2-е число со своими ближними и знакомыми среди шума и болтовни, возбуждённые большим количеством выпитой ханшины (китайская водка), ныне достаточно отдохнули, были бодры и вполне готовы в путь. В виду того, что недавно бывшая пурга уничтожила следы жалкой тропинки, я, не желая обременять своих поводчиков, которым предстоит впереди далёкий путь, взял двух поводчиков до ближайшего, и вместе с тем последнего по направлению к орочонам, инородческого стойбища Пули – гиляка Крупа с лёгкой нартой и собаками и – Гого, молодого парня, который должен был прокладывать путь на лыжах. С большими приготовлениями, всё ещё не приспособившиеся к условиям дальнего пути, мы могли выехать только в 9 часов, после краткого молитвословия.

Медленно тянется наш караван... Вот и уклон речки вправо от деревни, из которой ещё были видны горы нашего села... Горы Мариинские начинают скрываться и сливаться с общей массой гор. Погружённый в раздумье я всё-таки не теряю их, оглядываясь поминутно назад, пока они совсем не вышли из круга моего зрения. Всё соединялось с общим контуром гор, которые, в свою очередь, тонули в туманной атмосфере свежего декабрьского утра, – и невольно закрадывалась мысль: а что, если этот, потонувший в сумраке, родной край и всё дорогое, что с ним связано, больше не увидишь никогда, не возвратишься к нему снова?! Чтобы не думать об этом, я обратился к дороге и постарался рассеяться наблюдением над собаками и проводниками, оставившими свои насиженные места и предоставленными всем невзгодам долгого путешествия по безлюдной тайге. Впереди показавшееся яркое солнышко осветило перед нами гору Пьэй, которой я, занятый другим, не приметил. Чудная гора! Двумя скалистыми высокими, точно башни, выступами она живописно раскинулась на левом берегу горной речки Ай, ударяющей своими чистыми водами в подножье её. Подобная прелесть не могла укрыться от суеверного взгляда инородца, который в каждой скале, поражающей его грандиозностью и причудливыми формами, привык видеть место особенного присутствия божества. Сохранился в памяти гиляков легендарный рассказ и об этой горе.

«Жизнь наша до занятия Амура русскими отличалась спокойствием, – рассказывали они. – Испытывать нам голода не приходилось, а недостатки терпели нередко, да и от китайцев добра видели мало. Старики наши в грустные минуты своей жизни и перед промыслом, был ли то рыбный или охотничий, приходили к этой горе и просили помощи. Получали облегчение в грусти и удачу в промысле. В пещере этой горы с незапамятных времён жил амбань (чёрт); росту высокого – до о сажен (ручных). Одевался он в обыкновенный гилякский костюм. Были у него жена и 3 детей, такие же великаны. Часто выходил он на берег ловить со своим семейством рыбу. С прибытием русских амбань куда-то скрылся и в настоящее время не показывается; но, тем не менее, если не принесёшь ему жертвы, то редко придёшь домой с хорошей добычей». Гиляки деревни Пяда, а отчасти Пули и в настоящее время иногда приносят этому «амбань» у подножья горы в жертву собаку, которую, предварительно сварив, кушают сами, а остатками предоставляют пользоваться бывшему хозяину.

Едем по рыхлому снегу. Передние вожаки, оба на лыжах, торят дорогу, которой мы и пользуемся с большим затруднением: на речке то и дело встречаются наледи. Полозья нарт, касаясь воды, леденеют и, при въезде в снег, покрываются слоем его. Собаки изнурялись... Невольно приходилось останавливаться, опрокидывать на бок нарты и, при помощи топора и ножа, очищать полозья от льда и снега; на это требуется продолжительное время. В 1 час пополудни показался Комаровский телеграфный пост, где помещается контрольная телеграфная станция по линии Софийск – Декастри. Чем дальше подвигаемся вперёд, тем более встречаем препятствий на пути: на каждой версте – полыньи и наледи, через которые, за неимением проезда по берегу, покрытому густым тальником, приходилось переправляться при помощи палок тальника, которым устилался наш путь. В этих опасных местах собаки, чувствуя беду, стремглав летели, спеша перескочить полынью, и – горе... если останавливались. Нарта, на которой сидел мой спутник Н.И. Хонгени, влетев в полынью, остановилась. Часть нарты погрузилась в воду, а с нею и наш багаж, в том числе и мой чемодан с самыми необходимыми вещами. Сам же Хонгени, освобождая нарту, вымок до колен. Где высушить подмоченное?! Отложили до вечера.

Речка Ай, по которой мы ехали, берёт начало на лесистом водоразделе, отделяющем озеро Кизи от залива Декастри, имеет направление с юга на север и впадает в южный угол озера Кизи. Длина её до 80 вёрст. Речка протекает по низменной болотистой местности, а близ устья по луговой, покрытой густой высокой травой. Речка очень извилиста. Значительный приток её Хойль будет служить впереди нам путём.

На правом берегу р. Ай встречаются рощи из ели, пихты, частью лиственницы. Лес вблизи берегов реки, сколько нам пришлось видеть, мелкий и корявый; но вдали за 5–10 и более вёрст, лиственничный и еловый лес, – по словам сопровождавших нас гиляков, – «лес обыкновенный строевой и даже корабельный».

На обрывистом берегу этой горной речки встречаем, кроме тальника, и «плакучую иву», нависшую над речкой и не раз царапавшую нам лицо, осину, ольху и мелкую берёзу. Из пернатых мы не встретили никаких, за исключением ворона, который своим хриплым криком заглушает на время грубое шуршание быстро текущей речки. Безжизненность полная, полное однообразие! Только вдали синеющие горы немного разнообразят общую картину, «смотри, батюшка, – обратился ко мне мой каюр Николай, – Буга-Чиуль (название высокой горы вблизи г. Софеска) дымится». Присматриваюсь, – действительно, гора окутана густым слоем тумана. Эта гора для жителей Маргинска и окрестных поселений служит барометром. Когда Чиуль окутана туманом – признак обильной влаги – быть ненастью; если туман на вершине горы ложится слоями, то будет ветер или вообще перемена погоды; светлый отблеск на вершине гольцов указывает на хорошую погоду.

День клонится к вечеру. Обыкновенно перед закатом солнца сильно уставшие члены очень напоминают об отдыхе. При том и желудок также давно уже заявляет о своей пустоте, и мы начинаем выглядывать по сторонам дороги место, удобное для ночлега. Для этого обыкновенно избирается ровная площадка в лесу еловом или пихтовом с придатком сухостойного дерева на дрова. Выпадет, бывало, такое удобное место, хочется отдохнуть, соблазнителен и греющий костёр на морозе, но солнце стоит ещё высоко, целый час до заката, так что можно успеть сделать версты 3 – и с досадой двигаешься дальше.

Гиляки начинают ворчать: «надо остановиться, сегодня и так уже много прошли; другого такого места не найдёшь, а здесь как хорошо» и т. д. в этом роде. Большей частью я оставался глух ко всем подобным разговорам, но иногда соблазн был так велик, что, по слабости, присущей в большей или меньшей степени каждому человеку, останавливался на ночлег, ранее назначенного времени.

И как магически действует надежда! Уставшие каюры и с ними собаки идут молча, шаг за шагом, повесив головы; но лишь только я скажу: «сейчас остановимся на ночлег» – всё мигом ободрится, даже собаки бегут скорее, чувствуя приближающийся отдых и обычную их кормёжку.

Пришли на место, остановились... Каюры размещают собак на ночлег, подостлав под каждую собаку несколько веток ели или пихты. Случается, – если остановимся в лесу лиственничном, где трудно достать веток названной хвои, то собаки довольствуются и снежной постелью... Начинается рубка сухостойных деревьев на дрова... Пилят (пила у нас имеется) и колют дрова на костёр, пока светло; костёр необходимо держать целую ночь, иначе нет возможности хоть сколько-нибудь согреться и уснуть на морозе, который при нашем путешествии доходит до 40° по Реомюру. Тем временем один-два человека разгребают снег почти до земли (у нас имеется и деревянная лопата: опытные гиляки и этой не забыли), определяют место для костра, который и разводят, а вокруг него наше лежбище и устилают ветками ёлки и пихты: как будто и мягко, когда сядешь на приготовленное место!.. Всё же не на голом снегу!.. Собак накормили... Один по одному каюры собираются к костру, который обыкновенно разводим мы: я и Никита Павлович, пока гиляки заняты рубкой дров и кормёжкой собак... Появились и чайники у костра, чаши (китайские лаковые и у нас были), согревающие воду для приготовления ужина. В короткий зимний день, дабы пользоваться благоприятным временем для пути, горячая пища приготовлялась у нас утром до света и вечером на «привале». А среди дня кусок сухаря и сырой мёрзлой рыбы (так называемая строганина) составляли наш обед. Гиляки у костра. Все занялись сушкой своей обуви... Сварили буду (китайское просо) для себя, а для меня Н.П. Хонгени приготовлял какое-нибудь блюдо: то пельмени варил, то давал жареное из мяса, в достаточном количестве имевшееся у нас. Гиляки, предварительно, насыщались сырой рыбой; при чём внутренности сазана в сыром виде считали лакомым блюдом: «и жирно и вкусно»! – говорили они. Напившись чаю, я достаю дневник и сажусь писать заметки дня. После ужина, посидишь ещё немножко у костра, поболтаешь, и укладываешься спать, не раздеваясь. Гиляки же долго ещё продолжают разговоры... Наконец, все заснули и кругом водворилась тишина... только изредка трещит костёр, фантастически освещающий своим пламенем окрестные деревья, да послышится ворчание собаки, разгневанной за что-то на своего собрата. Широким пологом раскинулось над нами небо, усеянное звёздами, а луна, в своё время, сквозь ветки деревьев, украдкой бросает свои бледные лучи и ещё более дополняет впечатление оригинальной картины...¹⁷⁰

(Продолжение следует)

Большое содействие школе в этом направлении оказывают отправление Богослужения на чувашском языке и ведение внебогослужебных собеседований с прихожанами в воскресные и праздничные дни, – что в тех приходах, где священники и школьные учителя вполне владеют чувашским языком, неуклонно выполняется. Начало воскресных внебогослужебных собеседований было положено в 1883 году бывшим священником с. Мусирмы отцом Филимоновым, которым и была составлена программа для таких собеседований¹⁷². В своём докладе местному благочинному о. Филимонов, указывая на то, что темы для внебогослужебных собеседований с народом должны быть непременно взяты из жизни этого народа, говорит, что это вполне применимо только к русскому православному населению. Беседуя так со своими прихожанами чувашами, о. Филимонов заметил, что в результате бесед получалось более внешнее усвоение христианской веры чувашами, чем внутреннее.

«В своих поучениях, – говорит он, – я объяснял прихожанам-чувашам о праздновании воскресных дней, – они вместо пятницы стали праздновать воскресенье; объяснял им о греховности чюка, – они делать чюк бросили и стали ходить в церковь к Богослужению; говорил им, что за решением религиозных вопросов они должны обращаться не к йомзям, а к своему приходскому священнику, – они не стали слушаться своих йомзей и т. д. Но прежняя грубость и зачерствелость души чуваш от этого мало улучшилась, нравственно-порочные склонности и качества их: мстительность, эгоизм, недоброжелательность к ближним, легкомыслие и т. п., укоренившиеся в них веками и воспитанные над действием и влиянием языческого культа, остаются в прежней силе, вследствие чего внутреннее нравственное настроение в приходском населении (разумею пожилых чуваш) почти вовсе не совершенствуется»¹⁷³.

Таким образом, признавая собеседования на темы, взятые из жизни народа недостаточными, о. Филимонов, при составлении своей программы для внебогослужебных собеседований стремился главным образом к тому, чтобы его прихожане-чуваши могли христианское учение усвоить более или менее подробно, систематично и в исторической последовательности. Каждая его беседа заключает в себе нечто цельное и законченное; в каждой беседе господствующие у чуваш языческие понятия сопоставляются с истинными понятиями христианского учения; дурные дела – с христианскими добродетелями, при чём объясняется как нужно поступать христианину при тех и других обстоятельствах на жизненном пути.

Итак, в настоящее время северо-восточная часть Цивильского уезда стала неузнаваемой. В числе прихожан встречаются уже истинно религиозные, грамотные, старинные языческие верования почти уже оставлены, а влияние соседей-магометан не так заметно, как в прежнее время. Есть в приходах небольшое число крещёных татар, отпавших в магометанство, и чуваш-язычников¹⁷⁴, но заботиться об обращении первых было бы напрасно, потому что, проживая вместе с магометанами, они давно уже вполне омагометанились, а для принятия крещения последними не пришло ещё время. Необходимо теперь поддерживать религиозное настроение прихожан, способствовать его правильному развитию и заботиться об увеличении числа грамотных, что может быть достигнуто в том случае, когда на места законоучителей и учителей будут назначаться инородцы, или же лица, основательно знающие язык прихожан и вполне усвоившие систему первоначального обучения в инородческих школах.

Но, к сожалению, вместе с встречающимися здесь отрадными явлениями, встречается немало и таких, на устранение коих следовало бы обратить серьёзное внимание. Во-первых, большинство населения северо-восточной части Цивильского уезда весьма не обеспечено в экономическом отношении и потому не в состоянии в должной мере удовлетворять своим духовным потребностям и поддерживать благосостояние своих приходских церквей и школ. Каждый из многолюдных приходов в этом крае можно было бы разбить на два, а между тем за последнее время выделился только один новый приход Мусарминский и, хотя приступлено к постройке церкви в одной из деревень Батеевского прихода, но так как в виду не имеется никаких средств, то едва ли можно надеяться, что постройка будет скоро окончена. Во-вторых, и в самых школах, в особенности в тех школах грамоты, где учителя малоразвитые и не умеющие вести занятий по системе, выработанной для инородческих школ, часто обращается внимание более на обрусение учеников, а не на религиозно-нравственное развитие их. Многие из учеников, выучившихся в школах грамоты кое-как читать и писать по-русски, толкуют своим не грамотным и плохо понимающим по-русски однодеревенцам, что все книжки, напечатанные на чувашском языке, надо бросить и поскорее приниматься за русскую грамоту. К сожалению, эти толки нередко поддерживаются влиятельными людьми и мешают правильному развитию инородцев в религиозно нравственном направлении.

В зале Архангельской городской Думы 26 января – состоялось общее годичное собрание членов Архангельского Епархиального Комитета Православного Миссионерского Общества. Собрание почтили своим присутствием г. начальник губернии, состоящий товарищем председателя Комитета, члены правления Комитета, представители городского духовенства и начальственные лица разных ведомств, преподаватели духовно-учебных заведений, купечество и другие лица, сочувствующие задачам и деятельности Комитета. Ровно в час дня прибыл Преосвященный Председатель Комитета епископ Иоанникий; встреченный в вестибюле Думы членами правления, а при входе в зал – начальником губернии, Его Преосвященство, благословив собравшихся, проследовал к аналою. Облачившись в мантию, омофор и митру, архипастырь обратился к присутствовавшим с таким кратким словом:

«Достопочтенное Собрание, духовные чада мои! Господь благопоспешил нашему Комитету просуществовать ещё год и – не без пользы для дела, как увидим из отчёта. Слава Богу, в нашем крае нет не ведущих Его, все – народ крещёный. Но инородцы наши, хотя и добрые люди по душе, мало развиты, особенно в религиозном отношении, почему нуждаются в попечении с нашей стороны об их книжном научении и духовном просвещении. Комитет помогал этому св. делу поддержкой инородческих школ, имеет помогать и в наступающем году, посему призовём в сотрудники себе равноапостольных первоучителей наших, святых Кирилла и Мефодия, да их молитвами Господь благословит и впредь не туне существовать нашему Комитету».

Последовавшее затем молебствие свв. первоучителям славянским Кириллу и Мефодию было совершено преосвященным в сослужении 6 протоиереев и иереев, при чём на ектениях прилагалось моление и о Высокопреосвященном Председателе Православного Миссионерского Общества Московском митрополите Сергии. При возглашении многолетия Царствующему Дому к титулу и имени Государыни Императрицы Марни Феодоровны были присоединены слова «Августейшей Покровительнице Пр. Мисс. Общества», а при возглашении многолетия Св. Правительствующему Синоду было присоединено многолетие Высокопреосв. митрополиту Сергию; возглашено было также многолетие членам, деятелям и жертвователям Архангельского Епархиального Миссионерского Комитета.

По окончании молебствия хором архиерейских певчих прекрасно был исполнен антифон 4 гласа «От юности моея» под управлением нового регента хора С.В. Делищева. Затем делопроизводитель Комитета, свящ. В.А. Смирнов, прочитал составленный им отчёт о деятельности Комитета за 1896 г.

В составе управления Комитета в минувшем 1896 году произошли следующие перемены:

1) учредитель Комитета, главный организатор его деятельности, первый председатель со времени его учреждения и, наконец, самый щедрый жертвователь, Преосвященнейший епископ Никанор с Архангельской кафедры перемещён на Смоленскую; вместо него на Архангельскую кафедру назначен викарий Киевской епархии, Преосвященнейший епископ Иоанникий, по прибытии на кафедру (19 марта) принявший должность Председателя Комитета, согласно § 4 Высочайше утверждённого в 21 день ноября 1869 года Устава Православного Миссионерского Общества. Несомненно, что архангельские инородцы будут долго помнить и искренно благодарить преосвященного Никанора, при котором едва ли не впервые после приснопамятного отца архимандрита Вениамина (Смирнова), просветителя самоедов, обращено было серьёзное внимание на жалкое положение наших инородцев в религиозно-нравственном отношении.

Лучшие из них уже при самом учреждении Комитета были глубоко тронуты таким вниманием к ним со стороны архипастыря, в знак благодарности входили в его заботы об их просвещении и посильно содействовали в осуществлении его добрых намерений.

Так, самоедин Бобриков вскоре по учреждении Комитета пожертвовал на нужды его 100 рублей, а при отъезде преосвященного Никанора на другую кафедру прислал ещё столько же, желая тем уверить отъезжавшего архипастыря, что начатое им великое и святое дело просвещения инородцев не заглохнет. И действительно, оно не может уже заглохнуть, так как благодаря другим подобным пожертвованиям образовался ещё при учредителе Комитета неприкосновенный капитал свыше 4.000 руб.

2) Из числа кандидатов к членам управления Комитета выбыли за смертью генерал-лейтенант Ф.Т. Аракин и ст. сов. А.Ф. Попов, из коих первый всегда принимал живое участие в заседаниях, а второй – всегда с полной готовностью помещал на столбцах редактированных им местных Губернских Ведомостей всякие заметки из жизни и деятельности Комитета, желая тем привлечь к нему внимание своих читателей и вообще дать ему возможно широкую известность.

Товарищем председателя состоял г. начальник Архангельской губернии, камергер Двора Его Императорского Величества, действительный статский советник А.П. Энгельгардт: членами управления: ректор духовной семинарии, протоиерей Л.Е. Орлов, директор народных училищ, действительный статский советник Л.А. Протопопов, Архангельский епархиальный наблюдатель церковных школ священник В.А. Смирнов (он же делопроизводитель Комитета), священник – Воскресенской церкви о. М.И. Попов, Благовещенской – о. М.А. Усердов, председатель Казённой Палаты, действительный ст. сов. М.А. Агарев, начальник отделения той же Палаты к. с. И.Н. Добровольский, старший преподаватель духовной семинарии ст. сов. И.М. Сибирцев, потомственный почётный гражданин Г.П. Ширкин, архангельский 1 г. купец А.И. Жильцов и архангельский 2 г. купец А.М. Починков (он же казначей Комитета).

В отчётном году в Комитете числилось 72 члена, из коих 25 пожизненных и 47 действительных, и 44 жертвователей (вносивших каждый менее 3 рублей). При этом нельзя не заметить, что число членов сокращается; в 1894 г. (первом существовании Комитета) их было 254, в 1895 г. – 114.

За всё время своего существования Комитет верен был задачам Миссионерского Общества и посильно содействовал его благим мероприятиям к просвещению инородцев. Между тем как комитеты тех епархий, в коих нет ни инородцев, ни язычников, собираемые ими суммы направляют, по указанию Совета Миссионерского Общества, в разные миссионерские учреждения Сибири в восточной части Европейской России, – Архангельский Комитет, с разрешения того же Совета, расходовал свои небольшие средства на местных инородцев, в массе своей стоящих немного выше языческого уровня в религиозно-нравственном отношении.

При ограниченности же своих средств, Комитет как в отчётном году, так и в два предыдущее года не мог направлять своей религиозно-просветительной деятельности на инородческое население во всей его полноте, но только на подрастающее поколение, учредив для инородческих детей несколько школ. При этом Комитет питает надежду, что подрастающее грамотное поколение будет в некоторой степени оказывать религиозно-просветительное воздействие на взрослых инородцев, подобно тому, как это наблюдается в жизни наших неграмотных крестьян, заставляющих своих детей-грамотеев читать по вечерам божественные книги. Для обучения инородческих детей Комитет в первую половину отчётного года содержал всецело на свои средства семь школ: Канинскую и Тиманскую для самоедских детей Мезонского уезда, Няшебожскую – для таковых же детей Печорского уезда, Поромовскую и Устькожвинскую для зырянских детей того же уезда, Ловозерскую – для лопарских детей Кольского уезда и Кондокскую – для Корельских Кемского уезда. Кроме того, Комитетом оказано денежное пособие учащим в Ухтинской женской корельской школе. С открытием же в с. Устькожве сельского училища Мин. Н. Просв. и с ассигнованием достаточного казённого содержания (400 руб.) для учащих в Ухтинской школе с начала 1897 учебн. года, Комитет миссионерскую Устькожвинскую школу с того же времени закрыл и дальнейшую выдачу пособия на Ухтинскую школу прекратил. Вместо одной закрытой школы, Комитет взял на свои средства (пока они будут) содержание двух зырянских школ (Дибожской и Устьижемской); вместо одной поддерживаемой им школы, получившей казённое содержание с 1 июля 1896 г., Комитет решил, пока позволяют средства, оказывать небольшое пособие шести школам (от 12 руб. до 36 руб. в год на каждую).

Число обучающихся инородческих детей к 1 января 1897 г. в настоящее время известно только по школам Печорского уезда; именно: в четырёх школах этого уезда, всецело содержимых на средства Комитета, к 1 января 1897 г. состоит 106 мальчиков и 5 девочек, и в шести – поддерживаемых – 150 мальч. и 14 дев., а всего 275 зырянских детей. Учащихся в Ловозерской лопарской школе за прошлый учебный 1895/1896 г. было 19 инородческих детей (лопарских, зырянских в самоедских), в Канинской и Тиманской по 11 чел. и в Кондокской 35 корельских детей. Из этого перечня числа учащихся инородческих детей видно, что самоеды и лопари особенно мало и неохотно отдают своих детей в школы, каковое явление объясняется сколько их неразвитостью, столько же и особыми условиями их кочевой жизни.

Большую услугу в этом случае могли бы оказать приюты при школах, в которых самоедские и лопарские дети могли бы жить на готовом содержании отдельно от родителей, а последние свободно могли бы перекочёвывать с места на место. Но устройство и содержание таких приютов не по средствам Комитета. Притом, насколько можно судить по Канинской школе с приютом, ни сами родители-самоеды, ни дети их не выражают склонности к оседлой жизни, гораздо лучше чувствуя себя в самом незатейливом «чуме», чем в русской избе, как бы хороша она ни была.

Для обучения лопарских детей открыта в погосте Ловозере школа, и, в виду кочевой жизни их родителей, предполагалось устроить школьный дом с приютом, для чего исходатайствован беспошлинный отпуск леса. К сожалению, постройка школьного дома приостановилась, так как лес, уже приплавленный к месту, по распоряжению консистории, употреблён на устройство церкви в Ловозерском погосте, вместо сгоревшей с 24 на 25 марта 1896 г., в которой помещалась и школа. Вместе с церковным имуществом сгорело и школьное. В настоящее время школа помещается в плохой и неудобной «тупе», едва-едва достаточной для 12 чел., состоящих ныне в школе.

Вторым мероприятием Комитета для религиозно-нравственного воздействия на архангельских инородцев служит издание священных, богослужебных и учебных книг на местных инородческих наречиях. Для ведения такого важного дела при Комитете открыта Переводческая Комиссия. В отчётном году Комиссией издано св. евангелие от Матфея и от Марка на корельском языке, за каковое издание Комитет считает своим долгом выразить членам Комиссии свою искреннюю благодарность. Пережив два года, Переводческая Комиссия по опыту убедилась, что трудность переводов на инородческие языки обусловливается, с одной стороны, разновидностями одного и того же наречия, а с другой – отсутствием в г. Архангельске лиц, знающих архангельские инородческие языки. В этих видах, по представлению председателя Переводческой Комиссии, признаётся полезным открыть отделения Комиссии в тех уездах, где имеются инородцы. В состав этих отделений могли бы войти духовные и светские лица, знающие тот или другой инородческий язык – с его разновидностями и заняться переводами при живом и непосредственном общении с местными инородцами. Чтобы это важное и ответственное дело не было в тягость исполнителям его, необходимо за каждый труд, представленный в архангельскую Комиссию и одобренный для печатания, назначать хотя небольшое вознаграждение.

Важнейшие вопросы по делам Комитета рассматривались в заседаниях, результаты которых заносились в журналы.

За отчётный год Комитет имел

В июле 1891 года Г. Обер-Прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев, посетив Симбирскую чувашскую учительскую школу и бывшие в это время при ней педагогические курсы, на которых присутствовали и бывшие воспитанницы женского отделения, а равно и ученицы женского училища, и осведомившись о средствах содержания женского училища, со своей стороны высказал готовность поддержать это учреждение и предложил представить ему докладную записку о женском при школе училище.

В мае 1892 г. Г. Обер-Прокурору Св. Синода К.П. Победоносцеву представлена была с подробным изложением дела особая докладная записка, в которой испрашивалось его ходатайство пред Советом Православного Миссионерского Общества об отпуске на ежегодное содержание женского училища при Симбирской чувашской учительской школе 2.700 рублей. Вскоре же, именно в июне 1892 года от К.П. Победоносцева были получены 2.000 рублей на содержание женского училища, с условием вечного поминовения в домовой при школе церкви рабы Божией Параскевы, а затем и Совет Православного Миссионерского Общества ассигновал на этот предмет ежегодно по 2.700 руб., что продолжается и до настоящего времени. Но так как расходы по содержанию женского училища в продолжение двух с половиной лет были уже покрыты частными средствами, то в 1892 году 3.000 рублей были обращены в бумаги для образования неприкосновенного капитала женского при Симбирской чувашской учительской мужской школе-училище. В виду недостаточного обеспечения в содержании женского училища, заведующий училищем и дальше продолжал держаться той же системы, стараясь экономить во всём, чтобы в будущем образовать некоторый основной училищный капитал, который к 1 ноября 1895 года и возрос уже до 10.000 рублей.

С 1878 по 1881 год в женском отделении предметы обучения были те же и в том же объёме, как и в начальных сельских мужских училищах, при чём оно состояло из двух групп; с 1881 по 1890 год оно состояло уже из трёх групп, с курсом двухклассных Министерства Народного Просвещения училищ. Предметами обучения в нём были за это время: Закон Божий, церковное пение, чтение книг религиозно-нравственного содержания на родном языке и рукоделье; кроме того, в старшей группе девочки обучались краткой русской истории и географии. В первую группу в это время поступали девочки с различной подготовкой: грамотные, полуграмотные и совсем безграмотные, почему одни учились 6 лет, другие 5 лет и наконец 4 года, а некоторые выбывали до окончания курса. С 1890 г., по неимению средств, уже нельзя было обучать столько времени, как раньше, почему курс предметов проходился в меньшем объёме.

В настоящее время воспитанницы обучаются Закону Божию, церковному пению, славянскому и русскому языку, арифметике, кратким сведениям из географии и русской истории, чтению религиозно-нравственных книг на родном языке, чистописанию и рукоделию, женское училище в настоящее время состоит из трёх отделений. Характер учебно-воспитательного дела в женском училище всегда был и остаётся строго религиозно-нравственным, с миссионерским направлением. С 1878 по 1895 год включительно обучалось и окончило курс 122 девочки. Из них многие уже замужем: за священниками, диаконами, псаломщиками, и учителями, бывшими воспитанниками Симбирской чувашской школы и Казанской учительской Семинарии; некоторые за простыми грамотными крестьянами-чувашами, а некоторые воспитанницы в настоящее время состоят учительницами и помощницами учителей, частью в сельских женских школах, частью в мужских и частью в смешанных. Многие из воспитанниц сдавали, по окончании курса, экзамены в подлежащих учреждениях на право получения звания сельских учительниц, а некоторые состоят учительницами в школах грамоты без сдачи вышеозначенного экзамена. В общем приходится наблюдать довольно удовлетворительные результаты учебно-педагогической деятельности бывших воспитанниц женского училища, а равно и слышать о них хорошие отзывы от лиц, посещавших школы, в которых они учат, как напр., от преосвященного Гурия, епископа Самарского. В 1895/1896 учебном году в женском училище три отделения, из них в первом – 20 девочек и 2 мальчика, во втором – 16 девочек и в старшем – 19 девочек, а всего – 57; два мальчика, из которых одному 10 лет, а другому 11, приняты по особо уважительным причинам; русских девочек – 7, а все остальные – чувашки.

В связи с существованием женского училища при Симбирской чувашской учительской школе, как рассадника учительниц, естественно, находится и должна находиться и организация сельских начальных женских чувашских школ.

В настоящее время образование и воспитание чувашские девочки получают в сёлах и деревнях:

а) в мужских начальных училищах, обучаясь вместе с мальчиками;

б) в особых женских отделениях при мужских училищах;

в) в немногих особых начальных женских училищах;

г) в церковно-приходских школах и наконец

д) в школах грамоты.

В настоящее время во всех чувашских училищах, число которых всех наименований простирается до 300, приблизительно обучается не более 600 девочек, что на 350–400 тысяч женского населения составит около 0,15%. В подведомых особому инспектору чувашских Казанского учебного округа М.Н. Просвещения училищах обучается до 200 девочек, остальные в училищах земских и школах Православного Ведомства, при чём в это количество должны быть включены и девочки, обучающиеся в чувашских училищах и школах и Оренбургского учебного округа. Особые женские отделения с учительницами существуют при 3-х министерских училищах, именно: Аликовском двухклассном, где обучается до 20 девочек, при Кошкинском одноклассном, где обучается тоже до 20 девочек и при Средне-Алгашинской миссионерской школе до 30, а всего в особых женских отделениях 70 девочек, остальное же количество 130 учащихся девочек падает на 16 министерских училищ Казанского учебного округа. Обыкновенно девочки обучаются в тех местностях, жители которых уже затронуты системой христианского просвещения, а раз последнее значительно не коснулось чуваш, девочки почти не учатся. Родители, отдавая девочек в училища, от последних требуют только того, чтобы они дали знание Закона Божия вообще, и молитв в частности, умение читать на родном языке книги религиозно-нравственного содержания и знание церковного пения.

В виду этого требования и бывает обыкновенно то, что девочки учатся в мужских училищах год и самое большее два; там же, где есть особые женские отделения с учительницами уже заметно желание родителей оставлять девочек в школе до окончания курса, хотя и здесь много девочек не доучиваются до конца. Главными причинами того явления, почему девочки не доучиваются до конца, кроме вышеуказанной, являются самые условия школьного обучения девочек; – это, во-первых, то, что в мужских училищах учат мужчины-учители и почти нет учительниц, во-вторых, то, что совместность обучения девочек с мальчиками стесняет их, как лиц разного пола. И как скоро вместо учителя в училище является учительница, то это обстоятельство тотчас же начинает влиять на увеличение количества учащихся девочек; почти так же благоприятно влияет в этом случае, если для девочек есть отдельное классное помещение. Далее, немаловажное значение имеет здесь и тот факт, что девочки сравнительно с мальчиками являются менее развитыми, и потому при совместном обучении они почти всегда отстают в успехах и через это невольно понижают общий уровень успехов мужской школы, привлекая к себе усиленное внимание учителя или учительницы. Такое явление объясняется условиями жизни чуваш. Чувашские женщины и девочки далее своей деревни почти никуда не выезжают, а это сильно сужает их кругозор. Наконец, нужно принять во внимание и то, что образование чувашских девочек ещё только возникает, насчитывая себе не более 5–10 лет существования, так что в этом случае мы имеем дело ещё с вновь нарождающеюся потребностью, которая при благоприятных условиях для её развития, может и подвинуться вперёд.

Таким образом, три определённых положения имеют существенное отношение к организации просвещения женской половины чувашского населения:

1) просвещение женщин имеет тесную связь с просвещением мужской половины населения,

2) для больших успехов его необходимо некоторое изменение в организации Симбирского женского училища, как рассадника учительниц, и наконец

3) необходима новая самостоятельная организация школьного обучения девочек в селениях чувашских.

Первое положение является понятным, если принять во внимание уже выше – отмеченный мной факт отдачи девочек в ученье там, где система христианского просвещения более глубоко охватила население, и где уже научились понимать и ценить его плоды. Отсюда, таким образом, следует тот вывод, что мужская чувашская учительская школа (как рассадник всех деятелей среди населения – священников, диаконов, учителей, псаломщиков) должна больше, чем когда либо, сохранять свой миссионерско-просветительный характер. Только при строго выдержанном религиозно-нравственном направлении Симбирской мужской учительской школы, можно надеяться на полное сближение чуваш с русскими через усвоение православного христианского миросозерцания, при наличности какового всё русское, начиная с языка, для инородцев-чуваш должно являться близким, дорогим и даже единственно ценным; тогда жизнь сама собой начнёт сильно толкать инородческую массу по направлению к русской народности.

(Окончание следует)

В истории просвещения христианством инородцев Архангельской епархии довольно видное место занимают попытки к составлению «Грамматики» самоедского языка и особенно – переводов на этот язык некоторых священных книг. Хотя попытки эти и не увенчались желаемым успехом, но сведения о них являются не лишёнными интереса и назидания.

В 1831 году достопамятным миссионером среди самоедов Архангельской епархии, архимандритом Вениамином были представлены в Комиссию духовных училищ при Св. Синоде составленные им для изучения самоедского языка руководства: «грамматика» и «словарь»; вместе с ним представлен был также и перевод на этот язык «Нового Завета». Комиссия духовных училищ препроводила эти рукописи преосвященному митрополиту С.-Петербургскому Серафиму, который в свою очередь переслал их к преосвященному епископу Архангельскому Георгию, с тем, чтобы составленные архимандритом Вениамином руководства и перевод были поручены духовным лицам, знающим самоедский язык, для проверки их, в отношении правильности и ясности перевода, особенно же переложения «Нового Завета». При этом преосвященный митрополит просил епископа Георгия предложить архимандриту Вениамину заняться – кроме продолжения «Словаря» – составлением перевода Катехизиса, на первый раз хотя краткого, изданного совокупно со «Священной историей». Для ускорения дела преосвященным Георгием затребованы были от подлежащих благочинных сведения о священниках, знающих самоедский язык. По донесениям благочинных, священником, знающим самоедский язык, в Архангельской епархии оказался только священник Большеземельской Никольской церкви Иннокентий Попов, о котором, между прочим, было заявлено, что он имеет охоту и способность к изучению самоедского языка. Преосвященный Георгий, не удовольствовавшись такими справками, вошёл в сношение с преосвященным Афанасием архиепископом Тобольским, и просил его сообщить ему сведения о всех священниках Тобольской епархии, знающих самоедский язык. Результатом этих сношений было то, что все рукописи архимандрита Вениамина были препровождены через архиепископа Тобольского на рассмотрение протоиерею города Берёзова Верчунову. Но в 1833 г. по случаю увольнения сего протоиерея от должности и выбытия его из Тобольской епархии в Псковскую, рукописи были возвращены обратно в Архангельск. Преосвященный Георгий донёс об этом обстоятельстве митрополиту Серафиму, а этот в свою очередь отнёсся в Комиссию духовных училищ. Комиссия духовных училищ, не имея в виду лица, которому она могла бы сама поручить рассмотрение рукописей, опять представила их митрополиту и просила его предложить преосвященному Георгию, дабы он, по делу пересмотра рукописей, принял такие меры, какие могут быть указаны местными обстоятельствами, при содействии архимандрита Вениамина. Получив такое предложение, преосвященный Георгий решил: рассмотрение всех рукописей архимандрита Вениамина на самоедском языке поручить упомянутому священнику Большеземельской самоедской церкви Иннокентию Попову, к которому в начале 1835 г. рукописи эти и были препровождены.

Священник Иннокентий Попов через два месяца по получении рукописей донёс преосвященному Георгию, что перевод «Нового Завета», а равно и «грамматика» самоедского языка им прочитаны и найдены составленными вообще правильно и ясно. Но при этом священником Поповым сделаны замечания относительно ошибок писцов и неправильностей – по его мнению – в употреблении некоторых слов и терминов самоедского языка. Он заявил, что некоторые из употреблённых терминов, может быть, и употребляются где-нибудь, кроме Большеземельской тундры, но в этой последней они неизвестны. Архимандрит Вениамин, рассмотрев замечания священника Попова и сделанные им при этом исправления, признал их довольно основательными и согласился принять некоторые термины, предлагаемые священником Поповым. Препровождая таковой ответ архимандрита Вениамина вновь на рассмотрение священника Попова, преосвященный Георгий со своей стороны высказал, что «в тех случаях, когда предметы называются двояко, полезно выставлять на полях другое название, как в наших церковных книгах учинено».

Независимо от сего преосвященный Георгий потребовал от архимандрита Вениамина и священника Попова мнения о том, можно ли для выражения самоедских слов употребить буквы славянского и русского языков, снабдив их какими-либо знаками в случае необходимости иного произношения или в случае недостатка славянских и русских букв. При этом преосвященный высказал предположение, что введение в употребление для самоедского языка букв русских и славянских способствовало бы сближению сего языка с российским и дало бы возможность русским грамотным людям читать слово Божие для самоедов на их природном языке. Кроме того, употребление для самоедского языка букв русских и славянских устранило бы излишние издержки на отлитие новых букв. На эти соображения преосвященного Георгия свящ. Попов дал со своей стороны такой ответ, что буквы славянского и русского языков хотя и могут быть употреблены на изображение слов самоедских, но для того, чтобы вполне выразить произношение этих слов, без присоединения каких-либо знаков, они недостаточны. Кроме того, если к славянским или русским буквам присоединить какие-нибудь знаки, то для чтения на самоедском языке потребовалось бы предварительное обучение самоедов чтению на славянском и русском языках. С другой стороны, и русские, не зная самоедского языка, не могли бы читать самоедских книг так, чтобы чтение их было внятно для самоедов. Что же касается до выделки новых букв, то их потребуется не много, так как в состав самоедских букв могут входить буквы большей частью славянские и русские, или латинские и греческие. Архимандрит Вениамин, подтвердив изложенный отзыв священника Попова, пояснил, что особенное свойство самоедского языка составляет личное окончание, по многоразличному употреблению которого не только с именами, местоимениями, глаголами и причастиями, но и с наречиями, предлогами и союзами частью в конце речи, а иногда и в середине, весьма нужно ясное особыми буквами сказание его, и особенно в сложении имён, в выражении местоимений, в спряжении глаголов, в соединении предлогов с личным окончанием. К легчайшему уразумению всех многоразличных оборотов личного окончания служат особые самоедские звуки, для выражения которых самоедскими буквами им, архимандритом, написана грамматика самоедского языка с особым алфавитом. Но если бы ту же самую грамматику написать общими русскими буквами, то все оные обороты и выражения самоедского языка выказать было бы трудно и неудобно.

Прописав эти отзывы и изложив весь ход дела, преосвященный Георгий в июне 1837 г. представил их в Комиссию духовных училищ. Комиссия в свою очередь представила их на рассмотрение и распоряжение Св. Синода; Св. Синод потребовал от преосвященного образцов предполагаемых букв самоедского языка. Вследствие этого требования архимандрит Вениамин представил изобретённые им образцы букв для печатания Нового Завета на самоедском языке, с приложением примеров перевода на этот язык и способов произношения; образцы эти со всеми объяснениями и примечаниями к ним представлены были в 1840 г. в Св. Синод. Рассмотрев представленные образцы, Св. Синод через Обер-Прокурора предписал преосвященному Георгию поручить архимандриту Вениамину обще со священником Поповым заняться составлением азбуки самоедской из одних только славянских букв, с допущением в оную, в случае необходимости, прибавочных из русского языка, а не из других каких-либо языков. Получив от преосвященного означенное предписание свящ. Попов дал отзыв, что по причине отдалённости своего местожительства он не может быть вместе с архимандритом Вениамином в занятиях по составлении самоедской азбуки и в 1841 г. представил преосвященному Георгию вновь составленную им самоедскую азбуку в двух экземплярах. Азбуку эту преосвященный для рассмотрения и соображений препроводил к архимандриту Вениамину, состоявшему тогда настоятелем Крестного монастыря, но удручаемому болезнями, нажитыми в самоедских тундрах.

В 1847 г. архимандрит Вениамин, просившийся для поправления расстроенного здоровья на юг России, был переведён на службу в Черниговскую епархию, где он вскоре¹⁷⁶ и умер, не окончив вполне своих трудов по составлению грамматики и словаря самоедского языка, а равно и переводов Нового Завета, Катехизиса и чина исповеди. Св. Синод получив от преосвященного Павла, архиепископа Черниговского оставшиеся по смерти архимандрита Вениамина рукописи, препроводил их к преосвященному Варлааму, епископу Архангельскому, предписав поручить кому-либо из знающих самоедский язык пересмотреть и годные из них к напечатанию представить опять в Св. Синод. По распоряжению преосвященного Варлаама одна половина рукописей была поручена на рассмотрение опять тому же Иннокентию Попову, уже состоявшему тогда в сане протоиерея Пинежского собора; а другая половина – Ижемскому священнику Зуеву.

Протоиерей Иннокентий Попов пересмотрев все присланные ему рукописи архимандрита Вениамина, нашёл, что оказавшаяся в трёх неполных экземплярах, с несколькими отдельными отрывками, «Грамматика» самоедского языка, как составленная архимандритом Вениамином в начале знакомства его с самоедским языком, имеет недостатки и несовершенства, не выражая духа и характера самоедского языка, и потому не может быть издана в печати. О словаре протоиерей Попов отзывался, что он не имеет недостатков, кроме погрешностей в правописании. О переводе «Нового Завета» заявил, что перевод этот имеет гораздо более совершенств, чем «Грамматика»; но недостатки в правописании, затрудняя правильное произношение, делают его малопонятным для самоедов. В этом же смысле отзывался он и о переводах «Катехизиса» и «Исповеди». Что-же касается до того экземпляра «Грамматики», который был поручаем прежде на рассмотрение, то его уже не оказалось нигде. Должно быть, он затерялся.

Сообщив свои отзывы, протоиерей Попов полагал, что «Грамматику» следует отослать для исправления и дополнения к священнику Пустозерского прихода (надобно полагать, что протоиерей Попов имел в виду священника Иосифа Корелина); к нему же отослать и «словарь», как для проверки, так и для пособия при составлении «Грамматики». Перевод «Нового Завета» по экземпляру отправить Колвинскому и Канинскому священникам, предписав им разобрать каждое выражение внимательно и поверить их с выговором и понятиями самоедов. «Исповедь» и «Катехизис» поручить для просмотра и проверки Тиманскому священнику. Остальные же рукописи протоиерей Попов рекомендовал отослать для хранения по частям:

1) Большеземельской самоедской церкви,

2) в архив консистории и

3) в семинарскую библиотеку.

Когда же обо всём этом было донесено Св. Синоду, то Св. Синод согласился с представленными епархиальным начальством соображениями протоиерея Попова; но при этом вменил епархиальному начальству в непременную обязанность иметь за исправлением означенных переводов самое тщательное и ближайшее наблюдение; особенно же приложить старание к тому, чтобы переводы «Нового Завета», «Катехизиса» и «Исповеди» по возможности очищены были от всех вкравшихся в них погрешностей, чтобы к напечатанию и введению их в надлежащее употребление не представлялось впоследствии никакого сомнения.

В исполнение такого распоряжения Св. Синода, (последовавшего в августе месяце 1853 года), священником Большеземельской самоедской церкви Петром Зуевым при помощи причётника самоедского происхождения, а также при содействии других самоедов, знающих русский язык, пересмотрено было восемь глав «Евангелия от Матфея». Донося об этом епархиальному начальству в апреле 1855 года, священник Зуев заявлял, что не имея под руками учебных пособий, он крайне затрудняется в написании самоедских слов русскими буквами, которых иногда бывает недостаточно для того, чтобы в точности выразить на письме самоедскую речь. При этом он, священник Зуев, просил снабдить его записками профессора Гельсингфорского университета Маттиаса Кастрена, по поручению и на счёт Академии наук путешествовавшего и около двух лет употребившего на изучение самоедского языка; в случае невозможности этого священник Зуев просил снабдить его хотя «грамматикой» финского и лопарского языков. По неимению указанных руководств в распоряжении епархиального начальства, священнику Зуеву было отказано в просьбе.

В том же году Пустозерский священник Иосиф Корелин представил исправленную им «азбуку», самоедского языка. Но ему было объявлено, что «азбука» исправлена наскоро и потому заключает в себе недостатки; в ней не объяснено произношение новых букв. Вследствие чего священнику Корелину было предписано довести начатое им дело до возможного совершенства и за тем снова представить епархиальному начальству свои опыты.

В июне 1856 года священники самоедских церквей, Канинской Иосиф Синцов и Тиманской Василий Исадский, которым поручена была для пересмотра часть рукописей архимандрита Вениамина, отозвались, что они самоедского языка не знают и потому не могут сделать каких-либо исправлений в присланных к ним переводах «Нового Завета». При этом заявляли, что они читали самоедам эти переводы, но самоеды не понимают их. К этому священник Синцов со своей стороны присовокупил, что самоеды Канинской тундры все без изъятия умеют говорить по-русски и потому в переводах на самоедский язык священных книг надобности не представляется.

В октябре 1857 года вышеупомянутый священник Большеземельской тундры Пётр Зуев, вновь представляя епархиальному начальству пересмотренный им перевод двух Евангелий от Матфея и Марка, заявлял, что перевод этот сделан с подлинным текстом согласно; но в переводе находятся слова, вовсе непонятные для самоедов Большеземельской тундры. В объяснение этого обстоятельства он представлял то, что архимандрит Вениамин занимался этим трудом в Канинском приходе и имел при себе толмача самоедина Канинской тундры; потому и перевод его вполне может быть понятен только самоедам Канинской и Тиманской тундр¹⁷⁷, наречие которых имеет разности с наречием Большеземельских самоедов. Эта разность им, священником Зуевым, по возможности показана в особом дополнении, приложенном к подлиннику.

Узнав о смерти архимандрита Вениамина, причт Туруханской приходской церкви в Тобольской епархии просил правление Архангельской духовной семинарии прислать к нему рукописи, архимандрита Вениамина для исправления и дополнения в том случае, если язык Туруханских самоедов окажется сходным с языком Большеземельских самоедов и обещался возвратить рукописи. Вследствие сего, после надлежащих сношений, Консисторией в апреле 1861 г. были препровождены в правление семинарии для отсылки следующие рукописи: экземпляр «Нового Завета», в котором содержались: «Евангелие от Луки» со 2 ст. VIII главы по 48 ст. XI главы, – «Деяния Апостольские», семь «Соборных посланий Апостольских», – «послание Апостола Павла к Римлянам», – два «послания к Коринфянам» (не полные), – тетрадь самоедской «Грамматики» и две тетради «прибавочных слов самоедских». Все эти рукописи, к сожалению, затерялись и, хотя, по заявлению миссионера Туруханской миссии священника Зеленецкого, были возвращены в Архангельск, но не было получено даже сведения о том, когда и в какое почтовое учреждение они были сданы.

В январе 1868 года, вследствие распоряжения Обер-Прокурора Св. Синода. епархиальным начальством вновь было поручено протоиерею Иннокентию Попову пересмотреть рукописи О. Вениамина. Хотя язык самоедский, как заявлял о. протоиерей, не был им изучен до совершенства и вследствие неупотребления сего языка в течение 20 лет уже забыт, однако он не уклонился от возложенного на него поручения. Полученный им из консистории единственный экземпляр перевода «Нового Завета» он разбирал в продолжение почти года, анализируя каждое выражение и каждый термин при помощи нанимаемых им для этого лиц из самоедов, и найдя перевод этот правильным и с подлинным текстом согласным, возвратил при своём представлении в консисторию к концу того же 1868 года. В своём представлении протоиерей Попов по поводу отзыва священников Синцова и Исадского неясности для самоедов перевода «Нового Завета» писал следующее:

1) язык самоедский, как неразвитый, ограничивается выражениями и терминами, лишь в обыкновенной их жизни встречающимися. Переводчику надобно было для выражения предметов, из круга самоедской жизни выходящих, формировать термины новые, в их разговорном языке неупотребляемые, и, следовательно для них не совсем ясные, хотя и выражающие текст писания.

2) Чтение людей, не умеющих хорошо выражать звуков самоедского языка, совершенно несходных со звуками других языков, бывает также неудобовразумительно для самоедов, как чтение на русском языке иностранца, не хорошо владеющего этим языком.

3) Самоеды могут затрудняться в ясности понимания перевода иногда по тем же причинам, по которым книжный язык вообще бывает непонятен для простого народа.

По получении консисторией рассмотренного протоиереем Поповым перевода «Нового Завета» затребованы были и все прочие работы от священников, которым поручены были рукописи. Но от благочинных был получен ответ, что в церковных архивах не оказалось ничего из требуемого. Стали было разыскивать «Грамматику» самоедского языка, выданную в апреле месяце 1861 года занимавшемуся обращением язычников Макарьевскому купцу Нижегородской губернии, Агафонику Ситникову, но и этой рукописи не нашли, так как и сам Ситников по розыскам нигде не оказался...¹⁷⁸

Безотрадную картину упадка, разрушения и медленной смерти приходится наблюдать туристу и путешественнику среди тазов Уссурийского края, – этого некогда многочисленного племени, населявшего весь край вплоть до Амура.

Пятьдесят лет тому назад поселения тазов можно было назвать «страной бересты и звериных шкур». Жилище и вся домашняя утварь таза в то время делалась из берёзовой коры; одежда шилась из шкур косули и оленя, мясо которых употреблялось вместе с некоторыми травами в пищу. Тогда таз бассейна р. Судухэ носил свои длинные волосы разделёнными на две косы, за что и получил от манз название «чамуртаз». Тогда он говорил со своими единоплеменниками на своём родном тазовском языке; жил в довольстве, не зная ценности пантов¹⁸⁰, но не зная и долгов с процентами; жил, при всей антигигиеничности своих шалашей, без опиума, крепким и свободным от язв, сифилиса, от которого гниёт теперь, жил иногда довольно многочисленными семьями.

Ныне же на месте жилищ тазов возникли многочисленные фанзы манз¹⁸¹, и сам таз совершенно «оманзел». Он утратил родной язык, променял свой костюм из шкур диких зверей на манзовскую дабу и вату; научился брить волосы на голове, собирая их по-манзовски в одну косу; он покидает своё любимое занятое – охоту и переходит на пашню; он начинает производить и – что во сто раз хуже – курить опиум, знает, что такое чуфа (оспа), теряет семью, принуждённый делиться женой со своим кредитором манзой, делается нищим и гибнет физически, нравственно и экономически. И всем этим он в значительнейшей степени обязан экономически более сильному и морально более развитому манзе, своему ближайшему соседу в тайге.

Вторжение манз в семьи тазов, помимо нравственного растления, наносит решительный удар национальности тазов: оно даёт смешанное потомство или делает семьи бездетными. Благодаря этому, тазы мало-помалу утрачивают основу своей национальности – язык. А раз утрачен язык, легко уже, конечно, утратить одежду и другие внешнее признаки национальности.

В угасании тазовского племени виноваты, впрочем, не одни манзы. В силу распоряжения покойного генерал-губернатора Приамурского края барона Корфа о выселении с Сучана манз, местный пристав, по незнанию племенного состава всего участка, не доложил кому следовало о тазах, и они были удалены вместе с манзами.

Известно, что ничто так не сближает людей, как общая опасность: и тазы, по выселении с Сучана, должны были поневоле соединить свою судьбу с судьбой не особенно любезных им манз.

Далее, вследствие неразъяснения приставом закона об ограничительных сроках охоты, были случаи, которые должны были ещё больше прикрепить или, вернее, закрепостить за манзами тазов.

Так, случаи заарестования лесной стражей у тазов, по наружному виду совершенно похожих на манз, ружей за охоту в недозволенное время и удаление их с Сучана укоренили у тазов мысль, что русские не считают их народом, отличным от манз, и что они должны гибнуть в руках последних.

В самом деле, что было делать тазу, если охота за пантами, при удаче дающая ему возможность сразу выкупиться из экономической неволи у манз, была запрещена ему (как они ложно думали), если корень женьшень не всегда найдёшь. Заработков у таза нет, а есть-пить хочется; каждый день невзыскательный желудок таза настойчиво требует чумидзы, бобов и ямба. И, конечно, таз достанет себе пропитание у манзы, который охотно всем ссудит его в счёт будущих благ, т. е. урожаев от пашни, которую по необходимости должен будет теперь завести таз, счастливой находки женьшеня, тайной и удачливой охоты за пантами. За услугу свою манза попросит, само собой разумеется, процент: должник обязан всю добычу продавать обязательно своему кредитору по цене, назначаемой последним, кроме того, за каждые взятые 10 руб. через год платится 12–13, ещё через год 15. ещё через год 20 и т. д. в возрастающей пропорции. Понятно, что при таких условиях манзовского кредита нечего и удивляться бедности и нищете тазов.

А как умеют манзы наживаться, обманывая простодушных инородцев, можно видеть из следующего.

Место действия – долина р. Ся-Судухэ, за 4 версты от впадения её в Та Судухэ. Сюда, неизвестно откуда, явился манза Шюэ и захватил или, как уверяет он, купил у таза Тиюна за 40 лян (т. е. 60 руб.) фанзу, 5,5 десятин пашни и земледельческий инвентарь. Эту землю он отдал в аренду семейному корейцу, который платил ему чумизой (манзовское пшено) и личной услугой, так как владелец земли построил рядом с отданной фанзой новую фанзушку и вошёл в семью своего кредитора.

Лесной надзор разъяснил бедняге корейцу, что он за землю должен платить рублей 13–14 только в казну, а манза не имеет никаких прав на неё. Так как рассказ манзы Шюэ о приобретении им земли и фанзы у таза Тиюна был вымышлен, потому что в этой местности земли никто не продаёт и не должен продавать, и так как манза отказался заплатить в казну следуемое за пользование дровами и место, занимаемое его фанзой, то лесной надзор выселил его из фанзушки, разорив последнюю. Это было около марта месяца.

В июле, при посещении фанзы мной, в ней жил уже не семейный кореец, а кореец-старик, одинокий с несколькими работниками. Расспросив нового жильца, я узнал вот что:

Манза Шюэ, по выселении его лесным надзором, поселился невдалеке в фанзе таза Лянсыра, а весной потребовал от семейного корейца платы за «свою» землю. Семейный кореец не мог платить около 100 рублей манз15 и в казну, и потому ушёл искать пашни на более выгодных условиях.

На его место явился «одинокий» кореец, который «рискнул», как он выразился, взять землю и фанзу на условиях весьма тяжких. Так, манзе Шюэ он должен уплатить 14 дан чистой чумизы, т. е. 266 пудов. Определяя стоимость одного дана в 7 рублей, получим 98 рублей. Платёж производится в два срока: 7 дан весной и 7 дан осенью. Мало этого; кореец-арендатор обязан был ещё вспахать манзе пашню и нести повинность по проведению трактовой дороги.

Справедливость требует, однако, сказать, что и многим манзам живётся в общем не сладко. Бедно обставленные и плохо отстроенные фанзы встречал я и у манз; но таковые принадлежат исключительно манзам морского побережья, занимающимся ловлей трепангов и капусты. Эти труженики и бедняки довольствуются малым и исправно вносят положенную русскими законами плату за право ловли, за дрова и пр. Манзы же долины весьма зажиточны. Их благосостояние всецело зиждется на широкой эксплуатации всех статей государственного имущества, которое они хищнически истощают и в корень расстраивают.

Долинные обитатели манзовской фанзы – это рабочая артель, засевающая пашни долины фабричными растениями для производства опиума, коего десятина мака даёт средним числом 120 рублей и сули (ханшина), а равно для прокормления многочисленных охотников и искателей корня женьшеня и грибов.

Ради охоты на зверя манзы пересекают леса изгородями с ямами на пространстве до 50-ти вёрст. Эти изгороди делят лес на участки, в центре которых, находится обсервационная фанза, обитатели коей проживают в ней круглый год и занимаются ежедневным осмотром ям, кормлением пойманных оленей до появленья пантов, варкой пантов, вытопкой сала, выделкой шкур и жил. Кроме того, они ловят соболя и выдру капканами, белку – ловушками, кабаргу – петлями, медведя и тигра бьют из ружей, причём на последнего их настораживают.

Обитатели этих же фанз собирают корень женьшень, хун-чун, шисын и разные грибы, растущие на гниющих стволах дерев, срубаемых на изгородь для зверей.

Около этих фанз вы не встретите пашен; тут попадаются огороды, в которых, кроме лука и чеснока, ничего больше не имеется, так как все жизненные припасы охотники летом приносят на носилках, а зимой привозят на ручных саночках от своих долинных патронов. Этим последним охотники-эксплуататоры сдают свою добычу, получая расчёт по продаже её в г. Владивостоке, куда всё свозится на шаландах и сдаётся в манзовские лавки, в которых часто торгуют засучанские манзы. Таким образом, Засучанье является своего рода поместьем для владивостокских манз-торговцев.

К сказанному необходимо добавить, что, кроме зверовых фанз, существуют ещё специально-грибные, где вся фанза занята нарами для сушки грибов, ради которых валят целые площади деревьев.

Близость русского населения, правда, не позволяет манзам возобновлять уничтожаемые лесной стражей хищнические притоны. Но, к сожалению, эта стража весьма малочисленна и, охраняя постоянно вверенную ей западную часть сучанского лесничества, может являться в Засучанье лишь временно. Вот почему манзам, особенно в отдалённых местах, ничего не сто́ит выбраться из своих притонов на время лесного обхода, а затем спокойно продолжать свои прежние занятия.

Возвращаясь к вопросу о тазах, я должен заметить, что в видах спасения от гибели этого угасающего племени следует признать необходимыми следующие меры:

Во-первых, необходимо произвести перепись тазов, с целью различения их от манз, при чём смешанные семьи надо причислить к первым.

Во-вторых, необходимо совершенно изолировать тазов от манз, освободив первых от экономического гнёта последних.

В-третьих, следует дозволить тазам селиться всюду, где они пожелают, в пределах занимаемого ими района, по возможности скученно, не предписывая наперёд формы поселений: пусть селятся так, как потребует охотничий быт их или земледельческий, если они перейдут к нему, что весьма вероятно. Наконец, в-четвёртых, необходимо обеспечить их здоровье оказанием медицинской помощи, в виде прививки оспы, лечения сифилиса и накожных болезней.

Указанные меры легки для исполнения. Так, тазы с удовольствием и большой охотой будут прививать оспу, потому что понимают пользу медицинской помощи, которую им оказывают корейцы-знахари. Ту же помощь они охотно примут и от русских, которых нисколько не боятся и к которым доверчиво относятся¹⁸².

– Слух о разделении Камчатской епархии на две.

– Представление Государю Императору забайкальских инородцев.

– Устройство китайской молельни в Петербурге.

– Магометанское просвещение в Оренбургском крае и Киргизской степи.

– Земельные захваты в Забайкальской области.

– Шаманство у минусинских инородцев.

– Сибирские газеты сообщают, что Камчатская епархия будет разделена на две самостоятельные епархии, с архиерейскими кафедрами и Благовещенске и Владивостоке.

– Во вторник, 11 марта, в 2 ч. дня, наследственный засогол (воевода) П.А. Бадмаев имел счастье представить Государю Императору: священника-миссионера из бурят о. Василия Тарбаева; наследственного засогола Д.В. Бадмаева; учеников домашнего учебного заведения для бурят и монголов на мызе «Спасской» г-жи Н.В. Бадмаевой: монгола Дондуб-Унибаярова, православных из бурят – Кирилла Дубинина, Василия Батурина, Кузьму Плешкова и сына своего Николая Бадмаева; изъявивших желание принять православие, детей наследственных засоголов: Цырен Вапчука Ампилова Бадмаева, Одцэра, Цыреп-Дондуба, Цырен-Жаба и Жамьяна Будаевых Бадмаевых.

– Проживающие в Петербурге китайцы устраивают небольшую китайскую молельню. Деньги на устройство молельни будут, по словами газет, собраны между китайцами, частью – пожертвованы посольством. место для молельни указано близ Смольного.

– В «Мир. Отголосках» г. Рыбаков делится своими наблюдениями над культурой трёх элементов в Оренбургском крае и в Киргизской степи – русского, мусульманского и немецкого. Высшей, к нашему глубокому прискорбию, приходится признать культуру двух последних. У татар, как и у немцев, везде всеобщая грамотность и замечается усердное исполнение религиозных обязанностей.

«В деревне с населением в 7.000 душ существует девять училищ, – подумайте, девять училищ в татарском селении! У нас же в городах сплошь да рядом не бывает даже половины этого числа школ, а о проникновении населения (дело идёт о населении указанного края) правилами христианства приходится лишь мечтать бесполезно» ...

Разбирая далее этот грустный для нас факт, г. Рыбаков продолжает:

«Мы выработали для наших инородцев, в том числе для киргиз, такие прекрасные основы образования, столько обнаружили при этом внимания, знания их быта, талантливости и одушевления; ради распространения среди них света христианской религии мы устраиваем многочисленные миссии; наши проповедники-миссионеры обнаруживают так много самоотвержения, энергии, такой высокий нравственный подъём, какого не замечаешь, к сожалению, в православном духовенстве среди коренного населения».

Но если наши задачи среди инородцев имеют высокое государственное значение, то, конечно, нам следует проявить подобное же одушевление и «ради нашего коренного населения, для которого свет Христова учения не затмевался бы нравственными и умственными туманами...»

«Тем силён ислам, с которым нам приходится теперь считаться, что широко распространяет своё образование, считая прямо богоугодным делом отказывать и жертвовать капиталы на умножение школ».

– Корреспондент «Нового Времени» сообщает весьма интересные сведения о земельных захватах в Забайкальской области:

«Нигде, кажется, в Российской империи земельные отношения так не запутаны, нигде нет таких споров и пререканий из-за владения землёй, как между различными народами, населяющими Забайкальскую область, и в то же время нигде в Российской империи не практикуются в больших размерах такие бесцеремонные захваты государственных и частных земель, как в этом богато одарённом всеми благами уголке Сибири. Аборигены Забайкальской области – тунгусы; буряты составляют там элемент пришлый: они нахлынули туда, как кочевники, из Монголии. Прежде, до покорения Забайкальской области русскими, проникшими туда впервые с севера, со стороны Баргузинского округа, буряты обитали по эту сторону озера Байкала в пределах нынешней Иркутской, отчасти Енисейской губерний. При воеводе Похабове, правившем территорией, на которой, между прочим, обитали и буряты, человеке необыкновенно алчном и жестоком, нещадно грабившем бурят, эти последние в одно прекрасное утро, почти все, оставили пределы нынешней Иркутской губернии и удалились в Монголию, к озеру Косоголу. На новом месте буряты, однако, не ужились: не поладив со своими новыми соседями и теснимые ими, буряты удалились оттуда на р. Окол, в пределы Забайкальской области, с юга, откуда и рассеялись по древней Даурии, благо не встретили там никакого сопротивления ни со стороны аборигенов страны, благодушных тунгусов, ни со стороны русских, слишком в то время там малочисленных. В настоящее время буряты расселились почти по всей Забайкальской области и, без преувеличения. составляют там (исключая земли Кабинета Его Величества) самых крупных землевладельцев, хотя и не имеют на это достаточно законных прав (не имеют владельческих актов). Все лучшие земли захвачены бурятами; тунгусы же и русские пользуются только оставшимися крохами. Наибольшим количеством земли, и притом лучшего качества, из всех русских обывателей Забайкальской области владеют казаки; каждому из них приходится от 30 до 100 дес. и более (исключение составляют некоторые станицы по р. Аргуни). Но, несмотря на такое большое количество земли, казаки, за редкими исключениями, составляют самое бедное население края. Менее всего наделены землёй крестьяне старообрядцы и бывшие горнозаводские рабочие. В то время, как на долю этих двух последних видов крестьян приходится всей земли от 2 до 5 десятин, буряты зачастую владеют без всякого права громадным количеством земли, от 100–1.000 десятин (хоринские и агинские буряты). Причина такого явления заключается как в непомерной отваге бурят, постоянно захватывающих государственные земли, так и в алчности и продажности прежних времён забайкальских русских чиновников, мирволивших им весьма охотно. Результатом явился захват не только свободных государственных земель, но даже и казённо-оброчных статей, который ещё в 30-х, 40-х годах фигурировали, как таковые, в окладных книгах. Дело с этими последними землями происходило весьма просто: брал бурят в аренду какую-либо казённую оброчную статью, но платить за неё арендную плату он, по-видимому, никогда не предполагал, и не платил, почему недоимка за ним, накопляясь из года в год, достигала, наконец, весьма солидных размеров, которую, действительно, трудно было уплатить даже с рассрочкой. Тогда бурят подавал просьбу через своё окружное начальство о сложении с него накопившейся недоимки и о предоставлении ему данной арендной статьи безвозмездно в вечное пользование, так как он, по его словам, без неё существовать не может; окружное начальство обыкновенно уведомляло просителя, что просьба его отправлена уже высшему начальству. Такого уведомления совершенно было достаточно, чтобы без всякого распоряжения свыше слагалась недоимка с просителя, казённо-оброчная статья почему-то исчезала из окладных книг, как таковая, и поступала в полную собственность просителя. Вследствие таких и им подобных приёмов, а часто и прямо насильственным отнятием земель у тунгусов (в недавнее время возмутительное ограбление кужуртаевских тунгусов агинскими бурятами) у крестьян-старообрядцев и даже у казаков, буряты оказываются теперь самыми крупными землевладельцами Забайкальской области. Неужели же русские завоеватели, проливая свою кровь, приобретали этот богатейший уголок Сибири для того, чтобы там безапелляционно хозяйничали пришлецы-буряты? Пора, кажется, вывести русский элемент из того приниженного положения, в котором он там теперь находится.

Будем надеяться, что при решении назревшего вопроса об урегулировании землепользования в Забайкальской области, не ограничатся только одними беглыми расспросными сведениями, а, приняв во внимание исторические данные, отнесутся к делу серьёзно, с достодолжным вниманием и справедливостью, обусловливаемыми важностью этого государственного дела. Будем надеяться, что умерят, наконец, стремление бурят к земельным захватам и уделят из захваченного уже ими кое-что не только другим народностям, там обитающим, но и образуют достаточное количество земельных участков для будущих переселенцев из Европейской России, что весьма желательно в видах необходимого усиления русского элемента в крае.

– Жертвоприношение у минусинских инородцев Енисейской губ. происходило недалеко от села Аскыс ночью 2 июля. Вечером хозяин юрты по приказанию шамана Улкана заколол белого барашка с чёрными щеками. Когда мясо его было сварено, в передним углу юрты, рядом с иконами, хозяин поставил стол, накрытый шкурой барашка и сверху тонкой белой кошмой, а на столе разложил деревянные корытца и тазики с бараниной, молоком, творогом и водкой, приготовленной из молока. Пар, исходящий от всех этих снедей, поднимался кверху, по словам шамана, как жертва горному духу. В юрту был заранее принесён запас хвороста и воды на целую ночь, а около неё поставлен бурый конь, посвящённый духу Кубай-кану и развешаны на верёвке девять „закладов“ (рубах, платков, поясов и т. п.). Когда приготовления были кончены, Улкан, переменив свою рубаху на шаманскую шубу, увешанную бубенчиками и ленточками, превратился „з человека в шамана“. Взяв в руки чашку вина, он плеснул из неё в огонь вина духу огня, вверх – духу неба, в передний угол – духу юрты, а остатки расплескал по всем сторонам юрты в честь речек, гор и горок родных степей, перечисляя их по именам. Опустевшую чашку он бросил на землю, и когда она упала отверстием вверх, все присутствующие радостно закричали, так как это означало счастливый исход жертвы. После этого шаман, призвав к себе на помощь души умерших шаманов и людей, несколько раз глубоко вдохнул в себя воздух и отправился в дальнее и опасное путешествие, в страны, расположенные за девятью огненными морями и девятью высокими горными хребтами, где живёт горный дух Кубай-кан, щеголяющий в одежде из чёрного бархата, в шапке из камчатского бобра и отдыхающий в тени берёз с золотыми листьями. Шаман громко пел стихи. призывал в них духов гор, воды и огня. Изредка он останавливается, чтобы выпить воды и покурить, и затем опять неутомимо поёт, а бубен ему гулко вторит. Время перешло за полночь. Женщины и девушки, сбившиеся в кучку в углу юрты, заснули, шаман колотушкой от бубна разбудил их, продолжая петь свои стихи. Он ещё ранее просил всех бодрствовать, потому что, если кто-нибудь заснёт в юрте, то ему, как он говорил, трудно будет шаманить – переходить высокие горы и широкие моря. Когда шаман приступил к молитве горному духу в третий раз, он попросил всех присутствующих помогать ему петь „все, – говорит г. Катанов, – бывшее в юрте, в том числе и я с Wallenius’ом, запели в унисон с шаманом и пели около получаса; перестали петь тогда, когда шаман уже взобрался на последний хребет, за которым живёт сам Кубай-кан“. Только около 4 час. утра он достиг юрты Кубай-кана, узнал от него всё, что было нужно для счастья хозяина юрты и затем, сбросив с себя шаманское одеяние, выдохнув воздух – „силу, влитую в него помощниками“, снова стал, простым человеком»¹⁸³.

Тобольский Епархиальный Комитет Православного Миссионерского Общества вступил в 24 годовщину своего существования. Под председательством его преосвященства, преосвященнейшего Агафангела, епископа Тобольского и Сибирского, Комитет в отчётном году состоял из следующих членов: о. ректора семинарии протоиерея П.Д. Головина, члена консистории протоиерея М.Ф. Лебедева, священника Богородице Введенской церкви г. Тобольска о. Н. Унжакова, Тобольских купцов: И.И. Корнилова, М.Д. Плотникова, казначея купца Н.А. Трухина и делопроизводителя, священника И. Сургутскова.

В 1895 г. в число действительных членов Комитета записались 105 человек, а всего членов Комитета, считая в этом числе 36 человек непременных обеспечивших свой членский взнос капиталами, считается 141 человек. Уменьшение числа членов действительных (в прошлом году было 184) произошло вследствие отделения от Тобольской епархии 180-ти церквей, вошедших в состав новообразовавшейся Омской епархии.

С уменьшением числа членов Комитета, несомненно, сократится почти что наполовину и число членских взносов и единовременных пожертвований, так как в состав Омской епархии отошло большинство приходов состоятельных.

Заботы Комитета в отчётном году, как и ранее, были обращены исключительно на северную – Обдорскую миссию, в районе которой ещё по сие время блуждает множество язычников, сидящих во тьме и сени смертной.

При непосредственном и деятельном участии преосвященнейшего председателя Комитета был выработан проект реформ, клонящихся к возможно лучшей постановке нашей северной – Обдорской миссии. Поэтому проекту предполагалось в районе Обдорской миссии, разбросанной на довольно значительное пространство, основать пока 2 миссионерских стана с интернатами при них для инородческих детей и с привлечением к заведованию сими интернатами сестёр Иоанно-Введенского монастыря и Кондинской женской общины. Проект этот в начале отчётного года был его преосвященством представлен на благоусмотрение Святейшего Синода, а копия с оного препровождена в Совет Миссионерского Общества.

Что касается предположенного к устройству третьего миссионерского стана, то вопрос о таковом был отложен до выбора более удобной местности, так как принимающий самое горячее участие в этом вопросе и вообще заинтересованный судьбой инородцев нашего севера заслуженный профессор А.И. Якобий просил преосвященнейшего председателя Комитета выбором местности для этого стана приостановиться до окончательных его исследований области Надымской Оби, где по его мнению, и должен быть устроен 3-й миссионерский стан. Ознакомившись в течение летней и зимней поездки в 1894 г. – с местностью, лежащей в области Надымской Оби, профессор Якобий свои исследования по вопросу о выборе местности для 3-го миссионерского стана изложил в своём докладе Совету Епархиального Братства в заседании 26 марта отчётного года. Сущность сего доклада заключается в следующем. Получив в сентябре 1894 года, во время поездки преосвященнейшего председателя Комитета в низовый край по обозрению церквей, предложение высказать своё мнение о месте для 3-го миссионерского стана, профессор Якобий останавливает своё внимание на местности в области реки Надыма, потому что, во-первых, здесь климат относительно тёплый, так как тут встречается кедр, требующий более мягкого климата; во-вторых, на Надыме есть луга, – значит – возможно скотоводство; в-третьих, положение Надыма важно в том отношении, что около Обдорска к востоку существует дорога, это – так называемый «горный путь» (хой-йош). Этот путь из Обдорска ведёт, между прочим, к С.-В., где в устьях Енисея живут «низовые самоеды», ежегодно посещающие Обдорск для сдачи ясака и для покупки необходимых хозяйственных принадлежностей. Эта дорога единственная и самоеды по ней одной и всегда обязательно проходят через Надым. Таким образом Надым является местом центральным. На основании всего вышеизложенного профессор Якобий приходит к тому заключению, что здесь, на Надыме, и нужно основать 3-й миссионерский стан, устроить церковь и хлебозапасный магазин и здесь же взимать с инородцев ясак. Необходимость устройства на Надыме церкви и хлебозапасного магазина вытекает также из того, что дальним «низовым самоедам» не близко ездить в Обдорск (1.000 вёрст вперёд и обратно). Кроме того самоеды, по отзыву профессора Якобия, боятся Обдорска из опасения недостатка корма для оленей, покражи их зырянами, а главное потому, что в Обдорске на инородческой земле дозволен кабак – дело противозаконное и истинное несчастие страны. Профессор Якоби имел лично разговор с Надымцами относительно устройства здесь церкви. Инородцы отвечали: «согласны, только боимся одного; с русской церковью как бы не пришли Зыряне; если будут Зыряне, – ни русской церкви, и ничего не надо. От Зырян всякая обида идёт: и воровство, и торговля водкой и обманы и нет на них никакой управы». Сообщая об этом, профессор Якобий просит епархиальное начальство обратить на это обстоятельство особенное внимание и ходатайствовать пред высшей администрацией страны о выселении Зырян из Березовского округа. Добра не будет, говорит профессор, если русская церковь будет допускать на своих глазах воровские дела. К числу удобств Надыма, по заявлению профессора, нужно отнести и то, что здесь недалеко находится строевой лес, необходимый для постройки церкви и прочих строений.

Таков взгляд профессора Якобия по вопросу о выборе местности для третьего миссионерского стана в районе Обдорской миссии. Вполне соглашаясь с доводами профессора Якобия, епархиальное начальство признало возможным третий миссионерский стан с интернатом при нём для 10 инородческих девочек и мальчиков открыть в местности реки Надыма, но с ходатайством по сему предмету предположено войти в Совет Миссионерского Общества уже по утверждении посланного ранее проекта реформ по Обдорской миссии.

В течение 1895 года личный состав Обдорской миссии был следующий: настоятель, священник Михаил Попов, помощники его – священники; Иоанн Егоров и Василий Герасимов, диакон (на вакансии псаломщика) Николай Мисюров и псаломщики: Лука Тверитин и Александр Пермяков; на место последнего за переводом его в с. Чинеевское, Курганского округа с апреля месяца допущен к временному исправлению должности псаломщика крестьянин (из зырян) Архангельской губернии Иоанн Попов с возложением на него обязанности переводчика (толмача) при миссии. Деятельность Обдорских оо. миссионеров за отчётный год была направлена:

а) на крещёных инородцев и

б) на инородцев язычников.

Всех крещённых инородцев: остяков и самоедов, живущих оседло и кочующих в районе Обдорской миссии насчитывается 4–5 тыс. человек обоего пола. Остяки почти все уже крещены и ведут оседлый образ жизни; жилища их расположены по обоим берегам р. Оби; есть, впрочем, небольшая часть из них состоятельных, которые постоянно перекочёвывают со стадами оленей с одного места на другое и не только по своей губернии, но доходят даже до Архангельской и Енисейской.

Самоедов же большая часть язычники и все они со своими стадами оленей кочуют по берегу Ледовитого океана, проходя те же губернии, что и остяки. Поэтому просветительную деятельность миссии в отношении крещёных инородцев можно подразделить на деятельность:

а) в самом селе Обдорском – центре миссии и

б) в окружающих Обдорск тундрах во время нарочитых поездок миссионеров.

Богослужение в миссионерском храме в течение года отправлялось неопустительно священниками: Поповым и Егоровым; третий священник Герасимов кроме разъездов по инородческим улусам разделял труды с приходским священником. За богослужениями наравне с русскими и зырянами присутствовали и проживающие в Обдорске остяки и самоеды. По окончании богослужения с последними велись беседы, при чём им раздавались кресты или иконы, если только инородцы их не имели. Самое горячее время для миссионеров – это ноябрь, декабрь и январь месяцы – время, когда инородцы кочевники проходят мимо Обдорска, а в январе приезжают и в самый Обдорск на ярмарку. Тогда, если не каждый, то бо́льшая часть из них бывают в храме сделать приклад и помолиться, язычники же – поклониться иконе святителя и чудотворца Николая, особенно ими чтимого. Пользуясь этим временем, миссионеры поочерёдно находятся в храме в течение целого дня и ведут при посредстве толмача беседы с приходящими сюда инородцами. Крещёных наставляют в истинах православной веры, снабжают их шейными крестами и иконами; с некрещёными же (язычниками) ведут беседы о преимуществах православной веры и пользе душевной для человека, пребывающего в ней. Разговор в этом случае обыкновенно сводится на загробную жизнь человека крещёного и язычника, причём показывалась картина страшного суда с объяснением всех подробностей оной. Некоторые из язычников после такой краткой беседы изъявляли желание принять крещение, другие же откладывали этот вопрос на неопределённое время, ссылаясь при этом на то, что такое (великое) дело нужно внимательно обсудить. Крещению язычника обыкновенно предшествовала беседа, где миссионер, расспросив ищущего крещения о причинах, побудивших его к этому, рассказывал ему историю спасения рода человеческого, начиная сотворением мира и кончая установлением богослужения, при чём обращалось внимание на установление семи таинств. Затем, по научении молитвам совершалось самое таинство. Отрицание от Диавола и сочетание Христу крещаемый при помощи переводчика произносил на своём языке. По совершении крещения вновь просвещённый запись события в метрической книге подтверждал своей тамгой (родовой знак). Каждый вновь просвещённый инородец обыкновенно снабжался иконой с надписью на обороте оной времени события и имени крещёного.

Подобные надписи практикуются миссионерами на случай справок. На другой день по совершении крещения вновь просвещённый сподоблялся принятия св. Таин тела и крови Христовой и, напутствуемый наставлениями миссионеров относительно новой своей жизни, затем отправлялся к месту своего жительства. Интересно по заявлению миссионеров уважение язычников к шейному кресту, приобретаемому из храма. При полной возможности приобрести таковой где-либо в местных лавках, они однакож всегда обращаются за покупкой такового в храм и когда здесь им, как не крещёным, в их просьбе отказывают, то они уже прибегают к хитрости, выдавая себя за крещёных и указывая свои русские имена. Говоря об исполнении инородцами св. таинств, миссионеры останавливают своё внимание на браках. Браки как крещёными инородцами, так и язычниками обыкновенно заключаются с согласия родителей, но помимо воли и желания жениха и невесты. Здесь главную роль играет «калым». Но сошедшись добровольно или по желанию родителей, инородцы охотно заключают и брак церковный, признавая за ним юридическую силу. Разводы (хотя и неформальные) между инородцами существуют, но прискорбно по заявлению оо. миссионеров в этом случае то, что решающий голос в этом важном вопросе принадлежит инородческим старшинам. Последнее подобные дела всегда решают в пользу сильного и богатого из тяжущихся. В отчётном году было два случая, когда инородцы обращались по делам брачным к миссионерам.

Один случай, когда молодые самоедин и самоедка пожелали креститься и повенчаться. Желание их было исполнено. Через несколько времени вследствие семейных неприятностей жена ушла от мужа к своей богатой матери. Оскорблённый муж обратился к суду миссионера; последней решил дело в пользу мужа, но инородческий старшина перерешил его в противную сторону и в результате – муж остался без жены.

Другой случай – язычник остяк продал родную племянницу, крещёную девочку, в отсутствие её родителей старику язычнику самоедину. Выданная против воли в замужество эта остячка через несколько времени сбежала к родителям. Обиженный муж заявил жалобу старшине, последний решил взыскать с родителей невесты, бедняков, калым, что при бедности их равносильно возращению невесты мужу. В обоих этих случаях пострадавшие обращались за содействием к миссионеру, но ходатайства последнего остались безуспешны.

Событий отпевания умерших в отчётном году по миссии было мало; да и те, какие были, находятся в связи с местной больницей, или земской полицией. Тело инородца, умершего в больнице, при отношении врача обыкновенно препровождалось в миссионерский храм, где над ним и совершался чин отпевания. Земской полицией препровождались лишь тела скоропостижно умерших. Сами же инородцы Обдорские и окружных юрт для напутствования больных и отпевания умерших весьма редко обращаются к миссионерам. В великий пост для исполнения христианского долга исповеди и св. причастия инородцы Обдорска и соседних юрт были приглашены через местную Инородскую Управу. На призыв явились почти что все – от старого до малого, не исключая даже и тех, которые находятся в услужении у русских и зырян. Каждому исповедующемуся было сделано наставление к искоренению господствующих пороков как в нём самом, так и в его семействе. Некоторые инородцы для постования приезжали в Обдорск даже из дальних юрт, объясняя свой приезд тем, что говение в дымной юрте, дома, во время посещения миссионера, далеко не так умилительно и благоговейно, как в церкви.

Остяков и самоедов язычников в районе Обдорской миссии насчитывается около 7 тыс. человек. Большинство из них ведёт кочевой образ жизни, переходя с места на место со стадами своих оленей. Бедная природа тундры, по которой кочуют инородцы, выработала в них и религиозные понятия очень скудные. По их верованию, есть бог самоедский и бог русский, а выше их – верховное существо «Нум». Загробная жизнь, по их понятию, есть повторение настоящей. Поэтому-то умерший инородец и снабжается всем тем, что было ему необходимо при настоящей жизни, как-то: ножом, чашкой, табаком, орудиями промысла и проч.; поверх могилы ставится нарта (сани), которой пользовался покойный при жизни. Всё положенное с умершим последний, по верованию язычников, будет иметь и в загробной жизни.

К миссионерам инородцы язычники относятся с явным предубеждением и требуется немало умения и осторожности, чтобы их вызвать на откровенный разговор. Раз это не удалось, – миссионеру остаётся лишь прекратить свою беседу и удалиться, потому что беседу его решительно никто не будет слушать. Бывали нередко случаи, что инородцы-язычники во время беседы с ними миссионера при недружелюбном взгляде на последнего постепенно уходили из чума или юрты и таким образом миссионер оставался лишь со своим толмачом. Будучи знакомы с религиозными воззрениями инородцев язычников, миссионеры, пользуясь благоприятным случаем, всё-таки не опускали из виду вести с ними беседы, доказывая ошибочность их воззрений и противопоставляя им христианское учение.

Всех поездок с миссионерской целью в отчётном году по Обдорской миссии было восемь, из них 6 зимних и 2 летних.

В летнее время поездки совершались обыкновенно с походной церковью, в зимнее же время брать с собой походную церковь миссионеру нет никакой возможности, потому что зимняя езда совершается обыкновенно на таких экипажах, на которых едва может поместиться 1–2 человека. Посещение инородческих улусов совершается миссионерами следующим образом. Приехав в известный чум или юрты инородцев, миссионер сбирает всех в одну юрту и служит здесь вечерню, утреню, часы или молебен и уже после такой общей молитвы обходит юрты всех инородцев со св. крестом, исполняя в то же время христианские требы и беседуя с инородцами. При беседах производилось, обучение инородцев кратким молитвам и правильному изображению крестного знамения, при чём раздавались кресты и иконы. В великий пост миссионеры ездили – один за Обдорск, а другой – вверх по р. Оби для исполнения инородцами христианского долга исповеди. Всего в течение отчётного года Обдорскими оо. миссионерами посещено 184 временных стоянки инородцев и 17 юрт. Результаты миссионерской деятельности за 1695 год по Обдорской миссии представляются в следующем виде: крещено 215 человек (107 муж. и 108 жен. пола); браков совершено 21 умерших отпето 17 человек; христианский долг исповеди и св. причастия исполнили 592 человека.

Немалую пользу Обдорской миссии приносит Кондинская женская Община. Сестры Общины настолько сумели привлечь к себе инородцев, что последние относятся к ним с полным доверием и любовью. Несомненно, что в данном случае большое влияние оказывает то обстоятельство, что сёстры обители, не ограничиваясь просветительными беседами, проявляют в среде инородцев добро, ими проповедуемое, путём врачебной и продовольственной помощи и других услуг, являющихся для полудикого инородца наглядным доказательством истины того, о чём проповедуют ему сёстры. Таков отзыв о миссионерской деятельности сестёр Кондинской Общины был сделан его превосходительством, г. Тобольским губернатором. Не ограничиваясь просветительной деятельностью по отношению к взрослым инородцам, сёстры обители направили таковую же и на детей их. Вскоре же по прибытии своём в Кондинск¹⁸⁴ они открыли здесь в помещении Общины женскую миссионерскую школу, где дети инородцев, находясь на полном содержании Общины, обучаются грамоте, Закону Божию, рукоделию и хозяйству. Обучением занимается рясофорная послушница Нина Лепехина, окончившая курс Тобольского Епархиального женского училища Учениц в школе 12 человек. В свободное от занятий время послушница Лепехина ведёт беседы с взрослыми инородцами, которые посещают школу для свидания со своими детьми, об их обычаях и верованиях и обучает их молитвам. Подобная же школа открыта И. Лепехиной в Низямских юртах (вблизи Кондинска). Обе школы по отзывам гг. Тобольского губернатора и заслуженного профессора А.И. Якобия – находятся в цветущем состоянии. Низямскую школу профессор Якобий ставит даже образцом для школ, какие должны быть устроены среди инородцев.

«Жива эта школа, – говорит профессор, – только благодаря самоотверженной деятельности той великодушной девушки (послушницы Н. Лепехиной), которая одна своим личным, неотразимым влиянием привлекла души Низямских людей, внесла свет в их жизнь и в два месяца положила начало нового пути для будущих деятелей».

Сургутская миссия в 1895 году действовала в составе 2 священников: Стефана Тверитина (он же благочинный Сургутских церквей) Павла Ликвептова, диакона Гордия Вергунова и псаломщика Флегонта Попова. Деятельность Сургутских оо. миссионеров в 1895 г., как и в прежние годы, была с одной стороны направлена на временно приезжающих в Сургут самоедов-язычников, а с другой – на просвещённых уже православной верой инородцев (остяков) Сургутского округа. Самоедов, как постоянных жителей, в Сургутском округе нет. Приезжают же они сюда лишь временно – в декабре и январе месяцах из округов: Березовского (Тобольской губернии) и Туруханского (Енисейской губ.) для обмена звериных шкур и рыбы на предметы первой необходимости. Бывают в Сургуте самоеды не долго, стараясь поскорее возвратиться домой. Поэтому и сделать что-либо в такое короткое время для пользы миссии миссионеры не имеют какой-либо возможности. Если и бывают в это время случаи крещения самоедов, то эти случаи очень редки и зависят скорее от собственного желания ищущего крещения, чем от воздействия на них убеждений миссионера. Самоеды нередко ещё в местах своего жительства дают обещания в трудные минуты своей жизни и при несчастных обстоятельствах принять крещение. Такой самоедин по проезде своём в Сургут, прежде всего является к миссионеру и принимает от него крещение. К сожалению – подобные случаи очень редки; всего за отчётный год окрещено самоедов-язычников лишь 8 человек. Что касается инородцев, уже просвещённых св. крещением, то деятельность миссионеров по отношению к ним продолжалась в течение всего года с небольшими промежутками. Так в январе месяце инородцы Пименской и Балыкской волостей, находясь в Сургуте, посещали каждое богослужение, по окончании коих с ними велись беседы религиозно-нравственного содержания, при чём указывалось на господствующие среди них пороки, как то: пьянство, незаконное сожительство, ворожбу, праздность и др. Для утверждения же остальных инородцев Сургутского округа в правилах христианской веры и нравственности миссионерами в течение года совершено было в улусы их 10 поездок.

При посещении юрт инородцев во время этих поездок миссионеры вели с ними беседы, исполняли у них христианские требы, посещали их жилища со святым крестом и раздавали им шейные крестики и иконы. В это же время инородцами исполнялся и христианский долг исповеди. Всего в 1895 году по Сургутской миссии просвещено св. крещением: инородцев-язычников 8 человек, детей православных инородцев 41 отпето инородцев 7; христианский долг исповеди и св. причастия исполнили 64 инородца. Таким образом деятельность Сургутской миссии в отчётном году сосредоточивалась главным образом на просвещённых уже православной верой инородцах: на утверждении их в истинах веры и нравственности. Незначительное же число крещений язычников объясняется, как уже выше сказано, отсутствием инородцев в районе Сургутского округа. В виду этого обстоятельства деятельность сургутских миссионеров сводится к общей деятельности каждого приходского священника Березовского округа, в приходах коих также находится немало инородцев, уже просвещённых православной верой.

Пансион при Образцовой школе Семинарии помещается в корпусе Знаменского монастыря, в нижнем этаже, где имеется пять просторных и светлых комнат для гардеробной, классной, спальной, столовой и для воспитателя. Инородческие мальчики учатся в Образцовой школе. Воспитателем пансиона состоит студент семинарии В. Бирюков с жалованием 100 руб. в год при готовой квартире, столе, освещении и прислуге. Врачебное наблюдение взяли на себя врач семинарской больницы г. Де-Карлино и фельдшер – первый безвозмездно, а последний с жалованьем по 25 руб. в год. В настоящем 1895/1896 учебном году инородческому пансиону исполнилось пятилетие со времени его открытия. За это время уже достаточно выяснились те цели, к которым стремится пансион, сложился внешний и внутренний быт его и определилась та польза, какую может принести пансион для северного края Тобольской губернии. Про инородческих детей, перебывавших в пансионе за время его существования, можно сказать, что все они относились к учению старательно, были любознательны, трудолюбивы, отзывчивы на всё доброе и всеми этими качествами выделялись из среды учеников Образцовой школы. Из числа своих питомцев пансион уже насчитывает пять человек на духовно-учебной службе: двое учителями церковно-приходских школ (в сёлах: Мужевском и Шеркальском) и трое – псаломщиками. Все они посвятили себя служению на родном им севере. Об этих бывших воспитанниках пансиона начальствующие лица, а также и посещавшие наш север с научной целью отзываются как о добросовестных тружениках и пользующихся сочувствием населения. Ныне прибыло в пансион с севера 6 человек, что с прежними инородческими воспитанниками пансиона составляет 16 учеников. Процент инородческих детей, поступающих в пансион, ежегодно увеличивается, видимо, что пансион уже приобрёл доверие среди инородцев, так как последние охотно отдают своих детей учиться за тысячи вёрст от себя. Большее число инородческих мальчиков приходится на Берёзовский округ (14 челов.) и меньшее – на Сургутский (2 чел.).

Пансион состоит под непосредственным наблюдением и руководством управляющего Знаменским монастырём ректора семинарии протоиерея П.Д. Головина. Средствами для содержания пансиона служат ежегодные пособия от:

а) Епархиального Братства 200 рублей и

б) Миссионерского Комитета 300 руб.;

а остальные до 700 рублей в год Знаменский монастырь уделяет из своих средств.

Обдорская церковно-приходская школа при миссии открыта в 1895 году специально для обучения инородческих детей, но к сожалению – по настоящее время не удовлетворяет своему назначению, так как контингент учащихся составляют лишь дети русских и зырян. Инородцы же своих детей в школу не отдают, – так как инородец может отдать своего ребёнка для обучения лишь под условием принять его на полное содержание, чего, к сожалению, миссия при настоящем её положении сделать не может. Привлечь же в школу инородческих детей миссия может лишь тогда, когда будут устроены для инородческих детей интернаты, о чём преосвященнейшим председателем Комитета и возбуждён вопрос пред Святейшим Синодом и Советом Православного Миссионерского Общества. За отчётный год в Обдорской миссионерской школе обучалось 20 мальчиков и девочек – детей русских и зырян. Учителем и законоучителем школы состоит священник миссии Иоанн Егоров с жалованьем от Комитета по 180 руб. в год.

Остаточный капитал согласно § 16 Устава Миссионерского Общества распределяется на:

а) неприкосновенный – 2.661 руб. 40 коп.,

б) запасный – 12.082 руб. 41,25 коп.

в) расходный – 1.525 руб. 71 коп.

Процентные бумаги и наличные деньги хранятся в Тобольском Отделении Государственного Банка по сохранным распискам и расчётной книжке.