Руководство для сельских пастырей
1873. Т. 3. № 36–52

Благоверный Государь!

Посещение сыном Царевым отдаленного сибирского края составляет столь необыкновенное событие, что невозможность его была доселе поверьем Сибири.

Ты первый из сынов Царевых, после долгого кругосветного плавания, проходишь Россию от края до края, от одного океана до другого, на пространстве десяти тысяч верст. Ты первый доставил и нам, обитателям отдаленной Сибири, счастье, доселе считавшееся невозможным, видеть в лице Твоем представителя царствующего Дома. Ты же первый из царственных Особ; и может быть единственный, будешь свидетель-очевидец о здешнем крае пред Твоим Родителем Благочестивейшим Государем Императором.

С радостью и любовью сретаем Тебя, но и с благоговейным трепетом ждем Твоего приговора.

Бедствие, постигшее наш край почти накануне Твоего посещения¹, не может не отозваться скорбию в Твоем сердце в виду будущей судьбы его.

Но промысл Божий недаром соединил его с великою христианскою державою. Где теперь видишь Ты города и селения с европейским образованием, не более пятнадцати лет назад жили только дикие звери, да иногда появлялся дикарь, с луком преследовавший добычу; где видишь христианские храмы с православным богослужением, там раздавались бубны шаманов при языческом идолослужении. Дикари, не слыхавшие прежде и имени Христа Спасителя, теперь в числе нескольких тысяч² приняли слово спасения и с ним вместе постепенно усвояют русское просвещение с русским языком и русскими обычаями и многие считают уже за стыд называться не русскими. Православие создало русское царство, православие объединило и возвеличило его, оно же с распространением России вводит в русскую народность и всех присоединяемых инородцев. За то не только распространение России, но и соседство ее с отдаленными азиатскими государствами даст возможность самому православию делать духовные завоевания и в сих недоступных для него прежде государствах. Китай и Корея дают уже значительную дань православию своими подданными; самая Япония, при всем противодействии православию, не могла отвратить его на себя влияния: тюрьмы Японии, в которые заключали исповедников православия, послужили только к большему утверждению в вере наших единоверцев.

Таково призвание православной России на отдаленном Востоке, и мы веруем, что сам Промысл Божий ведет ее к предназначенной цели, все более распространяя ее пределы. Жертвы, приносимые Россией на просвещение Востока, будут иметь сторичный плод в просвещаемых верою азиатцах и это будет лучшею славою ее в отдаленном потомстве.

Не забудет никогда здешний край и Твоего, Благоверный Государь, посещения, как события небывалого, беспримерного в его истории.

Вениамин Епископ Камчатский

Посильное исследование наше о богослужебном употреблении Свящ. Писания в Церкви, в древнейшие времена христианства, мы ограничиваем указанием и приведением свидетельств о сем употреблении и решением вопросов: какие книги были читаны в древней христианской Церкви, в каком порядке, и какие обычаи соблюдались при этом чтении. Иудейское богослужение никогда не совершалось без чтения Свящ. Писания; – и каждое общественное собрание иудейского народа для богослужения не оставалось без назидания чтениями закона и пророков.

Со времени вавилонского плена, в синагогах иудейских в каждую субботу было читаемо и изъясняемо публично отделение из Моисеевых книг. Закон Моисея разделен был на 54 отдела, или парасхи, именно 53 назначены были для суббот простого года и одна для субботы високосного года. В простом году, в последнюю субботу, читали и объясняли 2 парасхи³. Употребление парасх в церкви иудейской было и во времена апостольские, что можно видеть из книг священного писания нового завета. Так, в книге Деяний апостольских (Деян.15:21) говорится: «закон Моисеев от древних родов по всем городам имеет проповедующих его, и читается в синагогах каждую субботу»⁴.

Отделение пророческих книг в иудейской церкви носило название гафтары, название, усвоенное им потому, что отделение из пророков читалось пред самым распущением собрания. Полагают, что начало обычая читать гафтары восходит ко временам сирийских гонений, особенно, ко времени Антиоха Епифана, который запретил иудеям публичное и частное употребление закона Моисеева (ср. 1Мак.1:59–60). Иудейские писатели рассказывают, что иудеи, принужденные исполнить это злочестивое веление тирана, вместо закона ввели в употребление чтения из пророков, а по прекращении гонения, удержали этот обычай и стали читать закон и пророков одновременно. Встречающееся в книге Деяний (Деян.13:15) выражение: после чтения закона и пророков говорит за то, что чтение пророков у иудеев наблюдалось, как узаконенное правило.

Из иудейской церкви обычай – читать и изъяснять Свящ. писание при богослужебных собраниях – перешел и в христианскую Церковь. В сей последней каталог читаемых при богослужении свящ. книг увеличился книгами новозаветного канона. И христиане строго соблюдали это благочестивое обыкновение иудеев – тем более, что в недра новоустроенной церкви на первых порах вошли иудеи же, привыкшие читать слово Божие и слышать объяснение прочитанного. Богослужение апостольское, как видно из самого же слова Божия, состояло из чтения Священного Писания, из его изъяснения и из совершения таинства Тела и Крови Христовой. За несомненное принимают, что везде, где только в Новом Завете есть речь о чтениях Свящ. Писания, нужно разуметь чтение писаний Ветхого завета. Читались ли при богослужении в первенствующей Церкви (I в.) книги Нового Завета, – в Новом Завете не находится ясного следа. Но внимательно вникая в смысл некоторых мест апостольских, можно думать, что уже и в состав апостольского богослужения входило чтение не из одного завета; что и в первенствующей Церкви известны были новозаветные писания, читавшиеся при богослужебных собраниях. Апостол писал коринфянам (2Кор.8:18), что посылает к ним брата, егоже похвала во евангелии (ἐν τῷ εὐαγγελίῳ) во всех церквах. Сей посланный, по объяснению Оригена и бл. Иеронима, был евангелист Лука, о котором было известно в Церкви, потому что евангелие его читаемо было во всех церквах. И сам евангелист Лука пишет (1:1–4), что в его время пользовались уже писаными повествованиями о Иис. Христе, какие переданы были самовидцами и слугами Слова. Апостол Павел писал солунянам (Фес.5:27): заклинаю вы Господем, прочести сие послание пред всею святою братиею. Апостол требует, чтобы послание его известно было не одним предстоятелям Церкви, но чтобы оно читаемо было вслух всех членов Церкви. Колоссянам (Кол.4:16) апостол предписывает, чтобы послание его к ним, когда будет прочтено у них, прочтено было и в лаодикийской церкви. То и другое требование апостола показывают, что он находил нужным, чтобы послания его были во всеобщем употреблении, а это всего удобнее могло быть выполнено при общественном богослужении. Самые слова его:«прочести пред всею братиею… да и в лаодикийстей церкви прочтено будет – показывают, что, по желанию апостола, послание его надлежало читать в общем собрании верующих. Если апостолы внушали предстоятелям церквей, и всем вообще верующим, чтобы они упражнялись в чтении слова Божия, с похвалою отзывались о знающих оное, и свое учение называли правилом веры и жизни; то предстоятели Церкви не могли не видеть, что, по заповеди апостольской, писания их должны быть в таком же уважении и употреблении, в каком были при самых апостолах канонические писания Ветхого завета, и не могли не придти к тому заключению, что при каждом богослужении надлежит предлагать из них чтение, как из книг ветхозаветных. И действительно, в истории христианской Церкви, и в писаниях мужей апостольских (II в.), мы находим ясные свидетельства, которые говорят об употреблении при богослужении, как Ветхого, так равно и Нового завета.

Первое из таких свидетельств представляет нам святой Иустин Философ. В первой своей апологии, описывая христианское богослужение, он говорит: «В день солнца (воскресный) у нас бывает собрание… и читаются писания апостолов (ἀπομνημονεύματα) и писания пророков, сколько позволит время (μέχρις ἐγχωρεῖ);⁵ и по окончании чтения предстоятелем произносилась о том учительная и увещательная беседа, которая есть не что иное, как наша проповедь.

Учитель Церкви, пресвитер Карфагенский Тертуллиан, живший почти одновременно с Иустином Муч., в своих сочинениях упоминает так же об употреблении Свящ. Писания при богослужении. В своем апологетике (с. 39) он говорит: «Мы собираемся для прочитывания божественного писания, святыми глаголами питаем мы веру, возбуждаем надежду, укрепляем упование, напоминаем о соблюдении заповедей. Там же бывают и увещания, наказания и суд Божественный». И в другом сочинении⁶ он говорит о публичном употреблении слова Божия: «во всех собраниях не только говорят поучение и приносят молитвы, но и читают Свящ. Писание, поют псалмы во славу Бога». В сочинении же против еретиков (с. 41) Тертуллиан упоминает о должности чтеца⁷ в связи с другими христианскими обязанностями.

В постановлениях апостольских уже подробно говорится о чтениях Свящ. Писания при богослужении. Здесь излагается перечень самых читаемых книг и есть известия о некоторых обычаях, соблюдаемых при чтении книг. «Чтец, – говорится во 2 книге постановлений, главе 57, – став на некотором возвышении (амвоне), пусть читает книги Моисеевы и Иисуса Навина, книги Судей и Царств, Паралипоменон и книги о возвращении (евреев из плена) – книги Ездры и Неемии, сверх сего книги Иова и Соломона и книги 16 пророков⁸. Когда совершатся два чтения (это нечто похожее на наши паремии), другой кто-либо пусть поет песни Давидовы, а народ пусть подпевает последние слова стихов. После этого пусть читают деяния наши и послания Павла⁹, сотрудника нашего, посланные им церквам, по руководству Св. Духа; а после этого диакон или пресвитер пусть читает Евангелия, которые предали вам я, Матфей и Иоанн, и которые, по преемству, оставили вам сотрудники Павловы – Лука и Марк. Во время же чтения Евангелия все пресвитеры и диаконы и весь народ пусть стоят в глубоком безмолвии. Далее в постановлениях апост. внушается верующим и дома перечитывать то, что читалось в церкви, и помощью взаимного собеседования утверждать в памяти наставления своих пастырей¹⁰. В актах мучеников Сцилитанских (в Африке), пострадавших около 200 г., прямо говорится, что христиане с священным благоговением читают 4 Евангелия Господа нашего Иисуса Христа, послания ап. Павла и всякое богодухновенное писание. И в актах палестинских мучеников (†303–310) об общественном богослужении упоминается, что оно состояло, между прочим, в чтении Свящ. Писания¹¹.

Знаменитый Ориген в своих бесчисленных сочинениях очень часто говорит об общественном и частном употреблении Свящ. Писания того и другого завета. С церковной кафедры он ежедневно произносит поучение и его поучение всегда стоит в связи с читанным текстом писания. Преимущественные места, свидетельствующие об употреблении Свящ. Писания, находятся в сочинении Оригена «Против Цельса»¹². В беседе «de consummatione saeculi» (о исполнении времен), которую приписывают мученику Ипполиту, одному из учеников Иринея и другу Оригена (edit. Duc. p. 357), говорится: «Богослужение было конечно (λειτουργία), пение псалмов умолкло, и чтение писаний (ἀνάγνωσις τῶν γραφῶν) недолго слышалось».

Св. Иоанн Златоуст почти все свои поучения направлял к тому, чтобы споспешествовать ревностному изучению библии, и всячески старался о том, как бы возбудить своих слушателей к прилежному и плодоносному чтению Библии. Он каждый день говорил поучение и его поучение, как у Оригена, всегда служило развитием, разъяснением прочитанного в храме отдела библии.

После вопроса об исхождении Св. Духа, одну из величайших трудностей, которую желающие право-мыслить христиане волей-неволей встречают, и которую, особенно в наши дни, им неизбежно объяснить и разрешить для себя, представляет, по мнению Фаукса, разделенное состояние Церкви, разделенное, говорит он, до такой степени, что порождается сомнение, есть ли в самом деле, существует ли в действительности то, что в Символе веры называется единою Церковью, не заблуждение ли это, не обольщение ли это, и, словом, не престало ли исполнение обетований Божиих. Идеал церковного единства, по мнению Фаукса, осуществлялся в высшей степени только в первой христианской общине, как она описана в книге Деяний апостольских. Господь Иисус Христос показал людям в этой кратковременной общине, какой сверхчеловеческий мир и какую радость Он мог бы и хотел даровать им даже в сем мире, если бы они только последовали Его водительству, если бы они безусловно подчинились не идеалам своего собственного создания, а единственно Его Духу. Здесь мы видим самое теснейшее единство, которое когда-либо могло представить себе воображение человеческое: Церковь едина во Христе и во всем остальном. «У множества веровавших было одно сердце и одна душа; они пребывали в общении, в преломлении хлеба и в молитвах, по учению апостолов, бывших под живым впечатлением сообщества с Господом. Но все это продолжалось очень недолго. При самом начальном приращении числа верующих, уже возник ропот между эллинами и иудеями за то, что их вдовы были пренебрегаемы при ежедневном служении. В виду подобных фактов, говорит Фаукс, когда апостол языков описывает единство верующих, он уже довольствуется признаками: «один Господь, одна вера, одно крещение». На основании этих слов апостола, пастор Фаукс приходит к заключению, что все, получившие правильное крещение и содержащие исповедание веры по символам апостольскому и никейскому, суть уже потому члены Церкви. Христовой. Основание своей мысли он находит, между прочим, и в том, что даже римская церковь, не смотря на свои притязания на исключительное кафоличество, принимает крещение схизматиков и еретиков. Далее, в течение средних веков, до Флорентийского собора включительно, не смотря на раздражение, а иногда и на кровопролитие, сопровождавшие словопрения между западными и восточными христианами, никогда не являлось мысли, чтобы та или другая половина перестала быть частью истинной Церкви, или чтобы они разделялись в исповедании веры. Все говорили про восточную и западную церковь; созывались беспрестанно соборы для восстановления единства; одним словом, члены Церкви разделялись между собою, но единство веры осталось в силе. Автор наш заключает, что так бы должно быть и ныне, и что церкви, не разделенные в основаниях веры, не должны бы разделяться и в жизни. Это – любимейшее воззрение, наиболее распространенное заблуждение англиканских высокоцерковников. Они утверждают, что отсутствие внешних признаков, единения отдельных церквей не мешает внутреннему единству вселенской Церкви; а вселенская Церковь состоит, по их мнению, из восточной, западной-римской и епископальной англиканской; чисто протестантские общества исключаются, как или вовсе не имеющие епископства или имеющие епископство неправильное. На эту тему потратил много таланта и учености знаменитый в англиканстве доктор Пьюзей в своем сочинении: Примиритель. Высокоцерковники долго надеялись, что восточная Церковь разделить подобное воззрение. Отсюда понятна та раздражительная оппозиция, с которою встретили некоторые из них состоявшееся два года тому назад рукоположение первого православного священника из англичан¹⁴.

Но разделяя, вместе с высокоцерковниками, ту мысль, что в словах апостола: «един Господь, едина вера, едино крещение» заключается главнейшее условие церковного единения, что в них можно находить все, что, по Писанию, существенно необходимо для единства Церкви, пастор Фаукс далее замечает: «мы желали бы иметь и одну евхаристию; без сомнения, это было бы еще благоугоднее Богу. Чтобы быть всем тем, чем мы должны быть, нам надлежало бы иметь и все общее». Достижение этого-то собственно и составляет для нашего времени особенную трудность, и эта трудность поставляется главным образом римскою церковью, которая себя только выдает за единую вселенскую Церковь, гордо противополагая величественное здание своего единства разделениям других церквей, как будто в нем заключается все, что только нужно для Церкви Божией. «Это-то обстоятельство, говорит Фаукс, заставляет нас ближе всмотреться в папские притязания, и точнее ознакомиться с этою новою трудностью; тем более, что система папская представляет на простой взгляд так много привлекательного. Посмотрите, говорят нам, римская церковь проникла во все земли, то в тот, то в другой период времени, да и теперь еще видят ее в большей части стран и земель; влияние ее чувствуется над разными народами. У ней есть и великолепные обряды, и трогательные службы, и старые уставы, и незапамятные предания; ее каноническое право поспорит со всеми известными кодексами, и в отношении к количеству и в отношении к точности; догматы ее – изначала до конца – проводятся по самой строгой логике; в иерархии ее – величайшая постепенность от мальчика аколифа до 80-летнего папы; монашеские ордена ее отличаются бесконечным разнообразием и высотою порывов; повсюду встречаем благочестивых женщин, и, по местам, не мало и благочестивых мужей». Все эти явления привлекли и самого Фаукса к Риму, и не малое время удерживали его в римской церкви. Но потом, говорит Фаукс, «постепенно приходило ко мне убеждение и потом совершенно овладело мною, что эта чудная система, какую я описал и которая существует до сего дня, есть колоссальная ложь, гигантский обман, нечеловеческое самозванство, наиартистически придуманное средство – овладеть людьми и даже целым родом человеческим». Для объяснения того, каким образом подобные несчастные явления могли утвердиться в многочисленнейшей из христианских церквей, Фаукс обращается к словам Господа: «Симоне, Симоне, се сатана просит вас, дабы сеял яко пшеницу: Аз же молился о тебе, да не оскудеет вера твоя; и ты некогда обращся утверди братию твою» (Лк.22:31–32). Смысл и значение этих слов Фаукс развивает следующим образом: Сатана получил позволение нападать на дело всех учеников, и будет стараться поколебать его; о Петре же Господь молится, чтобы вера его укрепилась и чтобы он мог других укреплять в вере. Поэтому, позволительно предположить, что нападения искусителя на дело Петрово будут самые жестокие и что нетронутым останется только основание веры, та скала, на которой Церковь построена. И действительно, Рим издревле был тверд в вере, и служил оплотом восточным церквам, когда они были колеблемы ересями. Но в устройство римской церкви сатана посеял ложь, ибо он сам ложь и отец лжи. Здесь разумеется ложь преднамеренная и обдуманная, а такая ложь всегда будет основана на какой либо истине, и чем выше истина, тем опаснее будет соответствующая ей ложь. «Таким образом, говорит Фаукс, – римская система, поборники которой говорят, что Рим составляет собою всю Церковь, что он никогда не погрешал в своей жизни, никогда не уклонялся от правого пути, никогда не изменялся, а всегда оставался тем, чем Христос судил ему быть, эта система есть не что иное, как скопление всякого рода лжи, покоящейся на основании истины. Лжи, я говорю, потому что, по составу своему, она есть не столько дело человека, сколько дело сатаны: ткань буквально не человеческая. В римской системе невозможно определить, где кончается истина и где начинается ложь; одна с другою так близко сходятся; одна является при посредстве другой столь благовидною, что нередко отчаиваешься отличить одну от другой, и среди усилий открыть ее приходишь в какое-то беспомощное положение».

Что в римской системе действительно ложь перепутана с истиною, это у Фаукса подтверждается и фактами историческими, проходящими через всю историю римской церкви. С самого начала предание о епископстве св. Петра в Риме уже перепутано со многими ложными уверениями. При существующих материалах, говорит Фаукс, нельзя иметь уверенности в том, что св. Петр был когда-либо в Риме, а еще меньше – основал эту кафедру. Очень может статься, что откроются какие-либо документы, и окажется, что он умер или в Вавилоне, или близ Вавилона. Я допускаю, что разные доказательства сильно говорят в пользу римского мнения; но в тоже время есть и такие неоспоримые факты, которые дают право заключать совершенно тому противоположное. Далее, римляне говорят, что кафедра римская должна считаться первою вследствие особенной власти и преимуществ, данных Иисусом Христом ап. Петру, а им переданных его преемникам, римским епископам; между тем история доказывает, что римская кафедра возвышается в христианском мире главным образом потому, что эта кафедра была в императорской столице, и все предания императорской власти переходят к папам. В самые мрачные века христианства, в девятом и десятом столетиях, кафедра римская получила светские права и светские владения; итак, именующий себя представителем Того Единого, который говорил: «царство Мое несть от мира сего», поставил себя под новое знамя, под знамя, которое ни на минуту не оставляло уже его преемников и постоянно говорило: «царство мое есть от мира сего». Чтобы приучить к нему, чтобы прикрасить это ложное положение, они поставили его задним числом на пятьсот лет, и, при посредстве известной подделки, бесстыдно приписали его благочестию первого христианского императора Константина Великого. Между тем, чтобы и духовные притязания папы отвечали его возрастающему земному величию, не теряя времени, поборники этого нового порядка вещей выработали другой ряд документов, конечно известных вам, хотя по имени, т. е. ложных декраталий, и приписали их все св. Петру и его ближайшим преемникам, людям, которые положили жизнь свою за благовестие Христово. Следствием всего этого было разделение восточной и западной церквей; унижение восточной Церкви – под предлогом пособия ей; упадок цивилизации и христианства на востоке; расхищение и разграбление Константинополя и падение его как христианского города; бесконечные столкновения между папами и императорами по поводу светских титулов и стяжений; проповедь крестовых походов для истребления ереси и поголовное убийство невинных мужчин, женщин и детей за то, что они посмели протестовать против этих сатанинских дел. «Братия моя, – восклицает Фаукс – при воспоминании об этих деяниях Рима, большую часть жизни я занимался изучением церковной истории, сначала, как член английской церкви, потом, как член церкви римской, и вот к какому заключению вынужден был прийти, еще бывши членом римско-католического тела, а именно: что если была когда-либо какая-либо система, заслуживавшая того, чтобы наиболее выдающуюся часть ее заклеймить неизгладимыми словами – «человекоубийца» и «лжец», то это именно существующая система римско-католической церкви. Я говорю, существующая система; потому что она существует, и именно теперь существует; она обожена теперь папою и в папе; его существующая церковь облекла его в непогрешимость, и он этою мантиею непогрешимости прикрыл все мерзости средних веков. Мало того сказать, что определения Ватиканского собора обличают наивеличайшее невежество истории; они, что всего печальнее, и историю и Писание приносят в жертву мнениям, основывающимся на вымысле, и потом, во имя своего авторитета, каков бы он ни был, предают как бы стереотипному тиснению такие начала и такую практику, от которых, давно уже, одна за другой цивилизованные нации отвратились с ужасом».

«Такому положению дел, – говорит Фаукс в заключение своей беседы, – невозможно продолжаться; должно, должно последовать отступление: и – или истине должно быть сделано законное удовлетворение, или должно будет обречь себя на жизнь в царстве неверия, какого свет еще не видал доселе. Дай Бог, чтобы молитвы многих благочестивых мужей и жен в римской церкви оказались сильнее, чем их система, и дали их церкви отрешиться от мирских элементов, и, потом, возвратить себе первоначальную ее чистоту и, далее, поставить себя в то положение, какое она занимала в более счастливые дни, когда все церкви признавали общение с нею, и почитали ее, как главу своего семейства…

К этому заключению Фаукса и высказанным в нем желаниям нельзя не отнестись с особенным сочувствием. Но с другой стороны нельзя не заметить, что если Фаукс считает невозможным продолжение существующего на западе строя церковно-религиозной жизни и желает, во что бы то ни стало, его изменения, то ему следовало бы указать не только то, что настоятельно требует изменения, но еще и то, каким образом, в каком духе и направлении, должно быть произведено самое это изменение. Этого Фаукс не делает, как не делают этого и многие другие западные писатели, заявляющие о необходимости реформы западной церкви. Правда, Фаукс, как мы замечали уже, все затруднения современной жизни, и в том числе затруднения собственно церковные, рекомендует встречать с оружием слова Божия, им проверяя и объясняя их, в нем находя руководство к выходу из них и т.п.; но этот путь должно назвать только теоретическим, тогда как для слушателей и читателей Фаукса было бы гораздо полезнее узнать практический путь к выходу из затруднительного своего положения в отношении религиозном. Указать идеал или, по крайней мере, образец церковной жизни, к которому должны стремиться западные христиане, вот, по нашему мнению, самое полезное, что мог бы сделать Фаукс. Но во многих отношениях прямой и открытый, Фаукс в настоящем случае является нерешительным и, как бы в некотором раздумье, не досказывает своей мысли. Впрочем из последней беседы Фаукса, посвященной характеристике чужих церквей, т.е. чужих англиканству, можно усматривать, куда клонятся его симпатии, какие формы церковной жизни он признает наиболее достойными и т.п. Эта характеристика начинается оценкой православной Церкви восточной. Для нас, русских, суждения Фаукса об этом предмете представляют наиболее знаменательное место во всей его книге, и потому мы передадим их нашими читателям в возможно менее сокращенном виде.

Пред нами три тома очерков и рассказов «Раскольники и Острожники» г. Ливанова. Нельзя не сказать автору спасибо за труды по собранию материалов, нужных для историка русского раскола, а более того за его смелое беспристрастие в рассказах о подпольных проделках раскольников и покупных покровителей их. Нам нет дела до того, что он пользовался чужими работами; не всякому доступны эти чужие труды, особенно, какие изданы за границей, а г. Ливанова сочинения, при всей их дороговизне, повсюду рассеяны, благодаря его замечательной энергии. Но в этих сочинениях людям беспристрастным не может быть приятным его несправедливое чересчур усердное угодничество молоканам и духоборцам. На сколько строг Ливанов к сумасбродству скопцов, к безобразиям беглопоповцев и разных беспоповцев, на столько он мягкосерд и любезен с молоканами и духоборцами. Возьмите любую статью о них в его сочинениях, – вы везде непременно встретитесь или с исключительною разумностью этих сектантов в учении о вере, или с такими добродетелями их, до каких далеко не дошли православные со своими попами¹⁵.

Религиозную мудрость сектантов г. Ливанов показал с особенною подробностью и с особенным тщанием в томе 2, в статье 9 о молоканских старцах. Двадцать лет знаком я с молоканами, 14 лет живу на службе в приходе, где их до 3 тысяч обоего пола, потому судить могу о степени грамотности и начитанности их наставников. Нет и не бывало у молокан таких мудрых старцев, произведенных г. Ливановым чуть не в протопресвитеры, каковы беседовали с ним в упомянутой 9 статье. Самые начитанные их наставники, так как они читают исключительно одну Библию славянскую, не понимая терминологии, многое даже из простого исторического сказания знают неверно и нравственные истины во многом уродуют, а догматика для них совершенно темный лес. Да и читают-то они так, что не у всякого достанет терпения слушать такое чтение. Научившись грамоте самоучкой или от самоучки, они трех строк не могут произнести, как следует по силе ударений, знаков препинания, с толком. В настоящее время и школы по селам существуют, но дети молоканские учатся в них большею частию только до молитв. Едва начинают разбирать склады, их сажают дома уже за псалтирь, и тем заканчивается дело обучения под руководством малограмотного отца или деда. Только в последнее время некоторые стали понимать пользу от знания гражданской печати, письма и цифр, и терпеливо смотреть, как детей их учат по-граждански, вместе с православными, но – с тревожным наблюдением, чтобы в руках читающих не было иных гражданских книг, кроме св. Писания в русском переводе и Свящ. Истории. Так или иначе – со временем еще можно от нового поколения ожидать чего-нибудь лучшего в грамотности, а деды и отцы – увы! – должны и умереть невеждами. Если что наставники их на беседах передают относительно дельно и верно, то это одни самые простые нравственные истины из Нового завета и из книг Соломоновых, какие они заучили наизусть от частого повторения их на беседах, за незнанием чего другого. Такие истины скажет вам ныне и всякий безграмотный православный, который бывает в церкви. Только сочинить можно молоканских Абрамовых с Аникеями, способных и ученого завлечь в свою ересь своею мудростью, своею логичностью, своею полнотой и законченностью в речи, а в действительности, повторяю, таких людей нет и не могло быть у молокан. В моих руках была не одна самодельная рукопись старых и новых передовых их наставников, которые для руководства на собраниях и на память потомству излагали свое вероучение и нравоучение; это не более как смесь нескладных речений и мыслей, перемешанных бестолково-взятыми из святого Писания словами, написанных так безграмотно, что читать их можно только по догадкам. И в устной беседе своей они вообще сбивчивы, невежественны и бестактны. Г. Ливанову следовало бы назвать статью о старцах молоканских своею фантазией, а не «историческим повествованием» (стран. 242). Только Ливанова и только его одного могли поражать своею начитанностью даже 12–13 летние молоканские дети, и девицы 14-летние, которые у него говорят об обязанностях супружеских, по святому Писанию Ветхого и Нового завета, с таким знанием, как не может говорить ни один семинарист, поступающий в попы (т. 2 стран. 360).

Несправедливо также г. Ливанов указал начало премудрости молокан своих и самый повод к повороту из православия в молоканство. Вот его слова: «насмотревшись на механическое отправление… обрядов православия, на всеобщее пьянство в народе…, на его поголовное невежество…, молокане ухватились за библию, и учение Христа положили в основу своей жизни…, создав себе жизнь строго библейскую».

Начало, откуда молокане черпают свою премудрость, г. Ливанов указал такое, выше, святее которого и нет на свете. Таким образом он обеспечивает религиозную мудрость сектантов! Но справедливо ли? – Неоспоримо то, что в св. Писании, как в Божественной сокровищнице, имеются все истины, нужные к познанию Бога и святой воли Его. Но нашим ли Аникеям в лаптях самим, при одном руководстве св. Писания, сладить с таким делом, как «созидание жизни строго библейской»? Это можно допустить именно только при таком высоком мнении о молоканах, какое заранее составил себе о них г. Ливанов. А мне, признаюсь, молоканин, когда держит библию раскрытою пред собою, невольно напоминает слова Спасителя о бисере (Мф.7:6). Кощунственно попирая вообще учение (а не одни обряды) святой Церкви со всеми ее вселенскими великими святителями, молокане, по невежеству, толкуют св. Писание так, как придется кому по сердцу: часто одни наставники отвергают то, что другие принимают за истину. От того коренные убеждения «духовных христиан» у них легко меняются на убеждения молокан «донского толка», по которому признается и видимая сторона св. таинств; от того легко те и другие переходят в субботники, которые совсем отвергают Евангелие и веру во Христа Спасителя. От того в настоящее время, когда много расплодилось у них молодых наставников, редкая их беседа обходится без споров, доходящих до скандала. Согласно все они пользуются только теми местами из библии, в коих управляемые грубыми пожеланиями, по своему невежественному понятию, находят какое-нибудь оправдание своей жизни, вне православной Христовой Церкви. Так, не желая, по своему нерадению о спасении, принимать на себя христианской обязанности ходить в церковь к обществ. богослужению и жертвовать на церковь, они успокоивают себя словами Спасителя: Дух есть Бог; и иже кланяется Ему, духом и истиною достоит кланятися (Ин.4:23); вы сами есте церкви Бога жива (2Кор.6:16). Бог не в рукотворенных храмах живет, ни от рук человеческих угождения приемлет (Деян.17:24); Жертва Богу дух сокрушен, а вашей, т. е. прав. христиан жертвы и приношений деньгами или свечами Он не восхотел, сказано в 50 и 39 пс. Любо наставникам их в собраниях распевать по ночам вместе с женами и девицами; и вот они подыскали слова апостола: братие, егда сходитеся, кийждо вас псалом имать, учение имать и пр. (1Кор.14:26), и простирают беседу до полунощи (Деян. 20:7). Против почитания святых угодников поставляют заповедь: Господу Богу твоему поклонись и Тому единому служи; Ходатай Бога и человек един Христос Иисус. – Не желая, по гордости своей, быть в зависимости в разных случаях от церковной власти и приходских священников они говорят: Христос не велел никому нарекаться учителем: един бо есть нам Учитель; Он Сам и Отца, сказал, не зовите себе на земли (Мф.23:8–9). Мы имеем Первосвященника, Иже сидит одесную престола величествия… Сами однако же принимают на себя право пасти стадо Божие, основываясь на 1 посл. Петра 5. гл. 1 и 2 ст. Противна им военная повинность: все возможные средства употребляют они для того, чтобы уклониться от нее, и в этом считают себя правыми на основании апостольских слов: несть наша брань противу крови и плоти (Еф.6:12) и проч.; Сам Бог, говорят, наказанием угрожает тем, которые вступают в военную службу: иже аще в пленение ведет – в пленение пойдет; аще кто оружием убиет, подобает ему оружием убиену быти (Откр.13:10). Потому пользоваться удобным случаем к побегу из службы или откупиться молокане считают делом богоугодным: на немже ище месте воя соберут, не иди тамо, уклонися же от их и измени, сказано в библии (Притч.4:15). А оказать приют у себя дезертирам, бродягам, чтобы извлечь из этого свою пользу, они охотно дозволяют себе, прикрываясь тою же Библией. Сам Спаситель, говорят, сказал: странен бех, и введосте Мя (Мф.25:35); еще сказано: не продаждь раба в руце господина, да не когда проклянет тя и исчезнеши (Притч.30:10); старого и младаго между стенами твоими сокрой (3Ездр.2:22), как Раав блудница укрыла соглядатаев еврейских. Так-то они пользуются библиею! А в былое время наставники молоканские делали приложения слов святых Писания еще одностороннее и грубее.

Поводом же к тому, что молокане отделились от православной Церкви, было прежде всего, по мнению г. Ливанова, «механическое отправление обрядов православия» – На западе, говорит Ливанов, первые протестовали противу зла, допущенного в святой Христовой Церкви, люди высокого ума и замечательной нравственности, каковы Лютер, Кальвин и им подобные, люди, умевшие завладеть головами принцев, королей и даже целого Виртембергского университета, а у нас безграмотные мужички скорее ученых подметили своего рода зло в нашей православной Церкви – механическое отправление обрядов… и восстали против этого до роковой крайности. Нет, г. Ливанов, опять скажу, не нашему крестьянину критически относиться к отправлению обрядов православного богослужения, особенно в былое темное время. Наш крестьянин невзыскателен в этом отношении. Ныне, при большей развитости народа, кажется, больше понимают сказанные недостатки в богослужении, и многие богатые приходы могли бы устранить их, улучшив состав причта, если он плох, и пригласив еще к нему на подмогу двух-трех певцов; однако же не скоро их уговорите на такие улучшения, хотя это не многого стоит для общества. Нет, русский крестьянин умеет молиться до слез и под мелодическое приятное пение, и под хриплый голос чтеца, при всяком церковном обряде. Он как-то привык молиться своею молитвою. Не понимая чтения и пения и смысла самого обряда, он скорее себя винить в этом, и довольствуется богослужением, как оно отправляется, крепко сознавая одно то, что оно божественное. Скорее мужичка могут видеть и в нашей православной Церкви, как на западе, недостатки в отправлении обрядов – люди образованные и ученые, и они действительно это замечают и, по желанию своему, легко разумными мерами устраняют, как, например, во многих городских церквах. Не изменять же, в самом деле, самой святой вере из-за такого недостатка, как механическое отправление обрядов ее, без участия мысли, усердия к делу, допускаемое некоторыми священно и церковнослужителями. Этот недостаток имеет такое же отношение к священным обрядам, какое – пыль, нечаянно приставшая к прекрасной одежде человека.

Не самые ли обряды православия, по мысли г. Ливанова, отвращают народ от православной Церкви? А он часто навязывает молоканам учено-критический взгляд на церковную обрядность, относя это к особенной развитости и разумности их. Но и этот взгляд, им приписываемый, не более, как на молоканском кафтане заплата, вырезанная из фрака ученого… Так рассуждать об обрядах святой Церкви, как у г. Ливанова рассуждают молокане, могут только те, у кого ум за разум зашел. Наш народ вообще настолько любит религиозную обрядность, насколько он близок к природе. Да эта любовь в натуре всякого человека. Надо родиться квакером или американским пуританином, чтобы отвергать обрядность в религии, не делая насилия своей натуре. Русские же, если в какой секте, занесенной с запада, не видят обрядов, сами их выдумывают. Так случилось и с молоканством. Чего другого наши лжеучители не сумеют, а это им по силам. Как только молоканство, при Императоре Александре I, установилось и окрепло, один из коноводов этой секты, Маслов, установил обряд вечери любви или братствования. Кроме того, он читал молитву жене-роженице и, нарекая имя младенцу, дул ему в уста, в том убеждении, что младенец чрез это крещался Духом Святым. Некоторые, на основании слов 50 псалма: «окропиши мя иссопом, и очищуся», на своих молитвенных собраниях сопели друг на друга, почему назывались «сапуны». Позднее того, с 1836 года, начали совершать еще обряд воскрешения девы¹⁶. Не менее гнусный и кощунственный был¹⁷ в ходу у молокан обряд сретения девами жениха, грядущего в полуночи. Издавна существовавший обряд благословения и раздаяния хлеба в заключение молитвенного собрания ныне у многих заменен братскою жирною трапезою на складчину, или по очереди – в счет того, у кого в доме состоялось собрание (иначе беседа), а у некоторых, например, у молокан донского толка, обряд этот получил значение таинства причащения. Когда некоторые обряды доводили их до крайнего разврата, а неизбежные сопутники сего – ревность и зависть производили непримиримую вражду между наставниками к ослаблению их пропаганды, молокане изменяли эти обряды, или вовсе оставляли и заменяли новыми. Так у них изменен обряд братствования со взаимным целованием обоих полов: стали целоваться мужчины с мужчинами, женщины с женщинами; так оставлены ночные браки жениха с девами и обряд воскрешения девы; зато недавно у нас один из новых коноводов ввел было обряд омовения ног всем в собрании, без разбора полов, – по ночам великого четвертка, но скоро он утонул в р. Волге без возврата; а после него еще не находится другого для совершения сего обряда, и – они его пока оставили.

Нет, г. Ливанов, причина совращения народа в молоканство не в том, что ему наскучил «механизм отправления обрядов православия»; молокане отказались от них не по тем положениям, как лютеране, а просто потому, что, когда отвергли св. Церковь, обряды сами собою стали неприложимы в их секте. Да если бы молокане и желали что принять из наших обрядов, так не могут потому, что до и по совращении не принимают на себя труда узнать наши церковные обряды, понять их смысл. При всем том, и поныне на собеседованиях с нами молокане всегда относятся с уважением к нашим священнодействиям и как бы с сожалением о том, что у них нет того, что они видят в православном богослужении.

В Богоявленском погосте, Галичского уезда, Костромской губ., скончался в 1871 году священник К. И-в. Этот, любимый всеми прихожанами пастырь, будучи в течении 25 лет своей службы на одном приходе; умел заслужить такое расположение от своих духовных детей, что они, с именем отца, как обыкновенно называют прихожане своего священника, соединяли чистые, неподдельные чувства родных детей. Его опытный взгляд на жизнь, его высокий нравственный характер, наконец его любовь к своим пасомым, вызвали горячие слезы на глазах детей, когда они отдавали при гробе последний долг своему умершему «отцу». Память о дорогом для всех пастыре не погасла с его смертью и не сошла, вместе с ним, в могилу. Прихожане означенного погоста Б., движимые чувством искренней благодарности и глубокого уважения к своему незабвенному пастырю, сами по себе, вздумали воздвигнуть на его могиле памятник. В прошедшем году был открыт лист для добровольных пожертвований на этот предмет; в нынешнем году уже собрана была довольно значительная сумма и, благодаря особенному участию в этом деле почтенного прихожанина Т.И. Исакова, куплен был и воздвигнут художественный памятник на могиле того, имя которого, вероятно, будет жить и передаваться, в среде его духовных детей, из рода в род. На боковых сторонах памятника изображено curriculum vitae¹⁸ усопшего, а с задней – выражение теплых, признательных чувств прихожан. Честь и слава благодарным богоявленским прихожанам, которые так примерно умеют ценить дорогих для них лиц!

«Современность». № 69

Новое время, между другими добрыми обычаями в жизни общественной, ввело учреждение так называемых юбилеев, – особых торжеств в честь совершившегося столетия или пятидесятилетия со времени открытия учреждений или начала общественной деятельности лиц, с пользою и славою служивших или служащих государству, Церкви или обществу. Исполнение ста или пятидесяти лет является, так сказать, нарочитым указателем заслуг учреждения или общественного деятеля, и юбилей в этом смысле имеет серьезное значение. Он дает обществу особенный повод оживить воспоминания о всех заслугах известного лица или учреждения в долголетний период их деятельности, воздать этим заслугам должную дань уважения и благодарности и поставить их достоподражаемым образцом для деятелей и учреждений позднейших. В этом отношении юбилей имеет для общества высокое нравственное значение, и это значение тем важнее, впечатление юбилейного торжества тем глубже и шире, чем доблестнее служение и плодотворнее деятельность того или другого лица или учреждения. Вместе с тем для христианского общества юбилей служит указателем особенной милости Божией, явленной в лице великих деятелей и полезных учреждений: поэтому юбилей есть день молитвенного благодарения и прошения ко Господу, благодатью своею воздвигающему и сохраняющему мужей избранных и учреждения благоплодные, умножающему лета их благотворной жизни и деятельности и в них и через них управляющему во благо жизнь государства, святой Церкви и общества.

Исполненное такого глубокого смысла и нравственного значения юбилейное торжество совершалось в Киеве 6 августа, по случаю исполнившегося пятидесятилетия доблестного служения в священном сане старейшего из русских иерархов Высокопреосвященнейшего Арсения, митрополита Киевского и Галицкого¹⁹. После юбилея пятидесятилетнего служения в святительском сане блаженной памяти митрополита московского Филарета (5 августа 1867 года), в русской Церкви не было торжества столь светлого по доблестям юбиляра, столь высокого по выражениям всеобщего глубокого уважения к его великим заслугам для Церкви и отечества и столь знаменательного по свидетельствам искренней любви и преданности его особе.

Юбилейное торжество было вызвано единодушным всеобщим желанием как киевского духовенства и общества, особенно признательного своему глубокочтимому архипастырю, так и многочисленных почитателей доблестного иерарха во всех концах России, поставлявших долгом в день исполнившегося пятидесятилетия его священнослужения выразить ему чувства искренней любви и почитания и вознести молитву ко Господу о продлении драгоценных дней его жизни. Архипастырь, желая посвятить знаменательный для себя день только молитвенному благодарению Господу, отклонял все, что выходило за пределы молитвы: но, уступая многочисленным заявлениям, принял празднество и назначил для него 6 августа, – день, в который, пятьдесят лет назад, он в первый раз совершил священнодействие литургии.

Юбилейное празднество в честь достославного иерарха было торжеством не киевского только духовенства и общества, приветствовавшего своего архипастыря, но торжеством всей Церкви русской. В нем приняли участие лично или посредством писем и телеграмм многочисленные представители русской Церкви, чтущие в Высокопреосвященнейшем Арсении старейшего из русских иерархов, ознаменовавшего свое полувековое служение великими заслугами для Церкви православной. Представители науки, ученых обществ и учебных заведений, уважающие в киевском архипастыре и деятеля и высокого покровителя науки, оставившего по себе светлую память во всех местах своего ученого, учебного и административного служения, а также многочисленные почитатели юбиляра из частных лиц, пользующиеся его вниманием или взысканные его разнообразными благодеяниями, также принесли ему ко дню юбилея должную дань выражений глубокого почитания и благодарности, искренней любви и признательности и молитвенных желаний о продлении его благоплодной жизни.

Для личного приветствия и молитвенного соучастия в юбилейном торжестве Высокопреосвященнейшего Арсения прибыли в Киев ко дню юбилея преосвященные: Платон, архиепископ Донский и Новочеркасский, Димитрий, архиепископ Херсонский и Одесский, Нектарий, архиепископ Харьковский и Ахтырский, Леонтий, архиепископ Подольский и Брацлавский, Иоанн, епископ Полтавский и Переяславский и Феодосий, епископ Екатеринославский. Архиепископ Варшавский Иоанникий от себя и от духовенства Варшавской епархии, состоявшей почти 12 лет под управлением Высокопреосвященнейшего Арсения, прислал принести приветствие его Высокопреосвященству Варшавского кафедрального протоиерея А. Метаниева; Волынский архиепископ Агафангел назначил для сего наместника Почаевской лавры архимандрита Иоанна. От духовенства Подольской епархии, бывшей также в управлении Высокопреосвященнейшего Арсения, явился депутатом кафедральный протоиерей Каменец-Подольского собора Войтковский. От духовенства Костромской епархии, к которой по своему происхождению принадлежит Высокопреосвященный юбиляр, присланы были для приветствия ключарь Костромского кафедрального собора, протоиерей Павел Островский и священник Костромской градской церкви Евгений Соколов; вместе с ними прибыл товарищ Высокопреосвященного митрополита по училищу и семинарии, протоиерей Аскаронский. Депутатами от духовенства Киевской епархии были 10 уездных протоиереев и 11 благочинных. Из частных лиц, прибывших в Киев для принесения поздравлений юбиляру, были С.-Петербургский протоиерей Василий Гречулевич, граф М.В. Толстой и архимандрит Нежинского монастыря Героним Геннер. В юбилейном торжестве приняли также участие ученые, приехавшие в Киев для совещаний в предварительном комитете будущего археологического съезда: граф А.С. Уваров, председатель Виленской археологической комиссии Я.О. Головацкий и настоятель Московского Додонского монастыря, архимандрит Амфилохий.

Юбилейное торжество происходило в Киево-Печерской лавре, где имеет постоянное местопребывание Высокопреосвященный митрополит. Большая церковь Киево-Ппечерской лавры, где имело совершаться богослужение, не могла вместить многочисленного стечения желавших вместе с архинастырем-юбиляром принести за него молитву ко Господу. Божественную литургию совершал Высокопреосвященнейший митрополит Арсений в сослужении архиепископов: Платона Новочеркасского, Димитрия Херсонского, Леонтия Подольского и епископа Иоанна Полтавского, 10 архимандритов, многочисленного состава протоиереев и иереев из приезжих депутатов и монашествующей братии лавры. Бывший ректор Черниговской духовной семинарии протоиерей А. М. Колосов после причастного стиха произнес проповедь, в которой, раскрыв мысль, что жизнь есть деятельность, направленная на добро и добродетель, образец такой жизни представил в светлой и доблестной жизни маститого юбиляра, и заключил воззванием к молитве пред престолом Божиим, «да приложит Господь и еще нашему архипастырю дни на дни и лета на лета, да обновляется и впредь маститая старость его яко юность орла и дух его да восходит и еще выше и выше, от силы в силу, от славы в славу». В тоже время, только несколько ранее, также торжественно совершена была литургия в Киево-Софийском соборе архиепископом Харьковским Нектарием с епископами: Феодосием Екатеринославским и Порфирием Чигиринским, викарием Киевской епархии. После литургии, в большой церкви Киево-Ппечерской лавры торжественно совершалось благодарственное Господу Богу молебствие. Оно совершено было собором восьми иерархов в предстоянии всего киевского градского духовенства, депутатов от иногородного духовенства и монашествующей братии Киево-Печерской лавры. При окончании молебна прочитана была с коленопреклонением благодарственная молитва и затем возглашены многолетия: Государю Императору и всему царствующему дому; «Святейшему Правительствующему Синоду, преосвященным митрополитам, архиепископам, епископам и всему священному собору; Святейшего Правительствующего Синода члену, Высокопреосвященному Арсению, митрополиту Киевскому и Галицкому и Киево-Печерской Успенской лавры священно-архимандриту со всею о Христе братиею и всею Киевскою паствою; благоверным правительствующему синклиту, военачальникам, градоначальникам, христолюбивому воинству и всем православным христианам; православной киевской церкви священноначалию и чиноначалию гражданско-военному, священству, монашеству и всем благоверным чадам Божие благословение, благодать и мир в единомыслии веры, в единодушии братолюбия, в уповании спасения вечного, и во благоденствии временного жития всем и каждому многая лета».

После богослужения, окончившегося в час по полудни, Высокопреосвященнейший Арсений, преподав благословение народу, в сопровождении архипастырей и духовенства прибыл в настоятельские покои лавры. Здесь густой толпой стояли представители всех сословий, явившиеся принести поздравления доблестному юбиляру. Здесь были: начальник края, генерал-адъютант князь А.М. Дондуков-Корсаков, командующий войсками Киевского военного округа, генерал-адъютант А.Р. Дрентельн, Киевский гражданский губернатор Н.И. Гессе, Киевский губернский предводитель дворянства, тайный советник, гофмейстер П.Д. Селецкий, Киевский городской голова П.П. Демидов – князь Сан-Донато с представителями городского общества, попечитель Киевского учебного округа генерал-лейтенант П.А. Антонович, все киевское духовенство, ректор и профессора духовной академии, ректор и профессора университета, ректор и преподаватели семинарии, братия Киево-Печерской лавры, мировые судьи и начальники и представители разных управлений. Глубоким благоговением озарились лица, когда вошел маститый иерарх и с спокойно-светлым и любвеобильным взором осенил благословением собравшихся. Торжество дня возбуждало мысль и чувства, и у каждого из присутствующих готово было слово благоговения, радости, молитвенных желаний великому святителю; но слово каждого было бы неудобопосильным бременем для архипастыря, утомленного продолжительным богослужением.

Первое и высшее свидетельство доблестей славного иерарха в день совершившегося пятидесятилетия служения его св. Церкви, престолу и отечеству исходило от государя Императора. После того, как его высокопреосвященство, в мантии и с жезлом в руке, обратился лицом к теснившемуся вокруг него собранию и преподал ему благословение, преосвященный Порфирий, викарий Киевской епархии, прочитал полученную от г. товарища обер-прокурора телеграмму из Св. Синода, в которой сообщалось, что «Государь Император, в память исполнившегося пятидесятилетия служения Церкви Высокопреосвященного митрополита Арсения, жалует ему панагию, украшенную драгоценными камнями, и соизволил на учреждение Киевским духовенством двух стипендий имени его Высокопреосвященства в женском епархиальном училище». После юбилея получен был Высочайший рескрипт, данный на имя высокопреосвященнейшего Арсения, в котором заслуги архипастыря изображены в следующих выражениях Высочайшего благоволения:

«Преосвященный митрополит Киевский Арсений!

За полвека пред сим началось священнослужение ваше Церкви отечественной. Посвятив свою первую деятельность делу образования духовного юношества, вы вскоре успели ознаменовать оную отличными заслугами и дарованиями, открывшими вам путь к высшим иерархическим степеням. В течение многих лет затем проходя архипастырское поприще преемственно в нескольких епархиях и быв призваны, наконец, на старейшую в России святительскую кафедру, вы всегда и везде являли себя архипастырем, право правящим слово истины, неутомимо-ревностным в назидании и поучении паствы, в охранении и утверждении св. православной веры и неусыпно попечительным о духовном преуспеянии пастырей и пасомых, а также о распространении духовного просвещения, успехам которого вы не перестаете содействовать и своими пожертвованиями. Высокими чертами просвещенной ревности запечатлено также ваше немаловременное участие в трудах высшего церковного правительства и в его начинаниях к улучшению разных сторон церковной жизни в отечестве.

В знаменательный для Вас день пятидесятилетнего священнослужения, желая почтить отличные заслуги и полувековые неутомимые труды Ваши на пользу Церкви и отечества новым знаком Моего признательного внимания к ним, Всемилостивейше жалую Вам панагию, украшенную драгоценными каменьями, для ношения по установлению. Верховный Пастыреначальник, молитвами святых подвижников печерских, да укрепит силы ваши и да сохранит Вас для дальнейшего полезного служения отечественной Церкви.

Поручая Себя молитвам вашим, пребываю всегда к вам благосклонный…».

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано: «Александр».

После отрадного для всех известия о высокой Монаршей милости юбиляру, ряд приветствий достославному иерарху открылся речью Платона, архиепископа Донского и Новочеркасского, в которой архиепископ, оживив воспоминания о своих учебных и служебных отношениях к Высокопреосвященнейшему Арсению, выражал пред ним чувства глубокого уважения и преданности и поднес ему икону соименных им обоим угодников Божиих. За ним говорил преосвященный Димитрий Херсонский, который с чувством глубочайшей благодарности вспоминал о благодетельных для него отношениях Высокопреосвященнейшего Арсения еще во время своего семинарского образования в Рязани и, приветствуя его от Новороссийской паствы своей, поднес икону Седми священномучеников Херсонских, первых проповедников и насадителей веры Христовой в пределах древнего Корсуня. После преосвященных Платона и Димитрия приносили краткие приветствия высокопреосвященному митрополиту и подносили иконы архиепископы Нектарий Харьковский и Леонтий Подольский и епископы Иоанн Полтавский, Феодосий Екатеринославский и Порфирий Чигиринский. Каждому из иерархов высокопреосвященный митрополит отвечал теплым словом сердечной благодарности за выраженные чувства и за молитвенное соучастие и сослужение в торжественный день, дарованный ему по милости Божией. За приветствиями от преосвященных следовали поздравления, от разных учреждений и лиц киевской паствы. Киево-Печерская лавра, приветствуя высокопреосвященного с чувствами глубокой признательности за многоразличные попечения и мудрое управление лаврою, поднесла ему панагию, украшенную драгоценными камнями, и икону св. Угодников Печерских. Затем приветствие от духовенства Киевской епархии произнес кафедральный протоиерей Киево-Софийского собора П.Г. Лебединцев. В своей речи он говорил между прочим: «Приятен свет утренний, возбуждающий и оживляющий природу, но не менее отраден и благотворен и тихий свет послеполуденный, когда он есть продолжение благодатного дня. Утро и полдень твоей жизни и твоего служения прошли вдали от нас и нашего града… К нам пришел ты уже после полудня жизни, но еще в силе и крепости своей и притом с обильным запасом сведений о нуждах и духовных потребностях здешнего края. Только последние 13 из 50 лет твоего духовного служения принадлежат киевской пастве, но это – годы самой зрелой мудрости и долголетней архипастырской опытности. Не время еще описывать все твои святительские заслуги и нет нужды излагать известное всем о доверии, с каким духовенству Киевской епархии уступлена тобою первым часть святительских твоих прав при избрании на некоторые духовные должности, о твоей заботливости, чтобы церкви Божии воссозидались и благоукрашались и чтобы под сенью храмов Божиих в каждом приходе устроялись училища для наставления детей в вере христианской, о твоих жертвах для улучшения быта учащихся и учащихся и в особенности для открытия способов к воспитанию священнослужительских дочерей, о твоих мудрых архипастырских распоряжениях и наконец о твоем справедливом внимании к заслугам всех и каждого из трудящихся с тобою на здешней ниве Божией. Скажем кратко: благотворен, благоплоден и отраден для нас свет твоей жизни, ибо это свет тихий, свет кротости, мира, отеческой любви и богомудрого слова. Отраден он не нам одним, но и многочисленным поклонникам святыни Киевской, уносящим отсюда во все концы России благодарное воспоминание о твоих неустанных трудах в священнослужении, о твоей пастырской благости и твоем отеческом привете. Отраден он и всей русской православной Церкви, признающей в тебе одного из твердых своих столпов». С этим приветствием, протоиерей Лебединцев поднес Высокопреосвященнейшему от лица духовенства икону Божией Матери – Нерушимой Стены. Кроме того, глубокопризнательное своему архипастырю за его истинно отеческое управление и незабвенные попечения и благодеяния, киевское духовенство, в память исполнившегося пятидесятилетия служения Церкви своего глубокочтимого архипастыря, учредило две стипендии его имени в Киевском училище девиц духовного звания, на что, как мы видели, и последовало ко дню юбилея Высочайшее соизволение. После приветствия от киевского духовенства градской голова П.П. Демидов, князь Сан-Донато, приветствовал Высокопреосвященнейшего от имени городского общества. На все эти приветствия архипастырь отвечал словом любви и мудрого назидания.

Затем следовали приветствия от киевских учебных учреждений. Они открылись приветствием от Киевской духовной академии, которое произнес ректор академии архимандрит Филарет. Приветствуя Высокопреосвященнейшего от имени академии, имеющей счастье 13 лет состоять под его архипастырским покровительством, ректор академии сказал между прочим: «Настоящий праздник твой тем более близок нашему сердцу, что полувековое служение твое началось на учебном поприще в одной из наших академий и во все продолжение его, при многосторонней, постоянно-неусыпной деятельности твоей к благоустроению вверяемых твоему управлению учебных учреждений в разных епархиях, а потом и самых епархий, наука всегда видела в тебе не только ревностного покровителя своего, но и усердного деятеля, посвящавшего свои труды то на защиту православия от иноверия, то на изъяснение и проповедание слова Божия, то на другие роды ученой и литературной деятельности. Но свойственная тебе скромность любила всегда делать дело, избегая того, что могло служить к провозглашению о нем. Высоко ценя твои ученые и литературные труды, академия возымела намерение привести их, насколько возможно, посредством печати, в общую известность для пользы науки и назидания общества. Представляя ныне часть их твоему вниманию, академия желает выразить свое глубокое уважение к твоему просвещенному уму, обширным и многосторонним познаниям, опытному и зоркому пониманию жизни, и вместе с этим, усердно молит Бога о продлении на многие лета твоей благотворной и трудолюбивой жизни, к благу и процветанию духовной школы и успехам христианского просвещения в отечестве». При этом ректор академии представил Высокопреосвященнейшему митрополиту напечатанные ко дню юбилея, доселе неизданные, сочинения его: «Введение в св. книги Ветхого Завета» (из лекций читанных Высокопреосвященнейшим в бытность его бакалавром С.-Петербургской академии 1823–1825 г.) и «Толкование на первые двадцать шесть псалмов, из бесед Высокопреосвященнейшего, говоренных в Варшаве. Затем ректор университета св. Владимира Н.Х. Бунге вместе с профессором богословия в том же университете, протоиереем Н.А. Фаворовым, приветствуя Высокопреосвященнейшего от имени университета, поднесли ему диплом на звание почетного члена университета св. Владимира. Ректор семинарии архимандрит Ферапонт, приветствуя Высокопреосвященнейшего от имени семинарии, говорил между прочим: «Ты, Архипастырь, во время твоего служения в Киевской епархии, всегда отечески и близко к сердцу принимал интересы семинарии. Ты прежде других внял нуждам служащих в ней, изыскав средства к улучшению их быта. Епархиальное пособие служащим в семинарии, твердо тобою поставленное, есть свидетельство твоего внимания к ним, а твои пожертвования для бедных воспитанников свидетельствуют и в грядущие времена будут свидетельствовать о твоем милосердии к ним и попечении об их образовании. Твоим заботам семинария обязана своим ранним пробуждением к новой жизни по мысли и духу нового устава. Не получив пока полного преобразования, она тем не менее, под твоим мудрым руководством, не только совершенно подготовилась к предстоящей реформе, но и в значительной мере успела провести эту реформу в строй своей жизни и деятельности. Внимательно следя за ходом образования в семинарии, отечески относясь к нуждам и потребностям ее, ты, милостивый Архипастырь, принял на себя ходатайство о перенесении ее на более удобную местность, которую сам и пожертвовал для нее. Эта жертва твоя оставит неизгладимую память о тебе в истории Киевской епархии и духовного просвещения». Вместе с приветствием, поднесена Высокопреосвященнейшему от Киевской семинарии храмовая икона св. апостолов Петра и Павла. В заключение приветствий от учебных заведений председатель Общества св. Нестора летописца М.А. Тулов, приветствуя Высокопреосвященнейшего от имени Общества, поднес ему диплом на звание почетного члена этого общества. На все эти приветствия ученых и учебных учреждений Высокопреосвященнейший отвечал выражениями искренней благодарности. В ответ на приветствие ректора академии он сказал: «И мысли и чувства, столь благородно и возвышенно высказанные вами от своего лица и от лица ваших в науке сотрудников, всегда утешали и утешают меня. Прошу принять и передать своему ученому и учебному сословию мою благодарность задушевную». Ректору университета мудрый архипастырь отвечал: «Ваше благожелательное от лица университета приветствие и почетный диплом имеют для меня особое значение: в них я вижу, что университет св. Владимира не напрасно носит имя князя Равноапостольного: он посредством просвещения народного ведет народ не от Христа, а ко Христу, к которому привел св. Владимир землю Русскую». В ответ на приветствие Киевской семинарии, Высокопреосвященнейший владыка соизволил сказать ректору ее следующие милостивые слова: «За благодушное приветствие ваше от своего лица и от лица всего семинарского ученого и учебного сословия душевно благодарю вас, а еще более благодарю за то, что вы рассадник свой содержите неизменно в порядке: с неослабным тщанием возделываете его, в свое время засеваете и насаждаете и даете мне плоды добрые, для управляемой мною Церкви благопотребные. Да поможет вам Господь и в грядущее время».

(До след. №)

Восточная или греческая Церковь, по мнению Фаукса, есть церковь, в одно и то же время, прошедшего и будущего, во всяком случае обещающая быть церковью будущего. Она есть церковь прошедшего, потому что все неоспоримо Вселенские соборы, от первого до последнего, собраны были в ее территориальных пределах; потому что она сохранила их веру, с тех времен до днесь, в тех самых словах, в каких она была определена соборами; и, наконец, потому, что она до сего дня читает и возглашает именно тот самый Символ веры, который был на них составлен, без прибавления или убавления. Она обещает быть церковью будущего, если только мир сей продолжится; во всяком случае дни латинского или римского господственного влияния, по сознанию всех, прошли, и явление, представляемое нам теперь греческою Церковью, есть более, чем единственное явление. Это такое явление, которого, по крайнему моему разумению, нигде больше нельзя найти. Многие из вас читали или, по крайней мере, слышали о компактности и колоссальных размерах Российской Империи; нет другой державы, кроме нашей, которая бы могла с нею сравниться. Связующее начало, основание этой великой империи есть одна обширная национальность, называемая славянской, хотя к русской державе принадлежат и многие другие племена. Весь русский народ глубоко проникнут христианством, хотя, быть может, нельзя того же сказать о высших классах, которые так много слились с высшими классами Европы. Кем Россия обращена в христианство? спросите ее, и она вам скажет, – ибо она ничем больше не хвалится до сего дня: – миссионерами греческой Церкви. А когда? именно тогда, когда греческая Церковь оторвалась от Рима²¹. Когда число членов ее не исчислялось более числом миллионов; когда наизнаменитейшие ее престолы походили на простые сельские церкви, а светскими властителями ее были уже магометане, как и доселе они остаются: вот когда сыны российской Церкви и России, с большею торжественностью, чем когда-либо решились засвидетельствовать пред нею, как пред своею материю, чувства своего обязательства! Вот когда они обратились к ней с просьбою – посвятить их митрополита в патриарха, и посвятить его рукою Константинопольского патриарха!… Я не обинуясь скажу, что с тех пор, как Рим разорвал союз с востоком, Римом не было сделано ни одного обращения, которое можно было бы сравнить с этим обращением. И эта связь Греции с Россией как нельзя более послужила для блага Церкви восточной! При посредстве России, восточная Церковь, угнетенная тяжким игом иноверным и иноязычным, подобно фениксу, восстала из пепла; считает уже своих членов десятками миллионов; должна возрастать с возрастанием России, идти туда, куда идет Россия.

Греческая Церковь никогда не искала распространять христианство посредством меча; никогда не проповедовала крестовых походов; никогда не воздвигала трибуналов, подобных инквизиции, для подавления ересей; никогда за веру не побивала целыми массами мужчин и женщин. Характеристикою греческой Церкви всегда были конституционное правление, уважение к закону, уважение к преданиям и обычаям, уважение к справедливости, уважение к авторитету, но не до совершенного уничтожения свободы исследования. Мы не должны судить о греческой Церкви ни потому, чем она представляется нам теперь, ни потому, чем она была в средние века, на последней степени ее упадка. Найдутся в ней и теперь, как и тогда, и неведение и суеверие²²; но вспомните, что одна часть ее была под турецким игом более шестисот лет, а другая ограничивалась обширной империей, в которой только недавно уничтожено существовавшее долгое время крепостное право. С образованием, которое быстро распространяется, все это переменится, и христианство, которого так крепко держались в продолжении стольких веков испытания и пытки, воссияет с большим блеском, при возрастающем просвещении. Власти ее уже начинают помышлять о многом; начинают чувствовать, что пред ними открывается новая перспектива; и поставляют себе на вид, что есть и другие христиане, кроме их. Когда я был в Иерусалиме, много лет тому назад, рассказывает Фаукс, то, по случаю совпадения праздника Пасхи и у восточных, и у западных христиан, я имел полную возможность наблюдать за поведением греческих богомольцев, как в храме, так и вне оного, и должен теперь сказать, что ни один из них не уступал апеннинским (италийским) поселенцам ни в благочестии, ни в образованности, ни в понятливости. Там был и русский епископ, столь же высоко образованный, как и латинский патриарх, которым Рим тогда гордился. Но вот еще другое обстоятельство: там было русское семейство, которое чрезвычайно меня заняло, и с которым я вел беседы при посредстве переводчика. Оно состояло из пяти или шести. человек, в том числе были и молодые и средних лет. У них была еще одна на всех лошадка. Оказалось, что они так, как были, ехали всю дорогу из Сибири, – и именно для того, чтобы присутствовать в Иерусалиме на празднике Пасхи. Дом свой они просто-напросто заперли, и даже ключи взяли с собой. Их благочестие было так спокойно, так непритязательно, так чуждо всякой искуственности или усиленных порывов, что подобного явления я как будто нигде не встречал; и в тоже время заметна была в них, не смотря на простоту их одежды, такая вежливость, даже утонченность, которая обличала в них гораздо больше воспитания, чем мы находим у наших простых поселян. Тогда я подумал себе: если это настоящий, не из ряду выходящий, образчик Сибири, то у нас в наших больших городах найдутся сотни тысяч таких, которых стоило бы послать в Сибирь поучиться. Когда эта (греческая) церковь, очищенная несчастием, пробужденная к новой жизни ходом событий извне и движениями извнутри, отрешенная от суеверия²³ силою воспитания и вследствие соприкосновения с другими, когда эта церковь, говорю, снова восстановлена будет в ту счастливую минуту, как Константинополь перейдет в христианские руки, а перейти он должен или рано или поздно, а в недальнем от нас времени, то, я дерзновенно прорекаю, глаза многих, многих обратятся тогда в иную сторону, в ином направлении, чем было доселе, и особенно в последние годы, и откроется тогда повсюду более чистое христианство, какого мир целые веки не видал, откроется к посрамлению и теории развития и сопутствующего ей неверия.

Этот образ Церкви восточной, благоговейно начертанный Фауксом и во всяком случае светлый и достойный уважения, тем приятнейшее производить впечатление, что противоположный ему образ церкви западной представляется Фауксом не только не в светлых, но даже в мрачных очертаниях. Римско-католическая церковь, говорит Фаукс, в том виде, как она существует теперь, есть по преимуществу церковь настоящего; ибо она не может честным образом сослаться на прошедшее, да не может и на будущее смотреть с надеждою или уверенностью. Я рад бы был, если бы она могла сделать и то и другое: но ее существующая система стоит и ей и нам на дороге. Она не может честным образом сослаться на прошедшее; ибо она знает, что прошедшее мертвым молчанием ответит ей на ее существующие притязания, на ее существующее учение. Да, честным образом нельзя сослаться в пользу настоящего учения и положения римской церкви ни на историю, ни на Отцов, ни на Писание; ее живущие теперь авторитеты (т. е. непогрешимые папы), – ее единственные авторитеты; а это ни больше, ни меньше значит, во-первых, что она живет без закона, и во-вторых, что, так как живущие ее авторитеты сделались тем, чем они теперь, на основании ложных притязаний и прав, то вся существующая ее система есть ложь. Толкуют о папах или даже их церкви, что они учители христианства: факт утверждает совершенно тому противное! Ни один из символов веры, употребляемых тою или другою церковью, за исключением символа папы Пия, не был составлен ни в Риме, ни Римом, ни под влиянием Рима, ни каким-либо папою, так что самая даже вставка в символ веры принадлежит не церкви, а Карлу. Почти вся обрядовая римская служба принадлежит средним векам, а не временам первобытным: к тому еще скопирована у других, и, следовательно, не оригинальна. Чужим христианским добром она умела пользоваться, но сама христианским добром она умела пользоваться, но сама не была прямым, истинным учителем. Но всего замечательнее, говорить Фаукс, то, что «в продолжение средних веков, когда церковь была так богата, а духовных так много, буквально не было римско-католических миссий в языческих странах, кроме одной, а именно миссии Иоанна Францисканца в Китае. До того и после того были отправляемы миссии на христианский восток, но началом и побуждением их была «интрига». Римско-католические миссии к язычникам начинаются собственно со времен реформации, и они в последние годы были очень деятельны. Но изведайте эти миссии, как я сам изведал их на месте, будучи римским католиком, и вы скоро узнаете, чего собственно они стоят. Скажите мне, где та земля, где та страна, которая обращена римско-католическими миссионерами в христианство? Я не говорю о стране таких размеров, как Россия, но слыхали ли вы о другой какой-либо стране или земле? Да, ни мы не обратили целого народа в христианство, ни Рим; ни мы не основали настоящей Церкви в чуждых нам странах, ни Рим». И действительно, римским миссиям в языческих странах нигде не удалось основать национальной церкви, и везде существует только европейское духовенство с более или менее значительным числом обращенных туземцев. Даже в коренных католических странах большею частию темный, неграмотный народ наполняет храмы, а образованные классы держатся в стороне. Заметно, что римско-католическая система гибельно действует всюду и на всех, где и на кого она только простирается. И эту-то систему должны под клятвою соблюдать и высшие и низшие чины римской церкви! Дай им Бог, восклицает Фаукс, скорее избавиться от этой нечестивой клятвы, от этой язвы на теле христианства!

Так характеризует Фаукс восточную и западную церкви. Отсюда видно уже, как замечали мы и выше, куда клонятся симпатии Фаукса, куда желает он обратить взор западных христиан, чувствующих гнет церковных затруднений и сознающих нужду скорейшего их разрешения. Мысль о том, что только в единении с православною Церковью восточные западные христиане могут найти для себя успокоение и удовлетворение своих стремлений к воссозданию на западе неповрежденного христианства, эта мысль, хотя и не высказывается с достаточною определенностью в поучениях Фаукса «О трудностях дня», тем не менее она присуща уму его, она носится пред ним и заметно проскальзывает между строками его поучений. Несколько определеннее Фаукс высказывается об этом в «поучении, сказанном им накануне Рождества Преблагословенной Девы Марии, 1871 года, в день четырнадцатилетнего празднования Ассоциации, имеющей целью споспешествовать единению христианства»²⁴. В этом поучении Фаукс развивает ту мысль, что члены ассоциации, англичане, должны прежде всего заботиться о церковном единении у себя дома, т. е. в Англии. Обращаясь за уяснением понятия о церковном единстве к истории Церкви, Фаукс усматривает здесь три формы единства. Самое высшее, идеальное и Божественное единство в Церкви, во всей своей полноте, без сомнения, некогда было на земле, говорит Фаукс, было по крайней мере на один день: в день Пятидесятницы, когда, «все исполнишася Духа Свята», «народу веровавшему бе сердце и душа едина: и ни един же что от имений своих глаголаше свое быти, но бяху им вся обща». Вот это было то самое единство, которого Господь наш желал, единство, не исключающее множественности, равенство, не исключающее соподчинения. Оно было так хорошо, как будто и существовать долго не могло; оно могло существовать только до тех пор, пока не было ни в ком ни греховных помыслов, ни движений себялюбия. «Впрочем, единство, за темь последовавшее, было отображением первого чудесного единства, в той или другой степени. Эту вторую форму единства Фаукс называет конституционным единством. Оно продолжалось около 800 лет, – и чего, чего не было сделано в продолжение этого периода? И внешнее здание Церкви вполне завершено, и вера ее определена. В это время был составлен Символ веры, и на Вселенских соборах не только было раскрыто христианское вероучение, но и определена церковная практика во всей ее широте. Подобным образом литургии возникали и процветали в обилии, хотя никто не знает, кто сеял первый их семена. Достойно еще обратить внимание на тот миссионерский дух, который одушевлял тогда Церковь. Христиане тех времен буквально жаждали спасения всех: они желали, чтобы все сделались участниками тех благодеяний, которые им дарованы. Народ за народом покорялись оружию их веры и принимали благовестие Христово. Таким образом основались национальные церкви в важнейших странах Европы и явился новый общий союз: единство и единение во Христе и в Боге связали между собою на известный период времени самые разнородные племена, и связали таким тесным союзом, какого мир еще не видел. Но это единство, – столь благословенное, столь мощное, со временем сменилось другим единством, которое Фаукс называет единством господства: это незаконорожденное единство; оно родилось от гордости и многих других страстей, и союзом, связующим тут, служит не Бог, но человек. Короче – это римско-католическое единство, живущее теперь чуть ли не целое тысячелетие. Характер этого единства мы уже видели у Фаукса. Главная цель его была – покоиться на своих лаврах, приобретенных величайшею несправедливостью, наслаждаться добытыми им благами, ограждать себя от всего неприятного отвне и всячески величаться собою и у себя. «Если бы это единство, – говорит Фаукс, – было действительно общецерковным единством, то этим временем вовсе не стало бы Христовой Церкви, ибо на каждом повороте являлись во всей силе такие начала и такая практика, которые совершенно противны были ясным словам Христова Евангелия. От разрушительного действия этих начал, приведших западный мир к рационализму и развращенной морали средних веков, Церковь, как Церковь, спаслась во-первых тем, что только меньшая тогда часть ее усвоила себе эти начала, а во-вторых тем, что древние церковные межи сохранились там, где была большая часть Церкви, так что, если Бог даст, по ним опять все пойдут; спаслась наконец тем, что они (эти межи) не так еще, не в такой степени потерялись из виду, как бы это могло быть, если бы они повсюду были сглажены или уничтожены. Если бы греческая Церковь и ничего не сделала, кроме сохранения этих древних меж, то и тут она сделала бы чудеса; но это становится чем-то маловажным в сравнении с тем, что она сделала».

Оставляя дальнейшие рассуждения Фаукса о деятельности церквей – греческой, римско-католической и англиканской, обращаемся прямо к тем заключениям, какие он выводит отсюда. «Когда, – говорит он, обращая взоры к будущему, снова придет то идеальное единство, которое осуществилось в день св. Пятидесятницы, или снова восстановится для нас то конституционное единство, которое осуществилось в период Вселенских соборов, тогда, без сомнения, мы все, в общении друг с другом, приобщимся единой трапезы, трапезы любви, и предадим себя самих Христу, как единое тело, приемля то единое Тело, которое Он принес и продолжает приносить за всех нас. От единства господства, которым остается римско-католическое единство, нельзя и не должно ожидать подобных результатов; нельзя, потому что они никогда не следовали за ним; не должно, – потому что все, что есть праведного и истинного, восстает против этих ожиданий. Я говорю открыто, публично, что защищать единство с Римом на тех условиях, на которых оно стало возможно, значит защищать открытое, публичное преступление. Я скорее пошел бы на костер, чем оставаться в мире с Римом на тех условиях, которые были мне предложены два года тому назад и которые требуются теперь от всякого католика без различия… Нет, братия моя; расширяя круг нашего зрения, на будущее время мы должны обращать взор наш в ином направлении; и делая так, не думайте, что перестанете в сем случае трудиться для того святого дела, ради которого вы собрались здесь сегодня. Поверьте мне, что это потребует еще много труда, прежде чем оно сделается фактом. Старые межи, которые греческая Церковь сохранила, мы должны занять или снять у нее, как можно лучше и как можно вернее. В тоже время должны сознаться, что у нас доселе еще есть средневековые остатки; эти остатки нам должно будет устранить, если мы желаем сделать возможным воссоединение всей Церкви». Как устранить, при каком свете и руководстве, этого Фаукс не говорит; однако ж мысль его и здесь угадать не трудно. Опыт показал уже, что пересмотр западной литургии и всех вообще служб церковных ведется при участии представителей Церкви восточной, по ее, разумеется, разуму и руководству.

Таково содержание замечательных бесед пастора Э. Фаукса. В них, как было уже замечено в одном из духовных наших журналов²⁵, протекает совершенно новая на западе струя мысли, раскрываются новые горизонты, хотя в окончательных выводах замечается некоторая шаткость и неопределенность.

К. М.

По суждению г. Ливанова, всеобщее пьянство в православном народе гонит многих из православия в молоканство. – Будто есть целые приходы, населенные одними пьяницами, и доброму человеку, желающему спастись от общего порока, лучшее средство – это отказаться от православия и быть молоканином! Напрасно г. Ливанов так немилосердно клеймит православный русский народ. Это делается не для того ли, чтобы выпуклее казались христианские добродетели, которые имеют свою силу якобы в молоканстве?... Верим, что его перо мастерски умеет рисовать: но в рассказах о наших раскольниках и еретиках не достаточно одного искусства, а нужно и – прежде всего правое слово. Ведь отзыв г. Ливанова, пожалуй, останется материалом для истории, – отзыв о целом православном народе, а не об одной какой-нибудь личности... Да будет же ведомо, что русские и в молоканстве до сих пор не разлюбили русскую водочку. Вообще о молоканах надо судить не из жалоб их к Верховной Власти, написанных по заказу²⁷ и хранящихся в архиве министерства, не по личным их любезностям с проезжими чиновниками или учеными вроде г. Ливанова, а по фактам из быта их. Повторяю, – молокане отлично пьют водку, даже жены их – домохозяйки по привычке так пьют, как из православных мужчин не всякий сможет. Примеры на глазах у меня. Не даром у нас питейные дома крепко стоять на своих местах в молоканских захолустьях. Только разница в том, что православные изрядно пьют временем, – на свадьбе или при других подобных радостях, и когда пьют, то слышно и видно это на все селение, а молокане большею частию пьют у себя в стенах домов, за то добрыми порциями – пред и между чаем, завтраком, обедом и т.д. В мужчинах это за работой незаметно проходит, если они не пьяницы, а жены их, постоянно полупьяные, навеселе распевают что-нибудь из псалма Давидова. Конечно, не у всех вообще такая попойка, но… у многих. Напротив, у православных наших, т.е. живущих в наших местах, в редком доме найдете в запасе водку: она покупается и приносится домой только к делу, иначе жена-хозяйка прогонит мужа с нею, так как православные женщины мало ее вкушают, а очень многие и вовсе не пьют. – Зато мужья их, скажете, любить посещать питейные дома. – Не спорю, довольно повсюду таких любителей, но их у нас и не считают степенными, хорошими людьми. Впрочем, подобных людей и у молокан очень много. В числе наших вы всегда найдете и тех, кои недавно совратились из православия в молоканство. Замечено даже, что если кто из них в православии любил кабаки, то в молоканстве эта слабость еще более в нем развивается. Я знаю такие случаи: крестьянин, пока содержал православную веру, до смерти своей доброй христианки-матери, жил трезво и пользовался даже некоторым почетом в обществе, а когда, оставшись под влиянием жены своей, воспитанной в правилах молоканства, совратился в эту секту, сделался пьяницей до безумия. Еще: одна вдова православная, охотница до водки, обратилась в молоканство ради того, что посватал ее богатый вдовец молоканин-пьяница. Потом через 5–6 лет крепко заболела, одряхлела и, пригласив священника, со слезами раскаяния умоляла его принять ее опять в лоно св. Церкви; при чем дала обет навсегда оставить вино, и ныне живет трезво. О рассказанных фактах засвидетельствует все наше село. После этого, как же верить на слово г. Ливанову, что и «всеобщее пьянство православного народа» было для многих толчком к повороту в молоканство, якобы в некое спасительное пристанище!... От пьянства, уличных и других безобразий пристанище, пожалуй, можно бы найти у хлыстов, у скопцов, однако же ни те, ни другие не полюбились целомудренным умникам г. Ливанова. Очевидно, эти умники сами не любят таких лишений, которые обуздывают грубые страсти.

После всего в разбираемых нами словах г. Ливанов указал еще на «поголовное невежество народа», как на повод к протесту молокан против православия. Г. Ливанов во мраке невежества, как и в грязи пьянства, видит один православный народ, а молокане, по смыслу его речи, свободны от того и другого. А на самом-то деле и молокане те же невежественные простаки, православным родные дети, внуки, братья…; где же поумнеть одним семьям или лицам пред другими, когда все они родятся, возрастают и живут при совершенно одинаковых условиях? Мы дозволяем себе думать, что мнение г. Ливанова – об исключительном положении молокан в народе еще до совращения их не согласно с действительностью. Что же касается мнения, что «поголовное невежество русского народа было причиною совращения многих из православия; то это мнение совершенно верно. Действительно, русский простой народ, собственно, по невежеству совращался и совращается и в молоканство, и в скопчество, и в духоборчество, и во все другие секты и расколы русского изделия – собственного и заимствованного. Никак нельзя допустить, чтобы русские сами догадались… «ухватиться за Библию», – додумались до такой идеи рационализма, по которой обряды православия не нужны, церковная иерархия и все прочее православное – лишне или даже противно Богу. И сам г. Ливанов, пока еще не увлекался благосклонностью к молоканам, говорил, что богомилы первые посеяли на русской почве семена молоканского свойства; стригольники и жид Схария поддержали плоды ереси, а западная реформация чрез наших самоучек-мистиков, каковы дворовый человек Башкин с Косым, и особенно чрез лекаря Петровских времен Тверетинова, – искусственно расплодила эти плевелы. Тем легче было сеять их по Руси в Петровские и последующие времена, чем смущение был народ внутренними религиозными раздорами и чем невежественнее, неподготовленнее он был для кризиса, для рокового перерождения. Если в 1838 году находились последователи глупейшей секты – хлыстовщины из высокого сословия, каков подполковник Дубровский²⁸, то каковы умники должны быть крестьяне тех времен, когда богословствовали Косые, Тверетиновы и под. им? Духовенство, которое более всех обязано удовлетворять религиозной потребности народа, которое первым должно стоять против врагов православия, было, к сожалению, также не свободно от мрака общего невежества, особенно духовенство сельское. Вдобавок оно еще было совершенно бессильно, безвлиятельно. Конечно, в этом нельзя его винить. Ему и теперь, при хорошем образовании его, в заботе о насущном хлебе, часто приходится, хотя и с великою скорбью, терять время, нужное и дорогое для паствы, а в былое поголовно-невежественное время – что оно могло?! Что могло оно, когда, по грубому невежеству, духовных пастырей секли, как мужиков, в глазах его пасомых?! Но опустим завесу над прошлым… Посмотрим хорошенько, где в настоящее время причина совращений в молоканство.

Г. Ливанов и теперь видит эту причину «главным образом в недостатке образованности и нравственности в духовенстве», потом, «в современном невежестве простого народа»²⁹. Теперь русское духовенство едва ли можно винить в этом, и еще прежде всего. Хотя оно по-старому остается необеспеченным в материальном отношении, хотя за каждой копейкой приходится ему, скрепя сердце, протягивать руку к своему пасомому, однако же и при таких трудных обстоятельствах оно показало уже и плоды своего образования и нравственности, – сумело заявить свою внимательность к прямым пастырским обязанностям и деятельность. Одни братства, с каждым годом повсюду возникающие и усиливающие свою деятельность, красноречиво говорят в пользу духовенства. Но что ни делай оно ради святой православной Церкви, как ни будь образованно и нравственно, как ни работай, не много оно успеет, если дело народного образования будет оставаться в руках самого народа, если сам народ будет коснеть в невежестве. Вернее – и в настоящее время – если где какие совращения в народе бывают, то, повторяю, главным образом от невежества самого народа. Это сейчас будет видно. Мы не станем умозаключать по кабинетном, а возьмем указания из самой жизни народа, при каких условиях он совращается. Приход наш – старое гнездо многочисленных молокан; он представляет примеры совращения, из которых не трудно понять побуждения и причины, почему православные совращаются в молоканство. Вот какого рода бывают совращения: 1) Совращаются в молоканство легче всех те, которые, ради замужества или по другим материальным расчетам, когда-нибудь из природных молокан приняли православную веру. К ним можно отнести и солдат, обратившихся в православие на службе; они все вообще – с получением в руки билета на бессрочный отпуск – уже молокане, какими в душе не переставали быть, иначе, по прибытии на родину, им от своей семьи не видать ничего доброго. Совращение этого рода вернее назвать возвращением в молоканство.

2. С некоторого времени сектанты стали считать невест из православных лучшими, более скромными и домовитыми, нежели их девицы³⁰, и начали покупать наших девиц для своих сыновей, пользуясь нуждою бедного простака-отца или вдовы-матери. Тут для бедных искушение бывает немалое: православные дают за невесту обычной кладки (в роде татарского калыма) 50–60 рублей сер., а молокане 150–200 р., тогда как у иного бедняги-отца или матери невесты, может быть, от роду не было в руках более 10 р. Первые опыты такого приобретения православных невест молоканами остались безнаказанными, поскольку дела этого рода, возникающие по доносу местных священников, поступают в число других разных дел, неоконченных производством следствия, которые могут лежать в покое несколько лет. Тогда другие стали смелее рыскать по домам православных за невестами, так что у нас в одном прошлом году таковых похищений из православной Церкви было семь (при 8 тыс. православных 3 тыс. молокан обоего пола). Кроме этих семи еще несколько невест были искушаемы деньгами к выходу замуж за молокан, но они или удержаны были от молоканства увещаниями священника и своих родственников, или сами оказали достославное энергическое сопротивление ради святой веры, несмотря на уговоры, угрозы и даже (был такой случай) побои матери.

3. Реже в последнее время, но бывают совращения православных в молоканство по невежественному убеждению в том, что «на иконы грех молиться»³¹. Это убеждение западает в душу крестьянина и укрепляется в ней при особенных условиях. Заразе этого рода обыкновенно подвергаются такие люди, которые от роду своего холодны к церкви, или совсем не ходят к общественному богослужению. Крестьянин такой не знает самых первых оснований православной веры, не знаком со священными обрядами, не понимает смысла их и не исполняет вообще христианских обязанностей, не принимая на себя труда понять, что в православно-христианской жизни есть все, что нужно ко спасению. Таковым он делается при условиях, которые от него мало зависят. Прежде всего надо сказать, это бывает в местностях, значительно отдаленных от Божиих храмов, например, на степных хуторах, в глухих поселках, где для крестьянина от святого крещения до брачного венца церкви как бы не существует, где забота по промыслу его поглощает все его существо. Когда же он в детстве отвык или совсем не привыкал к правилам христианской жизни, тогда ему приходится работать над собою, чтобы начать жить по православному. Иной не пытает сил своих для этой работы, а у другого недостает их; тот и другой продолжают оставаться тем, чем кто возрос. Но каждому врождена религиозная потребность: она проявляется в человеке особенно тогда, когда он видит, что не все живут так, как он: другие добрые люди соблюдают праздники, ходят в церковь Богу молиться, в свою пору постятся, очищают себя святой исповедью пред священником и святых Таин приобщаются, а он ничего этого не делает. Если при таком настроении, крестьянину случится столкнуться с молоканином, то ему угрожает опасность совращения; молоканин, всегда ревностный пропагандист, не преминет указать крестьянину вторую заповедь, которая, яко бы, запрещает почитание икон. Довольно и этого, чтобы крестьянина сбить с толку. В особенности легко делается жертвою пропаганды молоканской тот, который умеет читать кое-как. Безграмотный бывает доверчив к грамотному, но не вдруг и не всегда, а грамотный, хотя бы он еле разбирал склады сам, по указанию совратителя, читает в библии место, где говорится об идолопоклонстве. Молоканин постарается при этом доказать простаку, в успокоение совести его, и то, что церковь с ее обрядами не очень нужна для молитв, что причащение благодатью надо искать в Божием глаголе, который в библии…, а исповедоваться заповедано друг другу; почитание святых людей есть человекоугодие, равное идолопоклонству. Притом самозваный проповедник похвастается, что и молокане, когда нужно, соблюдают Господни праздники и посты лучше православных. Крестьянин прежде нерешительно, больше из любопытства, пойдет в молоканское собрание, которое и в глуши всегда под рукою, а потом оно ему понравится во-первых тем, что там поют и читают все божественное, во-вторых для грубого чувства его весьма приятно то, что его – новичка они честят у себя, и он поет вместе с женами и девами; да главное – он в молоканстве не новые обязанности встречает, а те самые правила жизни, в коих он рос. Если есть там небольшая прибавка, то она не только не в тягость, как, например, наши посты и частые праздники в рабочую пору, а в удовольствие для него. Чем совесть его прежде тревожилась, то теперь подавляется иными убеждениями. Вот более общий путь к совращению в молоканство: из православных скорее поддаются искушениям сектантов те, которые в молодости долго жили у них работниками, или целые годы вели с ними какие-нибудь дела в общих экономических интересах и жили как бы одною семьей.

1

Вышло из печати изданное Киевской академией, по случаю пятидесятилетнего юбилея Высокопреосвященнейшего Арсения, митрополита Киевского и Галицкого, его «Толкование на первые 26 псалмов». Продается в редакции «Труды Киевск. дух. академии»; цена три рубля без перес., весовых за три фунта по расст. Кроме того, в журнале «Труды киевской д. академии» за настоящий год напечатано другое произведение Его Высокопреосвященства: «Введение в св. книги Ветхого Завета».

2

Вышла в свет книга под заглавием: «Руководство к Пятокнижию Моисееву», составленное законоучителем Владимирской гимназии, священником магистром Михаилом Херасковым, применительно к программе по преподаванию Св. Писания в духовных семинариях, изданной учебным комитетом при Святейшем Синоде. – Цена 85 коп. без пересылки. – Выписывающие благоволят адресоваться во Владимир на Клязьме, к законоучителю Владимирской губернской гимназии, священнику Михаилу Хераскову. При пересылке должно прилагать с одного экземпляра за 2 фунта по расстоянию. Выписывающие не менее 5 экземпляров прилагают пересылочных с каждого экземпляра за один фунт.

Какие книги были читаны при богослужении?

В первенствующей Церкви не было строгого разграничения между книгами Ветхого завета, принадлежащими к канону и неканоническими. 85 апостольское правило наряду с каноническими книгами перечисляет и все книги александрийского кодекса, под именем чтимых и святых. Подле них же оно ставит и два послания и апостольские постановления, написанные Климентом Римским. Мы можем указать на нескольких отцов и учителей Церкви, древнейших, которые одинаково пользуются книгами каноническими и неканоническими и, приводя места из последних присовокупляют: «так говорит Господь», «свящ. писание, богодухновенное», «пророк» и проч. Причина этого заключается, главным образом, в том, что христианская Церковь приняла кодекс книг Ветхого Завета от иудеев александрийских, где были и неканонические книги, и отцы первых веков не могли с первого раза знать различия между книгами. Этим кодексом пользовались также апостолы (у ап. Павла цитаты по переводу 70). Однако же такое безразличное отношение к книгам Ветхого Завета продолжалось недолго; нужда и обстоятельства времени вызвали со стороны предстоятелей церквей заботливость определить канон и отделить книги, не принадлежащие к нему. Христианские учителя с ранних пор должны были вступить в состязание с противниками, между которыми были, между прочим, иудеи. Палестинцы прямо могли сказать, что цитуемых против них христианскими учителями мест нет в свящ. их книгах. И вот Мелитон Сардийский (ум. 171 г.) исследует, какие книги были в кодексе иудеев. Иудеи делали нарекания, что христиане не имеют верного списка книг Ветхого Завета, – и вот в III веке (у Оригена) мы видим критическое отношение к книгам, не пользовавшимся авторитетом божественным. В следующий век еще яснее становится это разграничение между книгами, и прежнее безразличие совершенно уничтожается после соборного рассмотрения, обсуждения и определения. Взгляд знаменитейших отцов и учителей цервкей восточных и западных сходится с мнением иудеев палестинских, по которому книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, Товита, Маккавейские и др. рассматривались, как не принадлежащие к канону, или неподлинные. Ориген, согласно с Иосифом Флавием, перечисляет канонические книги Ветхого Завета, отделяя неканонические. Его перечень имеет потом цену не только в восточной церкви, у отцов, занимавшихся определением канона (Афанасия Александрийского (Синопсис), Кирилла Иерусалимского, Ефрема Сирина, Григ. Назианзена и Епифания Кипрского), но и в западной церкви – в лице представителей ее (Илария Пинтавийского, Руфина и Иеронима). И с IV века делается общим правилом Церкви следующее положение, рассмотренное отцами и утвержденное соборами: «что только канонические книги должны быть читаны». Собор Лаодикийский (59 пр.) определил, что «не должно читать в церкви неканонических книг, но одни канонические Нового и Ветхого завета». Собор Карфагенский III (пр. 47) говорит: «угодно, чтобы сверх канонических писаний ничего не читалось под именем божественных писаний; другие писания читать можно, но не как Божеские, а как человеческие писания». В 33 пр. этот собор, как и бл. Августин, говорит, что неканонические книги определены правилами Церкви для благочестивого чтения верующим, как книги назидательные, полезные и священные. Назидательными и полезными называет их св. Епифаний. Афанасий Великий говорит, что они назначены отцами для чтения новопоступающим и желающим огласиться словом благочестия³³; Руфин, – что читались в церквах для назидания оглашенных и верных³⁴. Евсевий принимает, что antilegomena Нового завета, хотя и не принадлежали к канону, однако ж были читаны³⁵.

Отделив канонические книги от неканонических, Церковь богодухновенные книги Ветхого и Нового завета считала книгами одинаковой важности. Тот и другой завет Церковь уважала, из того и другого предлагала духовную пищу верным членам своим. Уже в постановлениях апостольских упоминается о четырех чтениях: два были из Моисея и пророков, кроме псалмов, а два из посланий или деяний апостольских и евангелий³⁶. Иустин Мученик упоминает о чтении пророков и апостольских посланий³⁷. Только римская церковь, кажется, в начале делала исключение в том, что во дни, когда совершалась святая евхаристия, опускала чтения из Ветхого завета³⁸. Кассиан говорит, что в Египте за пением псалмов следовали два чтения, одно из Ветхого, а другое из Нового завета. В субботу же и день воскресный, также во дни Пятидесятницы, оба чтения были из Нового завета, – одно из посланий или деяний апостольских, а другое из евангелий³⁹. В других провинциях напротив правильно чередовались чтения из Ветхого и Нового завета. Изданное Мабиллоном чтение Галликанское⁴⁰, по правилу, перед каждым евангелием или посланием имеет чтение (отдел) из Ветхого завета. Сначала, когда еще суббота празднуема была наравне с воскресеньем, кажется, Ветхий завет преимущественно назначен был для субботы, а Новый для воскресенья. После того как день воскресный делается всеобщим и единственным недельным праздником, оба завета соединяются и притом так, что Ветхий завет уступает в превосходстве новому, и чтения из него произносятся перед новозаветными. Против того, то есть что в субботу читали только из Ветхого завета, кажется, высказано определение Лаодикийского собора (пр. 16:17): «Что в субботу должно читать евангелия наравне с остальными свящ. писаниями и псалмы не петь по одиначке, но соединять их с другими свящ. чтениями». Св. Златоуст, обличая слушающих в церкви с небрежением, говорит: «ты, который пришел сюда по пустому, ответствуй, из какого сегодня читали пророка, из какого апостола и о чем читали»⁴¹. Из вышеприведенных свидетельств видно, что известные отделения из Ветхого и Нового завета читались на литургии оглашенных совместно. Тоже мы видим в чине литургии св. Амвросия Медиоланского. В ней положены чтения из свящ. писания: одно из Ветхого, другое из Нового завета. Так было и на востоке до Златоустого. По древним памятникам можно заключать, что предлагать чтение из Ветхого завета за литургией наравне с чтениями из Нового завета в иных местах переставали при Златоусте, в других вскоре после него; а потому вероятно, что перенесение чтений Ветхого завета на вечернее служение принадлежит св. Златоусту⁴².

Римская и галликанская литургия определяет для великой субботы и для навечерия пасхи 12 или даже 24 чтения из В. завета, которые носят название Prophetiae. В древней церкви этот день образовывал собою переход к новому церковному году и рассматривался, как средостение между Ветхим и Новым заветом. Поэтому, и чтения из пророков приурочивались к тому дню, за которым следовал год, начинавшийся праздником христианской пасхи, – означая тем, что сила Prophetiae в христианстве, потому что в нем он нашли свое исполнение.

Религиозное чувство древних христиан так было сильно, что они не ограничивались одними чтениями священных писаний; их вниманию предлагались и другие назидательные сочинения; в общественных собраниях читались некоторые апокрифические и церковные писания. Сюда принадлежат:

а) Книги, приписываемые ап. Петру: κήρυγμα (praedicatio Petri) и ἀποκάλυψις (Revelatio Petri)⁴³.

b) Διδαχαὶ τῶν ἀποστόλων (Krabbe сравнивает их с апостольскими постановлениями (см. 57)) преимущественно для оглашенных⁴⁴.

с) Пастор Ермы (Pastor Ermae), мужа апостольского⁴⁵.

d) Первое послание Климента Римского к коринфянам, которое уже в апостольских правилах (85), называется чтимым и святым⁴⁶.

e) Беседы знаменитейших отцов Церкви, именно: Ефрема Сирина (преимущественно), Григория Назианзена, Василия Великого, Златоустого, Августина и др.⁴⁷.

f) Публичные символы и правила веры, декреты соборов, послания епископов, эдикты начальников и друг.⁴⁸

За приветствиями от академии, университета и семинарии, следовали приветствия от Киевского съезда мировых судей, от Киевского общества садоводства и некоторых других учреждений. Затем депутат от Костромской епархии, родины Высокопреосвященнейшаго, ключарь Костромского Кафедрального собора протоиерей П. Островский, читал адрес от Костромского духовенства. Указывая, что день юбилея Высокопреосвященнейшаго Арсения есть день радости всей русской церкви, адрес говорит, что Костромская епархия имеет особенные побуждения радоваться и торжествовать. «В Костромской епархии Богом даровано тебе родиться, здесь ты получил воспитание и образование, приготовившее тебя к высокому служению твоему, отсюда десница Божия по разным путям жизни возвела и привела тебя на настоящее первое место российской иерархии. Костромской епархии ты слава, честь, радость, утешение и надежда. Родственную связь с нею ты возвысил, умножил и укрепил многими благодеяниями иноческим обителям, храмам, учащемуся юношеству и духовенству. Родичей твоих, милостивейший архипастырь, ты встречаешь всегда везде с особенною благостью и с отеческим приветом». С этим приветствием протоиерей Островский поднес высокопреосвященнейшему юбиляру святыню Костромскую, Феодоровскую икону Божией Матери. В ответ на этот привет с родины Высокопреосвященнейший с чувством сказал протоиерею Островскому: «Родной я голос слышу в вашем приветствии и родную святыню встречаю в подносимой мне вами иконе, и потому естественно в моем сердце возбуждаются чувства наиболее отрадные. Прошу вас передать своему архипастырю и всему духовенству с их боголюбивою паствою мою живейшую признательность за их добрую доныне память о моем недостоинстве».

После приветствия от костромского духовенства, Высокопреосвященнейшего юбиляра приветствовал речью настоятель нежинского монастыря архимандрит Иероним Гепнер. Он сказал между прочим: «Ваше Высокопреосвященство всюду являли ту же ревность, ту же неутомимую деятельность, тоже умение жить и ладить, которые отличали вас в каждом из пройденных вами поприщ; особенно же помнить вас Тамбов, где Ваше Высокопреосвященство столь крепко и успешно противостали молоканству, что преемникам вашим оставалось только поддерживать и продолжать начатое вами, – и Варшава, где по отзыву лиц высшего клира латинского, с коими случалось мне встречаться, никогда бы не дошло до событий 1863 года, если бы пребывание ваше там продлилось до того времени. – Ученик учеников Вашего Высокопреосвященства, взысканный вниманием и милостями вашими приемлю смелость поднести Вам, благомилостивейший отец и архипастырь, в память пройденного вашим Высокопреосвященством пятидесятилетия и в знак искреннейшей моей догробной и загробной благодарности, как знатоку и бывшему наставнику библейской экзегетики, этот экземпляр Вульгаты, напечатанный в 1475 году и бывший некогда в употреблении у Мартина Лютера, как это показывают собственноручные его заметки, с покорнейшею просьбою передать эту редкость нашей Almae Matri – Киевской духовной академии, которая, может быть, со временем примет на себя труд при помощи этого издания и древних латинских отцов поверить Вульгату, по определению Тридентского собора изданную Сикстом V, а после исправленную Климентом VIII, – каковой труд, совершенный добросовестно и напечатанный на латинском или на одном из новейших языков, не мало бы посодействовал к приведению разъединенных в единение с кафолическою Церковью и был бы достойным памятником славной и многополезной пятидесятилетней деятельности Вашей». На это приветствие Высокопреосвященнейший отвечал с остроумною шуткой: «И за усердное приветствие Ваше и за доброе приношение латинской библии древнего издания благодарю. Я воспользуюсь первым для своего утешения, а академия последним, куда я передам его для предъявления свету своих критических на оное замечаний. Не скрою впрочем от Вас, что непогрешимый папа, конечно, будет ими недоволен; но не на нас, а на вас грех останется. Готовьтесь к ответу».

После сего некоторые другие частные лица с приветствиями юбиляру подносили свои ученые труды, и наконец секретарь консистории М. Хижняков читал письменные приветствия и телеграммы, присланные Высокопреосвященнейшему митрополиту из других городов и мест. Высокопреосвященнейший выслушивал все приветствия стоя в мантии и отвечал на каждое словом благодарности, отеческой любви и мудрого пастырского назидания. По окончании всех приветствий, маститый архипастырь обратился ко всему собранию со следующею, исполненною живого чувства и обильного назидания, речью:

«Возлюбленные о Господе чада и братия, господа и отцы!

«Глубоко я тронут выражениями общего вашего внимания и сочувствия к моему недостоинству в день, для меня во всех отношениях достопамятный: вчера я, назад тому ровно пятьдесят лет, в С.-Петербурге, в Александроневской лавре, в день также как и ныне воскресный, удостоился получить, по милости Божией, высокий даръ благодати священства, а сегодня, в великий праздник Преображения Господня, сподобил меня Господь в первый раз совершить священнодействие Тела и Крови Христовой и при сей бескровной жертве с особенным наслаждением воспомянуть самоустно всех моих присных и знаемых, живых и умерших, благонадежно повергая их и себя в благоволение Божие. Живо помню эти дорогие для меня и неизреченно сладостные минуты, когда душа моя, обновленная и оживленная силою и действием новопринятой благодати, в смиренной молитве и притрепетном благоговении легко и удобно возносилась к Богу-благодетелю. Благодарю вас, возлюбленные, за ваше благосклонное участие в этом весьма важном для меня событии и от всей души призываю на вас и дела ваши благословение Божие вседейственное и всесовершительное.

«Такое лестное для меня с вашей стороны заявление тем большую в глазах моих имеет цену, что вызвавший оное случай, еще, как может показаться иным, не достиг своей полноты и зрелости: он представляет собою пятидесятилетие моей служебной деятельности только в сане священства, для полноты же моего священноначальственного пятидесятилетия не достает еще восьми лет; но любовь ваша не захотела ожидать сего последнего предела, не дерзая простирать своих надежд далее настоящего, и таким образом опередила, так сказать, самое время, заставив его служить себе ранее часа урочного, а недостающее в нем восполнив избытком своего усердия. Явление, в современном мире не часто встречающееся, и потому особенно отрадное и утешительное!».

«К довершению дела любви вашей и увенчанию его достойным образом благовременно к нам являются с высоты Престола Царского милостивое слово Царское, и от верховного священноначалия российской церкви освятительное благословение, и от боголюбезных архипастырей областей соседних, почтивших мерность нашу своим пришествием, братолюбное общение, и от начальников края и представителей властей гражданской, военной, духовной и учебной благотворное содействие и от всех чинов и сословий и некоторых окрестных мест паствы благожелательное соучастие».

«Все это однако же отношу я не к моим личным заслугам и достоинствам, которых не дерзаю усвоять себе, но к особенной милости Божией, от дней юности моей в сиротстве и нужде проведенных, до настоящей моей старости и престарения, ко мне явленной и являемой. Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми?

Воздам мои усердные, хотя и недостойные молитвы Богу Вышнему за Благочестивейшего Царя нашего и за все, яже во власти суть, за святую православную Церковь, яже есть столп и утверждение истины, за святейший правительствующий Синод, в устах коего глаголы жизни вечные, за возлюбленную мою паству киевскую и Св. Киево-Печерскую лавру с братиею и за все паствы и учреждения, доныне в моем управлении бывшие, за всю землю русскую и все исполнение ее, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте, утверждены в вере и надежде и в любви вкоренены и основаны, ничтоже по рвению и тщеславию делающе, по смиренномудрию друг друга честью больше себе творяще, не своих си кийждо, но и дружних смотряюще и друг друга тяготы носяще, да исполнится закон Христов, и таким образом все распри и раздоры, все ненависти и зависти, клеветы и тяжбы и всякие другого рода непотребства и бесчинства, как негодные плевелы, с самым корнем исторгающе из сердец своих, созиждем благо общее и частное на основании твердом и незыблемом».

«Но, предлагая, по долгу пастыря, молитвенную помощь мою вам, я еще более вас в той же помощи нуждаюсь от вас. Припомните заповедь ап. Иакова: молитеся друг за друга, яко да исцелеете и, последуя его внушению, соедините молитвы ваши ко Господу Богу с моею и о моем недостоинстве, да даст Он мне, по благости своей, провести остаток дней моих мирно и покойно, благопотребно и благоуспешно, – вообще достойно моего звания и служения в надежде жизни вечныя».

С глубоким вниманием и высоким духовным утешением выслушано было присутствующими это слово, столь возвышенное по мысли и столь трогательное по искренности чувства и силе назидания. В день юбилея глубокочтимого архипастыря слово это являлось для слушателей по истине отрадным выражением и высоких свойств души говорившего и общего характера его пастырства и учительства.

Было около половины третьего часа, когда окончились все приветствия и заключительная речь самого юбиляра. Только тогда он дозволил иподиаконам снять с себя мантию и оставил место, на котором стоял, выслушивая приносимые ему приветствия.

В три часа для всех гостей и почетного духовенства предложена была обильная трапеза. Обедавших было около 200 человек. Первый тост Высокопреосвященным митрополитом провозглашен был за здравие и благоденствие их Императорских Величеств, Государя Императора и Государыни Императрицы и всего царствующего Дома. Тост этот был принят с особенным одушевлением; все присутствующие отвечали неоднократным ура, а певчими пропет был гимн: Боже, Царя храни. Затем следовали тосты за святейший правительствующий Синод и Высокопреосвященного юбиляра митрополита Арсения. Громогласное: многая лета, пропетое всем собранием, было выражением единодушно-искренних чувств собрания к доблестному юбиляру. После следовавших за тем тостов и многолетий за высоких гостей, Высокопреосвященных архиепископов–Платона Новочеркасского, Димитрия Херсонского, Нектария Харьковского, Леонтия Каменец-Подольского и епископов Иоанна Полтавского, Феодосия Екатеринославского и Порфирия Чигиринского, – благостный архипастырь-юбиляр снова удостоил собрание своего любвиобильного слова, обращенного теперь главным образом к представителям киевской паствы его. Он сказал следующее: «Высоко ценю я честь, которую вы оказываете мне благосклонным вашим вниманием и сочувствием к моему пятидесятилетнему служению Церкви и отечеству сначала на ученом и учебном, а потом на иерархическом поприщах в десяти местах обширной России, под благословенною державою трех монархов и душевно благодарю вас.

«Киевская епархия, по судьбам Божиим мне доставшаяся, составляя в ряду прочих, в моем управлении бывших, венец моего служения, в тоже время указывает мне и на конец моего земного пришельствия. От всего сердца радуюсь и благодарю Господа Бога, что Он судил мне провести остаток дней моих среди вас, возлюбленные, коих неложные признаки любви искренней я постоянно видел и вижу к себе и благодарно приемлю, и которые примерною ревностью своею по вере и благочестию и особенным усердием к святыне храмов Господних и к совершаемому в них богослужению достаточно оправдываете свое происхождение от тех предков своих, которые о пребывании своем в цареградском храме сказали св. Владимиру: мы не знаем, на земле или на небе были мы, а знаем только, что там присутствует Бог, – и тем меня утешаете и радуете; среди этого священного града, в котором в первый раз воссиял свет Христовой веры и озарил всю землю Русскую; среди сей святой Лавры, которую столько чудес благодати Божией основали и прославили; среди многочисленного сонма Богоугодников Печерских, при подножии которых, как надеюсь я на милость Божию, сподобит меня Господь и почить сном вечным».

«Благословен Господь Бог вся тако устроивый по своему милосердию! Утверди Господи, еже возглаголал еси о мне рабе твоем и во предния дни».

«А вы, возлюбленные, своим вниманием и сочувствием к моему служению умножая умножаете благодеяния ко мне Божии. Да воздаст вам за сие Господь своею милостию и щедротами».

«Я же с своей стороны предлагаю тост за здоровье г. генерал-губернатора и главнокомандующего войсками со всем их чиноначалием и градского головы князя Сан-Донато со всем городским обществом».

Эта дышащая любовью речь архипастыря произвела глубокое впечатление. Для собравшихся свидетельствовать чувства признательности и уважения своему архипастырю, его слово любви и благословения им было высшим и отраднейшим утешением.

После тоста, предложенного в заключении речи Высокопреосвященнейшаго, следовали тосты за киевское духовенство и киевскую паству, за благоденствие Киево-Печерской лавры, за Киевскую духовную академию, семинарию и училища, за университет св. Владимира и за здоровье всех гостей.

Был уже шестой час вечера, когда окончилось торжество. Не смотря, однако же, на позднее время и утомление, высокопреосвященнейший юбиляр еще немало времени напутствовал прощавшихся гостей словами внимания, любви и благословения.

8 августа высокопреосвященный митрополит удостоил принять обед, предложенный ему киевским духовенством, академией и семинарией, к которым присоединились некоторые из профессоров университета и гражданских чинов. Обед этот почтили своим присутствием все преосвященные, прибывшие в Киев для юбилейного торжества и все высшие лица гражданского и военного ведомства, принимавшие участие в торжестве 6 августа. Обедающих было около 150 человек. Обед был в квартире ректора духовной академии. В зале обеда был поставлен портрет юбиляра, изящно украшенный гирляндами из цветов. За обедом после первого тоста за Государя Императора, принятого с обычным одушевлением, ректор академии, архимандрит Филарет, провозгласил от имени академии тост за здоровье высокопреосвященнейшего митрополита, высокого попечителя академии и покровителя духовного просвещения. При этом профессор В. Ф. Певницкий от лица академии произнес речь, в которой изображал заслуги высокопреосвященнейшего юбиляра в деле науки и образования. Он сказал между прочим: «Высоко чтимы академией дела Вашего архипастырского управления, снискавшие Вам повсюду славное имя; но по роду ея служение ей особенно близка и дорога Ваша плодотворная деятельность на пользу духовного просвещения. Академии приятно вспомнить, что первое служение ваше было посвящено науке в однородном ей высшем духовно-учебном заведении в С.-Петербурге. 50 лет тому назад, тотчас по окончании вами курса академии, на вас возложено было преподавание основной богословской науки о св. Писании в той академии, в которой вы получили окончательное образование, и Вы на посте наставника академии сразу явились достойным представителем и деятелем науки и своею профессорскою деятельностью обратили на себя общее внимание. Лекции вами читанные, вполне отвечавшие научным требованиям времени, были замечательным приобретением русской православной науки. Они пролили много света на область, мало у нас исследованную, и хотя не были в свое время напечатаны, но получили широкую известность и их на долгое время усвоила в руководство себе наша духовная школа. Не долго продолжалось Ваше служение в звании наставника академии. Бывшая комиссия духовных училищ видела в Вас сильного деятеля, на которого, с полною надеждою на успех, можно было возлагать сложные и трудные поручения и в первые годы Вашего служения переводила Вас с места на место, в видах исправления и возвышения тех учреждений, которые поручались вашему управлению. И доныне Могилев и Орел, Рязань и Тверь помнят Вас как образцового ректора, умевшего вводить везде образцовый порядок и восстановлять его там, где было допущено запущение. По рассказам, связанным с Вашим именем, в учреждениях, Вами управляемых, не было застоя, вялости и уклонений от правильного хода жизни: бодро в строгом порядке шли они к своей цели по предначертанному пути, как корабль при опытном и искусном кормчем, и среди других Вы являлись первым неутомимым деятелем, во все вникающим, все принимающим на свои руки и всех возбуждающим. Здесь в новой форме продолжалось Ваше служение духовному просвещению, начатое в академии, и этого служения Вы не оставляли и тогда, когда приняли на себя труды архипастырского управления, сильным просветительным словом и направляющею волею всегда и везде стараясь давать строгое православно-христианское направление научно и учебно-педагогической деятельности. Но и независимо от этого просветительного влияния от Вас получала прямые богатые вклады наша наука. На юго-востоке России Вы обратили внимание на религиозные болезни нашего народа, и дали наставления пастырям Церкви касательно обращения с уклоняющимися в сектантство, – наставления, которые весьма высоко ценит практическая богословская наука и которые считаются незаменимым руководством и доныне. На юго-западе России, где, по судьбам Промысла, Вам назначено прослужить наиболее продолжительное время, Вы зорким глазом раскрыли спутанные временем отношения; для вас ясна стала многострадальная история края и среди многосторонних трудов церковного управления Вы находили время подавать сильный руководительный голос по вопросам церковно-исторической науки, к которому с благодарностью прислушивалась духовная школа и наша академия в особенности, когда Вы были еще вдали от нас.

«Когда Вы явились нашим непосредственным начальником, мы увидели в Вас такого мудрого и благостного правителя, какого только могли желать и к чувствам глубокого уважения, какие издавна привыкла питать к Вам академия, Вы заставили нас присоединить самую полную преданность и нелицемерную любовь. Для нас дороги Ваши истинно-отеческие отношения, полные благости и снисхождения, с какими Вы приближаете нас к себе, входите в наши нужды и великодушно дозволяете нам высказывать пред вами свои желания и воззрения. В этом внимании и участии, каким Вы награждаете нас, мы видим дело не одной Вашей личной доброты, но и выражение Вашей любви к науке, которой служить мы призваны, выражение Вашей заботливости о возвышении религиозного просвещения. Служа науке веры, мы постоянно встречали и встречаем Ваше милостивое ободрение в трудах своих и в близком общении с Вами почерпаем силу оживления и укрепления для своей деятельности. Академия видела и чувствует, что от Вас всегда готова для нее сильная поддержка. Не раз Вы спешили удовлетворять нашим нуждам прежде, чем мы успели высказывать их пред вами. Свое постоянное содействие просвещению в духе веры Вы запечатлели щедрыми пожертвованиями на это дело, – пожертвованиями, которых не забудут наши преемники и потомки до тех пор, пока будет существовать Киевская академия. Все это неизгладимыми чертами записало имя Ваше в летописях старейшего из училищ всей России.

«Но ваша благотворная ревность по просвещению чувствуется не нами только, представителями духовной науки. Все знают, с какою энергией взялись Вы за дело народного образования, и какой сильный толчок дали ему учреждением церковно-приходских школ в своей епархии. Все знают, с какой заботливостью Вы охраняли доброе направление народного образования в виду брожений нетвердой мысли, прежде чувствовавшихся в нашей атмосфере. Ваш пример был возбудительною силою для других и Ваша деятельность по народному образованию заслужила Высочайшего признания и с горячим сочувствием была приветствована многими высшими учеными учреждениями.

«В настоящий час, – заключил оратор, – я приглашаю всех сочувствующих просвещению в духе веры и Церкви пожелать многих и многих лет нашему благостному и высокомудрому попечителю, нашему незабвенному и доблестному архипастырю».

С живейшим восторгом принят был этот тост за глубокочтимого юбиляра и с искренним одушевлением присутствующими пропето было троекратное многая лета. Когда смолкло многолетствование, маститый архипастырь обратился к собранию с следующею речью:

«Мне приятно видеть представителей науки духовной и светской с представителями местной иерархии и городского общества, соединенными в одном общем желании почтить меня своим сочувствием к совершившемуся по милости Божией пятидесятилетию моего учебно-иерархического служения православной Церкви и отечеству. Это значит, что наш старый Киев не забыл и не потерял своей духовной славы – служить в одно и тоже время центральным пунктом и научного образования, и религиозного преуспеяния, но с течением веков обогащенный опытами жизни и откровениями свыше расширил и умножил оную, прояснив и очистив просветительные начала, и из других чуждых сфер пришедшие и оценил каждое из них по достоинству, не отвергая в них полезного и не увлекаясь блеском фразы бессодержательной или фантастической гипотезы, облеченной в форму вероятностей заманчивую. Здесь наука и Церковь не стоят и не идут одна против другой вразрез во всеоружии, но каждая идет своим путем скромно и осмотрительно к одной и той же цели – к охранению и подкреплению евангельской истины, для блага человечества, и к обличению и посрамлению современных софизмов, потрясающих и губящих, в глазах наших, народы и царства. Вот почему я всякий раз, когда бываю среди вас в стенах сей святой обители, оглашенных мудрым словом мужей избранных, пронесших свет наук чрез все наше любезное отечество и водворивших оный в краях самых отдаленных, от морей Черного до Балтийского, от Ледовитого до Каспийского, нахожу особое удовольствие и выношу отсюда воспоминания приятные и приобретения полезные. Нужно ли припоминать здесь имена мужей сих знаменитых и для всех нас дорогих? Думаю, не нужно: потому что все их хорошо знают и без нашего напоминания; притом же они столь многочисленны, что, при настоящем случае, и перечислить их не возможно. Одно великое имя иерарха великого Петра Могилы, оказавшего услуги отечественной Церкви незабвенные, блистает золотым венцом на главе киевской Могилянской академии и, собою без слов, яснее слов, указывает на все другие – в ряду блистательном, конца которого глаз не достигает. Итак, за благоденствие и пресияние Киевской духовной академии с духовною семинарией, университета св. Владимира с его учебными заведениями, и всего киевского духовенства и городского общества, сыновние чувства к этой alma mater питающих, предлагаю задушевный тост».

С глубокою благодарностью выслушана была присутствующими эта исполненная мысли речь, столь метко характеризующая надлежащие отношения между наукою и верою и столь сочувственно представляющая образец таких отношений в исторических задачах Киева и Киевской академии.

Затем кафедральный протоиерей Киево-Софийского собора И. Г. Лебединцев провозгласил тост от имени духовенства за киевского архипастыря, всегда шедшего впереди своей паствы; за ними ректор университета св. Владимира Н. Х. Бунге, после краткой речи об отношении высокопреосвященного митрополита к университету и о действенной силе его благословения для деятельности университета, провозгласил тост за почетного члена университета св. Владимира высокопреосвященного митрополита Арсения. Затем, после тостов за иерархов, почтивших своим присутствием обед, за начальника края и других присутствовавших представителей военного и гражданского ведомств, протоиерей Н.А. Фаворов произнес речь, в которой, представив особенное значение торжества, – именно то, что в этом торжестве приняли участие лица разных званий и положений, выводил отсюда заключение, что деятельность высокопреосвященного митрополита высоко ценится представителями разных кругов общества, и у всех их есть одинаковые начала, могущие соединять всех в одно общество – и эти начала суть начала религии и Церкви, которым посвящена деятельность высокопреосвященного юбиляра. После сего настоятель Нежинского монастыря архимандрит Иероним Геннер сказал высокопреосвященному приветственную речь на латинском языке, на которую высокопреосвященный юбиляр отвечал также на латинском языке; за ним некоторые другие из почетных гостей выражали высокопреосвященнейшему юбиляру чувства своего глубочайшего уважения. В заключение всего Киевский генерал-губернатор князь Дондуков-Корсаков и городской голова предложили тост за ректора академии, а кафедральным протоиереем Н.Г. Лебединцевым провозглашен тост за старейшего из протоиереев Киевской епархии присутствовавшего на обеде, 90-летнего старца Иоакима Игнатовича, пятидесятилетие священства которого исполнилось за 15 лет перед сим.

(Оконч. в след. №)

Во всяком случае – если главный член в православном семействе совратился, то он всеми мерами старается увлечь за собою всю семью свою, и всегда почти успевает в этом. В настоящее время это делается так: когда совратившийся отец решается объявить себя формально сектантом, он подает к министру внутренних дел обычное прошение⁵⁰ о дозволении «следовать евангельскому закону по молоканской секте», как они большею частию выражаются, не от себя только, а непременно пишет вместе и от жены своей и детей с женами и детьми их, несмотря на несогласие кого либо из них, и даже не спрашивая тех, от кого чают встретить отказ. После того редкие, и – только разве жена или сноха совратившегося, выдерживают все невзгоды и искушения от него: большею частию в год-два терпение им изменяет, и они сначала против своей совести, против желания родных-православных, с мучительною скорбию начинают жить по-молокански, а потом сживаются с своим положением⁵¹. За матерью все дети оставляют церковь.

В насильственных совращениях мы видим причину того, что в молоканских семействах женщины, бывшие когда-нибудь православными, большею частию и остаются навсегда расположенными ко всему православному; это видно из того, что они почтительнее и добрее других сектантов к духовенству, к крестному ходу относятся не без благоговения и охотно пользуются случаем втихомолку побывать в правосл. церкви, наприм. на великопостных ночных бдениях (стояниях,) на пасхальной утрени; они и в православие легко возвращаются, но тогда, когда переживут все препятствия, и если дети их не успели возмужать и окрепнуть в молоканстве. Так или иначе – случаи совращения последнего рода выходят значительными от того, что бывают не одиночны, как первые, а целыми семьями, где за одним бессознательно или насильственно следуют в молоканство 10–20 и более душ, считая с детьми. А в прежние годы, когда не легка была ответственность за отпадение от правосл. Церкви, решившиеся всей семьей быть сектантами, старались все вместе объявлять себя таковыми, – для того, чтобы легче было переносить мытарства суда, следовавшие, бывало, за совращением; для этого разными путями они приобретали себе каких бы то ни было товарищей и сколько возможно в большем количестве. Вот от чего эти совращения представляются многочисленными – в следственных архивных делах, из коих г. Ливанов черпает свои факты. Ныне, впрочем, сектанты мало стали заботиться о товариществе; теперь всяк сам удобно может вести свои дела.

Вот все, более общие, пути совращений в молоканство, которые указывают, где заключается причина этого печального зла. Нельзя не сознаться, что православная Церковь много теряет и от недостатка нравственности и опытности в пастыре, от холодного внимания его к слабым чадам ее; но если бы сам народ был развитее, имел бы какие-нибудь христианские понятия, тогда и недостатки пастырского внимания менее бы значили в деле совращения. Итак, в невежестве народа – существенная причина совращений его из православия. В этом, впрочем, инде сознается и сам г. Ливанов, когда спокойно рассуждает о причинах совращений, как, например, в 3 т. на стр. 456.

Далее г. Ливанов в своих похвалах молоканству говорит, что отпадшие от православия в эту секту «учение Христа положили в основу своей жизни… создав себе жизнь строго библейскую».

Да, на такой несокрушимой, божественной основе, как учение Христа, созидалась и созидается святая дивная жизнь угодников Божиих в Церкви Христовой; но г. Ливанов находит праведников не в православной Церкви Христовой, которая даровала нам святых апостолов, великих святителей, мучеников и других дивных угодников Божиих, а – в молоканской секте… Такое высокое понятие о молоканах у г. Ливанова высказывается само собою во всех похвалах, усердно рассыпанных в честь молокан во всех статьях о них и по всем томам. – Нет, г. Ливанов, от горького не родится сладкое. Молоканство, возникшее в России, по вашим же словам, в невежественной массе, не могло улучшить нравственности своих последователей; молокане, как показывает жизнь, всегда грубее и безнравственнее православных, среди которых они живут. Не знавший первоначальных оснований православной веры, непривыкший к правилам христианской жизни, от того огрубевший, всецело перешедший в молоканство, когда порвет остатки спасительных уз, связующих его со святой Церковью, как разнузданный молодой конь на воле, начинает жить, как ему самому хочется. Им овладевает грубый эгоизм, под влиянием которого ему кажется, что он по Божию писанию стал умнее соседей, головою выше своих родителей православных, и след. годится для них наставником. И действительно, привыкший на своих собраниях принимать участие в беседе со своими старцами, – он пользуется всяким удобным случаем, чтобы других учить, чтобы пред православным хулить святую веру и хвалиться своим учением. Такое самохвальство пред равными себе, пред высшими же, – особенно пред чиновниками, которые всегда сектанту мерещатся какими-то пугалами, – ханжество, пронырство, низкая лесть, эти корыстные качества, немыслимые в православном крестьянине, в крови всякого молоканина, не говоря уже о тех, которые у них почтены лестным именем старцев или наставников⁵². Кто это фактически знает, тому нисколько неудивительно, если г. Леванов, в бытность свою проездом в гостях у старцев молоканских, прельстился относительно-умными их речами, поверил сказкам их о своей любвеобильной жизни семейной, о воспитании детей, опеке сирот своих и проч⁵³. Нет, г. Ливанов, чтобы человека узнать, надо, по русской пословице, с ним три пуда соли съесть, иначе – три года вместе прожить, а с молоканином, при их обычном притворстве, подозрительности и лести пред высшими, надо 6 пудов съесть, чтобы понять его. Г. Ливанов очень доверяется еще донесениям гг. начальников губерний о молоканах. Не верю я донесениям этим. Сами начальники и их ревизоры, бывало заезжавшие в деревни большею частию только для перемены лошадей, меньше всего могли узнать молокан, каковы они, а годовые донесения бывших окружных начальников или исправников – не более, как формализм, достававшийся им по наследству. Другое дело, если бы автор повестей о молоканах попользовался отчетами миссионеров, назначаемых, бывало, для увещания молокан, донесениями священников из приходов, зараженных молоканством, или их благочинных. Как служители православной веры, защитники прав Христовой Церкви, они по прямой обязанности своей писали о них много, ничего не скрывая. Не думаю, чтобы г. Ливанов, имевший в руках целый архив министерства, не ведал их донесений и отчетов, а между тем этот чистый источник оставлен у него без внимания. Впрочем и чистый источник можно помутить. Рукопись преосв. Иакова, напеч. в сент. кн. «Прав. Обозрения» за 1858, была и в деле у г. Ливанова, однако же он не взял из нее ни одного скандального факта к помрачению мудрости и добродетельной жизни молокан. Были у него дела о молоканах и из консисторских архивов, напр. Тамбовской, Московской (в статьях о местных молоканах) и др. епархий; но здесь, как и в прочих источниках, он видел и брал для своих статей только факты бессилия, униженности, невежества духовенства. Но… воротимся к вопросу о личных качествах молокан. Г. Ливанов говорит: «они создали себе жизнь такую, которая высоко подняла их над православными», – это постоянная мысль, преусердно проводится им во всех томах его сочинения: а я говоря: «они были плохие люди в православной Церкви, а в молоканстве делаются еще хуже». Он все сказания о них основывает главным образом на собственном своем наблюдении и на самохвальстве самих молокан пред гражданскими чиновниками⁵⁴. Такие основания мы считаем совершенно неосновательными, и потому не верим ему. Конечно, и нам не поверят, если мы фактически не докажем, что молоканство не исправляет нравственности последователей своих, а, напротив, еще более развращает их; поэтому обращаемся к фактам.

За доказательствами справедливости сказанного лучше всего обратиться к волостному суду, действующему на новых правах в обществе, где православных в последнюю ревизию (в 1858) муж. пола до 2500, а молокан до 1000 душ (эту пропорцию составляют они и поныне в отношении к православным). О добросовестности, разумности и трезвости этого именно суда, на который ссылаюсь, хорошо известно не только уездному, но и губернскому начальству, и в добавок в судьи здесь с некоторого времени допустили и из молокан – 2 (всех же с православными 6 человек). По книге постановлений этого суда оказывается: от 1 января 1871 года по июнь месяц сего 1873 г., следовательно в 2½ года, судимых за воровство, мошенничество, пьянство, развратную жизнь, и по семейному раздору – православных было 44 души, а молокан 47, в числе коих 27 природных сектантов, остальные 20 д. совратившиеся в разное время из православия. Порознь: судимых за воровство и неразлучное с тем пьянство и развратную жизнь было православных 7 муж. и 2 жен., молокан – 18 и 1; за одно пьянство или распутство: православных 9 муж. и 1 жен., молокан – 5 и 1; за одно мошенничество разных видов: православных 4 муж. и 1 жен., молокан – 19 и 1.

Остальные отвечали за драку, грубость пред властями и по семейному раздору – те и другие в равной мере. Притом надо заметить, что тут православных, судимых за воровство, пьянство и развратную жизнь, едва ли можно считать наряду с православными того же общества: они только формально не отказывались от святой Церкви, но все никогда не бывают в ней и живут совершенно по-молокански.

В каком порядке читались книги Священного Писания?

В первые века христианства не был определен каким-либо постановлением порядок, в каком должно быть читано Священное Писание; тогда этого и не могло быть, потому что канон Нового Завета не был еще заключен; а иудейские парасхи и отделы гафтар, при книгах Ветхого Завета, не могли соответствовать и удовлетворять нуждам христианских слушателей. Тогда от усмотрения и назначения епископа зависело, какой отдел из Священного Писания должен быть читаем в известный день. И мы, действительно, встречаемся с таким правом епископов даже и в те периоды жизни христианской Церкви, когда библейский канон был уже вполне определен. Канон определял, какие книги могут и должны быть читаны; но он ничего не определил о том, когда и в каком порядке, все или по частям, должны быть читаны канонические книги. Это предоставлено было усмотрению епископа, зависело от обстоятельств времени и места, или же условливалось местными обычаями.

Что епископы еще в IV и V вв. пользовались правом выбирать и назначать известный отдел Св. Писания для чтения, это открывается, между прочим, из того, что св. Афанасий (в apol. II contra Arian. p. 717) и блаженный Августин (in ps, 138 p. 650) присвояли себе это право. Последний говорит: «послушаем краткий псалом, который повелим петь чтецу» и т. д. Но в IV же веке уже начали ограничиваться права епископов в этом деле. В предшествующие периоды народ приучен был к некоторому установившемуся порядку в чтениях, и неохотно смотрел на уклонение от него. Это ограничение прав епископа открывается из свидетельства того же бл. Августина. В одной из своих бесед⁵⁶ он рассказывает, что в великий пяток он старался о прочтении истории страданий Иисуса Христа, по евангелисту Матфею, и эту историю желал передать в связи с повествованием о том всех 4 евангелистов. Народ показал свое неудовольствие, пришел в замешательство, и по этой причине Августин удовольствовался только древним обычаем.

Без сомнения, епископы выбирали и приурочивали к известным дням такие чтения, которые имели к ним отношение, или выражали собою сущность и характер этих дней.

При обыкновенных (повседневных) и продолжительных чтениях, во дни, когда не была совершаема св. евхаристия, кажется, в чтениях придерживались того порядка библейских книг, в каком располагались они в каноне. На это указывают составленные для назидания верующих чтения (лекционарии).

Но с наступлением праздничных дней и др. христианских установлений происходила перемена и уклонение от порядка обыкновенных чтений, как свидетельствует Августин: «помнит святость ваша, – говорит он слушателям, – что мы должны толковать 2 Евангелие от Иоанна, по порядку чтений. Но поскольку теперь примешано торжество святых дней, в которые положено читать в Церкви из Евангелия, так как эти дни годовые (ежегодные) и другое не может быть читано, то мы прерываем этою необходимостью порядок; но не (совершенно) опускаем»⁵⁷. Из этого места ясно, что уже тогда определены были certae et annuae lectiones, quae aliae esse non possint. В IV в. и даже ранее (III в.), действительно, в чтениях заметно приспособление к духу дня или праздника, и чтения Евангелия и книг апостольских стали совершаться по началам. Начало сего распределения скрывается в древности, и нет возможности с точностью определить его. Так св. Ипполит, живший в III веке, свидетельствует, что в день Рождества Христова читалась первая глава евангелия от Матфея⁵⁸. В беседе на Богоявление или Крещение Господне, он, между прочим, высказывается так: «вы слышали о воде»; следовательно, в этот день читалось сказание евангелиста о крещении Иисуса Христа. Для праздника Пасхи назначено было читать историю воскресения и притом так, что евангельские повествования следовали в порядке между собою. Это открывается со всею очевидностью из приведенного Бингамом⁵⁹ места Августина. Августин говорил беседу на св. Пасху (139): «В эти дни, так как помнит любовь ваша, торжественнее читаются евангельские сказания (чтения), простираясь до воскресения. Serm. 140: Вчерашнее Евангелие – это то, что читано было ночью (в Вел. субботу) из благовестия о воскресении Христовом. И читано из Евангелия, по Матфею. Сегодня же, как вы слышали, что произнес чтец, изложено нам воскресение Господне, как написал евангелист Лука. Serm. 104 (Fer.. III): ибо сначала читано по Матфею, вчера же по Марку, ныне по Луке. Serm. 148 (Fer. IV): и сего дня чтение произнесено о том, что сделано после воскресения Господня, по ев. Иоанну». Св. Златоуст повествует, что, «по чиноположению Церкви, в день страдания Спасителя или в Великий пяток, читалось все, что относится к Его кресту, а в Великую субботу повествование о Его предании, распятии, смерти и погребении, что в день Пасхи читалась история Его воскресения и в каждый день читалось то, что в оный случилось».⁶⁰ Из дошедшей до нас беседы Прокла, патр. Константинопольского, ученика Златоуста, на св. Пасху и на слова: «в начале бе Слово», видно, что начало евангелия Иоанна читалось в самый день Пасхи уже в его время⁶¹.

В Пятьдесятницу, обыкновенно, читалась на литургии книга Деяний апостольских. Об этом так говорит Августин: «Деяния апостолов – это каноническая книга, читающаяся в церкви. Эту книгу должно читать в ежегодно повторяющиеся торжества после страдания Господа нашего»⁶². Св. Златоуст в своем слове обращает внимание на историческую и догматическую связь между Пасхой и Пятидесятницей. Он спрашивает, для чего Деяния апостолов, в коих описываются их чудеса, совершенные ими после Пятидесятницы, читаются пред Пятидесятницею, а не после Пятидесятницы? На сей вопрос отвечает он так: «после креста мы тотчас возвещаем воскресение Христово. Но чудеса апостолов служат доказательством воскресения, и книга Деяний апостольских есть не иное что, как училище апостольских чудес (τῶν σημείων διδασκάλιον). Посему отцы установили, после креста и живоносного воскресения, читать то, что наипаче удостоверяет в воскресении Господа. Посему-то, возлюбленные, тотчас после креста и воскресения, мы читаем о чудесах апостолов, дабы иметь нам ясное и несомненное доказательство воскресения»⁶³. Таким образом, хотя в прочие праздники читалось именно то, что в оные случилось, но Деяния апостольские, в которых описываются события, бывшие после Пятидесятницы, по особенной причине, читались пред Пятидесятницей, ибо это более приличествовало времени, последовавшему за воскресением Христовым. По сей-то причине общим правилом Церкви было читать Деяния апостольские до Пятидесятницы, и больше никогда, как говорит тот же Златоуст⁶⁴: «закон отцов повелевает, чтобы чтение этой книги (Деян. апост.) оканчивалось с Пятидесятницей (с которой собственно начинается история христ. Церкви), и чтоб она не читалась в иное время, в продолжение всего года».

На западе существовало такое же правило, с тем только различием, что Деяния апостольские читаемы были после Пасхи постоянно в связи с соборными посланиями, или апокалипсисом. Собор Толедский (IV в. 633 пр. 16) даже угрожает отлучением от Церкви тем, которые не возвещают в церкви апокалипсиса от Пасхи до Пятидесятницы во время мисс.

В сорокодневный пост, или во время святой Четыредесятницы, была читаема с древнейших времен книга Бытия, что подтверждается свидетельствами Златоуста и блаженного Августина. Первый заимствовал из этих чтений тексты для своих проповедей⁶⁵, а последний в одном месте, приводя причину, почему в Страстную неделю перестал он говорить беседы на книгу Бытия, говорит, что, поскольку настали другие святые праздники, то он и переходит к другим беседам, сообразным с чтениями, бывающими в то время в церкви, например к беседам на предательство Иуды, на страдание и воскресение Господне, и на Деяния апостольские. У Августина, в одной из его речей⁶⁶, мы находим ясное свидетельство о употреблении книги Бытия в святую Четыредесятницу. В этой речи он излагает историю жертвоприношения Исаака, в день навечерия Пасхи. «Чтение это, – говорит он, – в котором рассказывается, как блаженный Авраам принес сына своего Исаака во всесожжение, потому не читалось, по порядку во дни Четыредесятницы, что нами самими сохранялось для таинства страсти Господней в навечерие Пасхи. И поскольку, как кажется, тогда было оно не во время, теперь же, чтоб о том нечто сказать, мы, сколько можем, вкратце объявим истолкование его в любезные ваши уши, как об этом говорили отцы наши, по внушению Божию». Уже в III в., книги Иова и Ионы, пророка, назначены были для чтения в Страстную неделю. Ориген не только упоминает о чтении книги Иова в Страстную неделю, но изъясняет оное в следующих словах: «Страдания Иова читаются в собрании церкви, в святые дни, в дни поста, воздержания, во дни, когда постящиеся и воздерживающиеся как бы состраждут чудному оному Иову, в дни, когда мы в посте и воздержании идем в след страданиям Господа нашего Иисуса Христа, да, пройдя страшную Его страсть, сподобимся достигнуть блаженного Его воскресения, да, спострадавше Ему, и воцаримся с Ним; да сболезновавше Ему во время страдания, и совозрадуемся во время воскресения…. И как страдания Иова во многом были образом сих страстей и воскресения Господня; то праведно в сии дни страдания, в дни освящения, в дни поста, читают страдания блаж. Иова и углубляются в оные»⁶⁷. Амвросий Медиоланский⁶⁸ ясно говорит, что в Страстную неделю в его церкви, обыкновенно, читались книги Иова и Ионы. По замечанию Иеронима⁶⁹, кажется, в Великую субботу был читаем пророк Осия, потому что этого пророка не находится между нынешними, назначенными для этого дня, 12 чтениями (Prophetien⁷⁰).

Что к известным дням приурочены были известные чтения, или что в IV в. Евангелие и послания разделялись уже на определенные отделы, видно из тех, часто встречающихся в проповедях св. Златоуста, мест, в которых он увещевает (бес. 10 на Иоан.) членов своей церкви со внимательностью перечитывать дома для себя имеющие читаться и быть объясненными в церкви библейские чтения. В одной из бесед Златоуст говорит слушателям: «одной милости попрошу у вас… Чего же прошу у вас? – того, чтобы во едину от суббот, или в самую субботу, ту часть Евангелия, которую надобно слушать вам в проповеди, каждый имел в руках, часто читал в доме, часто испытывал и исследовал слова, и замечал бы, что ясно, что темно покажется, что представится противоречащим или непротиворечащим, и, испытав таким образом, приходил бы слушать проповедь». Отсюда имеем основание заключить с Бингамом⁷¹, что во времена Златоуста был общеизвестен определенный порядок чтений и правильное чередование их по этому порядку.

Образ чтения Свящ. Писания и обычаи, соблюдаемые при сём у древних христиан.

Мы знаем с достоверностью, что Свящ. Писание было читано в древности протяжно, громко (речитативом), на распев. Особенно на востоке род чтения свящ. книг очень различался от нашего обыкновенного рода чтения и приближался более к пению. У древних евреев и сирийцев был особый род чтения (вслух) закона и др. свящ. книг, причем каждый слог выговаривался раздельно, и, по принятым правилам и обычаю, с особенным ударением, так что из этого происходил средний тон, который был ни пением, ни обыкновенным чтением. И все народы древности выказывали свое уважение к своим свящ. книгам особенным родом чтения.

Нечто подобное было и у восточных христиан, при их чтениях Свящ. Писания. Слова высшие (божественные) при чтении отличались от человеческого слова и обыкновенной речи тем, что произносились высоким голосом и торжественным тоном. Κηρύσσειν, pronuntiare, declamare, recitare и т. д. выражают у древних особый манер возвещать открытую в Свящ. Писании божескую волю. Стоит пожалеть, что мы об этом, в высшей степени важном пункте имеем мало сведений. Бл. Августин, один из великих знатоков риторики и музыки христианской древности, желает, чтобы пение псалмов было менее искусным, и приятным (для слуха), но простым⁷². Августин высказывается, какой должен быть истинный богослужебный тон, именно – чтоб пение приближалось к речи и речь к пению. Чтение в иудейских синагогах и в греческих церквах было согласно с таким требованием бл. Августина, имея, конечно, и свои особенности.

Чтение писаний в древней христианской Церкви начиналось и сопровождалось некоторыми торжественными приветствиями, таково, напр., приветствие: «мир вам», произносимое, по свидетельству Киприана, чтецом в Карфагене. Но собор Карфагенский III (397 г.) пр. 4 запретил чтецам приветствовать народ; и действительно, после это приветствие высказывалось только епископом или пресвитером, на которое народ отвечал: «и духови твоему», как замечает Златоуст⁷³. Иногда сие приветствие, или преподавание мира, употреблял епископ, войдя в церковь, до начатия чтения, как свидетельствуют Златоуст⁷⁴ и Августин⁷⁵.

Кроме того, пред началом чтения, диакон приглашал народ к молчанию и возбуждал к благоговейному слушанию Свящ. Писания, взывая громким голосом и часто повторяя: вонмем. Чтец же, сказав из какой книги писания будет чтение, возглашал: тако глаголет Господь, при чтениях из В. завета и Евангелий; – и братие возлюбленнии, при чтении посланий⁷⁶. Это делалось, как замечает Златоуст, «не для того, чтоб почитали и уважали чтеца, но Того, Который говорит чрез него со всеми»⁷⁷. Пред чтением Евангелия, весь народ, обыкновенно, возглашал: «слава Тебе Господи!» Об этом упоминается у Златоустаго⁷⁸. Такою же формулой или несколько измененною: «слава Тебе Христе», или простым: аминь, – благодарение Богу, народ и заканчивал чтение евангелий. Впоследствии, по причине злоупотреблений (на что жаловались уже Амвросий, Августин, Златоуст и др.) народ исключен был из этого участия; но от древних возглашений удержались и до сих пор формулы – благодарение Богу (аллилуиа) при чтении посланий и слава Тебе Господи (при чтениях Евангелий), только они произносятся уже не народом, но клириками.

Во время чтения Священного Писания, как чтец, так и слушатели, должны были стоять; по крайней мере, так было в Африке, как свидетельствует святой Киприан (ep.39). Что Евангелие было выслушиваемо в стоячем положении, это видно из многих древних известий⁷⁹ и преимущественно из тех, где говорится об исключениях из этого правила. В апостольских постановлениях говорится: «когда будет читаться Евангелие, то все пресвитеры и диаконы и весь народ должны стоять в глубоком молчании»⁸⁰. Святой Исидор Пелусиот говорит: «когда, с раскрытием достопокланяемого Евангелия, приходит Сам истинный Пастырь: тогда епископ восстает, означая тем присутствие Самого Господа, Пастыреначальника, Бога и Владыки»⁸¹. Сей обычай везде был соблюдаем, кроме Александрии. Созомен говорит по этому поводу: «есть нечто странное, новое и необычайное, что в Александрии епископ не стоял при чтении Евангелий – обычай, о котором он нигде не читал и не слышал от других»⁸². Обычай древности – стоять во время чтения Евангелия соблюдается везде и до настоящего времени.

Из древних постановлений касательно чтения Священного Писания при общественных богослужениях видно, что до установления чтецов Священное Писание читали диаконы, или, по примеру ветхозаветной церкви, те, которым епископ или настоятель поручал тогда сию должность. Но во времена Киприана появились чтецы, составлявшие особую низшую степень клира, коих должность состояла в чтении писаний, как видно из разных писем самого Киприана⁸³. В последующие века чтение Евангелия поставлено было в непременную обязанность диаконам и пресвитерам. Так в апостольских постановлениях после чтения (В. зав.) чтецами, повелевается читать Евангелие диакону или пресвитеру⁸⁴. Иероним в письме своем к диакону Сабиниану напоминает ему, как он читал в церкви Евангелие Христово⁸⁵. Тоже замечает Сократ о Савватии, пресвитере Новацианском⁸⁶. Созомен говорит, что в Александрии Евангелие читал архидиакон, а в других местах диаконы, а в иных местах, в наиболее светлые праздники, читали оное епископы, как, например, в Константинополе в первый день праздника Пасхи⁸⁷.

В церквах восточных был сохраняем обычай – предносить светильники пред книгою Евангелия, выносимою для чтения. Древнейшее свидетельство об этом находится у Иеронима, в его сочинении против Вигилянция⁸⁸. Вигилянций признавал оказываемые мученикам почести за языческие суеверия и отменил возжжение восковых свечей в церкви. Иероним, доказывая, как несправедливо это запрещение, присовокупляет: «во всех восточных церквах зажигаются свечи, когда читается Евангелие – не для того, чтобы разогнать темноту, потому что солнце ясно еще светит в то время, но для того, чтобы показать знаки радости. Здесь имеются в виду евангельские девственницы с постоянно зажженными светильниками; сюда относится увещание, данное апостолам: препояшите чресла ваша, и засветите свещи ваша (Лк.12:35). Поэтому говорится об Иоанне: он бе светильник, горя и светя (Ин.5:35). Это делается частию и для того, чтобы чувственным светом изобразить тот духовный свет, о котором говорит Псалмопевец: светильник ногама моима закон Твой, и свет стезям моим» (Пс.118:108). Иероним, как видно, не изъясняет обычая зажигать свечи, при чтении Евангелия, историческим путем, как это делают многие новые писатели, а говорить только о знаменовании светильников.

Кардинал Бона⁸⁹, описывая римские обычаи, сравнивает их с обрядами греков и маронитов и говорит еще о многих других, употребляемых при чтении Священного писания, церемониях, например, о разных обращениях пресвитера от полдня (юга) к востоку, о жестикуляции рукою, посохом и др.

Употребление Псалтири в древней хр. Церкви

Как высоко уважала древняя Церковь псалмы Давидовы, видно из назначения их для чтения и обучения народа и юношества и из требования древней Церкви от Вceх духовных – учить Псалтирь наизусть. Это мнение Августина и Григория Великого выражено как правило на Толед. соборе VII. сат. 10. И собор Никейский II положил, чтобы те, которые желают быть епископом, знали в совершенстве Псалтирь и умели толковать ее. Вообще, тогда Псалтирь называли малой Библией и ручной книжкой всех святых. Даже на западе, когда запрещено было народу читать Библию в полном ее составе, – дозволено было употребление Псалтири. Из определения собора Тулузского⁹⁰, запрещавшего давать народу в руки Священное Писание, исключена Псалтирь. Это же в 1199 г. повторил папа Иннокентий III⁹¹. Из истории позднейших времен видно, что Псалтирь никогда не выходила из рук народа, и во время реформации в руках и устах народа и юношества было, по крайней мере, 7 покаянных псалмов (Psalmi poenitiales). О великом значении для христианина Псалтири свидетельствуют многие древние отцы Церкви. Сюда преимущественно принадлежат свидетельства св. Афанасия Великого и Амвросия. Вот что говорит первый в письме к Маркеллину о псалмах⁹²: «Я думаю, – пишет он, – что в словах этой книги измерена и обнята вся жизнь человеческая, все состояния души, все движения мысли, так что в человеке нельзя найти ничего более. Нужно ли совершать покаяние и исповедь? Угнетает ли тебя скорбь и искушение? Гонят ли тебя, или строят против тебя козни? Уныние ли овладело тобою? Или, видя себя счастливым, а врага униженным, желаешь принесть Господу благодарность и хвалу? Все могут найти себе в божественных псалмах наставление. Пусть читают слова их о каждом из этих состояний, и каждый будет возносить их Господу, как бы о нем они были написаны».

Что псалмы были употребляемы при богослужебных собраниях в первые дни христианства, это можно видеть из многих мест Нового Завета. Употребление их во время молитвы освящено было примером Самого Господа и апостолов⁹³. Слова апостола в послании 1Кор.14:26 – каждый из вас (верующих) псалом имать, должно понимать так: каждый приносит свой псалом (то есть книгу Псалмов) с собою. Древнейшие отцы Церкви свои поучения часто говорили от псалмов, как от общеизвестной книги⁹⁴. По Дионисию Ареопагиту,⁹⁵ псалмопение есть существенная часть христианского богослужения.

В греко-восточной церкви Псалтирь была разделена на кафизмы, то есть большие отделения. Сирийцы и арабы приняли в свой язык греческое слово κάθισμα, как и другие церковные термины. Как греческое слово κάθισμα, так и сирийское Mathaba имеет свое основание в восточном обычае – сидеть во время чтения псалмов (кафизм), тогда как при пении или чтении Евангелия, обыкновенно, стояли. Греки разделяют Псалтирь на 20 отделов, или собственно 19, потому что последняя кафизма содержит не псалмы, но библейские гимны⁹⁶. Несториане имели также 20 кафизм.

От назначения Псалтири для постоянного чтения и назидания произошло еще богослужебное обыкновение разнообразить одни псалмы заменой других, при разных видах богослужения. Сюда принадлежит вообще все, что древние понимали под именем Psalmodie (Ψαλμῳδία) – пение определенных псалмов, при чем последние слова были повторяемы народом (от чего называли их Psalmi responsorii) и в конце их, обыкновенно, возглашали славословие: слава Отцу и т. д. Уже в постановлениях апостольских⁹⁷ встречается указание на псалом светильничный (Ψαλμὸς Ἐπιλύχνιος) (141). Название Ἐπιλύχνιος указывает на возжжение светильников при наступлении ночи⁹⁸. Другие, упоминаемые в апостол. постановлениях, псалмы уже в то время назначены были для утреннего богослужения и назывались утренними псалмами (псалом 64), – за ним следовали особые псалмы – Εὐχαριστία ὀρθρινή.

В греко-восточной церкви каждое богослужение начиналось входным псалмом; это 104 пс. Хвали душе моя Господа⁹⁹ и т. д. Были псалмы, которые назывались τρίψαλμος, потому что на хорах были читаны три различные псалма, иные назывались Ἑξάψαλμοι (шестопсалмие) – это псалмы: 3, 38, 63, 88, 103 и 143.¹⁰⁰

На литургии пелись антифоны, – избранные места из псалмов, или вообще псалмы.

Итак, Псалтирь употреблялась при каждом богослужении и с давних пор при разных богослужениях употреблялись разные псалмы, определенные для того или другого богослужения.

С. Л–в

Исполнившееся пятидесятилетие доблестного служения Церкви высокопреосвященнейшего митрополита Арсения было предметом радости, благодарения и молитвы не для одной только киевской паствы и не для одних только лиц, присутствовавших при юбилейном торжестве, но и для всех сынов православия, для всей Церкви русской. Во всех концах России знаменательный день 6 августа почтен был благодарным воспоминанием о киевском архипастыре и его великих заслугах Церкви и отечеству. Высокопреосвященнейшего юбиляра приветствовали письмами или телеграммами некоторые из Особ Царствующего Дома, члены Святейшего Синода, многочисленные представители Церкви почти всех епархий России, многие духовно-учебные учреждения и частные лица из духовенства, а также многие светские лица. В некоторых епархиальных городах 6 августа было торжественно совершено и благодарственное Господу Богу молебствие с участием многочисленного духовенства.

Осчастливленный Высочайшим рескриптом и особым знаком монаршего благоволения, высокопреосвященнейший юбиляр был удостоен приветственных телеграмм от Их Императорских Высочеств, Государынь, Великих Княгинь Александры Петровны и Екатерины Михайловны, следующего содержания:

1) «Высокопреосвященнейшему Арсению, митрополиту Киевскому и Галицкому. Приветствую Вас с пятидесятилетней служебной деятельностью. Несомненно уповаю, что Небесный Промысл продлит дни Вашей жизни для славы нашей Церкви на многия лета».

Александра

2) «Высокопреосвященному митрополиту Арсению. Присоединяю молитвы мои к молитвам паствы вашей по случаю сегодняшнего юбилея, прося Всевышнего о ниспослании Вам сил и бодрости на многие еще годы для подкрепления и наставления всех духовно-управляемых Вами».

Екатерина

Затем высокопреосвященнейшим митрополитом Арсением получены были приветственные письма и телеграммы от следующих лиц: от членов Св. Синода высокопреосвященных: митрополита С.-Петербургского и Новгородского Исидора, от экзарха Грузии архиепископа Евсевия и от духовника Их Императорских Величеств протопресвитера Василия Борисовича Бажанова, товарища высокопреосвященного Арсения по академии, праздновавшего пятидесятилетний юбилей своего служения 1 августа; от высокопреосвященных архиепископов: Нила Ярославского, Иоанникия Варшавского, Макария Литовского, Антония Казанского, Платона Костромского, Серафима Воронежского, Агафангела Волынского, Никандра Тульского; от преосвященных епископов: Нафанаила Черниговского, Сергия Курского, Феодосия Вологодского с подведомственным ему духовенством, Макария Орловского, Григория Пензенского, Саввы Полоцкого, Софонии Туркестанского, Павла Псковского с подведомым ему духовенством, Иоанна Олонецкого с подведомым ему духовенством, Феогноста Астраханского, Германа Кавказского, Палладия Тамбовского, Павла Кишиневского, Тихона Саратовского, Палладия Выборгского, Павла Тотемского, Феоктиста Старорусского, Серапиона Новгород-Северского, Ефрема Березовского, управляющего Тобольскою епархией, Никанора Аксайского, Викторина Чебоксарского и Александра, бывшего епископа Полтавского; от присутствующего в Св. Синоде протоиерея Ивана Васильевича Рождественского, от С.-Петербургской Духовной Академии, ректора Московской Духовной Академии протоиерея А. В. Горского, Казанской Духовной Вкадемии, С.-Петербургского университета, от Московской Троицкой Сергиевой лавры; от семинарий: Рязанской, Волынской, Орловской, Тамбовской и Донской, от Общества Любителей Духовного Просвещения, Кирилло-Мефодиевского братства, причта Исакиевского собора в С.-Петербурге, от духовенства Подольской епархии, духовенства Кременецкого уезда Волынской епархии, духовенства города Нежина Черниговской епархии, духовенства Звенигородского уезда, духовенства Чигиринского уезда, духовенства Каневского уезда, духовенства 7 округа Уманского уезда, Каневского городского духовенства, духовенства 1 округа Сквирского уезда, Звенигородского городского духовенства, от духовных училищ Киевской епархии; от училищ Кременецкого Волынской епархии, Переяславского Полтавской; от Голдингенского покровского братства, от духовенства Военного ведомства, находящегося в Киеве, от причта села Воронья, родины высокопреосвященного Арсения, от Киевского общества садоводства, от Уманского училища земледелия и садоводства; от Братства Корсунского Свято-Онуфриевского монастыря, братства Чигиринского монастыря, от архимандрита Никандровой пустыни Псковской епархии Серафима, от находящихся в С.-Петербурге архимандритов: Рафаила, Арсения и Геласия, начальницы Киевского института благородных девиц А. Родзянко, игумении С.-Петербургского монастыря Евсталии, игумении Нежинского монастыря Смарагды, игумении Амфилохии, от ректора Иркутской духовной семинарии архимандрита Модеста, архимандрита Фотия, проживающего в Воронежском Митрофановом монастыре, от настоятеля Одесского Успенского монастыря архимандрита Дорофея, от архимандрита Амвросия из Ковеля, от игумена Мардария из С.-Петербурга, от преподавателя Владимирской семинарии архимандрита Митрофана, от Харьковского кафедрального протоиерея Кустова, от Волынского кафедрального протоиерея Овсянкина, Гайсинского протоиерея Михневича, Макарьевского на Унже протоиерея Островского, Лаишевского протоиерея Высотского, Сендомирского священника Зябловского, Харьковскаго протоиерея Дюкова, священника Тимофея Гнидовского из Витебской епархии, бывшего ученика, высокопреосвященного митрополита в Могилевской семинарии, Остерского протоиерея (Черниг. епархии) Ивана Гаврушкевича, Костромского священника Вознесенского и многих протоиереев и благочинных Киевской епархии; от светских лиц: генерал-адъютанта Трепова, от семейства графа Путятина, от семейства бывшего киевского генерал-губернатора Анненкова, от бывшего губернатора киевского генерал-адъютанта Казнакова и супруги его, от лейб-медика Эздекауера, от генерала Багговута, действ. стат. сов. И. И. Масловского, инспектора Петербургской Духовной Академии И. Лучицкого, действит. стат. сов. Красовского, Елагина, Кулжинского, Цибульского, Яхонтова, Каллистратова, г-жи Бутович и некоторых других лиц, пользовавшихся вниманием или взысканных многоразличными благодеяниями высокопреосвященного митрополита.

Эти приветствия, во всей их совокупности, дают видеть всю высоту заслуг доблестного архипастыря на различных поприщах его служения, всю силу питаемого к нему почитания и всю широту его благодетельных отношений. Мы очень долго не кончили бы, если бы хотели приводить хотя бы наиболее характерные и выдающиеся адреса и приветствия. Мы укажем лишь на те из них, в которых раскрываются такие стороны деятельности архипастыря или такие подробности, которых мало касались приведенные нами выше приветствия, произнесенные при самом юбилейном торжестве.

Мудрое и благодетельное управление высокопреосвященнейшего Арсения, стоявшими в особых условиях епархиями юго-западного края, особенно ярко характеризуется в адресе Подольского духовенства. «Из пятидесятилетнего служения Вашего Высокопреосвященства, – говорится в адресе, – значительная, седьмая часть архипастырской деятельности выпадает на долю Подольской епархии. Подольская паства; при первых трех иерархах, предшествовавших Вашему Высокопреосвященству, не могла еще окрепнуть настолько, чтобы во всех отношениях своей духовно-нравственной жизни могла представлять характер истинного православия. Полонизм и католицизм до последнего только времени перестал быть господствующим элементом здешней народной жизни. Православные храмы и священнослужители представляли грустное зрелище – первые по своей крайней бедности, последние по униженному положению в обществе, во главе которого стояло польское подольское дворянство. Это униженное состояние духовенства не могло не влиять на его умственное и нравственное развитие. Нужна была мудрость змия и кротость голубя, чтобы с одной стороны, не раздражая своих присных, поставить их на ту ступень, на которой должен стоять истинный пастырь стада Христова среди иноверцев, с другой – предохранять вверенное Вам стадо от вторжения волков, одетых по большей части в одежды овчие. При управлении вашем состояние церквей Подолии и ее священнослужителей изменилось к лучшему. Подольская паства никогда не забудет Вашего редкого архипастырского мужества для блага Церкви православной и ее служителей, какое Ваше Высокопреосвященство выражали в борьбе с высшими представителями гражданской власти, не принадлежавшими к православной Церкви. Еще и поныне Ваше святое имя благодарственно воспоминается в молитвах теми священнослужителями, приходы которых удержаны за ними до настоящего времени от наглости владельцев, честь и достояние которых спасены от клеветы и подкупов врагов православию и народности. Духовенство Подолии навсегда сохранить благодарное воспоминание, что оно обязано Вам материальным обеспечением в хозяйственном отношении. Бывший начальник края, незабвенный деятель и проводник русского элемента, Д. Г. Бибиков, дорожил вашим советом при введении разных мероприятий к благу Церкви и народа, придавленного польскою интеллигенцией. Введением инвентарей Вы не преминули воспользоваться как средством, которое, облегчая народу панское иго, в тоже самое время, по доверенности к Вам начальника края и высокому Вашему ходатайству пред ним, сделалось источником, улучшившим быть сельского духовенства».

Благоплодное участие высокопреосвященнейшего митрополита Арсения, как члена Св. Синода, в делах высшего церковного управления также составляет один из предметов сочувственных размышлений в некоторых приветственных письмах. В одном из них при этом весьма метко указываются и современные вопросы нашей церкви, которыми озабочено наше высшее церковное управление и которые возбуждают ревностную деятельность «пастыря по духу Христову», состоящего в Соборе верховного священно-началия русской церкви. Изложив подвиги высокопреосвященного на предшествующих поприщах служения, этот адрес¹⁰² говорит: «Возводимый от одного престола на другой и везде оставляя свидетельства мудрой пастырской деятельности, ты восходишь наконец на старейшую из кафедр церкви русской и вступаешь в собор ее верховного священноначалия. И здесь твое попечение о священном благолепии, подобающем святыне, твое содействие успехам духовного просвещения, твоя внимательность к нуждам времени в делах управления, твоя любвеобильная попечительность обо всех ознаменовали в тебе пред всеми пастырями по духу Христову. И совершаемое ныне празднование пятидесятилетия твоего священнодейственного служения Церкви с радостью мы видим – не грозит ветхозаветным значением юбилея. Юбилей, самым учреждением своим в законе Моисеевом, напоминает о прекращении дел, покое. Но у священника Божия на земле нет покоя. С него не слагается иго, любовью Христовою на него возложенное. Устне иереовы когда же без греха могут закрыться, чтобы не глаголать о законе Божием? Молитва о людех своих когда же может прекратиться? Разве с последним дыханием на земле. Едино оставлено есть, по слову апостола, субботство людем Божиим, в покои Божием. Ревность пастыря по сердцу Божию невольно возбуждают все крепче и крепче раздающиеся гласы – в современных вопросах православия и Церкви. Глас от востока возвещает о разъединении сынов единой паствы, тысячу лет назад утвердивших неразрывный союз между собою на непоколебимом камне веры и нам единоверных. Глас от запада, всегда доселе враждебного к нам, возбуждает внимание новым движением ищущих союза с Церковью православной. Глас возбужденных внутри самой церкви русской вопросов – о новом устройстве ее суда и управления, о правах единоверия и др. требует всей мудрости и опытности правителей церковных. Глас многих, открыто не заявляющих о себе, но под личиной внешнего спокойствия скрывающих гордое презрение к вечным началам самого христианства и как бы ждущих только, чтобы тем или другим ключом открыта была бездна, где заключен обольститель народов. В соборе старейших иерархов церкви российской, которому вручил Господь судьбы ее, Сам Он да умудрит Вас к правому, благотворному и просветительному разрешению вопросов дня, который, кажется, уже пресытился злобою своею».

По случаю юбилея высокопреосвященного митрополита Арсения было заявлено и обращено к нему еще одно желание, имеющее важное значение для Церкви православной, – желание, чтобы высокопреосвященный митрополит докончил великое дело воссоединения униатов, начатое бывшим иерархом Литвы митрополитом Иосифом. Провозглашенное на одном из юбилейных обедов председателем Виленской археографической комиссии, Я.Ф. Головацким, это желание подробнее и яснее было высказано в приветственном стихотворении г. Кульжинского, который прямо говорил о необходимости церковного единения всего народа русского, каковое дело, предлежащее заботам высокопреосвященного, было бы достойнейшим завершением всей его деятельности.

Наконец, в приветствиях и адресах частных лиц весьма видное место занимают заявления искреннейшей благодарности высокопреосвященному за его разнообразные благодеяния, какими в продолжении 50-летнего служения взысканы были от него многие лица, – благодеяния как нравственные, так и материальные. Многие из писем воздают благодарность за многоразличные давние благодеяния высокопреосвященного, но некоторые вместе с приветствиями соединяют благодарение и за самые недавние благодеяния и пособия и ясно дают видеть всю щедротельность благотворящей руки. Еще глубже и искреннее чувства взысканных вниманием, покровительством, любовью и духовным утешением высокопреосвященнейшего. «Кто не испытал щедрот Вашего Высокопреосвященства? – говорит, например, один адрес, – все, кому приходилось принимать Ваше святительское благословение, все были согреваемы Вашею архипастырскою отеческою любовью, советом и благожеланием, все нуждающиеся находили в Вас отца и благодетеля». А вот выражения из другого адреса: «Считаю себя счастливым, что я всегда находил в Вас утешение в моих скорбных случаях; этого утешения я не забуду до гробовой доски; да снидет на Вас за такие благодеяния благословение свыше, облегчающее и услаждающее наш дальнейший утягченный путь». Подобные благословения высокому благотворителю встречаются и во многих других приветственных письмах.

Не вправе ли мы, после всего этого, повторить высказанную нами в начале настоящего описания мысль, что юбилей высокопреосвященнейшего митрополита Арсения имел высокое нравственное значение? С одной стороны, юбилейное торжество представило обществу высокий образ доблестного иерарха во всей полноте его славы; с другой, достоуважаемые чувства к маститому юбиляру, одушевлявшие общество и проникавшие каждую мысль приветствий, и мудрое слово назидания высокочтимого архипастыря, служившее свидетельством его любви и благословения к приветствовавшим, оживляли ум и сердце присутствовавших высокими мыслями и стремлениями. «Да приложит же Господь нашему архипастырю, – скажем словами одного из приветствовавших его иерархов, – дни на дни и лета на лета, чтобы служение его, составляющее славу и честь для всего сонма российских иерархов, продолжалось на многие лета и плоды многолетних трудов его стяжали ему вечное и блаженное предстояние престолу Господа Вседержителя в церкви первородных на небесах вписанных». Да будет честь и обществу, явившему себя достойно признательным к великим доблестям высокопреосвященного юбиляра. Достойное почитание заслуг есть свидетельство добрых стремлений.

А. В-нов

После всего сказанного¹⁰³, никто не предубежденный, подобно г. Ливанову, в пользу молокан не может согласиться с ним, что молокане, благодаря правилам своего вероучения, и нравом тихи, и примерно честны, и начальству покорны, в вине и вкусу не ведают как мужья так и жены, и детей-то их меж другими можно отличать, как пшеницу между овсом, и разделят-то имения с опекою сирот у них – такие, лучше которых быть не может, и в доме-то у них всегда опрятно, а домохозяйством своим «удивляют русское правительство и всех православных христиан»¹⁰⁴, что «в отношении взглядов на женщин эта горсть сектантов опередила 50 миллионов православной массы»¹⁰⁵. В этом тоне и с таким увлечением Ливанов говорить о молоканах так много и так усердно, как будто бы по заказу. Самый обрядник их с вероучением полюбился автору до того, что он повторяет его почти во всех многочисленных статьях своего сочинения (в одном 2 т. изложил его, кажется, семь раз), как будто для того, чтобы и читатель крепче запомнил все его пункты и также, как он, полюбил его. Однажды, по дельным источникам, сравнивая в догматах богомилов с молоканами, автор пришел к прямому заключению, что наши «молокане – законные дети богомильства»¹⁰⁶; но когда договорился до скотской страсти богомилов, то изменил правде и с молокан свернул на калмыков¹⁰⁷, – тогда как весьма кстати было сказать по вышеупомянутой рукописи преосв. Иакова, что такая же скотская страсть проявлялась и у молокан. К православному же люду с их священниками г. Ливанов безпощаден. Тут он видит одни пороки и недостатки: пьянство, грязь, невежество, грубость с кулаками и т. под. Пост, возлагаемый на православных св. Церковью (которую он здесь называет просто русской), считает недействительным, а только воздержанием от мясной пищи¹⁰⁸ и самое православное богослужение не оставил неприкосновенным: тут, говорить, омертвение… тут «бесчинство праздника шутов и ослов открыто парадирует богослужение»¹⁰⁹. Честное ли дело так уничижать все православное, а молоканство всеми и незаконными мерами возвышать и честить!.. Православие ли виновато, если богослужение, святое ангельское богослужение, где-нибудь и когда-нибудь совершалось недостойно, или пост кем-нибудь соблюдается неправильно? Не православие и не св. Церковь Христова за это подлежат суду, а наши человеческие немощи. Плохой тот судия, который не может судить беспристрастно, без увлечений, без желчи. – Достоинства семейного быта можно понимать неодинаково, и можно их находить и не находить как у сектантов, так и у православных. Но во всяком случае добро в семейном быту – не плоды молоканского вероучения; его можно легко обретать в семействах искренне-православных христиан, каковых много в городе и в любой православной деревушке. Да и могут ли старцы в молоканской секте, в этой немецкой холодной казарме русской топорной работы внушить правила семейной жизни так, как св. Церковь, где православный читает или слышит, кроме Библии, еще великих святителей и богомудрых учителей вселенной, разные назидательные книги, читает и видит живые примеры высоко-нравственной жизни в житиях святых, коими народ наш без устали с наслаждением пользуется. Четьи Минеи из церковной библиотеки, паломник и другие удопонятныя книги у нас постоянно в руках народа. В этом училище благочестия, сокровищнице благодати и истины – во св. Церкви, православный приобретает и ту крепкую силу, которой он удивляет как член общества, и как воин, и как русский. Если же в ком нет этой силы, если он стал непутным, то значит в нем оскудела благодать православия, значит он больной член св. Церкви. Обратимся опять к фактам.

В частности, желал бы я остановиться хоть на одном добром качестве молокан, которым бы они выдавались из ряда православных… Братолюбие, единодушие между ними было в прежние годы будто попрочнее, нежели теперь, но это единодушие наблюдали они опять не по учению евангельскому, а по необходимости, чтобы в этом иметь силу для поддержки своей общины и еще для того, чтобы выдерживать напор власти в лице особенно противных им полицейских чиновников. Будь они до 60-х годов разобщены, как ныне, – им пришлось бы давить себя самих… А какова у них опека сирот, приведу на это факт, весьма обыкновенный в молоканском мире. При поверке молоканских семейств, а главное, с целью пастырского собеседования и большого сближения с ними, зашли мы однажды с товарищем в избу. Тут встречаем вдову хозяйку с кучей детей. Грязь повсюду непроходимая. Передняя полка (иконник, оставшийся по наследству от православных предков) полна чулков, рукавиц и разного хлама¹¹⁰. Нечистота эта, хотя и обыкновенная в русских избах, была замечена хозяйкой с участием к ее бедности, с сожалением о том, что муж недавно оставил ее сиротеть… Она скоро стала откровенна и разговорчива. Тут-то и сказала правое слово о своем положении: «Муж сам-то упокоился, а меня, – говорит, – покинул с детьми ни при чем, даже без хлеба, а с малыми ребятишками куда пойдешь работать!»… Слезы не дали ей продолжать. Мы заметили: у тебя есть богатые братья, дяди, тетки, – разве не видят они твоей нужды? «Как им не видать! Уж я обходила их всех. Раз наберешь по всем мешочек – на неделю, другой – сходишь, а в третий они уж начали косо поглядывать и не те речи говорить, да и самой-то каково! Следу не видишь – идешь к ним с мешком; а сами ни разу не принесут. Вашим бедным хорошо, – я им завидую: они как пойдут к церкви, так и несут все по мешку, сколько их есть. Ваши не смотрят, кому дают, а у нас на беседах старики ведь как бранят того, кто из наших пойдет по миру, за конфуз это себе считают, сами же ничем никому не помогут, хоть с голоду умирай». – Как не помогают? Мы слышали, они выручают даже и тех, кто из православных поступает в вашу секту? – «Может быть кого на первый раз сообща поманят, а уж после живи, как знаешь». Читатель сам из этого может видеть, на чем основано молоканское братолюбие. Так и другие все качества их, подкрашенные г. Ливановым, теряют свою прелесть, если всмотреться в них пристальнее, да главное – без задней мысли.

С целью похвалить молокан г. Ливанов говорит о их браках: «Во всяком случае, – пишет он, – браки у молокан никогда не бывают малолетни; для мужчин возраст для брака они не считают ранее 19 или 20 лет, для женщины ранее 18 или 20»¹¹¹. Хочется г. Ливанову уверить всех, что молокане и в деле брака, как во всем прочем, имеют взгляд интеллигентный, а не такой неразумный, какой у неразвитого православного люда, и уверяет без всякого основания. У молокан, как и у всех вообще крестьян, едва достает терпения до 18 лет держать сына не женатым; они не редко сводят жениха 15–17 лет, а невесту 14–15 лет. Наш суд. следователь и стан. пристав не оберутся дел по таким малолетним бракам молоканским и еще в ближайшем родстве. Не боятся они женить детей малолетними и в родстве по след. причине: браки их не признаются законными, а по любовным сводам, без метрик, без документов; потому всякое нарушение ими закона в бракосочетании наказывается только арестом, который легко можно свести на домашний, номинальный арест, и то только в случае добровольного сознания в проступке при исследовании. А бывает часто так: женит отец, например, сына своего 16-летнего. Живет он женатым год, два, три… когда-то следствие откроется! да и уклониться от призыва к допросу всегда легко. Наконец, приводится отец к допросу. Если сыну к этому дню вышли законные лета; подсудимый отец отвечает: «я сына женил недавно, на днях»; а если не выходят, такой дает ответ: «сына я еще не женил, и Дарья не жена его, а стряпуха, или нянька у нас». За свидетелями для подтверждения своего показания у него дело никогда не станет. Свои люди не выдадут, при обычном их криводушии и изворотливости, а чужие в таких делах не могут показать так, чтобы доказать, и – делу конец. Беззаконность их брачных сводов, в последнее – более свободное нежели прежде – время, дошла до безобразия. Так: один богатый из молокан 43 лет женился на родной племяннице, которой было от роду двенадцать лет с половиной. Дело об этом браке теперь у суд. следователя.

На деле, очевидно, совсем выходит не так, как пишет о молоканах г. Ливанов. Да он и сам, кажется, сознает несостоятельность своего мнения о них, иначе зачем бы и опасаться нареканий каких-то «от духовенства за молокан и духоборцев»¹¹².

Сельский священник

Издание журнала «Руководство для сельских пастырей» продолжится и в следующем 1874 году. Подписная цена пять рублей с пересылкой. Адресоваться «в редакцию журнала Руководство для сельских пастырей, в Киев».

В редакции продаются экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870, 1871, 1872 и 1873 годы. Цена экземпляру пять рублей с пересылкой. При требованиях журнала за все означенные годы может быть сделана уступка по особому соглашению с редакцией.

Книжки для школ, изданные редакцией народного журнала «Мирской Вестник»

Ученый Комитет министерства народного просвещения одобрил для употребления в начальных народных училищах, в числе прочих и нижеследующие издания:

Народный журнал «Мирской Вестник» ежемесячный, 12 книг в год с бесплатными приложениями, цена 2 р. 90 к., а с пересылкой 3 р. 40 к. Журнал этот Ученым Комитетом, состоящим при IV отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, признан также полезным для употребления в заведениях Императрицы Марии.

Одобренные книжки для школ

Уроки русской грамматики. Изд. 3, 1870 г. Выпуск 1. О частях речи вообще. – Имя существительное. – Имя прилагательное. – Имя числительное и местоимение. – Глагол. Цена 15 к. с.

Уроки русской грамматики. Изд. 3, 1871 г. Выпуск 1. О предложении. – Придаточные и вводные предложения. – О правописании. – О знакопрепинании. Цена 15 к. с.

Землемер-самоучка. Рассказ (с 12 черт.). Изд. 2 1873 г. Цена 7 к. с.

Прописи для сельских школ. Изд. 4, 1872 г., ц. 35 к. с.

Жизнь Пресвятой Богородицы. С приложением снимка с чудотворной иконы Казанской Божией Матери. Изд. 3 1872 г., ц. 7 к. с.

Притчи Христовы:

Выпуск 1. Притча о должнике немилосердном. – О милосердном Самарянине. – О безрассудном богаче. С 3 рис. цена 5 к.

Выпуск 2. Притча о мытаре и фарисее. – О талантах. – О десяти девах. С 3 рис. ц. 5 к. с.

Выпуск 3. Притча о сеятеле. – О злых виноградарях. – О блудном сыне. С 3 рис. ц. 5 к. с.

Выпуск 4. Притча о богатом и Лазаре. – О семени и плевелах. – О бесплодной смоковнице. С 3 рис. ц. 5. к. с.

Выпуск 5. Притча о благоразумном и безрассудном человеке. – О постройке здания. О пастыре и наемнике. – О браке сына царева. С 2 рис. ц. 5 к. с.

Выпуск 6. Притча о делателях в винограднике. – О домоправителе. – О рабе, пришедшем с поля. С 3 рис. ц. 5 к. с.

Выпуск 7. Притча о званных на большой ужин. – О добром пастыре и о наемнике. – О судье неправедном. Ц. 5 к. с.

В притчах Иисуса Христа изложено учение Спасителя, согласно тому как передано оно святыми Евангелистами.

Царь Небесный за человеколюбие на земли явился и с человеки поживе. От Девы бо чистыя плоть приемый, и из нея прошедый с восприятием. Един есть Сын, сугуб естеством, но не ипостасию. Тем же совершенна Того Бога, и совершенна человека воистину проповедующе, исповедуем Христа, Бога нашего. Его же моли, Матерь безневестная, помиловатися душам нашим. (Догм. 8 гласа).

Из семи песней церковных в честь Богоматери, или «догматиков», о которых мы беседовали, вы, братия, знаете теперь, как должно воспевать славу и величие Богоматери. В этих священных песнях ясно раскрыто, как превознесена Пресв. Дева Мария, всемирно прославленная и прославляемая, сколько Ею и чрез Нее явлено нам благодеяний и как достойно и праведно величать Ее и чтить. Но откуда эта слава и величие Богоматери? Отчего Богоматерь является пред нами в таком светозарном сиянии? Из тех же хвалебных песней в честь Богоматери понятно нам, что эта слава, это величие не Ее собственное, а от Бога. Сильный, т. е. Бог, как сама Она говорила, сотворил величие Ей. На Ней, как существе чистейшем из всех сотворенных и ближайшем к Богу, ярче отразилось сияние Божества, подобно тому как естественный свет ярче отражается в чистой воде и сильнее освещает предметы ближайшие к нему. Созерцая славу и величие Богоматери, воспетые в семи хвалебных церковных песнях, мы в тоже время созерцали славу и величие Самого Бога, ибо то и другое неразлучны. В самом деле, прославляя нашу Владычицу Богородицу, возможно ли в тоже время не прославить Христа-Бога нашего, чрез нее воплотившагося? И, восхваляя Христа Бога, явившего нам столько милостей, возможно ли в тоже время не прославить Богоматерь, чрез которую излились на нас эти милости? В последней хвалебной песни в честь Богоматери св. Церковь сосредоточивает наше внимание на воплотившемся от Нее Сыне Божием Царе Небесном, для того, чтобы, изобразив славу Его, тем самым возвеличить честь Богоматери.

Царь Небесный за человеколюбие на земли явися и с человеки поживе. Кто этот Царь Небесный? Это Сын Божий – второе лице пресвятой Троицы, сияние славы Отца Небесного и образ ипостаси Его. Это предвечное Слово Бога Отца, чрез которое, сотворено все видимое и невидимое, – Владыка всего сотворенного на небе и на земле. Это есть Царь Небесный! Велика слава этого Царя! Его всемогущество, премудрость и благость ясно выразились в бесчисленных творениях, наполняющих мир горний и мир дольний. Все ангелы, все силы небесные воспевают хвалу Ему, приносят честь и поклонение; все твари земные свидетельствуют о славе Его. И вот Он, великий Царь Небесный, являет пред целым миром горним и дольним новое доказательство своего величия, новое божественное свойство, неведомое доселе по крайней мере на земле – это неизреченное человеколюбие. Из всех тварей небесных и земных, преклоняющихся пред великим Царем Небесным, исполняющих волю Его и возносящих хвалу Ему, только диавол да человек дерзнули явить свою непокорность и не воздали должной хвалы своему Творцу и Благодетелю. Кажется, нужно было бы ожидать грозного гнева Царя Небесного и на человека, как на диавола, и неминуемого низвержения человека в бездну вечной погибели. Но Царь Небесный не сделал сего. И в то время, когда нужно было явить во всей силе правосудие над отступником, явил неизреченное к нему человеколюбие. Что Он сделал? Царь Небесный за человеколюбие на земли явися и с человеки поживе. Но как явился Он среди людей? Он являлся древним патриархам, утешал их, когда они скорбели о своем падении, и возвещал им путь к соединению с Богом. Он явился Моисею в купине горевшей и не сгоравшей и объявил о скором избавлении народа израильского от ига египетского. Его тень зрели израильтяне в столпе огненном, руководившем их по пустыне. Его видел Иисус Навин пред стенами Иерихона, когда получил наставление как победить врагов. Его видели Гедеон и Маное и обрадованы были от Него вестию об избавлении от иноплеменников. Его видел Аввакум выходящим к бедствующему человечеству из приосененной чащи. И многие праведники, ожидавшие милости от Бога, удостоились видеть Его. Но во всех этих явлениях была только мгновенная отрада для бедствующего человечества; в них проявлялось только отчасти человеколюбие Царя небесного; они были только отблеском того богатства благости, какое наконец раскрыл Царь Небесный для людей. После пяти тысяч с лишним лет удостоились люди такого явления среди их Царя Небесного, о котором прежде никто и помыслить не мог. Он явился среди людей и жил между ними не как Царь Небесный – окруженный величием и славою, и не как ангел, возвышающийся над бренным естеством человеческим. Нет! Он жил между ними как человек, как их родной брат с таким же телом и душой, какие у каждого из нас. Каким же образом произошло это неизреченное чудо милосердия Царя Небесного?

От Девы бо чистыя плоть приемый, и из нея прошедый с восприятием. Руководя людей в продолжении пяти тысяч лет своими временными явлениями, Он воспитывал в них одно избранное праведное поколение, из которого, наконец, произошла Пречистая и Пренепорочная Дева, как совершенный плод всего ветхозаветного домостроительства Божия о спасении человека. И вот от этой-то Пречистой и Пренепорочной Девы Царь Небесный благоволил принять наше естество человеческое – душу и тело. Она соделалась лестницею для нисхождения Царя Небесного на землю. Но Он прошел по этой лестнице с восприятием, т. е. в утробе Пресвятой Девы воспринял на Себя наше человеческое естество, и родился от нее. От Девы бо чистыя плоть приемый, и из нея прошедый с восприятием.

Что может быть более того чуда милосердия и благости Царя небесного, когда Он для спасения погибающих человеков сокрыл свое божественное величие под смиренным образом человеческим и, будучи Сыном Бога Отца, соделался сыном человеческим, сыном Девы Марии!

Един есть Сын, сугуб естеством, но не ипостасию, – воспевает святая Церковь. Что значат эти слова? То, что Сын Божий, соделавшись сыном человеческим, всегда пребывает единым Сыном или единым вторым лицом святой Троицы. Вы слышите в этой песни непонятное слово ипостась. Оно непонятно потому, что есть слово не русское, а греческое. Оно тоже самое значит, что наше русское – «лице» или «особа». Итак, по воплощении своем, или по принятии на Себя естества человеческого, состоящего из души и тела, Сын Божий – Царь Небесный остался по-прежнему единым лицом, у которого теперь стало два естества – одно божеское, а другое человеческое. Или иначе, как говорится в церковной песни, Он сделался сугуб естеством, то есть стал иметь два естества – божеское и человеческое. По божеству Он есть одно с Богом Отцом, а по своему человечеству Он есть одно с нами. Каким образом единое лице – Царь Небесный – есть Бог и человек, об этом не должен и допытываться ум человеческий, ибо это есть непостижимая тайна. Довольно для нас веровать, чему мы научены, и твердо исповедывать свою веру. Поэтому-то и святая Церковь в своей хвалебной песни, изображая пред нами великое чудо благости Царя Небесного в Его воплощении, не старается приподнять завесу, скрывающую от нас тайну, а призывает нас веровать и исповедывать свою веру.

Тем же совершенна Того Бога, и совершенна человека воистину проповедующие, исповедуем Христа, Бога нашего. Более отрадной для нас истины и желать не следует! В самом деле, что может быть утешительнее той истины, что Христос Спаситель наш есть. совершенный Бог единого естества с Богом Отцом, и совершенный человек единого естества с нами? Ибо, если во Христе соединились непреложно и неизменно – естество Божеское и наша человеческая природа; то мы чрез Иисуса Христа, соединившись с Ним, как ветви с лозою, живою сердечною верою в Него, можем войти в теснейший союз с Самим Богом. Если мы так соединимся с Ним, то Он никогда не бросит нас, но возьмет нас к Себе и сподобит вместе с Собою в вечной славе царствовати. И уже никакая злая сила, никакие ухищрения лукавого не оторвут нас от Него и не лишат того света и блаженства, той чести и величия, которые окружают Царя Небесного, Христа, Бога нашего. В чем же должна состоять наша живая сердечная вера, которая должна связывать нас со Христом? Урок такой связующей веры св. Церковь кратко, но весьма ясно предлагает нам в своей, нами разъясняемой, хвалебной песни. Здесь она учит нас, чтобы мы смотрели на Христа, Спасителя нашего, как на совершенного Бога и совершенного человека; но вместе с тем, чтобы и проповедовали об этом, чтобы смело говорили об этом всякому неверующему, не боясь никаких опасностей, никаких нападений, – чтобы не словом только одним проповедовала об этом, но и самым делом – всей жизнью своей, чтобы во всей жизни нашей видно было, что мы ученики Христовы и исполняем Его святые заповеди. Только такая вера может крепко связать нас со Христом. Чрез такую живую веру соединились с Ним все святые, которые теперь приближены к престолу Царя Небесного и у которых мы просим ходатайства о себе пред Ним. Такой именно вере научает нас св. Церковь, когда воспевает в своей хвалебной песни: тем же совершенна Того Бога, и совершенна человека во истину проповедующе, исповедуем Христа, Бога нашего.

Много представляется нам в жизни трудностей и препятствий, чтобы соединиться со Христом такой верой, какой требует от нас святая Церковь. Мы от всей души веруем, что Христос, Спаситель наш, есть истинный Бог и истинный человек; но не можем похвалиться, чтобы жизнь наша оправдывала нашу веру и чтобы по делам нашим сразу всякий мог узнать в нас учеников Христовых. Наши греховные привычки и окружающие нас мирские соблазны делают нас нарушителями заповедей Христовых и удаляют нас от Христа, Бога нашего. Наша земная жизнь есть путь непрерывной борьбы с препятствиями ко спасению и путь непрерывных падений. Но не будем отчаиваться, что и мы можем достигнуть соединения со Христом, Богом нашим. Есть у нас сильная Помощница на этом скорбном пути и усердная Ходатаица – Пресвятая Дева Богородица. Она вышла из среды нас, знает все наши нужды, наши слабости и скорби; но Она превознесена превыше всех святых и ближе всех находится к престолу Царя Небесного. К Ней-то святая Церковь научает нас обращаться за помощью в деле нашего спасения.

Его же моли, Мати Безневестная, помиловатися душам нашим. В этих кратких словах святая Церковь напоминает нам о той божественной славе, которая отразилась на Богоматери. Как воплотившийся через Нее Царь Небесный явил великое чудо, ибо, не преставая быть Богом, соделался человеком и в едином лице своем соединил два естества – божеское и человеческое; так и в родшей Его Он явил неизреченное чудо, ибо Она соделалась Матерью, не переставая быть Девою и, будучи единым лицем, есть и Матерь и Дева. Вот что хотела нам сказать святая Церковь, назвав Богородицу Матерью Безневестною. Видите, братия, как слава Царя Небесного отразилась на преблагословенной Его Матери! Будем же помнить об этой божественной славе нашей Заступницы и Ходатаицы и, укрепляя такими мыслями нашу надежду на Нее, будем возносить к Ней теплую молитву во все дни земного странствования нашего к чертогу Царя Небесного, Христа Бога нашего, да молит Она, Матерь Безневестная, Христа Бога нашего, помиловатися душам нашим. Аминь.

а) Время произношения проповедей

Проповедь издревле составляла необходимую часть христианского общественного богослужения. Предметом ее, особенно на первых порах, было главным образом изъяснение Священного Писания. Св. Иустин Мученик в своей апологии довольно ясно говорит, что отделы или места Священного Писания, прочитанные при богослужении, тотчас же изъяснялись и получали практическое применение. О том же самом свидетельствует и Тертуллиан, говоря о богослужебных собраниях христиан II века. При описании этих собраний он говорит: «мы собираемся, чтобы приобрести познание Священного Писания, чтобы вразуметь, что, по обстоятельствам настоящего времени, может служить нам или уроком для будущего, или быть применено к настоящему. По крайней мере мы укрепляем нашу веру священным словом, возбуждаем нашу надежду, утверждаем наше упование, а чрез изучение божественных заповедей, мы укрепляем спасительное учение в наших сердцах, мы увещеваем друг друга, наказуем друг друга и предоставляем божественному слову управлять нами».¹¹⁴ Сообразно с этим, мы можем полагать, что в древней Церкви проповедь произносилась так же часто, как часто читалось при богослужении Свящ. Писание.

Само собою разумеется, что в трудные времена гонений верующие не могли собираться к богослужению ежедневно, а с другой стороны и во время внешнего спокойствия могли препятствовать этому обыденные житейские занятия; поэтому в древней христианской Церкви, также как и в настоящее время, первыми, особенными днями для проповедания слова Божия, были сначала дни воскресные, а потом и праздничные. Уже в книге Деяний апостольских (Деян.20:7) есть указание на то, что в день недельный (во едину от суббот) верующие собирались для преломления хлеба, и что при этом говорилось им и слово назидания. Об обыкновении верующих собираться в день Господень, т. е. в день воскресный, для молитвы и назидания, св. Иустин Мученик говорит следующее: «в день, называемый солнечным (в день воскресный), бывает собрание всех, живущих в городах и селах, и чтутся памятники апостольские, т. е. Евангелия и послания, или писания пророческие, сколько позволит время. Потом, когда чтец перестанет, предстоятель делает увещание, т. е. говорить проповедь». Св. Златоуст и блаж. Августин свидетельствуют, что и в их время это служило отличием воскресного дня от прочих дней недели. В 5 беседе на ев. Матфея Златоуст говорит: «и мы постановили этот непреложный закон для себя, и не только для себя, но и для жен и детей наших, чтобы один этот день из целой недели, в который вы собираетесь для служения, мы назначили на размышление о том, что говорится…. Что бы ни случилось, когда вы уходите из священного собрания, ничего не считайте более необходимым, как то, чтобы сохранить, чему научились, слушая; ибо крайняя неблагодарность видна в том, что вы, употребив пять и даже шесть дней на мирские дела, духовным не хотите посвятить и одного дня, и даже малой части его». Блаженный Августин рассказывает о себе, что он, будучи в Медиолане, каждый воскресный день слушал проповедь, а в одном из своих поучений прямо выражается о дне Господнем, как о дне, преимущественно назначенном для проповеди.

Касательно обычая проповедовать и в другие праздничные дни, мы находим убедительное доказательство в самых проповедях на такие дни, оставшихся нам от отцов Церкви II, III и IV веков. Не проходили без приличного случаю назидания и дни прославления святых мучеников. Со времени Трульского собора проповедание слова Божия во дни праздничные, равно как и воскресные, сделалось непременным законом для всех вообще пастырей Церкви¹¹⁵. Особенными случаями, вызывавшими древних проповедников на собеседования, были иногда дни воспоминания поставления их в священный сан, случаи освящения базилик, алтарей и т. п.

Не подлежит сомнению, что в древности проповедь имела место и в обыкновенные, будничные дни. Блаженный Августин в одном из своих слов говорит, что он не хочет продлить свою проповедь по той причине, чтобы не задержать бедных, которые должны идти на работу, давая тем самым понять, что днем проповеди был день будничный, назначенный для работ. В другом месте блаженный Августин говорит: «всего, что я думал было разъяснить, сегодня я не разъясню вам, но с Божьей помощью в дни, назначенные для проповеди, это чтение возобновится». Выражение: «в дни назначенные для проповеди» ясно показывает, что были назначены известные дни в неделе, в которые говорились проповеди. Св. Златоуст в 24 беседе на Еванг. Иоанна говорит, что для проповеди назначены были два дня в неделе. «Дети, – говорит он здесь, – каждодневно отправляются к учителям и повторяют усвоенное, никогда не остаются в праздности, но постоянно получают знания...». «Мы же от вас, – обращается он далее к слушателям, – хотя вы имеете и зрелый возраст, требуем не столько, сколько вы от детей своих; ибо мы убеждаем вас оставлять работу и слушать нашу проповедь не каждый день, но только два дня в неделе, и притом малую часть их». Какие же это были два дня в неделе, назначенные для проповеди? Сократ передает¹¹⁶, что в Александрии был обычай говорить проповеди в четвертый и шестой день недели, т. е. в среду и пяток. То же самое повторяет и Никифор Каллист¹¹⁷. «В четвертый и шестый день недели, – свидетельствуют он, – александрийцы читали писания, учители изъясняли их. Этот их обычай – древний; ибо говорят, что и Ориген преимущественно в эти дни учил в церкви». Следовательно, начало этого обычая восходит ко временам Оригена, если еще не древнее. В Кипре и Кесарии Каппадокийской проповеди обыкновенно говорились в субботу и «день Господень». Об этом свидетельствуют те же историки. «В Кесарии Каппадокийской и в Кипре, – говорит Сократ¹¹⁸, – в субботу и день Господень вечером, при зажженных свечах, всегда толковали писания епископы и пресвитеры». Можно думать, что и св. Златоуст, говоря о двух днях в неделе, назначенных для проповеди, разумел под ними субботу и день воскресный. И бл. Августин упоминает о субботе, как дне назначенном для проповеди. Следовательно, в различных церквах существовали на этот предмет различные обычаи, но то несомненно, что так называемые дни стояния, т. е. среда и пяток, равно как и суббота, выделялись в древности из ряда обыкновенных дней. Собиравшийся в «эти дни к богослужению народ не был оставляем без пастырского назидания.

Ревность древних пастырей о спасении своих пасомых побуждала их иногда говорить поучения и каждый день. Св. Златоуст в 5 беседе к антиохийскому народу говорит: «хотя я вчера и третьего дня говорил с вами об этом предмете, однако и сегодня, завтра и послезавтра не перестану говорить о нём. Но что я говорю – завтра или на третий день? Пока не увижу, что вы исправились, не перестану. Ибо если нарушающие закон не краснеют, тем более мы, повелевающие, не должны краснеть, ибо не стоит стесняться постоянным напоминанием. У бл. Августина в конце 8 беседы на Еванг. Иоанна мы читаем: «сегодня многие собрались не для слушания, а ради торжественности дня; завтра же кто придет, то придет с целью слушать». Не мало указаний подобного рода можно найти и у других отцов и учителей Церкви.

Что же касается до дней Великого поста, а также и всех дней от Пасхи до Пятидесятницы, то можно сказать, что в эти дни двери храмов Божиих почти не были затворяемы, и голос пастырей почти не умолкал в них. Св. Василий Великий и св. Златоуст успевали изъяснять в эти дни почти целые священные книги, и мы, читая беседы их на шестоднев и сорокоднев, не можем не видеть, что каждое из этих творений составляет как бы одну непрерывную, продолжительную беседу. «Мы требуем от вас, возлюбленные», – говорит св. Златоуст в беседе 2 на книгу Бытия, чтобы вы каждый день собирались сюда и слушали тоже во всю Четыредесятницу; ибо если мы не будем извлекать никакой пользы из того, что постоянно собираемся сюда во весь пост и поучаемся, то это послужит нам к большему осуждению. Несколько ниже он продолжает: «если мы не уврачуем сии и другие, возникающие в нас болезни, собираясь сюда каждый день, непрерывно слушая последовательно продолжающееся учение и не получая пользы от поста, то какое мы получим прощение? Какое извинение? Скажи мне, прошу тебя, если ты видишь своего сына, ежедневно посещающего школу, но не выносящего оттуда никакой пользы, то как принимаешь ты это? Так и здесь. Ибо божественная благодать поставила нас на то, чтобы, призывая духовных детей в сию школу, мы предлагали вам спасительное учение, говоря вам не то, что исходит из нашего ума, но то, что мы заимствуем из божественного писания». Непрерывно говорились поучения и во время Пятидесятницы. В 33 беседе на книгу Бытия св. Иоанн Златоуст говорит: «при наступлении дня воскресения необходимо было, чтобы мы преподали вашей любви учение о воскресении Господа, а в следующие дни, по причине чудес, которыя тогда совершились, коснулись объяснения воскресения; теперь мы берем в руки книгу Деяний и ежедневно будем предлагать вам беседу и поучение, убеждая и тех, которые недавно приняли благодать крещения.

Все книги, рекомендованные нами доселе по отделам Св. Писания, пастырства, богослужения, богословия, апологетики и истории Церкви, дополняя семинарское образование и обогащая священника разнообразными сведениями в религиозно-нравственном отношении, главным образом должны быть читаемы и изучаемы с той целью, чтобы священник сделался учительным, как этого требует от него слово Божие. Следовательно, на все эти книги он должен смотреть преимущественно как на материал для своих поучительных собеседований с церковной ли то кафедры или в частных разговорах. Запас книг и почерпнутых из них сведений именно должен для него служить той сокровищницей, из которой он по мере надобности, как говорит слово Божие, может выносить и новое и старое, направляя то и другое к пользе вверенных его руководству прихожан. По сей причине ему, казалось, могли бы быть даже излишними готовые печатные проповеди на те или другие случаи. Довольно для пособия в этом деле иметь под руками собрание тем для поучений на разные случаи, каковы след. книги: 1) Первоначальное пособие для проповедников или собрание тем для проповедей и назидательных мыслей, извлеченных из евангельских чтений на литургиях в дни воскресные, праздничные, нарочитых святых и при особых службах, совершаемых в православной греко-российской церкви, составленное протоиереем Павлом Соколовым (Ц. 3 р.); 2) Темы для поучений к простому народу, архим. Викторина (Ц. 1 р.).

Но много ли найдется таких пастырей, которые бы до такой степени развили в себе учительство постоянным чтением и упражнением в слове, что всегда имели бы на устах своих готовое назидание для пасомых во всех разнообразных обстоятельствах их жизни? Мы говорим это не в укор и не в унижение наших пастырей. Не отсутствие природных способностей и надлежащего усердия к делу препятствует достигать им такого совершенства в деле учительства; нет, – это зависит от многих внешних стеснительных обстоятельств, преимущественно от нужд житейских и хлопот по хозяйству, поглощающих большую часть внимания и времени у наших пастырей. Кому не известно, что некоторым пастырям не возможно бывает ежедневно сосредоточиться на несколько часов, чтобы приготовиться сказать назидание с церковной кафедры? В виду таких обстоятельств пастырю необходимо иметь под руками готовые проповеди, чтобы не оставлять своих пасомых без приличного назидания при общественном богослужении. Поэтому мы считаем нужным рекомендовать пастырям Церкви несколько книг, заключающих в себе собрания поучений, пригодных и полезных для произнесения с церковной кафедры. Указывая эти книги, как необходимые для церковно-приходских библиотек, мы желали бы, чтобы пастыри не успокоивались на них, как вполне достаточных для пастырского учительства, но прилагали бы, при чтении их народу, свою самодеятельность, приспособляя их, сколько возможно, к своим слушателям. При таком употреблении печатных проповедей, у пастырей не должна выходить из виду та цель, чтобы, по крайней мере, при помощи готовых проповедей, развить в себе способность к импровизации, хотя в частных собеседованиях с прихожанами. Для успеха в этом деле необходимо предположенную для произнесения с церковной кафедры проповедь предварительно прочитать несколько раз и сделать из нее краткое извлечение главных мыслей.

Из готовых печатных проповедей для употребления священникам, особенно сельским, мы рекомендуем прежде всего: «Полное собрание поучений протоиерея Родиона Путятина, издание семнадцатое» (Ц.2 р. с пересылкой. Продается в книжном магаз. Кораблева и Сирякова, в С.-Петербурге). Это собрание поучений мы рекомендуем потому, что эти поучения давно уже успели возбудить к себе сочувствие как у пастырей-проповедников, так и у народа, и по справедливости в настоящее время могут быть названы образцовыми поучениями, как поучения народные, по своему содержанию и изложению, вполне понятные для всякого и прямо отвечающие внутренним религиозно-нравственным запросам людей всякого звания и состояния, но в особенности доступные пониманию простого народа. Кроме того, в них священник найдет лучший образец для подражания при развитии своего самостоятельного слова. Ибо они представляют живое изложение глубоко прочувствованных автором религиозно-нравственных истин, в форме простой, задушевной беседы, в малом объеме заключающей многое. Чтобы с пользою заниматься чтением и изучением этих образцовых поучений, советуем прочитать об них отзыв, сделанный в нашем журнале за 1872 год №50, где подробно описаны достоинства этих поучений и указаны средства, как можно изучать их с пользою для развития собственного искусства в проповедническом деле.

Затем обращаем внимание пастырей на «Собрание слов, бесед и поучений» Иннокентия, архиепископа Херсонского и Таврического. В настоящее время они изданы в полном составе. Неоспоримое достоинство проповедей Иннокентия, этого знаменитого церковного оратора, известно многим, если не всем пастырям Церкви, равно и их пригодность к произнесению с церковной кафедры достаточно испытана; а потому мы не считаем нужным распространяться обо всем этом. Мы обратим внимание только на одну черту этих достопримечательных поучений, именно на их способность возбуждать в читающем или слушающем особенную сердечную теплоту, приводящую в живую настроенность все душевные силы. В этом особенно отношении пастырю полезно обращаться к ним пред составлением собственных поучений, чтобы приобрести надлежащую настроенность к этому делу.

Далее могут быть пригодными для сказывания с церковной кафедры следующие поучения, заключающие в себе раскрытие истин или догматических, или нравственных: 1) Беседы на символ веры, говоренные священником П. Богоявленским (Ц. 50 к.); 2) Поучения православного священника к своим прихожанам, по руководству пространного христианского катехизиса, соч. прот. В. Нордова (Ц. 1 р. 50 к.); 3) Беседы сельского священника к прихожанам (Ц. 1 р. 50 к.); 4) Беседы, слова и речи Филарета, архиепископа Черниговского и Нежинского, в 4 частях (Ц. 3 р. 50 к.); 5) Проповеди на все воскресные и праздничные дни, изданные при духовном журнале «Странник» (Ц. 1 р.); 6) Собрание слов и речей Макария, архиепископа Литовского (Ц. 3 р.); 7) Слова Агафангела, епископа Ревельского (Ц. 1 р.); 8) Слова и беседы приходского священника к своей пастве, соч. протоиерея В. Нордова, заключающие в себе: слова на великие праздники, слова во дни воскресные, слова в воскресные дни Великого Поста, беседы на великие праздники (Ц. 1 р. 50 к.); 9) Собрание слов, бесед и речей, говоренных в разные времена, архим. Димитрием, ректором Киевской дух. акад., ныне архиеп. Херсон. (Ц. 3 р. 50 к.); 10) Проповеднический круг подвижных праздников Церкви, архимандрита Антонина, содержащий слова и беседы на воскресные, праздничные и другие особенно чествуемые дни постной и цветной триоди, т. е. на дни Великого Поста и цветного времени от Пасхи до Пятидесятницы (в двух частях, ц. 1 р. 50 к.); 11) Беседы о пьянстве, Евсевия, архиеписк. Могилевского (Ц. 40 к.); 12) Собрание поучений на дни воскресные и праздничные и дни св. Четыредесятницы, сост. ред. «Воскр. Чтения» (Ц. 5 р.); 13) Глубоко назидательные, сердечные беседы об отношении Церкви к христианам – профес. Якова Амфитеатрова; 14) Собрание слов Антония, ныне архиеп. Казанского; 15) Слова и беседы Евгения митр. Киевского. Проповеди Филарета м. Московского, непригодные для церков. кафедры в сельских приходах, весьма полезны для священника; они дадут ему основательные познания истины христианских, приучать мысль углубляться в раскрываемые истины, строго последовательно развивать и излагать их точно и определенно.

Но кроме поименованных поучений наших русских проповедников, в настоящее время в русском переводе есть у нас уже богатое собрание произведений древне-отеческой проповеднической литературы, где священник может найти поучения на самые разнообразные случаи. Эти отеческие произведения, служащие образцом для всех веков, отнюдь не должны быть оставляемы без внимания пастырями, даже на них первее всего должно быть обращено внимание, как на произведения, запечатленные помазанием. Но в выборе из них, для произнесения с церковной кафедры, нужно руководствоваться особенным благоразумием. Отеческие поучения близко приспособлены к обстоятельствам тогдашних слушателей, к степени их умственного и нравственного развития, – они прямо отвечают запросам тех слушателей, которые стояли пред кафедрой св. отцев-проповедников. Положение настоящих слушателей во многих отношениях разнится от положения тех, которых поучали отцы Церкви. Следовательно, чтобы выбрать из отеческих поучений для произнесения в настоящее время с церковной кафедры, нужно тщательно наблюдать, в какой мере избираемое поучение соответствует обстоятельствам и характеру слушателей. Только при таком тщательном выборе можно ожидать успеха от произнесения отеческих поучений с церковной кафедры. Наиболее же пригодна эта отеческая литература, как практическое руководство в проповедническом деле, для домашнего изучения тем священникам, которые имеют у себя достаточно свободного времени. С одной стороны, они увидят здесь, как св. отцы Церкви приспособлялись к своим слушателям и, поучаясь у них, приобретут умение и навык сказать назидательное слово вовремя, сообразно с потребностями слушателей; с другой стороны, научатся у них тонкому анализу душевных состояний человека в разнообразных случаях жизни. По сей причине домашнее изучение отеческих поучений у каждого священника должно сопровождаться тщательным разбором их.

Имея в виду указанное значение отеческой проповеднической литературы, мы рекомендуем из нее для церковно-приходских библиотек следующие книги: 1) Беседы и слова на разные случаи, св. Иоанна Златоуста (Ц. 1 р. 50 к.); 2) его же беседы к антиохийскому народу (Ц. 2 р.); 3) Беседы на разные материи, св. Василия Великого (Ц. 1 р. вес. за 2 фун.); 4) его же нравственные слова (Ц. 70 к., вес. за 2 ф.); 5) Беседы о совершенстве христианам приличном, св. Макария Египетского (Ц. в переп. 80 к., вес. за 2 ф.); 6) его же духовные беседы, послания и слова, с присовокуплением сведений о жизни его и писаниях (Ц. 3 р. 25 к.); 7) Лествица Иоанна Лествичника, в русском переводе, с алфавитным указателем и примечаниями (Ц. 1 р. 50 к., вес за 2 ф.); 8) Избранные слова св. отцов в честь и славу Пресвятой Богородицы (Ц. 50 к.). Мы представляем здесь небольшой выбор из обширной отеческой проповеднической литературы потому, что в прежних отделах рекомендованных нами книг уже указано нами не мало собраний отеческих творений, которые, хотя представляемы были нами для других целей, но в тоже время могут служить и специально для церковного проповедничества, так как почти все они изложены в форме церковных поучений.

Во всех предыдущих отделах книг, которые могли бы войти в состав церковно-приходских библиотек, мы указывали только сочинения духовного содержания, прямо относящиеся к дополнению образования, получаемого священниками в семинариях, и помогающие им в исполнении их пастырских обязанностей касательно учительства, священнодействия и руководствования прихожан в деле спасения. Но из предварительно представленного нами очерка церковных библиотек в разные времена существования христианской Церкви вообще и в частности церкви русской мы видели, что, кроме специально духовных, допускаемы были в состав церковных библиотек и книги светского содержания, даже в количестве весьма значительном. Выбор сих последних, как мы видели, собственно направлялся к уяснению истин религиозных и сообразовался с нуждами, возбуждаемыми борьбой Церкви с разными врагами ее, т. е. язычниками; иудеями, еретиками или сектантами. И в настоящее время есть нужда в уяснении истин религиозных при пособии книг светских; не окончилась также и борьба Церкви с ея врагами, особенно сектантами. Но теперь, при богатом развитии духовной литературы во всех ее отраслях, можно сказать, извлечено из светских образцовых произведений все, что необходимо и для уяснения религиозных истин и для полемики со врагами Церкви. Поэтому в рекомендованных нами выше отделах книг экзегетических, богословских и апологетических священник может встретить все, что следовало бы ему искать в творениях светских писателей, притом в прямом приспособлении к его специальной цели. Следовательно, увеличивать церковно-приходскую библиотеку собранием светских авторов по отраслям наук философских, древне-исторических и естественных особенной надобности не предстоит. Положим, противоречие истине, не преставая в продолжение всех веков Церкви, постоянно проявляется все в новых и новых разнообразных формах и возбуждает новые вопросы и недоумения, при которых может оказаться нужным обращение к светской литературе; но у нас эта нужда скоро предупреждается. Наши духовные периодические издания зорко следят за всеми вопросами и недоумениями, поражаемыми неверием или лжеверием, или обстоятельствами текущей жизни, и немедленно представляют о них свой суд. Имея это в виду, вместо приобретения светских книг прежнего времени или вновь выходящих, священникам необходимо для своей библиотеки выписывать два-три духовных журнала. Выбор из них могут сделать сами же священники, так как в их среде в настоящее время духовные периодические издания довольно распространены, и всегда легко найти человека, который мог бы дать касательно выбора их для выписывания полезный совет.

Собственно из светских книг мы можем порекомендовать весьма немногие, которыми в настоящее время можно воспользоваться священнику для особых целей, применительно к обстоятельствам руководимого народа и его особенному современному положению среди народа. Долг пастыря, при развитии вообще добрых стремлений в народе, заботиться о поддержании и развитии в нем в частности патриотического чувства. Если когда, то именно в настоящую пору на это должно быть обращено серьезное внимание, так как народ, с распространением грамотности и образования, вступает в новую жизнь и легко может встречаться с мнениями, рассеиваемыми людьми неблагонамеренными. Самое лучшее средство для укрепления и развития патриотического чувства есть ознакомление народа с жизнью предков. Для сей цели полезно приобрести для церковно-приходских библиотек «Историю государства российского» Карамзина (в 12 частях, ц. 10 р.), согретую живым патриотическим чувством и способную передать это чувство читателю. Затем рекомендуем «Историю России, в рассказах для детей», А. Ишимовой (в 3 частях, ц. 3 р. 50 к.). Эта история, хотя и назначена автором для детей, но, по своему обстоятельному изложению, по своим светлым, правдивым взглядам на дело, полезна и для пастыря, ввиду вышеуказанной цели. Других новейших трудов по истории России мы не указываем, потому что пастыри, заинтересованные судьбой своего отечества и за исполнением своих обязанностей, имеющие достаточно времени специально заняться изучением русской истории, и без нашей рекомендации узнают об этих трудах и, если позволят им средства, не замедлят приобрести их.

Кроме того, в настоящее время пастырь Церкви, призванный к особому служению в деле народного образования, как руководитель и учитель народных школ, имеет для этой цели нужду знакомиться с правилами и приемами воспитания и обучения, выработанными новейшею педагогикой. Из книг по сему предмету полезно приобрести для церковно-приходской библиотеки следующие: 1) Человек как предмет воспитания, К. Ушинского (в двух томах, ц. 5 р.); 2) Наш друг, барона Корфа (Ц. 45 к.); 3) его же Русская начальная школа (Ц. 1 р.); 4) Очерк главнейших практических положений педагогики, дидактики и методики, примененной к учебным предметам начального образования, П. Рощина (Ц. 75 к.)¹¹⁹. Много есть, в настоящее время, и периодических изданий, имеющих своею задачею разрабатывать педагогические вопросы по воспитанию и обучению и сообщать сведения о лучших приемах современных нам педагогов. Из числа этих изданий мы рекомендуем пастырям выписывать: 1) журнал «Учитель» (полезно бы приобрести этот журнал за все годы); 2) журналы «Семья и школа» (Ц. 8 р. 80 к.) и «Детский сад» (Ц. 3 р. 65 к.).¹²⁰

Перейдем теперь к указанию для церковных библиотек книг, которые полезны и необходимы для чтения как пастырей, так и народа.

«Очерк учения Христианской веры».

Пособие к усвоению истин веры, изложенных в

«Пространном Христианском Катихизисе православной,

кафолической восточной церкви».

Сочинение законоучителя Первого военного

Павловского училища,

протоиерея Иоанна Заркевича. С-Петербург 1873 года¹²¹

Появление в свет книги, заглавие которой мы представили, вызвано, можно сказать, одною из существеннейших потребностей современного учебно-воспитательного дела. Здравая педагогика требует, чтобы всякая вообще школа сообщила своим питомцам, кроме запаса элементарных познаний, как научного подспорья их дальнейшему самостоятельному развитию, нечто еще более важное, более существенное, – именно то или другое нравственное направление, которое определит их дальнейшую судьбу вне школы, даст общие мотивы их последующей деятельности, и поможет дальнейшему развитию начал образования, полученных в школе. В этом отношении прямой и священнейший долг школы состоит в том, чтобы, доставляя детям возможно ясные понятия, возбуждать в них возможно светлое и живое сознание о нравственном значении человека, о его обязанностях, о Боге; потому что в домашней, семейной жизни дети большей частью не имеют возможности приобрести в достаточной мере эти святые познания, воспитать в себе это высокое сознание, без чего человек никогда не поймет и не сознает своих истинных обязанностей и своих правильных отношений к Богу и другим людям, и навсегда останется в неведении лучшей, бессмертной, истинно человеческой половины своего существа. Короче, обязательный долг школы – положить прочные основания нравственного саморазвития человека. Средствами, которые находятся в распоряжении школы, к проведению этих высоких понятий, являются те из предметов общего образования, которые, по признанию педагогики, служат к образованию и развитию воли питомцев, то есть такие предметы преподавания, которые, развивая детей умственно, в тоже время благотворно влияют и на их нравственное развитие. В ряду этих предметов, по сознанию каждого понимающего дело педагога, первое место принадлежит предметам с содержанием религиозно-нравственным. Что другое, как не познание святой веры, может полнее и живее основать и укоренить в дитяти высокие понятия о Боге, о человеке, ясное сознание долга и правильное отношение к Богу и ближним? Иначе сказать, что, кроме самой религии, может положить в школе прочные основания религиозно-нравственного развития человека, такие основания, чтобы и позднее характер человека развивался в этом высоком направлении? Потому-то здравая современная педагогика, сознавая важное значение закона Божия, как проводника нравственно-религиозного начала в школу, а через школу и в жизнь, старается установить преподавание этого предмета в школе на самых прочных основаниях.

Такова задача школы и таковы средства, какими может она располагать для ее выполнения. Уже и отсюда видно отчасти, какое значение в нашем учебно-воспитательном деле может иметь вышеуказанная книга протоиерея Иоанна Заркевича. Но чтобы яснее понять это значение, мы должны обратить еще внимание на практическую сторону дела. Если всякая вообще школа, чтобы иметь доброе нравственное влияние на своих питомцев, должна всемерно заботиться о лучшей организации имеющихся для сего средств, то тем более это должно сказать о наших средних светских учебных заведениях, воспитанники которых, за небольшими только исключениями, заканчивают здесь курс своего религиозного образования, необходимого для них тем более, что среда, из которой они выходят и в которую опять обратятся, окружает их такими воздействиями, при которых всего труднее сохранить доброе религиозно-нравственное направление. А между тем именно в этих-то заведениях религиозно-нравственное образование и обучение всего менее поставлено удовлетворительно. Нужно заметить, что учебным руководством, предназначенным для ознакомления воспитанников с истинами христианской веры и нравственности, в наших средних учебных заведениях был и остается «Пространный христианский катехизис». Книга эта служит символической книгой нашей Церкви и, без всякого сомнения, вполне удовлетворяет тому требованию, чтобы быть вполне руководительной книгой для всех православных христиан: здесь мы видим точное определение догматов, согласное с учением Церкви, точные вероопределения, формулы веры, которые могут для всякого служить руководящими началами в деле понимания истин христианской веры. В этом отношении значение катехизиса стоит, можно сказать, неизмеримо высоко. Но иное дело – символическая книга и иное дело – учебник. Достойный всякого уважения в первом отношении, Катехизис не вполне удовлетворяет тем требованиям, какие должна выполнить учебная книга по закону Божию, и особенно в средних учебных заведениях. Не говорим уже о том, что Катехизис, как учебная книга, вопреки требованию ясности и отчетливости раскрываемых в учебнике истин, предоставляет собственному пониманию учащихся такие стороны предмета, какие никак не должны бы остаться без определения и объяснения, сообразно положению учащихся; не говорим об особенной сжатости и краткости, составляющих отличительную черту изложения Катехизиса, и требующих со стороны законоучителя очень многих и многих разъяснений, которые, при всей своей целесообразности, не могут быть удерживаемы памятью учащихся, не заключаясь в самом учебнике; Катехизис, как учебная книга, имеет пробелы и в более существенных отношениях. По внутреннему содержанию, учебник должен заключать все, что есть в предмете существенного, так чтобы содержание его соответствовало содержанию самого предмета. Вместе с тем, учебник не должен ограничиваться только сухим, безжизненным перечнем предмета, но должен раскрывать самые жизненные, самые существенные стороны в предмете, направляя все к тому, чтобы усвоение его содержания сопровождалось ясным и отчетливым пониманием внутреннего значения предмета и его отношения к нашей жизни. В частности, учебник, содержащий изложение догматов веры, должен не только содержать раскрытие этих догматов, но и представить их в таком свете, чтобы изучение их приводило к убеждению в их несомненности и, вытекающей отсюда, их обязательности для каждого христианина; так как в том именно и должно состоять живое отношение к догматам веры, чтобы они переходили в убеждение, чтобы служили началами жизни и вносили духовный свет в среду нашего земного существования. Тем более это необходимо для таких заведений, где курс богословских знаний ограничивается только пределами катехизиса, каковы, например, средние светские учебные заведения. При том воспитанники этих заведений, по своему умственному развитию, могут уже понимать то, что относится к разъяснению сущности догматов, и мало того, – они сами, по поводу изложения догматов, часто приходят к разным недоумениям и вопросам, которые необходимо разрешить им, чтобы они вполне сознавали истинность того, что внушает и требует вера. Удовлетворяет ли всему этому учебное руководство по закону Божию, т. е. Катехизис? – вопрос, на который, к сожалению, не приходится дать утвердительного ответа. И это слово о неудовлетворительности Катехизиса, как учебного руководства, не есть только выражение нашего личного мнения; нет, оно извлекается из показаний самой жизни современного нам общества, оно свидетельствуется высшей властью в педагогическом нашем мире, оно составляет предмет постоянных жалоб наших о. о. законоучителей. Современное общество, большая часть которого знакомилась с истинами веры по руководству Катехизиса, представляет нам два рода отношений к этим истинам: одни, остановившись на букве учения, кратко формулированного в руководственных книгах, не дают себе должного отчета в своей вере, не хотят даже и знать самых благонамеренных разъяснений ее истин, плодом чего бывает неподвижность и омертвелость религиозной жизни, переходящая часто в грубое суеверие; в других голословное заучиванье истин веры производит холодность и нерасположение к ним, которые течением времени переходят в совершенное отрицание христианских начал и воззрений, в силу того ложного убеждения, будто бы христианские догматы не имеют твердых оснований. Эти явления, быть может, зависят и от многих других причин, но все-таки нельзя не согласиться с тем, что одним из источников их служит неудовлетворительная постановка преподавания догматов веры в учебных заведениях. Неудовлетворительность этого дела сознает и само министерство народного просвещения, как это видно из недавнего его распоряжения о составлении комиссии из законоучителей для обсуждения способов достигнуть лучших результатов преподавания закона Божия, чем какие представляет существующая действительность, комиссии, которая ограничилась признанием необходимости перенести в гимназиях преподавание катехизиса классом выше, т. е. из 4 в 5, что едва ли поможет достижению лучших результатов дела, успех которого только отчасти обусловливается возрастом и степенью развития учащихся. Фактическим же подтверждением того, что и сами законоучители деятельно заботятся о том же деле, лучше всего служит составление ими целого ряда руководств по части изложения догматов, каковы, например, руководства о. Люперсольского, Михайловского, Владиславлева и др., появление которых никак нельзя объяснить иначе, как только сознанием необходимости поставить дело преподавания закона Божия в наших училищах в иное, лучшее положение, нежели в каком оно находится, хотя, заметим кстати, все эти руководства не исправляют дела, потому что не восполняют существенных пробелов Катехизиса и особенно того, чтобы представить доводы, убеждающие ум в истинности того, что представляет вера.

Эту-то неудовлетворительность современного религиозно-нравственного образования воспитанников средних учебных заведений, зависящую главным образом от недостаточности руководства по закону Божию, и хочет исправить своею книгою о. протоиерей Заркович. Это не значит, однако, того, чтобы о. протоиерей Заркевич стремился заменить своей книгой существующий учебник по закону Божию, то есть Пространный Катехизис; нет, она предназначается им только в пособие при изучении Катехизиса, и имеет в виду только восполнить существенные пробелы в изложении Катехизиса. «Целью составления этого пособия, – говорит автор, – служит желание облегчить усвоение и, сколько возможно, выяснить внутреннее значение истины веры для учащихся». Иначе цель эта может быть выражена так: автор хочет внести в преподавание катехизиса разумное убеждение и сознательное усвоение учащимися истин христианской веры, чтобы учащиеся не механически, одной только памятью, заучивали эти истины, но убеждались в них доводами разумными, условие, без которого едва ли возможно развитие в учениках христианских убеждений. Цель высокая, вполне достойная нашего времени; только при искусном ее выполнении преподавание закона Божия может выполнить те задачи и требования, какие предлежат религиозно-нравственному образованию во всякой вообще школе. Тем интереснее видеть, каким образом составитель разбираемой книги хочет достигнуть ее. Прежде всего, опыт убедил составителя, что изложение истин веры в частых вопросах и кратких ответах на них, затрудняя память учащихся, в тоже время препятствует и цельности представления излагаемых в науке предметов. Между тем в некоторых учебных заведениях принято за правило (а в изданных в 1872 году учебных планах предметов, преподаваемых в учебных заведениях ведомства министерства народного просвещения, вменяется и в положительную обязанность) – требовать от учащихся, по предмету катехизиса, ответов полных, округленных в форме разъяснительного рассказа о тех истинах, о которых приходится отвечать учащимся. Это требование имеет свое достоинство и свою полезную сторону: оно заставляет учащихся вдумываться в предмет и перерабатывать изложение руководства из эротематического (по вопросам) в положительное, или повествовательное изложение. Но нельзя не видеть и тех трудностей, которые возникают из такого требования, для учащихся. Кроме того, что таким требованиям могут удовлетворять только самые способные воспитанники, не редко, по самому свойству истин веры, сверхъестественных, превышающих наш ум по самой природе своей, такая переработка изложения их в катехизисе обходится не без усилий даже для умов зрелых, знакомых с сущностью предмета. Тем более она не по силам для учащихся, незнакомых с сущностью предмета и не настолько развитых, чтобы силою собственного мышления выяснять, развивать и перерабатывать в ясные сознательные рассказы то, что в руководстве изложено сжато, сухо и разбито на мелкие частности, вследствие изложения предмета в вопросной форме. Имея это в виду, автор книги поставляет для себя первой задачей – изложить все содержание катехизиса в форме положительной, в форме связных и цельных трактатов. Далее, автор обращает свое внимание на самое изъяснение истин веры, изложенных им по трактатам, на уяснение внутреннего смысла и значения этих истин. Эту задачу автор хочет выполнить тем, что рядом с изложением догматических истин, уясняющим содержание катехизиса, поставляет еще соображения разума, которые, удовлетворяя пытливости молодого возраста, показывают внутренний смысл догматических истин и уясняют пред сознанием учащихся те основания, которые делают необходимым усвоение их путем веры. Эти соображения разума вызывались у составителя и другой целью. «Преподавание истин христианской веры, – говорит он, – имеет и должно иметь в виду то, чтобы формировались в душе учащихся христианские убеждения. А что значит убедиться в истинах христианского учения (как и вообще в каждой истине), как не дойти собственным мышлением до сознания их истинности? Эта-то именно цель – показать ход мыслей, путем которых мы можем собственным умом убедиться в истинности учения христианской веры, и служила побуждением к тому, что, рядом с положительным изложением истин веры, представляются здесь и соображения разума». Изложение этих соображений у автора также повествовательное. Но отдавая должное значение и вопросной форме, которая много содействует к уяснению частностей предмета и раздельности представления того, что содержится в предмете, автор подставляет под каждой статьей относящиеся к ней вопросы, в которых содержание положительного изложения, разлагается на части и восстает пред сознанием учащихся в виде частных положений, которые несомненно должны содействовать уяснению понятий учащихся через разложение целого на его составные части. Для достижения той же самой цели, то есть уяснение учащимся положительного изложения истины веры, в которое по необходимости входят тексты Святого Писания, как богословские доказательства, автор помещает под строкой русский перевод текстов, который сам по себе служит пояснительным средством к их пониманию; в самом же изложении автор приводит тексты на церковно-славянском языке, в силу того верного соображения, что это может служить к ознакомлению учащихся с церковно-славянским языком.

Таковы задачи рассматриваемой книги и таков путь, избранный автором для их выполнения. Обратимся теперь к фактической стороне книги. Важнейшую часть ее составляет положительное изложение догматов, – и в этой своей части, за немногими исключениями, книга вызывает в читателе искреннее уважение к ее составителю. Изложение догматических истин, составляющее очень и очень нелегкую задачу в применении к школе, у автора отличается, за немногими исключениями, определенностью. Употребляя то или другое выражение, автор тотчас старается разъяснить его, если оно заключает богословские термины, с которыми учащийся в первый раз встречается в книге. Естественностью движения мыслей и последовательностью развития понятий автор старается постепенно вводить учащегося в глубину изучаемых предметов веры, и, шаг за шагом, развивать в них сознательное их усвоение. Изучая определенный ряд истин по руководству Катехизиса, ученик может сознать их и представить в связи только при особенной напряженности внимания; между тем те же самые истины и с большею легкостью и с большим сознанием будут им усвоены, если он будет изучать их по книге о. протоиерея Заркевича. Вообще, сравнение изложения Катехизиса с изложением рассматриваемой книги приведет сравнивающего к заключениям, благоприятствующим более последней. Но сравнение книги с Катехизисом может простираться далеко не на все ее части. Книга, как мы сказали, имеет в виду восполнить пробелы Катехизиса, и эти-то дополнительные отделы ее имеют свою, несравнительную уже, цену. Книга восполняет Катехизис прежде всего числом предметов, входящих в ее содержание; она касается таких вопросов, на которые Катехизис дает только намеки, и ознакомление с которыми, между тем, совершенно необходимо для полноты и цельности религиозного образования; так, например, в книге подробно говорится о богопознании естественном, о недостаточности этого рода богопознания, о действительном существовании Божественного откровения, о постепенном его ходе и раскрытии и т.п.; говоря об источниках откровения, автор представляет, хотя и в очень сжатом виде, содержание всех книг Св. Писания; подобные восполнения встречаются и во многих других отделах книги. Вообще можно сказать, что составитель книги, предназначаемой для средних светских учебных заведений, вносит в нее, по мере нужды, такие сведения, с которыми воспитанники средних учебных заведений знакомятся из наук богословских, так что в отношении к объему содержания книга почти равняется догматике.

Другую сторону книги, главнейшим образом направляемую к восполнению Катехизиса, составляют соображения разума, какими автор хочет довести воспитанников до сознательного усвоения и разумного убеждения в истинах веры. Этими соображениями, то более, то менее пространными, у автора дополняется каждый трактат положительного изложения догматов. Цель и предмет соображений в применении к различным предметам бывают различны. В одних случаях автор представляет только более тонкий анализ предметов; в других – он хочет выяснить некоторые недоумения, или естественно возникающие или намеренно возбуждаемые в нашем разуме, относительно тех или других предметов; в третьих – автор думает представить критику чуждых христианству воззрений, выродившихся то в рационализм, то в материализм и других антирелигиозных направлениях нашего времени; в-четвертых автор указывает на различное понимание некоторых догматов в католичестве и протестантстве и вообще раскрывает более известные неправославные учения, указывая в кратких, но осязательных чертах их неправоту и уклонение от истины – так, например: он разбирает римско-католическое учение о Святом Духе, о главенстве римских первосвященников, протестантское учение о Церкви и т. п. Насколько уместны в книге соображения, направляемые к таким целям, об этом говорить едва ли нужно. Более важным представляется вопрос о самом выполнении этой работы автора. Здесь мы должны заметить, что не все цели, каких предполагает автор достигнуть в своих соображениях разума, достигаются им с одинаковым успехом. Относительно многих предметов автор действительно представляет тонкие анализы, раскрывающие, так сказать, самую сущность предметов; таковы, например, соображения о согласии Божественного промышения с неизменяемостью существа Божия, с неизменяемостью законов мира и свободою человека, – таковы соображения, раскрывающие существо будущей жизни человека и мн. др. Но многие из предметов и не поддаются такому тонкому анализу и вообще не представляются разъясненными до осязательной очевидности. Это нужно сказать главным образом о тех соображениях разума, в которых автор выходит из начал мышления человеческого, основываясь на доводах чисто логических, на целом ряде силлогизмов и т. п.; таковы в большей части соображения разума о свойствах Божиих. Некоторые из соображений автора только возбуждают ум к большей пытливости, не представляя полного ее удовлетворения; в них есть что-то недоговоренное, мысль не доведена в своем развитии до последнего конца; и это замечается относительно некоторых важнейших пунктов христианского учения, например в объяснении вменяемости заслуг Христовых. В некоторые из пояснений автора вошли такие мысли, какие не могут быть пояснением предмета; так, например, говоря о существовании мира ангельского, автор, в доказательство его действительности, ссылается на стремления нашей души к миру высшему, духовному, забывая, что эти стремления имеют своим предметом высочайшее существо – Бога. Говоря о падении ангелов, автор, в объяснение его возможности, указывает на ограниченность природы ангелов; но если так, то возникает вопрос, отчего же не пали скорее низшие ангелы, как еще более ограниченные? Некоторые из объяснений автора формулированы так, что могут привести мысль учащихся к неправильным выводам; о творении четвертого дня автор говорит: «вещество мира, созданное Богом в первый мир, мало-помалу сосредоточивалось около своих центральных точек, и когда окружающая землю атмосфера, освободясь от наполнявших ее газов и туманов, сделалась прозрачною, явились на тверди небесной, по слову Божию, светила: солнце, луна и звезды». Эти слова, хотя в них и есть указание на творческую силу Божию, в умах неопытных могут возбудить мысль об образовании мира путем самодеятельности сил и законов природы. Есть, наконец, в книге разъяснения, с которыми едва ли позволительно согласиться. В разъяснение следствий первородного греха, автор, между прочим, говорит: «исследуя строение земли, геологи утверждают, что представляющиеся, в различных напластываниях предшествовавших человеку формаций, бесчисленные остатки погребенных в них животных, служат прямым и очевидным доказательством того, что смерть существовала в мире и прежде грехопадения людей». Это возражение выставлял на вид против первородного греха и наш известный адвокат (Спасович) в 1871 году при разбирательстве дела «о сочинении Гартполя Лэкки: «История возникновения и влияния рационализма в Европе», где прямо говорится, что геология будто бы уничтожила понятие о смерти, как о наказании. Если и признать справедливым показание геологии, то все-таки нельзя не заметить, что смерть есть естественное явление материальной природы; она есть неизбежный исход сложности вещественных предметов, так как все сложное, состоящее из частей, непременно подлежит разложению, т. е. разрушению или смерти. Вследствие этого не только могли, но и должны были подвергаться смерти существа вещественного мира, не исключая и живых тварей, с тех пор, как они стали существовать, так как закон видоизменения, через разложение или разрушение составных частей, есть основной закон вещественной природы. Человек, по телу, также подлежал закону смерти, но, по благости Божией, предохранительным средством против смерти и возможного ущерба его телесной смерти служило для него в раю древо жизни» (стр. 95–96). В этих словах, во-первых, нет опровержения мнения, высказываемого геологами; во-вторых, высказывается мысль, что смерть существовала в мире и до грехопадения, и потому она не есть результат греха, вошедшего в мир единым человеком; и в-третьих, объяснение возможности бессмертия человека одним только влиянием древа жизни представляется односторонним, не полным, не доказанным; из этого объяснения выходит, что человек, по грехопадении, стал смертен не потому, что грех внес расстройство в его природу, а потому главным образом, что был удален от древа жизни. Все это – такие мысли, с которыми решительно нельзя согласиться.

Не будем обращать внимания на внешнюю сторону в книге: встречающиеся в ней повторения, не везде удачный распорядок предметов, корректурные ошибки и т. п; все это – недостатки легко исправимые. Постараемся лучше бросить общий взгляд на книгу и ее значение. За исключением некоторых недостатков, притом очень важных, книга представляется во всяком случае труд серьезный, достойный особенного внимания и уважения. По этой серьезности, по научному элементу, внесенному в книгу щедрою рукою, она стоит выше сознания воспитанников средних светских учебных заведений, изучающих Катехизис в слишком молодые годы (от 13 до 15). Но виноват ли автор в том, что в наших гимназиях Катехизис изучается не в высших классах? И на одну ли только массу учащейся молодежи должно распространять значение книги? Помимо специального назначения для светских учебных заведений, в качестве пособия, книга протоиерея Заркевича не может не быть полезной и для каждого вообще православного христианина, и в частности для пастырей Церкви, на которых лежит обязанность руководить пасомых в деле веры. Вот как один из рецензентов книги¹²² выясняет ее значение в этом отношении: «при разнообразных столкновениях в жизни, пастырям Церкви всего скорее может представиться необходимость прибегать к рассудочным объяснениям и доказательствам истин веры. Для светских людей, сошедших, в силу тех или других влияний, с точки зрения учения веры, уже мало имеют значения чисто богословские соображения и доказательства. Чтобы привести подобных людей в послушание веры, нужно прежде всего доказать им, что то, чего требует, и что внушает вера, действительно, по существу своему, истина. Следовательно, для них нужно разлагать христианские истины на составные элементы, показывать их внутреннее значение, нужно доводить их путем логического мышления до убеждения в том, что внушения веры суть такие истины, которых не может не признавать и правильно рассуждающий разум. Но такая умственная работа не скоро поддается усилиям, в этом отношении нужно много предварительной подготовки и таких знаний, которые требуют специального изучения тех сторон богословской науки, которые наиболее возбуждают недоумений и представляют затруднений к усвоению их для людей светских. Рассматриваемая книга, помимо той пользы, какую может принести, как пособие к уяснению самого существа истин веры, представляет готовый и как должно сгруппированный материал для поддержания в вере колеблющихся сомнениями; а таких лиц не мало во всех слоях нашего общества». К этому замечанию о книге, определяющему ее значение вне школы, едва ли можно что-нибудь прибавить кроме желания, чтобы в книге были исправлены некоторые недомолвки, неточности в богословском отношении и все вообще места, могущие возбудить недоумения и дать ложное направление мысли изучающего книгу. В школе эти недостатки могут быть исправлены опытным законоучителем; для человека же, который бы стал по руководству книги самостоятельно знакомиться с догматическим учением нашей Церкви, обязанность исправления книги должен взять на себя сам ее составитель. Говорим это в той надежде, что книга о. протоиерея Заркевича, как книга весьма полезная и благовременная, выдержит не одно издание, и будет еще дополнена таким же серьезным изложением нравственного учения, содержащегося в Катехизисе.

К. М.

Книжки для школ изданные редакцией народного журнала «Мирской Вестник»

Ученый Комитет министерства народного просвещения одобрил для употребления в начальных народных училищах, в числе прочих и нижеследующие издания:

Объяснение всенощного бдения. Изд. 3. 1872 года, цена 7 к. с.

О таинстве святого крещения. Изд. 2, 1869 г. ц. 7 к. с.

О таинстве причащения или евхаристии. Изд. 4 1872 г. цена 5 к. с.

О пути к вечному блаженству. Изд. 1871 г. ц. 5 к. с.

Святыни и древности великого града Киева. С 13 рис. Изд. 2, 1871 г., ц. 20 к. с.

Христианский подвиг солдата. Изд. 4, 1871 г. ц. 10 к. с.

Примерная мать (рассказ). Изд. 1870 г. ц. 10 к. с.

Странствователь по Прибалтийскому краю. С-Петербургская губерния (с 13 рис.) ц. 25 к. с.

Московская и Тульская губернии (с 4 рис.) ц. 10 к. с.

Воронежская губерния и краткое описание жития св. Митрофана и Тихона (с 4 рис.) ц. 15 к. с.

Очерки Малороссии. Изд. 1865 г. ц. 15 к. с.

Граф Суворов-Рымникский. Генералиссимус рус. войск. С 6 рис. ц. 25 к. с.

Русские в тяжелую годину. Историч. расс. Изд. 2 1873 г. исправ. и допол. с 2 рис. ц. 20 к. с.

Смоленск в 1812 году. Изд. 1869 г. ц. 5 к. с.

Два рассказа: 1) Добровольное признание. 2) Где тишь да гладь, там Божья благодать. Изд. 3, 1865 г. ц. 10 к. с.

Как следует жить, чтоб быть здоровым. Изд. 2, 1872 г. исправленное и добавленное ц. 15 к. с.

Св. Равноапостольный Великий Князь Владимир. Издание 1868 г. цена 7 к. с.

Житие Святителя Христова Николая Мирликийского Чудотворца. Изд. 1869 г. ц. 7 к.

Раскольники говорят нам, православным: «вы молитесь щепотью, а мы вот по старому – крестом; мы молимся, стало быть, как следует, а вы неправильно». Нет, неправильно и неразумно они говорят, будто мы молимся щепотью, а они крестом. И мы, и они изображаем на себе крестное знамение не щепотью и не крестом, а рукой своей, перстами своими, как это сказано и в книгах, уважаемых самими старообрядцами. Например, в рукописной Псалтири, которая есть точный список с таковой же Иосифовского издания, в статье о кресте и крестном знамении написано: «явно есть, яко апостоли Христовы и мученицы полагали знамение честнаго креста на лица своя рукою своею. В том бо глаголют святые отцы велика тайна святыя Троицы неразделимыя, Отца, Сына и Святаго Духа»¹²³. Через несколько листов далее там же говорится: «Блаженный Феодорит глаголет: како подобает рукою креститися. Сице рукою благословити и креститися: три перста равно иметь вкупе…». И еще в той же книге и в том же месте читаем: «о том же крестном знамении, еже кладем на лица своя, Максим Грек пишет в своей книзе сице: совокуплением триех перст… тайну исповедуем богоначальных триех Ипостасей Отца и Сына и Святаго Духа, единаго Бога троя…Положением же перст на челе исповедуем два некая сия, яко от Бога Отца родися, и яко свыше сниде. А положением перст еже на пупе – снитие его, еже на землю… А возвожением оттуда всея руки на десную и на левую страну ясно образуем хотящий изнестися горький ответ от праведных… на нечестивых и грешных». Стало быть изначала и до ныне изображали на себе православные христиане знамение креста рукой своей, перстами своими. В этом убеждает книга, которой верят все наши раскольники и которую хранят и чествуют они как некоторую святыню. В чем же разница-то между нами и раскольниками? В неодинаковом только сложении перстов.

Но различное сложение разных перстов для крестного знамения уничтожает ли самое знамение, его значение и силу? – Нет. Как истовый крест Господень был хотя один, а образов и подобий его много, и притом они бывают разные; так точно и изображать крестное знамение можно также разными веществами. Как образы креста Христова делаются из разных веществ, например, из золота, серебра, меди, железа, дерева, камня, кости и из других материалов, и всеми принимаются и чествуются, так и крестное знамение можно изображать перстами, кистью, пером, ножом, или другими какими-либо инструментами. Одним словом, чем бы ни было сделано изображение креста, оное одинаково свято, и достойно ублажения и чествования нашего. Сами раскольники, например, накануне Крещения Господня, делают же кресты на косяках окон и дверей своего дома, кто мелом, кто углем, и ни один из них не говорит же, что это не образ креста Христова. Как же после этого они дерзают хулить изображение на себе крестного знамения первыми тремя перстами, называть употребляемое православною Церковью троеперстие, в насмешку, щепотью, каракулей, и другими ругательными именами? Не значит ли это поносить крест Христов? Неужели только то будет изображение креста Господня, которое полагают на себе молящиеся двумя перстами? А те, которые знаменуются первыми тремя перстами – за то только одно, что знаменуются другими пальцами, уже не ограждают себя крестом Христовым, а «совлекаются его» – по любимому всеми раскольниками выражению? Судите же теперь сами, братия, как крайне нелепо такое мнение и как противно учению святых отцов наших. 73 правилом Шестого Вселенского собора повелевается изображения креста, начертываемые на земле (и не разбирая того, чем оные начертаны), совсем изглаждать, дабы знамение победы нашей не было оскорбляемо попиранием ходящих. Стало быть, по учению святых отцов, чем бы кто ни начертал на земле образ креста Христова, все будет подобие креста Христова, и христианин не должен шагать через таковое начертание, дабы не оскорбить креста Христова. А изображение, полагаемое первыми тремя перстами, за то только, что полагается несогласно с нашими отщепенцами от Церкви, неправо мудрствующими, за это одно несходство – не страшно ли поносить и хулить? Не православно, не разумно такое умствование раскольников; и потому не подражать примеру их, а скорее должно скорбеть об их ослеплении и всегда молить милосердого Бога о их вразумлении.

Изображать на себе рукою крестное знамение есть воистину древнее предание, которому научили первых христиан святые апостолы. Но предание это, как и многое другое, содержимое святою Церковью, не записано ни у святых апостолов, ни у богоносных отцов и учителей первых веков христианства. О чем и свидетельствует святой Василий Великий: «из сохраненных в Церкви догматов и проповеданий, – говорит он, – некоторые мы прияли от апостольского предания по преемству в тайне… И прежде всего упомяну о первом и самом общем, чтобы уповающие на имя Господа, Иисуса Христа знаменались образом креста. Кто учил сему писанием?»¹²⁴ Другой учитель Церкви, святой Кирилл Иерусалимский пишет: «с дерзновением да изображаем рукою знамение креста на челе, и на всем, на хлебе, который вкушаем, на чашах, из которых пием… при входах, при выходах, – когда ложимся спать и встаем, когда находимся в пути и отдыхаем. Он – великое предохранение, данное бедным в дар и слабым без труда. Ибо это благодать Божия, знамение для верных и страх для злых духов»¹²⁵. Но ни тот, ни другой из святых отцов не указали, которыми перстами знаменатися всякому православному христианину подобает. Святая православная Церковь учит слагать для крестного знамения, во образ святой Троицы, три первые перста, а два последних пригибать к ладони. Раскольники же наши слагают большой палец с двумя последними, образуя ими святую Троицу; а два пальца – указательный и великосредний, во образ двух естеств во Христе, соединяют вместе и простирают: великосредний перст при этом мало наклоняют; и этими двумя перстами изображают на себе крестное знамение. Которое же из двух перестосложений истинно древнее? Мы, православные, первыми тремя перстами, а любители двоеперстия большим пальцем с двумя последними изображают святую Троицу. Но как в сей святой Троице ничтоже более или менее, но все Лица равны между собой и соприсносущны себе; то, очевидно всякому, наше православное перстосложение лучше и правильнее изображает равенство Лиц триединого Бога. Как видите, – персты у нас употребляются в крестном знамении первые, более прочих равные между собою, ничем посторонним не разделяемые, близко друг к другу находящиеся, и тем самым более приличные и способные к выражению равносущия и равночестности Лиц святой Троицы. В староверческом же перстосложении, напротив, между большим и двумя последними посредствуют два пальца – указательный и средний, которыми святая, неразделимая, Троица как бы разделяется. По такому сложению, человечество будет изображаться совечным Отцу и Святому Духу, тогда как человечество принято Сыном Божиим во времени, что хорошо изображается в перстосложении нашем, в соединении и наклонении двух последних пальцев к ладони, образующих снятие Сына Божия на землю и соединение в Нем естеств Божескаго и человеческого.

Что наше троеперстие есть одно только истинно православное, это доказывается прежде всего примером вселенской Церкви. Все православные христиане, живущие в разных странах света, молятся по нашему, т. е. слагают для крестного знамения три первые перста. Нашим же православным перестосложением молятся иноки Святой горы Афонской, иноки живущие в монастырях греческих, на островах морских, в скитах и пустынях святой земли, Египта, Аравии и вообще все православные христиане, рассеянные по вселенной. Об этом свидетельствуют все путешественники, которых в разное время было много, даже между иноверцами, не уважающими ни того, ни другого перестосложения нашего. Это же могут подтвердить всем вам вновь обратившиеся из раскола к святой православной Церкви – настоятель Глушицкого монастыря Московской губернии о. Парфений и настоятель Московского единоверческого монастыря о. Павел. Побуждаемые ревностью узнать истину, они путешествовали к разным христианским народам, содержащим православную веру, и нашли, что везде молящиеся крестятся по православному первыми тремя перстами. То, что нашли, они записали в книгу, передав свое писание ищущим истины на вразумление. Кому желательно проверить мои слова, тому я могу дать для прочтения и самое их сочинение. Те же, которые захотят большего уверения, могут отыскать их в Москве и от них лично удостовериться в этом.

То мнение раскольников, что патриарх Никон научил будто бы щепотью молиться, т. е. тремя перстами, совершенно ложное и неразумное. Могли ли, посудите, один человек переучить весь свет, все православные народы по-своему? Даже ныне, когда повсюду почти устроены железные дороги, а по воде ходят пароходы, когда сообщение с другими народами ускорилось почти вдесятеро против прежнего, даже ныне, чтобы переплыть море, южили проехать не одну тысячу верст, нужно употребить на это путешествие год времени, или около этого; сколько же надобно было Никону патриарху потратить времени на поездку в дальние страны к разным христианским обществам, когда дороги были трудно проходимы, а пароходов и совсем не было. При том мог ли патриарх Никон и во всю свою жизнь побывать во всех сторонах, у всех христианских народов, разделенных друг от друга часто тысячами верст и другими разными препятствиями?! Очевидно, эта неправда выдумана недобросовестным раскольником, в защиту только своего любимого двоеперстия. Да неужели не нашлось бы из православных христиан ни одного, который бы решился противоречить такому новому учению о перстосложении, если бы прежде Никона патриарха троеперстия не знали? Неужели бы в чужой земле так, вдруг и все без исключения, пошли по стопам Никона? Конечно, патриарх Никон не мог заставить другие христианские народы и царей их изменить употребляемого у них издавна перстосложения для крестного знамения, а власти на то он не мог иметь и не имел никакой. Притом же православное наше троеперстие существовало прежде патриарха Никона. В 92 ответе раскольников поморцев говорится, что в книге «Сокровище», печатанной латынами в Венеции, в слове Дамаскина иподиакона Студита напечатано тремя персты креститися. И тут же упомянуто, что книга эта напечатана в лето 1568; следовательно, до патриаршества Никона за 84 г., а до рождения его за 37 лет. Стало быть, Никон ли ввел троеперстие для крестного знамения? Спрашивали об этом во время своего путешествия в Греции, в Египте и в других странах у разных православных народов и помянутые выше старообрядцы. Но им везде отвечали, что троеперстное молитвенное сложение употребляется у них издревле от святых апостолов, что никто и никогда их иному не учил, что патриарха нашего они не знают, да и слушать бы его никто не стал, так как у них есть свои патриархи и митрополиты, равные ему по власти, и что наконец в книги их никакой перемены никем и никогда не было вносимо. Дивились слышанному старообрядцы наши и недоумевали, почему книги греческие и других православных народов во всем согласны с книгами православной российской Церкви, а не с книгами раскольников, и наконец мало-помалу сознали неправоту своих убеждений. Желающий проверить истину сказанного мной сам может прочитать в книге о промысле Божием инока Парфения с листа 40 по 50 и далее и в 14 книге «Истины» изд. славянской типографии во Пскове-Новое исследование о греческом православии, заимствованное из путешествия инока Варнавы в 1869 году л. 31. Убедившись во время своего путешествия ко святым местам и разным православным христианским народам в истине и православии святой грекороссийской Церкви, означенные иноки разуверились в своих мнениях и оставили раскол. А последуя их примеру и другие возвратились к матери своей святой Церкви, из которой прежде ниспали, и которая их крестила, а некоторых и венчала. Таковы: Сергий, прежде бывший ложный епископ тульский, Онуфрий буковинский и другие многие, которых нам ныне не время перечислять, но которые могут служить для наших раскольников убедительным доказательством неправды раскола с его неправыми умствованиями.

Священник Михаил Родников

До какой степени простирались ревность и усердие древних отцов и учителей Церкви к наставлению своих пасомых, можно судить по тому, что иногда в одной церкви в один и тот же день произносилось несколько проповедей одним и тем же, или различными проповедниками. О последнем случае так говорится в постановлениях Апостольских: «на средине (храма) с возвышенного места читает чтец; потом поучают народ пресвитеры не все вместе, но порознь; последним из всех проповедует епископ, который подобен кормчему корабля»¹²⁷. То же самое можно видеть из следующих слов Златоуста в первой беседе о покаянии: «остается еще многое сказать, но это предоставим более благоразумным; посему считаю нужным прекратить проповедь, ибо желаю выслушать слово отца» (епископа). «Мы предпослали нашей проповеди, – говорит тот же отец во 2 беседе на книгу пророка Исаии, – некоторое время молчания, чтобы и нам самим наконец не истощиться от многословия, и вам не утомиться. Эти сроки знал и Соломон, когда говорил: время молчать и время говорить. Таким образом для нас будет время молчания, а для наставника нашего (епископа) – время глаголания; ибо наша проповедь подобна молодому вину, а его – вину старому, приносящему пользу и крепость нуждающимся. И к нам идет это евангельское изречение: после худшего вина подается лучшее». На тот же обычай указывает и Григорий Нисский в слове о своем посвящении: «Мы не долго, братия, будем задерживать вас своею проповедью, когда вы насладились уже чудными проповедями тех, которые говорили прежде нас; от сладких веществ, каковыми вы напитаны в предшествовавшем, происходит пресыщение; и так мне проповедовать значит не другое что, как к сытости прилагать пресыщение и как бы после златых речей отягощать вас свинцовыми».

Иногда и одно и то же лицо произносило в один и тот же день. несколько проповедей. Пример этого мы видим во второй беседе бл. Августина на 86 псалом: «перенеситесь умом, – говорит он здесь слушателям, – к остальной части псалма, о чем говорили утром. Что осталось, если угодно, отложим, потому что псалом длинен, а мы еще при помощи Божией успеем. Итак, подкрепите силы, не говорю – духа вашего, ибо, кажется, вы не устали духом, но подкрепленные пищей возвращайтесь». Из слов бл. Августина видно, что такого родачастые проповеди бывали тогда, когда в последовательном ряде чтений объяснялась какая-либо книга Писания.

В какое время дня, или при каких богослужениях произносились проповеди? Из гомилетических творений древних отцов видно, что проповедь имела место преимущественно во время литургии, произносилась непосредственно по прочтении евангелия; обычай этот настолько общеизвестен, что не требует особенных подтверждений. Но проповедь имела место и при всех других богослужениях церковных, даже во время малых молитвословий, во все часы дня и ночи. Иногда в продолжение одного всенощного бдения, особенно на великие праздники, несколько проповедников один за другим восходили на кафедру. Но когда бы ни было сказываемо слово назидания, оно всегда следовало за чтением Священного Писания и находилось с ним в тесной, непосредственной связи. Блаж. Августин, изъясняя первую часть 39 псалма, говорит: «доселе прочитан ныне псалом и доселе должен быть изъяснен». Феррарий¹²⁸, приводя эти слова Августина, говорит вообще, что при всяком богослужении, когда чтец оканчивал чтение Свящ. Писания, проповедник тотчас же изъяснял прочитанное в назидание слушателей. На литургии, при которой и в древние времена чтение Свящ. Писания было приспособляемо ко дню и случаю, проповедь следовала также непосредственно за чтением евангелия. Так как проповедь древних учителей, по правилам соборов, должна была быть всеобщей, и назначалась не только для верных, но и для оглашенных, и даже неверующих, поскольку, с другой стороны, оглашенные и тем более неверующие не были допускаемы к таинствам, и особенно к евхаристии; то литургия оглашенных, при которой могли присутствовать в храме все желающие, в древней Церкви почиталась приличнейшим временем для сказывания поучений. И уже только впоследствии, по многим важным причинам, сказывание поучений отнесено было к концу литургии верных.

В заключение скажем несколько слов о продолжительности церковных поучений. В древней Церкви не было определенного правила на этот предмет. Кажется, однако, что западные проповедники отличались обыкновенно большею краткостью, тогда как восточные – большею обстоятельностью и длиннотой рассуждений. Исключениями у первых служат проповеди бл. Августина, св. Льва и Григория Великого; из восточных же проповедников только преп. Макарий Египетский отличается краткостью слова.

Некоторые из западных ученых богословов, в том числе и Феррарий, старались доказать, что проповедь древних учителей Церкви, по обыкновению древних светских ораторов, ограничивались продолжением одного часа. Говорят даже, что в известном месте храмов была поставляема так называемая клепсидра или водяные часы, показывавшие течение солнца без солнца и, истекающими каплями определенного количества воды, определявшие пространство времени. Когда истечение воды приближалось уже к концу, а проповедник между тем все еще продолжал свое поучение, то слушатели, скромно или не скромно, будто бы давали ему знать, что час прошел, восклицая: hora fluxit! hora fluxit! Феррарий¹²⁹ говорит также о часах песочных, употреблявшихся в древности во время сказывания поучений, откуда, как он думает, получило свое начало и обыкновение некоторых протестантских проповедников брать с собою на кафедру песочные часы. Но к такому мнению Феррария нужно относиться с большою осторожностью.

Что обыкновение сказывать речи по клепсидре действительно существовало у светских ораторов, это не оспоримо. Но было ли это обыкновение у древних учителей Церкви, доказать трудно. Некоторые древние отцы и учителя Церкви, как например Тертуллиан, Киприан, Амвросий, Августин и другие, прежде нежели посвятили себя на служение Церкви, занимали различные гражданские должности и часто на народных площадях говорили речи по упомянутой клепсидре. Поэтому можно бы полагать, что, сделавшись из светских ораторов служителями слова Божия, они привнесли это обыкновение и на церковную кафедру. Но так как и для речей светских ораторов определялось в древности большею частью не более четверти часа, так как, далее, все места, в которых упоминается слово «час», и на которые обыкновенно ссылаются в этом случае, говорят о времени вообще, неопределенно, так как наконец касательно меры времени мы не находим никаких церковных правил, то на вышеприведенное мнение имеем полное право смотреть как на догадку, не имеющую твердого основания. Самый обычай говорить несколько поучений в один день и даже в продолжение одного и того же богослужения подает повод думать, что древние поучения, каждое порознь, занимали очень не много времени, хотя, разумеется, и здесь мы должны допустить исключения и ограничения¹³⁰. Вообще же мы можем только сказать, что обширность или краткость поучений зависели от воли пастырей, состояния паствы и от стечения различных нужд и обстоятельств. Много также зависело это и от личного характера самих проповедников.

Года три тому назад в село М., одной из великороссийских губерний, приехал на приход молодой священник о. Григорий. До этого он несколько лет занимал должность учителя в духовном училище. Человек он был опытный, много читал и еще более думал. Сан священства он принял не по каким-либо расчетам, но потому, что чувствовал желание и охоту трудиться на пастырском поприще. Возможность этого труда и ревностного исполнения принятых им на себя обязанностей обусловливалась и некоторыми особенностями его положения на приходе. Церковная земля находилась в аренде у местного землевладельца, который добросовестно и даже щедро вознаграждал причт. Самый приход был не особенно большой, – разных треб случалось в нем немного. При таких условиях у священника всегда должно было оставаться достаточно времени почитать, подумать и побеседовать с своими прихожанами.

Устроивши на первых порах свое маленькое хозяйство, о. Григорий обратил все свое внимание на приход, которому он решился отдаться со всею силою молодой, впечатлительной души своей. Он стал с усердием посещать своих прихожан с целью ознакомиться с их бытом, всмотреться в их религиозные и нравственные потребности. И чем больше он сближался с прихожанами, чем глубже вникал в их семейную жизнь, тем яснее и отчетливее выступала пред ним горькая доля женщины. Не раз приходилось о. Григорию заставать женщин в самых горьких, надрывающих душу слезах; но, при появлении его в доме, муж или отец крикнет на плачущую, и она замолчит, даже из дома уйдет. Настоящей причины этих слез ему почти никогда не объясняли. «Знамо, батюшка, баба, – скажет крестьянин, – от всего плачет и от горя и от радости; ведь у их сестры слезы-то не покупныя». Женщины же, заметившие в о. Григории искреннее сочувствие к их горю, стали часто являться к нему в дом с жалобами на притеснения и жестокие побои от мужчин. И чем дольше шло время, тем все больше и больше раскрывался пред ним страшный недуг семейной жизни нашего народа. О. Григорий ясно увидел, что в его приходе мужья и отцы грубо, деспотически обращаются, со своими женами и дочерьми, и что поэтому в семейной жизни прихожан, вместо мира и взаимной любви, царствует страх, грубый произвол сильного над слабым. Такое наблюдение тяжелым камнем легло на душу о. Григория. «Возможно ли, – думал он, – оставаться мне равнодушным зрителем таких печальных явлений в среде моей паствы? Ведь все мои труды, все заботы о спасении, нравственном воспитании моих прихожан, могут остаться бесплодными, если я прежде не подготовлю самой почвы, не успею смягчить огрубевшие сердца моих слушателей, не внесу в семейную жизнь их мира и христианской любви. Нужно действовать, нужно употребить все меры и средства, чтобы побороть зло и выполнить свое призвание – быть пастырем доброй, честной и миролюбивой паствы. Но чтобы действовать с успехом, употреблять вполне целесообразные меры, необходимо мне глубже вникнуть в быт моих прихожан, уяснить себе, точно ли женщины – невинные жертвы грубости и деспотизма мужчины, не виновны ли они и сами в своей тяжелой участи? Ведь без причины ничего на свете не бывает».

Весь механизм семейной жизни прихожан села М. представился о. Григорию в следующих чертах: во главе семьи стоит мужчина. В его руках сосредоточивается вся администрация семейной жизни. Если в семье несколько мужчин, то все они принимают участие в управлении семейными делами, с предоставлением первенства старшему; если же в семье один мужчина, то он и один глава всему дому. Женщины, сколько бы их ни было, не имеют никакого права голоса в семейных делах. Их призвание – работать и беспрекословно повиноваться мужчине. Они стоят в семье как самые младшие ее члены, почти наравне с детьми и наемной прислугой. Из всех положений сельской женщины в ее семье есть одно, которое, по-видимому, дает ей видные преимущества: это положение старухи-матери или вообще большухи. Но и ее власть слишком ограниченна. Она только распоряжается женщинами, распределяет между ними домашние работы, наблюдает между ними очередь, держит у себя ключи от кладовых и прочее, но по отношению к мужчине, даже своему сыну, она так же малоправна, как и ее дочери и невестки. Что же касается семейного положения остальных женщин, то оно ничем почти не разнится по тягости обязанностей, лежащих на каждой из них и по отсутствию у них всяких прав, кроме права быть накормленной и одетой. Девушке в своей родной семье почти не лучше, чем и чужой, взятой замуж в ту же семью. На девушке, как и на замужней, лежат все тяготы общей семейной работы. При этом она должна еще думать и заботиться о своей будущности, должна всячески припасать себе, с чем бы можно было выйти замуж. Войти в дом чужой с пустыми руками для девушки великое горе. В нравственном отношении дочь в глазах отца не больше, как его собственность, которою он и располагает по своему усмотрению и произволу: замуж отдает, не спрашивая ее, или же, по своему также усмотрению, отдает ее «Христу в невесты». Деревенские девушки в этом отношении служат нашему народу как бы «козлами очищения». Запил ли отец и расстроил все свое состояние, он дает обет странствовать, поститься, а – не помогают эти обеты, обручает дочь свою Христу. Просят ли родители у Бога особенных милостей – разрешения неплодства, избавления от грозящей беды, или же пламенеют религиозным рвением угодить и возблагодарить Господа, опять посвящают дочь свою Христу в невесты. Эти «христовы невесты» или вольные чернички-обрученницы против собственной воли и сознания представляют в селе грустные, загадочные и даже темные явления. Одетые во все черное, наученные непременно грамоте церковно-славянской, освобожденные от семейных работ, они живут в уединении, в особых горенках, выстроенных где-либо позади дома. Они читают Псалтирь по умершим, обмывают и одевают их, вписывают в поминания имена живых людей за здравие и умерших за упокой, занимаются обучением грамоте таких же обрученных девочек, как и они сами; – в этом главным образом заключается наружная сторона их жизни. Но внутренняя, секретная жизнь их не всегда безукоризненна. Правда, они стараются отклонить от себя всякий повод к подозрениям; из окон их домиков и днем, и ночью всегда светятся огни от восковых свечей и лампад, зажженных пред иконами; приближающийся к их кельям прохожий почти всегда услышит громкое чтение и пение Псалтири или распевание каких-либо духовных стишков, сочиненных народною фантазией и пр. Но, при более близком знакомстве с этими деревенскими кельями и невольными черницами оказывается многое множество разных ненормальностей и даже нетерпимых проступков. Жертвы отцовского деспотизма и неразумия, «христовы невесты» не имеют в себе сил и возможности убить свои страсти, жить отшельницами среди мира, и потому ежедневно нарушают обеты и свое призвание быть невестой Христовой. Леность и праздность развивают между ними разные пороки, и согрешения их доходят иногда до границ невероятных.

Но самое тягостное положение в семье – это положение женщины замужней. Эти, так называемые, невестки и снохи – самые ревностные труженицы и бездольные члены семьи. Для них семья тоже, что для бездомного чужая дальняя сторона, которая всюду горем посеяна, печалью загорожена, слезами поливана и тоской покрывана. Невестка из младших самый младший член семьи. Ею распоряжаются все, начиная с мужа, свекра со свекровью и кончая золовками. Не даром и пословица в большом ходу у моих прихожан: «А кто воды принесет? Невестка. А кто в лес темный пойдет? Невестка. А кого бьют? Невестку. А за что бьют? За то, что невестка». На невестке главным образом лежит вся тяжесть семейных работ. И зиму и лето, и в доме и в поле, всюду и всегда на работе является первой невестка; она боронит и пашет, она жнет и косит. И никто из семьи, даже муж, не считает нужным облегчить ее трудов. Идет, например, она в поле на работу; за спиною у нее колыбель с малюткой, на плечах связка перевесел, в руках коробка с дневной провизией и одно из земледельческих орудий. Следом же за ней путешествует ее муж с одной косой или граблями на плечах. И такая трудовая жизнь невестки не изменяется и во время ее болезней. Семья исключительно видит в ней работницу, обязанную потом и кровью вознаградить ее за свадебные убытки. Работая на семью, невестка в тоже время должна думать и о себе, и о муже с детьми. На ней прямая обязанность – одевать их и себя. При таких условиях жизнь невестки, особенно в большой семье, по истине безотрадная и судьба ее бездольная. Всем она работница, пред всеми она ответчица. Грусть-тоску свою она изливает только в песни. Без песни, кажется, не спорится у нее ни какая работа. Долго о. Григорий не мог примирить песни с трудом и усталостью женщины. «До песней ли полуголодной, полуразбитой трудом и нуждою женщине? И однако она чуть не каждый шаг свой сопровождает песнею», – думал о. Григорий. Один случай дал ему на это красноречивый ответ. Выйдя однажды в поле с женою, о. Григорий услышал не вдалеке звуки песни. Подошедши к певице, они заслушались: молодой грудной голос проникал в самую душу слушателей; когда же оглянулась на них певица, то они увидели все лицо ее залитое горькими слезами. Принявши благословение от о. Григория, она проговорила: «Ведь попоешь и поплачешь – легче на душе бывает; чистый воздух и мать сыра-земля к нам ласковее, скорее размычут наше горе, чем люди». После этого, песни поселянок, даже и веселые, стали грустно действовать на душу о. Григория: он слышал в них вопль души измученной, тоску о доле счастье, о воле-свободушке. Но не всегда песня в состоянии бывает облегчить тоску души; ей нужны более глубокие потрясения и внешние утешения. С этой нуждою бедные мои прихожанки обращаются к черничкам, жертвам того же деспотизма. Вошедши в келью, они падают на колени пред ярко освещенными иконами, пред которыми еще курится ладан в курильнице.

Тяготящее их душу горе прорывается наружу потоком бессвязных слов и душу надрывающих воплей.

«Ох, больно, ох, тошно мне! Какие у вас Божии лики светлые, а у нас Сам Господь-Саваоф в темной темноте стоит! Ох, как бы мне теперича девичью силушку, когда меня молодцы любили, серебром и золотом даривали, взяла бы я мое благословение родительское, обернула бы его золотом… Ох, детушки, тошно мне, ох, голубчики, тесно мне! Темь у нас в избе-то, холод и голод. Дети – что животинки, по полу в грязи раздетые и голодные ползают, муж-пьяница, только и делает, что пьет да бьет. Ох, ох!?». Наплакавшись и наговорившись с собою, они с облегченною душой возвращаются домой для нового горя и новых неприятностей.

«Таковы-то условия семейной жизни моей прихожанки», – рассуждал о. Григорий. «Они тягостны для нее, ставят ее чуть не в рабское положение пред мужчиной, и однако она не выступает из них, твердо и с смирением несет свои обязанности. Женщины почти все и всегда за работой. Кажется, следовало бы только благодарить Бога за такой труд женщины и любить её, как друга, как настоящую помощницу в жизни. И однако они не пользуются и сотой долей настоящей любви и признательности к себе со стороны мужчин. Не работа их томит, не нужда их мучит, – давит их семейный гнет, сушит их злая кручина, что нет почти им ласки человеческой, что головушка их почти беззащитна от побоев и брани площадной. От чего же это зависит? Где та причина, которая обусловливает чуть не рабское положение моей прихожанки? Во всяком случае эта причина не в ней, как это ясно видно из условий ее быта. Она очевидно есть страдалица скрывающихся в народной жизни причин, – и по моему разумению, она страдалица грубости, невежества мужчины. Стоит дать мужику нашему хоть какое-нибудь образование, и его характер и его отношения к женщине совершенно изменятся. Образование внесет животворный свет в его понятия, смягчит его сердце и облагородит его волю, словом – возродит его к новой жизни и деятельности и установить новые, гуманные отношения к женщине. Женщина же, освободившись из своего угнетенного положения, оживет духом и благотворно воздействует на семейную жизнь народа. Что именно невежество и происходящая от него грубость нравственная служат основной причиной почти рабского положения у нас крестьянки, это, размышлял о. Григорий, ясно видно на моих прихожанах. Люди религиозные и грамотные живут мирно с своими женами, по крайней мере, мне до сих пор приходилось заставать у них плачущих женщин или слышать от них, как от других, горькие жалобы на свою судьбу. Значит, если бы весь мой приход состоял из людей грамотных, богомольных и добросовестных хозяев, хоть таких, как например ктитор Иван Семенов, тогда бы в приходе у нас были мир и согласие. Значит, начало, корень семейному благу, семейному счастью и радостям народа лежат в его школе: с нее же сельский пастырь и должен начинать свой народно-образовательный труд. Но так ли это? – задумался о. Григорий. Целесообразно ли это средство против того зла, которое я хочу врачевать? Указанный путь верен, это несомненно; но он очень долгий, нужно ждать целые десятки лет, пока явятся настоящие его плоды. А, по русской пословице, «пока солнышко-то взойдет, роса очи выест». Что делать с настоящим-то отцом, мужем или деверем, чтобы они не мучили, не тиранили своих дочерей, жен и пр.? И самая школа может ли принести настоящую пользу, когда она не будет иметь поддержки в окружающей среде в самой жизни? Не будет ли жизнь суровая прямо отрицать гуманные воззрения школы? Школа скажет – люби и уважай женщину, а жизнь – учи, бей её? И кто кого тут пересилит, это вопрос далекого будущего. Нет, нельзя основывать все свои надежды на одном молодом поколении, забывши совсем об их отцах и матерях».

«Так что же делать?» – громко сказал себе о. Григорий. «Я сознаю свою святую обязанность, и чувствую в себе искреннее желание помочь моей пастве: внести в семью ее истинно-христианский мир и любовь, истинно-христианские отношения между полами, – но как это сделать, с чего начать? Вот для меня вопрос».

– С кем ты тут разговариваешь, Григорий Васильевич? – спросила его вошедшая жена. Ты один, а я думала, у тебя кто посторонний сидит.

– Это я так, сам, задумался кое над чем, да и заговорил сам с собою. Тебе, может, что нужно?

– Конечно, нужно. Я, Григорий Васильевич, начинаю и сердиться и бояться за тебя. Что ты, по целым дням, удаляешься от семьи своей? Когда жили в городе, ты все пропадал за книгами да в училище, а теперь пропадаешь в приходе, забрал себе что-то такое в голову…

– Чего ты и не понимаешь. Эх, Саша! Не мешай мне свое дело делать. Сначала нужно потрудиться, поработать, а там можно будет и отдохнуть. Мои обязанности высоки и вместе тяжелы; их нельзя исполнять надлежащим образом, не подумавши и даже не проболевши душою.

– А разве семья-то твоя не входит в круг твоих обязанностей? Для тебя, кажется, все обязательно, все священно, кроме собственной семьи. Ты вот и не подумаешь о том, что нам скоро есть будет нечего, мука на исходе, а ржи совсем нет; да мало ли еще чего у нас не достает.

– Что ж? это дело поправимое; нужно будет сходить к Ивану Николаевичу, у него еще много нашего хлеба.

– Все тебе нужно напоминать, а сам-то ты и не думаешь об этом! Ты вот все в приход, да в приход; а что тебе приход-то даст? Вот скоро месяц, как ты из прихода-то не принес ни гроша, ни черствого пирога. Право, Григорий Васильевич, мы будем голодными сидеть, если ты будешь жить так.

– Упреки твои, Саша, совершенно неуместны, ты ими только расстраиваешь и огорчаешь меня. Нельзя сразу, без труда, пользоваться достатком и довольством. Чтобы пользоваться доходами от прихода, нужно поработать над ним, нужно помочь нашим бедным прихожанам освободиться от того зла, которое разрушительно действует на их семейную жизнь и материальный достаток.

– Уж не думаешь ли ты этого добиться при помощи баб, о которых ты так много хлопочешь, и от которых отбою нет: с утра до вечера ходят сюда со своими слезами и жалобами. Если бы я знала, что тут будет делаться, я бы ни за что не поехала из города. Там хоть спокойна была, а тут…

– Слезы твои, Саша, как и упреки, совершенно напрасны. Ведь до сих пор мы без хлеба не сидели и даю тебе слово, что ты никогда не будешь нуждаться в необходимом. Нужно только потерпеть немного и усерднее молиться Богу, чтобы Он наставил меня и дал силы с успехом выполнять мои пастырские обязанности. Ты, Саша, не так смотришь на дело. Прихожанки мои или, как ты их называешь, бабы, несчастные жертвы грубости и невежества мужчин. Их слезы и жалобы на свою горькую долю не беспокоить, не тяготить тебя должны, а возбуждать в тебе искреннее сочувствие к ним. Этого требует справедливость и чувство христианской любви к ближнему. И я признаюсь тебе, что положение женщин в моем приходе составляет для меня серьезный вопрос, в успешном разрешении которого я полагаю твердые надежды и на свое лучшее будущее. Ты говоришь, что приход не приносит нам почти никакого дохода; а я к этому добавлю, что доходы наши еще больше сократятся, если в семье крестьянина, вместо христианской любви и согласия, будут по-прежнему царить невежество, грубый произвол мужа над женою. Большая часть пороков моих прихожан, а может быть и все, коренятся в их семейной неурядице. Пьянство, распутство, воровство, побеги жен из своей семьи и даже целые преступления, – все это, как я вижу, плоды извращенных семейных отношений между мужчиной и женщиной. При таком складе семейной жизни, можно ли ожидать особого достатка, зажиточности у наших прихожан? А ты знаешь, Саша, чего у мужика нет, на том и поп пускай не погневается. Если у него не будет хлеба на пропитание семьи, то о доходах с него нечего и думать. Вот и выходит, что даже в видах увеличения наших доходов необходимо хорошенько подумать о прихожанах, поработать на их пользу.

– Все это, Григорий Васильич, одни мечты твои. Ты, как я вижу, мало узнал своих прихожан; ведь это народ грубый, с ним тебе не совладать. Мне кажется, что мужики наши и бабы сами больше смеются над тобою, чем благодарят за то, что ты так усердствуешь им, по целым дням ходишь из дому в дом, толкуешь с ними, вступаешься за обиженных баб и пр. Ты уже сам можешь видеть, что все твои хлопоты ни к чему не ведут. Нынче одна придет с жалобой на мужа или деверя, а завтра другая. Мой папенька жил на этом месте целых тридцать лет, но ни о чем подобном не думал. Прихожане, однако, его любили и уважали, да и доходы тогда лучше были…

– Долго, Саша, объяснять тебе, почему нельзя теперь жить так, как жил твой папенька или дедушка. Тогда было время, а теперь совсем другое. Теперь именно мы, пастыри, призваны в настоящее время воспитывать народ в духе христианской веры и сообразно с потребностями современного его положения. Препятствия и затруднения должны не останавливать и устрашать нас, а возбуждать в нас мужество и энергию к выполнению обязанностей своего призвания. Нам стыдно и грех, если бы мы стали повторять ошибки и упущения своих отцов и дедов. Для них грубое, жестокое обращение мужа с женою не представляло явного признака нравственного упадка в семейной жизни; в их время имела еще полный смысл пословица: «кого любишь, того и бьешь»; теперь же это самое составляет грубый порок. И я нисколько не буду удивляться, если мои действия в защиту женщины будут неправильно поняты и оценены моими прихожанами. Но я счел бы нравственным преступлением уклониться от своего долга и призвания только во имя подражания своим предкам или даже современникам.

– Делай, Григ. Вас., как знаешь. Я постараюсь больше не мешать тебе: но я прошу тебя побольше заботиться о собственной семье. Ведь мы за два года на этом месте почти все прожили, что было у нас припасено в городе. Что же с нами дальше то будет? Дождемся ли мы того желанного времени, когда благодарные тебе прихожане, разбогатев и от души полюбив жен своих, начнут сторицею вознаграждать твои труды? Не будет ли это ожидание только напрасным выжиданием погоды?

– Нисколько. Я совершенно убежден как в необходимости принять деятельное участие в положении моих прихожанок, так и в несомненной пользе от этого для них и для себя. Нужно только уметь взяться за это дело. Вот об этом-то я и думаю теперь.

– Но когда-то это будет, а до того времени наше малое хозяйство может совсем расстроиться. Вот сосед наш, тоже молодой священник, как прекрасно ведет свои дела: как хорек собирает свой домок. Человек практический, не мечтает по твоему. Но мне некогда толковать-то с тобою; не забудь сходить к Ивану Николаевичу.

«Боже мой, Боже мой, – раздумывал о. Григорий, оставшись один, – как трудно сельскому священнику быть истинным служителем своего долга! Встретишь затруднения и препятствия там, где всего меньше ожидаешь их. А от чего? От того, что сельский священник человек малообеспеченный в своих жизненных средствах. Его труды и заботы постоянно должны двоиться между своею семьею и приходом. Отдайся искренним заботам о приходе – непременно упустишь из виду свои хозяйственные и семейные интересы, и вот тебе упреки, слезы и жалобы на разные недостатки и недосмотры. Займись же хозяйством, как мой сосед, сделаешься пастырем только по имени; будешь исполнять требы, служить обедни, а дальше этого не сделаешь ни шагу и высокое призвание и положение пастыря среди темного люда обращается в простое наемничество. Сельскому пастырю нужны ревность Илии и твердость Даниила, чтобы, при настоящих жизненных средствах и источниках, со всею преданностью и увлечением служить своему долгу. Совсем бы другое дело было, если бы мы получали обеспечение из более твердых, постоянных и неизменных источников. Тогда искреннее служение пастыря своему долгу, всецелая преданность его заботам о нравственных и религиозных нуждах своих прихожан не шли бы вразрез с его заботами о собственной семье, не казались бы действиями не практичными и даже мечтательными. Это было бы естественным и законным исполнением его обязанностей. При достаточном обеспечении духовенства, тяжелое настоящее время не было бы потрачено на мелочную борьбу с нуждой и недостатками. Переход народа, под влиянием реформ и новых мероприятий нашего правительства, к новым порядкам, к новой жизни тогда совершался бы при большем участии и благотворном влиянии со стороны сельского духовенства. Будем надеяться на это улучшение нашего быта, которое послужит и к улучшению нашей деятельности; но чтобы о нас скорее вспомнили, нам необходимо трудиться по мере сил наших. Нравственные нужды паствы наших вопиют от земли на небо, и, по моему мнению, крестьянка наша громче всех взывает к нам о помощи. Да будет Господь руководителем и наставником нашим. Поспешу, однако, к Ивану Николаевичу».

Иван Николаевич, старый помещик села М., местный храмостроитель и щедрый благодетель своего причта, приветливо встретил о. Григория.

– Здравствуйте, здравствуйте, батюшка! Давненько вы у меня были. Уж не осердились ли на меня за что? – проговорил Ив. Николаевич, принимая благословение от о. Григория.

– Кроме чувств признательности и уважения, ничего не питаю к вам, Иван Николаевич.

– Да отчего же вы так давно не были у меня? Я и книг и газет вам откладывал, думал вместе почитать с вами, а вас все нет, да нет.

– На памяти спасибо, Ив. Николаев. Я тоже все собирался к вам, да никак не мог выбрать свободного времени. День за днем проходят в разных хлопотах и занятиях. Ведь все еще для меня ново, ко всему необходимо присматриваться, все изучать.

– Слышал, слышал, батюшка, что вы с усердием принялись за приход свой. Помоги вам Господь! Вот тесть ваш жил в простоте, по старине; в приход-то являлся только с требою какою или за сборами.

– Оттого то, Ив. Никол., и приход наш сильно запущен. Поступая на место, я имел самое скромное представление об уровне общего развития своих прихожан, но в действительности нашел его еще ниже. Почва почти совсем невозделанная; нужно много и много трудиться.

– Да ведь это мода молодых во всем корить стариков. Вот и мой сын чуть не на каждом шагу делает мне замечания, что и то не так, и другое не так. Посмотрим, как-то вы, молодежь, будете жить; а нам старикам, слава Богу, есть чем помянуть век свой.

– Я, Ив. Никол., высказал свое замечание не из желания рисоваться пред вами или оскорблять своего тестя. Боже меня сохрани! Я высказал только то, что внушают мне совесть и сознание своего долга. По-моему для сельского священника вообще наступила теперь самая тяжелая пора работы. Наши предшественники жили при других условиях и воззрениях, чем при каких мы живем; а потому совершенно неизбежны и разности между ними и нами, как в понятиях, так и в образе действий.

– Да я, батюшка, не в осуждение ваше сказал. Это так, к слову. Я даже повторяю вам мою благодарность. Вы хоть сколько-нибудь обуздаете своим влиянием наших поселян. Ведь совсем огрубели, совсем от рук отбились.

– Страх прошел, Ив. Никол., вот они и стали теперь жить и действовать, как им внушает их неразвитый разум. Прежде весь простой народ наш был, можно сказать, совершенно заброшен; никто не заботился о его развитии и воспитании; все держалось одним только страхом. Теперь страх прошел, – и что мудреного, если стали выходить наружу его дурные наклонности? Вот по этому-то и необходимы теперь самые усердные заботы и искренние попечения о нем. Иначе его грубость и одичалость могут совсем заглушить в нем его неоспоримо добрые черты.

– Да я вот уже пятьдесят лет все старался исправлять его; чего-чего не делал: и штрафовал-то их, и наказывал и в тюрьму сажал; ничего не помогало. Зверь верно зверем и останется.

– Но и зверя можно сделать смирным и ручным; нужно только уметь приняться за дело. Я тоже на первых порах увлекся было энергическими мерами. Помните, по моей жалобе строго наказали Савина за жестокое обращение с его женою. А он после чуть совсем не убил ее, да мне то наделал немало хлопот. Я того мнения, Ив. Никол., что грубость уступит место только мерам гуманным, разумным.

– Ну что ж? ваши новые меры оказали большее действие? Вы ведь все стараетесь действовать на них словами увещания и убеждения; а велика от этого польза? Как прежде били наших баб, так и теперь их бьют. Вот вчера в слободе муж совсем изувечил свою жену за то только, что не во время подала ужин. Вы мало еще знаете наш народ: он груб и жесток, его словом не проймешь.

– Положим, я еще ничего не успел сделать. Но и то хорошо, Ив. Никол., что эти варварские поступки стали у нас реже случаться. Что прежде случалось в каждую неделю, то теперь в месяц. Для истребления этого зла нужны меры общие, более действительные, чем мои частные беседы в домах прихожан, внимать которым они и не привыкли. Страх на них больше действует, чем слово любви и убеждения. Но я не отчаиваюсь в успехе. Нужно только энергичнее и систематичнее действовать.

– Помоги вам Господь. Я, признаюсь, тоже перепробовал разные средства, да и бросил: толку не вижу. Тут представляется страшная путаница в понятиях: ведь наши бабы битьем измеряют любовь к себе мужей; не бьет муж, – значит не любить. Поймите их.

– Это-то жалко; это-то и говорить о крайне ненормальном состоянии понятий наших поселян. Они все понимают в каком-то извращенном виде. По этому-то нужно как можно скорее спешить им на помощь, а не оставлять их на произвол судьбы.

– В чем же вы видите средство для их излечения и, пожалуй, спасения от такого застарелого недуга, как например грубое обращение с женами?

– В образовании, в школе.

– Э! батюшка. Это песня не новая; сколько у нас есть школ, сколько грамотных поженилось, и почти не видно никаких перемен к лучшему. Грамотный подчас бывает еще невежественнее и грубее в обращении со своею женою. Вы не подумайте, что я враг народного образования. Я всею душой стою за его просвещение и благоденствие, готов этому содействовать всеми мерами и средствами; да не могу вполне разделить ваших понятий и надежд. Мы с вашим тестем два раза открывали у себя школу и два раза закрывали её. Народ учится только из-под палки; а какой может быть от этого прок? Одного и того же мальчика приходилось пять раз начинать учить одному и тому же. Правда, теперь дружнее принялись за дело народного образования, и духовенство и правительство с усердием работают над этим делом; но когда явятся плоды от этих трудов и какие, – это покажет будущее, и мы с вами во всяком случае их не увидим. По моему более верный, если не единственный, путь улучшить положение нашей крестьянки и вообще всего народа в разных отношениях, – это развитие его экономического быта, рациональная постановка его хозяйства. А при настоящих материальных средствах своих, при гнетущей нужде и бедности, народ наш останется глух ко всем вашим гуманным мерам. Вы прежде накормите мужика с его семьей, оденьте его, дайте ему возможность иметь копейку про черный день, за выплатом всех его налогов, и тогда он с удовольствием станет учиться; тогда, без сомнения, и семейная жизнь будет облагорожена. И теперь наши зажиточные мужики – люди грамотные и добродетельные; они и с женами своими обращаются лучше.

– Но, Ив. Никол., материальное благосостояние не явится к нашему народу само собою, не упадет с неба. Для этого ему необходимы развитие, образование, иначе он навсегда останется в своем настоящем крайне незавидном материальном положении. Я не отрицаю справедливости ваших слов, но стою на том положении, что первый и единственный источник нравственного и материального благосостояния нашего народа и в частности лучшего положения нашей крестьянки заключается в просвещении народа. Школа и грамотность будут служить не целью, а только средством к цели. Вас, Ив. Никол., я усерднейше прошу посодействовать мне в открытии школы и в обеспечении ее всеми необходимыми принадлежностями. А остальное я беру на себя. Будем молиться, и Господь нас не оставит и поможет нам. Ведь во всяком же случае лучше что-нибудь делать, чем ничего…

– С этим я совершенно согласен, и от души готов вам во всем содействовать. Может быть, ваши бескорыстные труды и чистые намерения скорее принесут плоды, чем усилия и хлопоты разных наемников.

– Сердечно вам благодарен, Ив. Никол. Но я заговорился и забыл попросить вас о том, зачем пришел, – мне нужно ржи; мука вся вышла.

– Извольте, извольте, батюшка! Сколько нужно, столько и получите от моего прикащика. Я рад вам служить, чем только могу. Я любил вашего тестя, но у нас отношения держались совсем на других интересах, чем с вами. Вас я не только люблю, но и уважаю; дай нам Бог побольше таких пастырей. Хотя вы еще и молоды, много увлекаетесь; но без молодости не может быть и зрелости.

«Что ни шаг, то новое препятствие, что ни слово, то новое возражение, – размышлял о. Григорий, уезжая с хлебом из усадьбы помещика. Ведь, пожалуй, не поверят другие, что все, что я теперь переживаю, – сущая действительность». «Помещик – человек умный и добрый; но он, что называется, старого закала. Может быть, он в душе положительно не согласен со мною и смеется надо мною, как над мечтателем; но это для меня не важно. Благо для меня в том, что он не отказал мне в своем содействии при открытии школы, а это послужит для меня основным камнем. Помещик в приходе – правая рука для священника. Если бы все помещики, все образованные люди действовали единодушно с сельскими священниками на пользу народа, то как бы успешно пошло дело! Наш долг – располагать их к этому. Бескорыстная, высокая цель служения благу народа всегда встретит себе сочувствие в окружающей среде, и священник не будет одиноким, беспомощным деятелем. Нужно только иметь меньше эгоизма и больше христианской любви к ближнему. Но, однако, что же это значит? Другой человек называет меня мечтателем, но за что же? – за то, что я принимаю живое участие в положении крестьянки, хочу хоть сколько-нибудь облегчить ее тяжелую участь. Неужели в самом деле настоящее, почти рабское, состояние нашей крестьянки есть ее удел, ее нормальное положение? Нет, это ни с чем не согласно; это противно здравому смыслу и требованиям правильной семейной и общественной жизни. Но может быть это дело не по силам сельского пастыря? Может быть в самом деле экономические условия народного быта составляют главную причину грустного положения крестьянки, и следовательно только с изменением этих условий может и улучшиться быт ее? Но и тогда усилия пастыря не могут остаться бесплодными. Экономический быт народа очень много страдает от невежества, семейных неурядиц и происходящих от них разных пороков. Я не могу оказать непосредственного влияния на улучшение экономического быта народа, но я могу выяснить крестьянам те обстоятельства, которые вредно отзываются на их благосостоянии, могу и обязан пробудить в них искреннее желание изменить эти обстоятельства. Наконец, школа послужит главным орудием для распространения в приходе не одной грамотности, но и религиозно-нравственного развития и просвещения. Школа откроет крестьянину, что он может возвышаться над гнетущими его условиями материального быта, что он может быть и бедным и в тоже время добрым отцом, любящим мужем, честным тружеником, достойным сыном Церкви христовой…

За этими размышлениями, о. Григорий не заметил, как и подъехал к своему дому, где встретила его жена, и они вместе занялись уборкой привезенного хлеба.

«Творение бл. Августина «De civitate Dei», как апология христианства в борьбе с римским

язычеством». Соч. М. Красина. Казань, 1873 г.¹³²

С удовольствием прочитали мы эту новую книгу. Автор ее поставил себе нелегкую задачу «выяснить историческое происхождение и значение творения бл. Августина, указать причины, вызвавшие его на свет и определившие его назначение, содержание и общий характер, указать степень соизмеримости между историческими обстоятельствами его происхождения и его содержанием, определить апологетическое его значение. Несмотря на трудность задачи – стать как бы в положении современника бл. Августина, точно передать читателю обстоятельства этого отдаленного от нас времени, ознакомить его с заботами и духовными интересами мыслящих людей того времени, угадать мысли, наполнявшие светлую голову великого церковного писателя, и чувства, волновавшие его благородное сердце, несмотря, говорим, на трудность такой задачи, автор выполнил ее, можно сказать, блистательно. В нашей беглой заметке мы не намерены подвергать подробной критической оценке учения и литературные достоинства новой книги; мы хотим только поделиться тем общим впечатлением, какое получили от чтения ее. Можно сказать без преувеличения, что, читая эту книгу, всецело переносишься ко временам бл. Августина, переживаешь то, что переживали его современники. Этим увлекательным действием книга обязана сколько живому изложению, характерному и энергическому языку, столько и отчетливому логическому построению, ясности, решительности и даже некоторой смелости, как в постановке вопросов, так и в выводах из них. Автор откровенно высказывает те заключения, к которым он приходил в своих исследованиях, предоставляя суду просвещенного читателя, насколько они правильны. Это гораздо более сообщает книге характер самостоятельного и добросовестного исследования, чем манера многих сопровождать каждый свой вывод оговорками и скептическими сентенциями, которые только ослабляют авторитетность сочинений, лишают проводимые в них идеи всякой силы и выразительности и оставляют по прочтении впечатление разочарования и неудовлетворенности. Рассматриваемая книга отличается тем редким свойством, что, отвечая требованиям строгой науки, удовлетворяя специалистов, в тоже время может быть легко и с живым интересом читаема всяким образованным человеком. Несмотря на свою специальность, представляя собою собственно библиографическое исследование, она развертывает пред читателем интересную страницу из всемирной истории, изображающую один из самых важных и любопытных моментов в жизни человечества. Вы видите пред собою грандиозную борьбу тысячи лет царившего в мире язычества с новой нравственной силой, явившеюся незаметно в то время, когда внешняя сила язычества, по-видимому, обеспечивала ему вечность. Борьба эта представляется тем интереснее, что была последняя и решительная; велась всеми соединенными силами язычества, материальными и духовными, и сосредотачивалась в Риме, этом колоссальном создании древнеязыческого мира. Автор изобразил эту борьбу с таким драматизмом, что читатель как бы видит пред собою дряхлый языческий Рим, окруженный своими искренними, но ослепленными почитателями, которые то с безумным ожесточением изрыгают хулы на невинное христианство, то с тихой грустью произносят упреки и жалобы на непонятную для них силу, сокрушающую любезное им язычество. Национальный характер римлян и римского язычества, сообщивший особый вид борьбе последнего с христианством, обстоятельства, вызвавшие последний решительный натиск язычества, и положение римского христианства в это время изображены весьма отчетливо; так что не нужно быть специалистом в церковной истории и патрологии, чтобы ясно понять все существенные отличительные свойства Августина новой апологии, мотивы к ее написанию и ее великое значение в истории христианской письменности. Сказанное до сих пор относится к первой половине труда автора. Другую, не менее важную, половину его труда составляет подробный анализ обширного Августинова творения. При недостатке перевода этого важного творения на русский язык (перевод, сделанный еще в прошлом столетии, крайне неудовлетворителен, и едва ли не составляет библиографическую редкость), подробный анализ его сам по себе составляет великое приобретение для русской богословской литературы. Конечно, анализ не удовлетворит специалиста; но специалиста не удовлетворит и самый хороший перевод, – ему всегда нужен подлинник. Однако и при чтении подлинника анализ г. Красина может служить превосходным пособием, потому что, во-первых, в нем каждый тезис Августинова сочинения сопровождается надлежащим объяснением, и во-вторых, мысли Августина, часто разбросанные по всему обширному сочинению, представлены в связи, с указанием, где они находятся в сочинении. Что же касается не-специалистов, то анализ г. Красина для них бесконечно полезнее самого перевода. У иного любителя духовной литературы во всю жизнь не хватило бы терпения прочитать объемистое, для современного читателя тяжелое и по местам совсем непонятное сочинение бл. Августина; но по анализу г. Красина он легко и даже с удовольствием ознакомится с этим важным памятником христианской письменности. Мы думаем, что книга г. Красина найдет хороший прием в публике, интересующейся духовным просвещением. Она послужит превосходным пособием для изучающих церковную историю и древнюю христианскую письменность, а для всех вообще любителей духовной литературы даст глубоко-интересное и полезное чтение.

Z.

Не умолчим никогда, Богородице, силы Твоя глаголати (мы) недостойнии: аще бо Ты не бы предстояла молящи, кто бы нас избавил от толиких бед? кто же бы сохранил доныне свободны? (Кондак. Богород.)

Поразительна судьба нашего великого славянского племени, сравнительно с судьбами прочих племен европейского семейства народов. Многочисленное, одаренное многими превосходными качествами, на ряду с другими европейскими племенами и вовремя принявшее несомненные задатки всестороннего развития, т. е. семена христианского вероучения и нравоучения, оно рано начало развиваться духовно-нравственно, и, к концу IX века, образовало многие сильные самостоятельные государства. Но к XV веку и в XV большая часть славянских государств утратила свою самостоятельность, подвергшись чуждому враждебному владычеству. В XVI и XVII столетиях продолжали терять свою самостоятельность остальные славянские государства, так что, к концу XVIII века, из всех славянских государств, осталось самостоятельным, каким и доныне пребывает, одно наше дорогое отечество.

Конечно, своею беспримерною обширностью, сплошным единокровным многолюдством, дивным могуществом, русское царство не только может успокоивать всех истинных ревнителей самобытности и всемирного исторического значения славян, а и представляет собою несомненный залог их несокрушимого существования.

Но, братия, и дорогое наше отечество, в тысячелетний период своего существования, много пережило таких потрясающих событий, грозных испытаний, которые для других славянских государств были роковыми и после которых они до сих пор не освободились из-под ига чуждого враждебного владычества. Сколько дней, целых даже годов, пронеслось над нашим отечеством, когда самые минуты его существования, казалось, были изочтены, и оно готово было испить гибельную чашу общей горестной участи славянских народов! – Но невидимая, всемогущая сила хранила его. Что ж это за сила чудодейственная, так могущественно сохранявшая нас от роковой гибельной участи прочих славянских народов? – Это сила Божественная, сила Творца-Вседержителя, помощь от Бога-Спаса нашего, явленная и являемая нам преимущественно чрез пресв. Деву Богородицу и ради ее предстательства и заступления.

Не умолчим никогда, Богородице, силы Твоя глаголати недостойнии: аще бо Ты не бы предстояла молящи, кто бы нас избавил от толиких бед? кто же бы сохранил до ныне свободны?

Покров Божией Матери над нашим отечеством так спасителен, благотворен, с другой стороны – до того видим, ощутим, что о нем и из проявлений его, в утешение верующих и поучение самых неверующих, составилась целая не малая история, носящая и название, для нас русских, весьма утешительное, отрадное: Покров пресвятой Богородицы над Россией.

И никогда этот всемощный благодетельный покров Богородицы не был столько благопотребен, а потому и спасителен, как во дни воспоминаемого нами ныне чуда от Казанской иконы Божией Матери, явленного на спасение нашего отечества, во время самой крайней опасности для него.

Роковые дни эти были в памятном для нас 1612 году. В то время не было у нас ни царя на царстве, ни мудрого советника в царственных советах, ни несокрушимого в воях, ни самых даже воев: ничего этого не было в царстве русском. Оно было запленено и переполнено бесчисленными врагами, засевшими в самом сердце Руси – в осиротевшей Москве, и дерзновенно оттуда простиравшими хищнические руки свои на порабощение всего царства русского. Главные враги наши были сколько сильны и воинственны, столько же злы, коварны, – не любили отступать ни пред какими средствами, не умели преклоняться ни на какие мольбы, ни пред какими жертвами. Давно было положено ими в злом их сердце – наложить на землю русскую тяжкое иго, и, казалось, час тому приспел, – более удобного времени, по-видимому, нельзя было и ожидать.

Все соседи наши стали на сторону врагов наших; за Россию же никто не думал стоять; к несчастию, из самых сынов ее одни, обольщенные кознями врагов, другие, подавленные безмерностью тяготевших над ними бедствий, иные, наконец, увлеченные злым сердцем своим, приставали ко врагам в таком множестве, что измена, предательство кипели повсюду, сокрушая последнюю силу русскую, какая еще могла противостать силе вражеской.

То было время роковое, тот грозный час, когда самостоятельное существование царства русского, казалось, готово было прекратиться навсегда. Возвысил в то время, на избавление земли русской, свой первосвятительский голос Гермоген, великий патриарх Всероссийский; но душная темница скрыла патриарха от верных чад его, а голодная смерть сомкнула навсегда бесстрашные уста его. Пришел на искупление плененной Москвы отважный Ляпунов, с многочисленной воинственной дружиной, но он сам погиб под ударами подкупленных убийц. Восстал на освобождение пленного царственного града доблестный мудрый князь Дмитрий Михайлович Пожарский, но, израненный на пепелище дорогого города, вынужден был отказаться от заветной цели и должен был удалиться с высокого поприща своего, чтоб в деревенской глуши безнадежно болеть душою и телом за погибавшее отечество.

Казалось, все погибло… Но в низовой земле является человек, нижегородский гражданин, Козьма Минич Сухорукой, – созывает людей ратных, идет спасать Москву и отечество, и действительно выгоняет врагов из Москвы и освобождает от их власти отечество наше.

Допустим, что Козьма Минич, при начале своего чрезвычайного подвига, не рассчитывал на несомненный благоприятный исход его, а только почитал это вероятным; предположим даже, что одна беспредельная любовь к погибавшему отечеству, без дальних расчетов на будущее, двигала и управляла действиями Минина, – но мог ли он сам по себе, без особенного высшего руководства, по одним человеческим, столько ныне прославляемым, соображениям, решиться на великий подвиг свой? Припомните, кто он был до своего восстания на спасение отечества. – Простой торговый человек. Пусть себе человек с состоянием, с почетом между своими согражданами за свой здравый ум, за свою опытность в делах житейских, – но самый этот ум, самая опытность не позволяли Козьме Миничу не только рассчитывать на успех, а и на возможность предприятия. Кто он и что он, чтобы в состоянии был подвигнуть всю низовую, а потом и всю русскую землю, на спасение русского царства? на спасение, о котором взывал великий патриарх Гормоген и, между тем, не увидел его; за которое напрасно проливали кровь и такие славные воители, как князь Дмитрий Михайлович Пожарский; ради которого бесполезно гибли Ляпуновы, Сабуровы и другие храбрые воеводы. – Что же здесь мог сделать какой-нибудь нижегородский гражданин? как было ему взяться за такое чрезвычайное дело? и ему ли браться?

Такие и подобные мысли невыносимым гнетом ложились на душу Минина, когда вести, одна другой страшнее, о гибнувшем отечестве не переставали приходить в Нижний Новгород, со всех концов России. Минин перестал заниматься своими обычными делами; весь предался мысли и молитве о спасении отечества и стал ежедневно ходить в храмы Божии. В одно раннее утро он зашел в самый уединенный нижегородский храм и нарочито стал на молитву в отдельном его приделе, чтобы никого не иметь свидетелем своих молитвенных воздыханий. В приделе, действительно, не было никого. Только, вдруг, растворяются царские врата; из врат выходит убеленный сединами старец, в священнических ризах; подходит к коленопреклоненному Минину и говорит: «встань, Косьма! Молитва твоя услышана Господом; сама Царица Небесная избирает тебя в орудие спасения гибнущего отечества нашего, и я твой неизменный помощник: дерзай!»¹³⁴

Явившийся Минину был верный – неизменный охранитель земли русской в самых великих ее опасностях, св. Сергий преподобный, великий русский чудотворец. Вот кто подвиг и утвердил и потом постоянно руководствовал Козьму Минича на его необыкновенно великом поприще. После этого, уже само собою, действия его приняли силу и значение действий высших, чрезвычайных, и он начал действовать, как уполномоченный на свою чрезвычайную деятельность самой Царицею Небесной. Вот от чего воззвание его о спасении отечества потрясает стогны Нижнего Новгорода, движет отдаленные страны русские и воздвигает с одра болезни страдавшего князя Пожарского.

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский в спутники себе, на своем трудном поприще, берет родительское благословение – Казанскую икону Божией Матери. Он не расстается с ней во все время своего многотрудного похода, и Царица Небесная невредимо хранит князя среди всех бед, повсюду ему коварными врагами расставленных.

Борьба со врагами под Москвой была необыкновенно упорна. Трехдневный отчаянный бой готов был окончиться новым торжеством для врагов. Но избранник Божий, посланник Пресв. Богородицы на избавление Руси, Козьма Минич, с отборной дружиной внезапно нападает и наводит на врагов такой страх, что они бегут безвозвратно, очищая русскому воинству доступ к кремлю.

Но в самой Москве, в стенах священного ее Кремля, еще гнездился враг, крепкий особенно крепостью забрал кремлевских, так что в первые дни осады никакие усилия воинов князя Пожарского не могли выбить оттуда врага. Между тем он мог вновь привлечь к Москве новых сильнейших врагов, которые, действительно, уже и спешили к нему на выручку. Дух бодрости уже начинал падать в стане русского воинства… Тогда то, на окончательное торжество святого русского дела, является видимо всемогущая небесная помощь.

После мученической кончины великого патриарха Гермогена и других мужественных защитников отечества, в Кремле еще томился, в плену у врагов, один святитель, архиепископ Арсений. Голод и озлобления от врагов так изнурили святителя, что он не вставал с убогого одра своего и был близок к последнему издыханию. В один из последних дней осады архиепископ слышит, что кто-то, тихо сотворивши молитву Иисусову, входит к нему в темницу. Необыкновенный свет внезапно разливается по темнице и вошедший явственно говорит: «Арсение, се Господь услышал молитву рабов своих и молитв ради Всенепорочныя Матери Своея, Пресв. Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, и великих чудотворцев Петра, Алексия, Ионы, с ними же и аз (это был великий угодник Божий, Сергий преподобный) ходатай бых, – заутра град сей предаст Господь Бог в руце православным христианам, а врагов ваших низложит»¹³⁵. Весть об этом распространяется по Кремлю с быстротою ветра; еще быстрее она переносится через кремлевские стены, мгновенно распространяется между русскими воинами и приводит их в такое восторженное мужество, что пред ними падают все преграды врагов и они занимают город, враги не смеют долее держаться в стенах Кремля и отворяют его крепкия врата русским.

Тогда воинство русское, с крестами, с Казанской иконой Божьей Матери и с прочими св. иконами, идет, в сопровождении множества духовных и мирян, в освобожденный от плена Кремль. Навстречу, из кремля, с иконой Богоматери, с прочими св. иконами и с крестами, выходит святитель Христов Арсений в сопровождении других, уцелевших от смерти, страдальцев за веру и отечество. Крестные ходы сходятся на Красной площади и отправляют здесь благодарственное Господу Богу торжественное молебствие, за спасение отечества. В память сего-то дивного спасения, тогда же установлен был, на вечные времена, праздник в честь Казанской иконы Божией Матери, 22 октября.

Спасенные заступлением твоим, Богородице, предки наши неумолкно взывали: «не отступим, Владычице, от Тебе: Твоя бо рабы спасаеши присно от всяких лютых». А мы – недостойные потомки их – молим тебя, Царице Небесная: «не отступи от нас, Владычице, за наше отступничество от благих праотеческих обычаев, и не преставай спасать нас от злостных врагов наших». Аминь.

Протоиерей Николай Оглоблин

Еще юбилейный праздник в духовном ведомстве, праздник скромно-торжественный, знаменательный, по своему нравственному смыслу и значению для всего духовенства! Этот праздник тем больший интерес имеет для наших читателей, что виновник торжества – один от нас, один из лиц пресвитерского сана, хотя и первый между ними, хотя и восшедший на высшую степень служения и почета, какая только возможна для лица из белого духовенства. Этот виновник юбилейного торжества – духовник Их Императорских Величеств, член Святейшего Правительствующего Синода, главный священник войск гвардии и гренадер, протопресвитер Василий Борисович Бажанов, пятьдесят лет службы которого исполнилось 1 августа текущего года.

Прожить пятьдесят лет – не малый дар Божий, а прослужить пятьдесят лет, и прослужить на таких высоких и почетных постах, какие занимал и занимает Василий Борисович, это великий дар милости Божией, составляющий удел избранных. Тем поучительнее и назидательнее для нас жизнь и деятельность Василия Борисовича, что она начиналась и развивалась под теми же условиями и влияниями, какие переживают многие и многие из нас, какие родственны нам и близки всему вообще сословию духовенства.

Протопресвитер Василий Борисович Бажанов, сын диакона, родился в 1800 году, в Тульской губернии, в Алексинском уезде. И домашним воспитанием, и поступлением в семинарию он был обязан исключительно заботливости своей доброй матери. «Мать моя, – говорил Василий Борисович, вспоминая на юбилейном торжестве время своего отрочества, – скончалась через две недели после записки меня в семинарию. Случись это несчастие двумя неделями раньше, я, быть может, не обучался бы даже в семинарии»¹³⁶. В январе 1810 года Василий Борисович был записан в Тульскую семинарию и принят учителем Алексеевским в «письменный класс». В 1811 году ученик Василий Бажанов обучается в «низшем грамматическом» классе, и получает от учителя отзыв: «Успевает похвально». В 1812 году Василий Бажанов переходит в высший грамматический класс, и здесь с изрядным успехом изучает уже правила латинского стихосложения и занимается переводом и перифразом латинских стихов, – труд, только при особенно счастливых способностях, доступный для двенадцатилетнего мальчика, на втором году обучения латинскому языку. В последующие за тем годы в ученических списках Тульской семинарии имя ученика Василия Бажанова постоянно встречается с такими отметками учителей и экзаменаторов: «Способностей превосходных, успехов препохвальных»¹³⁷. Так прошло время первоначального образования Василия Борисовича, и в 1819 году он назначен был для дальнейшего его продолжения в С.-Петербургскую Духовную академию, где в 1823 году и окончил курс наук со степенью магистра.

Первоначальная служебная деятельность Василия Борисовича была посвящена С.-Петербургской Духовной академии, в которую, тотчас же по окончании курса, он был назначен бакалавром. В 1826 году Василий Борисович рукоположен во священника к церкви 2 кадетского корпуса и определен законоучителем в корпусе и в дворянском полку. С 1827 года по 1836 год состоял законоучителем в Императорском С.-Петербургском университете, в университетском Благородном институте и в Высшем училище. С 1829 года по 1845 год состоял профессором богословия в Главном педагогическом институте. 1835 года Высочайше определен законоучителем и духовником Государя Наследника Цесаревича, ныне благополучно царствующего Государя Императора Александра Николаевича, и всех августейших детей Государя Императора Николая Павловича. В 1840 году Высочайше назначен законоучителем высоконареченной невесты Государя Наследника Цесаревича, принцессы Марии Гессен-Дармштадской, ныне Государыни Императрицы Марии Александровны; в 1847 году – законоучителем высоконареченной невесты Государя Великого Князя Константина Николаевича; в августе 1848 года назначен управляющим придворным духовенством, а 6 декабря того же года Всемилостивейше пожалован Духовником Их Величеств; 12 декабря того же года определен протопресвитером придворных соборов: Зимнего дворца и Московского Благовещенского. В 1849 году 5 августа назначен членом Святейшего Правительствующего Синода и обер-священником главного штаба Его Императорского Величества и гвардейских корпусов; 1850 году законоучителем Государя Великого Князя Николая Александровича; в 1852 году – законоучителем Государя Великого Князя Александра Александровича; в 1854 году – законоучителем Государя Великого Князя Владимира Александровича; в 1855 году – высоконареченной невесты Государя Великого Князя Николая Николаевича принцессы Александры Ольденбургской. Среди этих обязанностей, Василий Борисович, по уважению к его отличным заслугам и богословским трудам, избран был в 1836 году действительным членом Императорской российской академии; в 1837 году возведен в степень доктора богословия; в 1854 году избран почетным членом конференций С.-Петербургской и Казанской Духовных академий; в 1856 году почетным членом Императорской академии наук и Императорского С.-Петербургского университета.

Такова внешняя сторона служебной деятельности Василия Борисовича, – деятельности широкой, разнообразной, высокой и вместе трудной, требующей от деятеля особенной энергии и великого подвига, открывающей разнообразные пути для проявления его духовных сил и дарований. Еще большую цену и высшее значение имеет внутренняя сторона этой деятельности. Духовник в трех и законоучитель в двух поколениях царствующего дома, Василий Борисович более 35 лет проходил служение при Высочайшем дворе, являясь с благословением молитвы и словом наставления и утешения при всех важнейших событиях, которые совершились в царственной семье и с которыми соединяются самые дорогие воспоминания в душе каждого русского. Предстательствуя пред державной милостью за несчастных, которым правосудие закрыло общие и обыкновенные пути к облегчению их тяжелой участи, Василий Борисович с теплым участием приносил ко взору Монарха и слезы просящих милости и благодарность помилованных. Исполняя в тоже время, в течении 25 лет, обязанности по званию члена Св. Синода, о. протопресвитер Василий Борисович принимал участие во всех событиях, которые совершались в русской церкви в этот период времени и которые имеют историческое значение, не говоря о тех делах, которые не войдут в историю, но сохранятся в памяти лиц, взывавших к правосудию. Управление Василия Борисовича придворным и военным духовенством было полно духа миротворения и в тоже время неуклонной твердости, следствием чего является отличное нравственное настроение священников в войсках гвардии и гренадер, засвидетельствованное Высочайшей грамотой, данной Василию Борисовичу по случаю его юбилея. Истинно-отеческим попечением и вниманием о. протопресвитера взыскано было не одно служащее духовенство, но и его семейства. В богадельне, устроенной в 1857 году его хлопотами и заботами, первой по времени богадельне в духовном ведомстве, вдовы и сироты духовенства находят себе удобный и обеспеченный приют. Благословляют имя Василия Борисовича призреваемые в этой богадельне вдовы и сироты; благословляют его, в последние минуты жизни, священники гвардейского ведомства, оставляющие после себя необеспеченную и часто немалую семью. И при всех этих высоких и многосторонних обязанностях, требовавших от Василия Борисовича особенно-напряженной деятельности, он находил еще время и силы трудиться для духовной науки и литературы. Им изданы были следующие весьма полезные сочинения: 1, слова и речи; 2, об обязанностях христианина; 3, о религии; 4, о вере и жизни христианской; 5, примеры благочестия из жития святых; 6, нравоучительные повести; 7, воин-христианин и 8 переведенные с немецкого притчи Кумахера. Но самым важным подвигом Василия Борисовича на пользу духовного просвещения служить деятельное участие его в переводе Священного Писания на русский язык с самого начала этого предприятия, которое займет почетное место в ряду славных дел настоящего царствования. Эта деятельность Василия Борисовича, этот труд на дело благопотребное служить яснейшим доказательством, сколь заслуженно носит Василий Борисович высокую степень доктора богословия и почтенные звания члена С.-Петербургской и Казанской Духовных академий, С.-Петербургского университета и академии наук.

Но высокий образ славного деятеля и характер юбилейного торжества в честь его были бы далеко не полно поняты читателями, если бы мы не упомянули о тех душевных качествах, какими всегда отличался и отличается Василий Борисович и как учитель, и как пастырь, и как семьянин, и как начальник. Простота, приветливость, сердечность, отеческая снисходительность – вот те бесценные черты характера, которые всегда и всякий, имеющий счастье беседовать с Василием Борисовичем, находит у него, и которые невольно привлекают и располагают к себе каждого. Подчиненные, разговаривая с ним, забывают, что видят перед собою высокопоставленного начальника, искренно высказывают ему свои нужды, просьбы и даже семейные горести и всегда выходят от него ободренные, утешенные и более или менее успокоенные. Сохранить такую теплоту сердечную и очаровывающую всех приветливость до маститой старости, сберечь бодрость и симпатичность, несмотря на тяжкие потери, понесенные Василием Борисовичем в семейном быту, каковы преждевременное вдовство и смерть двух сыновей в цветущих летах, – на это способны немногие, весьма немногие характеры¹³⁸.

Вот светлая жизнь, высокая и благоплодная деятельность Василия Борисовича! Тем светлее, тем знаменательнее и радостнее был для Василия Борисовича день его юбилея, служивший заключением достославной, полувековой эпохи в жизни его. «В этот день, – говорил один из приветствовавших юбиляра, как бы стараясь проникнуть во внутреннее состояние его духа, – в этот день любобильное сердце Ваше живее бьется и трепещет радостью при воспоминании о том, сколько замечательных подвигов совершили Вы и сколько тяжких трудов преодолели на пройденном Вами поприще – сколько благих и полезных деяний исполнили Вы и сколько милостей излили Вы на меньших Ваших братий и на всех, вверенных Вашему руководству и попечению, во все время своего служения, и эта радость Ваша тем полнее и возвышеннее, что воспоминая и рассматривая свои деяния и подвиги за протекшее полустолетие, Вы, конечно, не встретите в своей памяти и совести ни одного темного пятна, которое бы помрачало ваше торжество и охлаждало вашу радость».

Тем более, тем выше ценили и ценят протопресвитера Василия Борисовича все его знающие: это особенно разительно высказалось в его юбилейный праздник. В этот приснопамятный день, начиная с Царского престола и лиц царственного Дома до скромного сельского пастыря, от разных ученых обществ, от лиц высокопоставленных, начальников епархий, представителей белого духовенства, из близких и далеких мест России, от Петрозаводска до Херсона и от Варшавы и Подольска до Иркутска и Ташкента, неслись к юбиляру искренние поздравления, приветствия и благожелания. Все, знающие Василия Борисовича, бывшие слушателями его в разных местах его служения, или лично обязанные ему и пользовавшиеся его вниманием, все спешили приветствовать его, одни – лично, другие – чрез адреса, письма и телеграммы.

1 августа, в торжественный день юбилея своего, протопресвитер Василий Борисович находился в Царском Селе, где совершал, в Высочайшем присутствии, божественную литургию и положенное в этот день водоосвящение. Полный благодарных чувств Господу, во власти которого времени и лета, досточтимый юбиляр начал этот день благодарным молебном, который был отслужен в Царскосельском придворном соборе им самим, в сослужении придворного духовенства Большого и Царскосельского дворцов, при полном хоре придворных певчих. И горяча, искренна, сердечна была эта благодарная молитва о. протопресвитера! В семьдесят с лишком лет жизни, в пятьдесят лет службы, службы, правда, высокой и почетной, но в высшей степени трудной и ответственной Господь хранил и сохранил Василия Борисовича здравым, твердым, энергичным и достойно занимающим высокий пост, указанный Царем Небесным и Царем земным; чувствовал, живо чувствовал это в сии священныя минуты маститый старец, и слезно, от всей полноты души своей, благодарил милосердого Бога. Очевидцы передают, что нельзя было без сердечного умиления и слез сладких, отрадных слез, слушать особенную молитву, которую коленопреклоненный юбиляр читал или, вернее, изливал из своего сердца в конце этого молебна. Сряду после молебна в алтаре приветствовал о. протопресвитера настоятель Царскосельской придворной церкви, о. И. С. Цвинев, теплой, задушевной речью, в которой, засвидетельствовав об особенной радости, вызванной в придворном духовенстве настоящим празднеством, высказал досточтимому юбиляру живые и непритворные чувства: чувство глубокого уважения и благоговения к его заслугам и достоинствам и ко всем возвышенным душевным качествам, которыми столь ярко блистала и столь разнообразно украшалась протекшая полувековая служебная жизнь и деятельность юбиляра; чувство самой искренней, сыновней благодарности за все труды и попечения юбиляра о благе меньших братий его и за все милости, которые столь щедро изливались от него и чрез него на всех того достойных; чувство неизменной и всецелой покорности и преданности юбиляру и, наконец, – чувство сладостной надежды, что милосердый Господь еще на много-много лет сохранит драгоценную жизнь Василия Борисовича в вожделенном здравии и благоденствии, и что придворное духовенство долго будет пользоваться его руководством, взирая на него, как на высокий образец пастырских доблестей и христианских добродетелей¹³⁹.

После молебна в обычное время началась литургия; за нею последовало водоосвящение, по окончании которого Государь Император милостиво приветствовал своего законоучителя и духовника с совершившимся пятидесятилетием его службы и поздравил с новым почетнейшим знаком своего высокого благоволения, – с награждением Орденом св. равноапостольного князя Владимира первой степени, знаки которого впервые возлагаются на протопресвитера в лице Василия Борисовича¹⁴⁰. В тот же день, по совершении присутствующим в Св. Синоде высокопреосвященным Никандром, архиепископом Тульским, божественной литургии в церкви Митрофаниевского Синодального подворья, был отправлен, при участии прибывших на юбилей депутатов от Тульского духовенства и духовно-учебных заведений, благодарственный молебен с возглашением многолетия юбиляру. В тот же день духовенство гвардии, влекомое чувством признательности к своему начальнику, собралось, решительно без всяких официальных приглашений, в Преображенский всей гвардии собор. Здесь совершена была божественная литургия, на которой священник Измайловского собора М. Алексеев сказал красноречивое, приличное торжеству, слово; а после литургии отслужен благодарный молебен, на котором присутствовало до тридцати человек гвардейского духовенства, высоко ценящего своего начальника юбиляра. Возблагодарив Господа, сохранившего жизнь Василия Борисовича, полковые священники тут же, не выходя из храма Господня, как бы свидетельствуясь пред престолом Божиим в искренности и прямоте своих чувств, подписали виновнику торжества адрес, в котором чистосердечно излили пред ним чувства своей любви и глубокого уважения и вместе просили его согласия на учреждение в одном из духовно-учебных заведений Тульской епархии (места родины юбиляра) стипендии имени Василия Борисовича Бажанова, на которую деньги к дню юбилея были в достаточном количестве подписаны и собраны. Скромная стипендия эта да будет вечным, прекрасным памятником славных качеств лица, в честь коего она установлена, и да послужит она пользующемуся ею бедняку-воспитаннику всегдашним незабвенным уроком, поучающим его, в чем состоит истинная слава, и каким путем она достигается!

За торжеством церковным последовало торжество общественно-домашнее и за благодарною молитвою ко Господу, вознесенною за досточтимого юбиляра, – выражение уважения, признательности и благодарности самому юбиляру. По прибытии в свою загородную квартиру в Царском Селе, Василий Борисович принимал поздравления от многих духовных лиц и светских сановников: от министра Высочайшего Двора, графа А. В. Адлерберга, товарища министра народного просвещения И.Д. Делянова; товарища обер-прокурора Св. Синода Ю.В. Толстого, присутствующего в Св. Синоде протоиерея И.В. Рождественского и мн. др. Его Императорское Высочество, Великий Князь Константин Николаевич приветствовал Василия Борисовича телеграммой из Вены; Их Императорские Высочества, Великий Князь Николай Николаевич и Великая Княгиня Александра Петровна удостоили прислать своему духовнику хлеб-соль. Бывший министр Двора, граф В.Ф. Адлерберг приветствовал юбиляра телеграммой из С.-Петербурга. По возвращении Василия Борисовича из Царского Села на Елагин остров, родной круг – дети и хор внуков встретили своего дорогого юбиляра, усыпав ему путь цветами. Градоначальник столицы, генерал-адъютант Ф.Ф. Трепов в тот же день посетил Василия Борисовича.

На другой день, 2 августа, Василий Борисович, с девяти часов утра, в скромном своем домике принимал поздравления всех, желавших почтить и приветствовать его. Между прочим, им приняты были поздравления и приветствия от придворного духовенства, поднесшего ему, вместе с иконой, приветственный адрес; от духовенства гвардии, содержание адреса которого мы уже указали; от духовенства придворных московских Благовещенского и Верхоспасского оборов; от духовенства г. Тулы, приславшего депутатами маститого ключаря кафедрального собора, протоиерея Руднева, ректора семинарии протоиерея Романова и смотрителя училища протоиерея Державина; от С.-Петербургского епархиального духовенства, представителями которого были кафедральный протоиерей П.А. Лебедев и симеоновский протоиерей Н.П. Содальский; от С.-Петербургской Духовной академии, поручившей приветствовать высокочтимого ею юбиляра, почетного члена ее, своему ректору протоиерею И.Л. Янышеву; от учебного комитета при Св. Синоде, в лице председателя его протоиерея И.В. Васильева; от С.-Петербургского университета, поднесшего приветственный адрес через своего профессора, академика М.И. Сухомлинова; другой профессор университета, Г. С. Дестунис, почтил приветствием юбиляра, как бывший слушатель его в университете – единственный слушатель из всей теперешней ученой корпорации С.-Петербургского университета. После того почтили юбиляра поздравлением и приветствием: первенствующий член Св. Синода высокопреосвященнейший митрополит Исидор; высокопреосв. Никандр, архиепископ Тульский; преосвящ. Тихон, епископ Саратовский; преосв. Палладий, епископ Выборгский; ректор семинарии архимандрит Хрисанф; главный священник армии и флотов, протоиерей П.Е. Покровский; начальник Медико-хирургической академии и др. Между тем получено было множество поздравительных телеграмм со всех концов России.

С.-Петербургские журналы и газеты, отчасти из уважения к всегдашней скромности юбиляра, отчасти по другим причинам, не передают буквально всех приветствий, выслушанных и полученных в день юбилея отцом протопресвитером. Впрочем и те немногие, какие появились в печати, достаточно точно и ясно обрисовывают светлый образ юбиляра. Лучшее выражение заслуг, оказанных о. протопресвитером в пятидесятилетнюю его службу, без сомнения представляет нам Высочайшая грамота Августейшего Монарха, данная на его имя в юбилейный день, в которой особенно дороги для юбиляра слова: «Мы имели случай лично узнать и оценить высокие качества, которыми Вы ознаменовываете все должности, Вами проходимые». Адресы же и приветствия ученых учреждений, разных обществ и частных лиц только дополняли, только разъясняли частные стороны жизни и служебной деятельности Василия Борисовича. Адрес С.-Петербургской Духовной академии говорит главным образом о религиозно-воспитательной деятельности Василия Борисовича: «получив высшее образование в этой академии, – говорится в адресе, – Вы посвятили ей и первые годы своего служения в качестве ее наставника». «Высший жребий указал потом другие пути и поприща для Вашей деятельности, но она всегда и повсюду запечатлена была одним характером и проникнута одним стремлением к просвещению». Адрес Императорского С.-Петербургского университета, которого память тем знаменательнее для Василия Борисовича, что прошло около сорока лет с тех пор, как он был там законоучителем, в таких примечательных выражениях изображает его деятельность: «Вы были призваны на кафедру богословия в такое время, когда университет наш, переживший годину испытаний, нуждался в поддержке науки на подобающей ей высоте. Ваше живое, ясное и одушевленное изложение евангельских истин производило благотворное влияние на умы и сердца многочисленных слушателей. Имя Ваше останется навсегда памятным в летописи истинных заслуг на пользу университетского образования». Духовенство гвардейского корпуса в своем адресе, между прочим, говорило Василию Борисовичу: «и служившие долго, и служившие недолго под вашим руководством, – все единогласно и искренно благодарим Вас за отеческую заботливость о нас и всегдашнюю, неизменную приветливость к нам. Встречая у Вас постоянно ласковый прием и доброе участие к своему и служебному и семейному быту, мы не чувствуем в себе той растерянности, забитости и безотчетной робости, которая составляет печальное вековое наследие большинства лиц нашего звания». Духовенство Тульской епархии в своем адресе Василию Борисовичу хочет оценить его деятельность с высшей точки зрения – государственного ее значения. «По благости Царя царей, – говорится в адресе, – при теплых непрестанных молитвах Ваших, вместе с православной Церковью, и при содействии отеческих Ваших наставлений и примера в христианской жизни, на престоле всероссийском сияют ныне всему свету, благодарение Господу Богу, кротость и благочестие, распространяющие в пределах обширнейшего государства свободу и просвещение, утверждающие всюду суд и правду с милостью, служащие предметом удивления и благословения для многих миллионов». Особенно примечателен, по своей оригинальности, адрес Тульской Духовной семинарии. Не высказывая никаких чувств и благожеланий юбиляру, адрес предлагает его вниманию краткие заметки о нем, найденные в семинарских записях, чтобы оживить в его памяти нечто из прекрасно проведенного им отрочества и первых лет юности, посвященных образованию и воспитанию. Благосклонно и с любовью приняв приветствия от родной своей Тульской епархии, достопочтенный юбиляр с особенным вниманием остановился на адресе семинарии, по поводу которого вспомнил давно минувшее время своего домашнего воспитания. Наконец, общим и, так сказать, заключительным выражением всех мыслей, чувств и желаний, высказанных на юбилейном празднике Василия Борисовича, прекрасно служит следующее, обращенное к юбиляру, торжественное восклицание о. протоиерея И. С. Цвинева: «слава и благодарение всещедрому Господу, обогатившему Вас всеми дарами своей благости и возвысившему Вас на степень первых предстоятелей и правителей св. веры и Церкви православной в нашем отечестве! Слава всемилостивейшему Монарху нашему, достойно избравшему вас ближайшим споспешником молитв своих и щедро, по заслугам, украсившему Вас всеми знаками своего Высочайшего благоволения! Честь и слава Вам, досточтимый отец-начальник наш, за то, что Вы в течении целого полустолетия непоколебимо и мужественно, с подобающей честью и достоинством, проходили по пути, указанному вам и Божиим промыслением и Царственным избранием! Да удивит же Господь еще и еще милости свои над Вами, укрепляя Вас от силы в силу – чтобы, – прибавим слово другого приветствия, – «просветился вечерний свет жизни Василия Борисовича новыми и многими делами, благими и благотворными, как приятны и животворны бывают лучи вечереющего солнца».

Не много сказали мы о юбилейном торжестве о. протопресвитера Василия Борисовича Бажанова; но и этого достаточно, чтобы видеть, что «юбилейное торжество Василия Борисовича было редкое, особенно светлое и отрадное празднество. Это был праздник не сочиненный, не придуманный, не вынужденный, а праздник признательных благодарных сердец Богу-Промыслителю и сохраненному и благословенному Им старцу юбиляру. Такие празднества весьма поучительны и назидательны: они оживляют душу, пробуждают энергию, и располагают к труду – к труду неутомимому и честному»¹⁴¹.

К. М-ов

Спустя дня два, о. Григорий, уединившись в своей комнатке, предался крепким думам над занимавшим его вопросом о семейном положении его прихожанок. Школу считал он хотя и могучим, но слишком медленным средством для борьбы с настоящим злом. Он обдумывал такие меры, которые бы сразу действовали как на молодое поколение, так и на взрослых, как на будущих, так и на настоящих отцов, мужей и братьев. Но как и с чего начинать это дело? За грамоту всех посадить невозможно. Начать проповедовать на тему: любите своих жен и пр., и обличать существующую грубость, деспотизм? – Но это они уже не раз слышали, и слышали как будто для того, чтобы забыть потом данные уроки. Тут необходимы более широкие и более практические меры, чем обыкновенная церковная проповедь. Эти размышления о. Григория были неожиданно прерваны громким плачем стоявшего за дверью мальчика.

– Чего ты плачешь, Ваня? – спросил о. Григорий.

– Батюшка! идите скорее к нам; отец крепко бьет маму; кровь течет, а он все бьет. Ворота запер, никого не пускает на двор. Я уж в подворотню убежал.

«Вот тебе и примерный прохожанин! – думал о. Григорий, поспешно уходя из дома – ведь он человек трезвый, смирный, а вдобавок еще грамотный; три года ходит церковным старостой; в семье его я всегда находил мир и согласие, жена его тоже одна из лучших женщин в приходе: что же это с ним случилось?».

Мальчик, подбежавши к дому, поспешил отворить ворота о. Григорию. Вошедши во двор, о. Григорий увидел пред собой возмутительную картину истязания бедной женщины. Она была привязана к столбу, а муж с разными приговорами отсчитывал ей удары ременным кнутом. Женщина невыразимо жалостно молит о пощаде; дети плачут, окружив свою мать. Сердце сжалось у о. Григория. Он сейчас же стал между мужем и жертвою его деспотизма и грозно проговорил:

– Что ты делаешь, несчастный? Остановись, или Господь строго накажет тебя. Брось кнут – орудие палачей, позорное для честных людей! Я не выйду со двора, пока ты не исполнишь моего требования.

Крестьянин с недоумением смотрел на неожиданно появившегося пред ним о. Григория, которого грозный и вдохновенный вид окончательно смутил его. Он остановился на месте, как вкопанный, не смея ни шагу сделать, ни выговорить слова. Заметив такой столбняк крестьянина, о. Григорий приказал детям освободить свою мать, а его за руку повел в избу.

– Мир дому сему, – проговорил о. Григорий и сел на лавку. «Послушай, Иван, – почти сквозь слезы начал он – что это с тобою случилось? Как это ты забыл стыд всякий и поднял руку на дорогого и верного друга твоей жизни? Да и кто тебе дал право так бесчеловечно мучить женщину?»

– Извини, батюшка-кормилец, – глухо и в смущении заговорил Иван. Я не ожидал, что ты зайдешь сюда. Вестимо дело, безобразие большое застал у меня. Что делать, кормилец, не осуди! Дело домашнее.

– Да ты понимаешь ли всю гнусность своего поступка? Ты из человека сделался зверем, из доброго и честного крестьянина – преступником. Ты губишь, развращаешь детей своих; хотя бы их-то постыдился и пожалел.

– Э, батюшка-кормилец! Ты все нас бранишь, все мы у тебя виноваты. А ты спроси, каковы бабы-то наши, стоят ли они заступы-то твоей? Ведь это идолы, а не люди; хоть кого выведут из терпения. Одно слово–баба; а бабы не бить – добру не быть.

– Так говорили наши предки и говорили не разумно; и ты не должен повторять их неразумия. Жена – не раба твоя, она твой друг, твоя помощница. Ты не можешь помыкать ей, как вещью, или как домашней скотиной: она такой же человек, как и ты; за ее обиду Господь взыщет с тебя так же, как и за обиду всякого другого. Не спорю о том, что жена твоя могла чем-нибудь рассердить и оскорбить тебя, но тебе никто не дал права мучить, истязать ее; и Бог и Царь наш строго воспрещают это. Ты настоящим своим поступком допустил преступление, осуждаемое даже гражданскими законами, а пред Богом и Церковью Его ты тяжко, очень тяжко согрешил. Только слезами самого искреннего раскаяния в своем поступке и самой теплой молитвы ко Господу ты можешь загладить свой грех и примириться с своею совестью.

– Батюшка, отец! Неужто и впрямь я стал теперь самый окаянный грешник пред Богом и самый наихудший человек в селе, как преступник или каторжник, за то только, что я поучил жену свою уму-разуму? Ведь она жена моя, плоть моя, а я – ее глава, ее хозяин. И в Писании сказано: жена да боится своего мужа, жены своим мужем да повинуются, как Господу. И опять тебе, батюшка, скажу, в нашем быту как трудно обойтись без бабы, так тоже совсем нельзя справиться с бабой без кнута или палки. Уж одно слово – бабы.

– Что это у тебя на языке постоянно вертится грубое выражение: «баба», да «баба»; неужели ты не можешь называть жену более приличным словом? Ведь никто, кроме вас, так не зовет своих жен. Это тоже оскорбительно для них. Но об этом мы после потолкуем, а теперь я скажу тебе, что ты ложно понимаешь слова Писания и крайне безрассудно толкуешь свои права над женой.

– Не обессудь, кормилец; научи нас, мы люди темные.

В это время вошел в избу пожилой крестьянин, всеми уважаемый в селе, как человек рассудительный, большой начетчик и главный заправитель в сельских сходках. Помолившись на образа, он принял благословение от о. Григория и стал поодаль от беседовавших.

– Как кстати пришел ты, Савельич, – обратился к вошедшему о. Григорий. Ты вероятно слышал, что тут происходило назад тому несколько минут?

– Слышал, батюшка, слышал. Сидоровна все мне пересказала.

– Ты человек прямой и рассудительный; скажи же кому-то свое душевное мнение: хорошо ли поступил он, разыграв из себя палача, и над кем же? Над женою своей.

– Отродясь, батюшка, не называл я черного белым и дурного хорошим. Знамо, человек рассердился, а враг тут и был. Слово за слово, а потом и за косы, а там и пошло дело дальше. Хорошего тут ничего нет. Да как нам иначе-то быть? Ты все, кормилец, вступаешься за наших баб, а ведь они сами – главная вина всему. Муж по-пустому бить ее не станет, разве уж шальной какой.

– Но человечно ли истязать женщину, хотя бы и виновную в чем-нибудь? Ты знаешь, Савельич, что бить, самовольно расправляться с кем-либо строго воспрещено. На это у нас есть суд, который и определяет наказание за проступки.

– Да ведь это, батюшка, и судов у нас не хватит, если мы начнем жаловаться на проступки своих баб. Ведь у иной что ни шаг, то новая провинность перед мужем. Где же тут ходить с жалобой в суд? Да и это, по моему глупому разумению, был бы не порядок: что бы это были за мужья, которые бы не могли сами справиться со своими женами, а стали бы все ходить в суд, да в суд? А мы, значит, по простоте, по старине живем; сору из избы не выносим. Увечить бабы не следует: потому дому убыток будет, работать неспособна станет; а если маленько поучить ее уму-разуму, – это ничего, без этого нельзя: на то и жена дана мужу, чтобы слушалась и боялась его.

– Я согласен с тем, что жены ваши подчас сами бывают виноваты, сварливы, неисправны по хозяйству. Но откуда вы взяли, что муж может и должен сам расправляться с своей женой по своему произволу, бить, тиранить ее за каждый проступок? Ведь и с животными грешно так поступать. Женщина же такой же человек, как и все мы, с разными слабостями и недостатками. Ошибки и недостатки для нее неизбежны. Муж должен учить свою жену, но благоразумными советами, ласковыми увещаниями, а не кулаком или кнутом. Ведь жена для мужа прежде всего друг, Богом данная помощница, а не безответная слуга, не бесправная его работница. В браке Господь благословляет союз взаимной любви, мира и согласия между мужем и женой. Муж и жена составляют одно тело, одну плоть, благоразумно ли после этого со стороны мужа держать какое-то начальничество над женою, обращать ее в рабочую силу, как домашнее животное, и обращаться с нею, как с последним?

– Мы люди темные, кормилец, – многого не разумеем. Ты на то и поставлен, чтобы учить нас. Вот тесть твой, покойной памяти, тоже был человек добрый до нас и такой рассудительный, все бывало расскажет, как в рот положить. Но он не нарушал обычаев наших; бабы боялись его больше своих мужей, потому он не давал им повадки. Он всегда говорил, что жена должна быть покорлива своему мужу, потому что он есть глава ее и хозяин дому всему.

– Да ведь и я не имею в виду восставлять ваших жен против мужей. Вы хорошо знаете, что я никому не потворствую. Жен ваших я непрестанно учу быть добрыми, трудолюбивыми, любить своих мужей, как самих себя. Но вы-то, мужья, совсем их не любите, на каждом шагу оскорбляете, даже мучите их по одному капризу, грубому произволу. И такое жестокое обращение с женами считаете своим правом. Я стараюсь внести в ваши семьи мир и христианскую любовь, а не разлад. А этой взаимной любви между мужем и женой не может быть, пока жена будет считаться как бы рабою мужа. Я рассуждаю и учу вас так, как теперь думают и живут с своими женами все добродетельные и благоразумные люди.

– Может оно нынче и так, да мы-то люди темные, живем по старине, как жили наши деды и отцы. Нам не след отступать от их обычаев и заветов, а они крепко держали в руках жен своих. И в самом деле, батюшка, как не держать в руках женщину? Она Адама соблазнила и весь мир погубила; она в грех ввела Самсона, Давида, Соломона; она Крестителя Господня сгубила; одно слово: жена первая искусительница и соблазнительница мужчин. Чего враг человеческого рода не сделает, то непременно сделает жена; это – яд в мире. Можно ли после этого держать их не в страхе, не в грозе? Мир погибнет, если жена не только станет выше мужа, а если только перестанет иметь страх к нему. Бей жену или дочь, сказано, добро творить; а кто не бьет, тот не любит жены.

– Ну, Савельич, не ожидал я услышать от тебя таких жестких и нехристианских понятий.

– Это, кормилец, говорю тебе не я один; так скажет все наше село, весь наш мир; так сказали бы тебе наши отцы, деды и прадеды, что на кладбище покоятся, если бы только они возмогли заговорить с тобою. Да что отцы, деды? Ты Писание-то лучше нас знаешь, а оно что говорит? Оно учит нас, что жену Сам Бог поставил ниже мужа, и отдал ее ему в науку и полное послушание. Господь прежде создал мужа, а потом уже и жену и притом из одного ребра его. Всюду в Ветхом Завете Господь взыскивает своею милостью мужа, о нем Он печется; его Он спасает в ковчеге, ведет в Египет, из Египта через пустыни в обетованную землю, и все промышляет о нем вплоть до рождения Спасителя. А жена тут участвует как простой придаток мужа, даже постоянно вредит ему, как враг какой. Лишь выскочить на свободу, отобьется от рук мужа, так и смотри, натворила бед. Вот по этому-то в Новом Завете святой апостол и оставил нам такое учение: жены, своим мужем повинуйтесь, зане муж глава жены.

– Вот, батюшка, Савельич всю истину выложил пред тобою, даже слезы прошибают, слушаючи его, – заговорил Иван, – внимательно слушавший доселе разговор. Ты хочешь, чтобы мы жен своих не били; а чем же их научить добру, уму-разуму? Ты скорей подивись, как еще мы уживаемся с ними, как не задохнется мир от этого яду. Не даром же сказано: «не рыба в рыбах – рак, не зверь в зверях – ёж, не человек в человецех – жена». Не они, а мы от них постоянно мучимся и гибнем. А дай им волю-свободу, то бабий век настанет, а с ним и разорение всему миру.

– Так, по вашему, с женою жить – значит жену бить, а жены не бить и добру не быть? Потому что женщина во всем ниже мужчины и чуть не враг его.

– Э, батюшка! Ты сам умный человек и больше нас знаешь. Ты нас должен учить, а не мы тебя. Мы сказали то, что нам Бог на душу положил, – проговорил Савельич.

– Потому-то я и говорю с вами, что я должен, обязан законом и совестью учить добру и истине. Эх, старички, старички! Если бы вы могли заглянуть в мою душу, вы поняли бы, как мне тяжело, как больно слышать такие ваши речи, вы поступаете и думаете о своих женах не только не по-христиански, но даже и не по-человечески. Вы знаете женщину с одной только темной стороны, а забываете ее светлые, добрые качества. Кто у вас больше трудится и работает, как не ваши жены и дочери? Кто больше болит о вас душою, утешает вас в тоске-кручине и разделяет вашу радость, как не они же? Вы говорите, что жена, соблазнив Адама, мир сгубила. А забываете, что Женою же, через ее посредство, мир спасся от греха и вечной смерти. Сам Бог, Спаситель наш, благоволил принять плоть нашу от пречистой Девы Марии. В лице Богоматери, природа женщины поставлена очень высоко, – разумно ли после этого нам, христианам, смотреть на своих жен и дочерей унизительно? Вдумайтесь хорошенько, други мои, в то, что я сказал вам, и больше не грешите против своих жен, любите их по-христиански, как своих дорогих друзей, как свою собственную плоть, и тогда всегда будут у вас царить мир и благоденствие; ибо тот же святой апостол учит нас: мужие, любите своя жены, как Христос возлюбил Церковь и Себя предал за нее.

Оба слушателя стояли молча, наклонив свои головы на грудь; по лицу их видно было, что они предались глубоким думам. Слова о. Григория затронули самые чувствительные струны их сердца. У Ивана даже слезы заблистали в глазах.

– Прости, кормилец, – заговорил он, – и помолись за меня грешного. Я виноват. Это точно, что без жены я бы давно пропал; и с этими словами он повалился в ноги к о. Григорию.

– Бог простит тебя, друг мой, – сказал о. Григорий, – только впредь будь осторожнее и благоразумнее. Помни, что жена – человек, и не раба, а друг твой. Преподав благословение Ивану и Савельичу, о. Григорий вышел из избы.

«Так вот в каких понятиях о женщине живут мои прихожане», – размышлял о. Григорий, идя домой. «Я полагал доселе, что невежество и грубый произвол сильного над слабым служат главным источником зла, главной причиной чуть не рабского положения нашей крестьянки; а на деле выходит, что народ наш в этом отношении действует сознательно. У него существует целое воззрение на женщину, отрицающее в ней всякую равноправность с мужчиной, даже самую способность ее к нравственному развитию и усовершенствованию. Жена есть и причина и пучина зла в мире! Вот они – наши домострои и хитроумные учения наших книжных людей! Их труды не изгладились; их идеи по сердцу пришлись нашему народу и продолжают жить и заправлять его сознанием. Об них, как об учителях народа, можно сказать, что они воздвигли себе памятник нерукотворенный, к которому и в XIX в. не заросла еще народная тропа. Возможно ли, после этого, ожидать в нашем народе не только истинно-христианских, но даже сколько-нибудь человеческих отношений мужа к жене? Благодарение еще Богу, что при таком воззрении на женщину, грубые и подчас часто зверские к ней отношения мужчины все-таки представляют явления не в каждом доме постоянные. Искра святой истины, христианско-человеческих понятий о женщине, еще не угасла в сознании нашего народа. Наш пастырский долг возжечь ее настолько, чтобы она могла попалить, с корнем уничтожить в душе его все самородные плевелы и вековые наросты. Предстоит не воспитывать только, а и перевоспитывать наш народ; на место окрепшего старого приходится насаждать новое. Вот в чем должны состоять задача и цель народных деятелей…».

С тяжелыми думами и болью в сердце пришел о. Григорий домой. И, уединившись в своей комнате, стал начертывать план своих действий. Прежде всего, положил он, необходимо разработать почву, умягчить ее настолько, чтобы она способна была принимать семена правильных понятий, истинных воззрений на женщину, а потом уже постепенно и систематически сеять и возращать посеянное. Тяжелый труд свой о. Григорий решил начать проповедью. Так как предполагаемая проповедь должна иметь особенное значение в деятельности о. Григория, то нужно было принять меры к тому, чтобы произнести ее при возможно большем числе слушателей. До этого времени о. Григорий часто произносил поучения, но слушателями имел почти одних стариков и старух, у которых ослабели как физические, так и умственные силы. Не раз приходилось ему убеждаться, что слушатели его, не дослышав или не поняв некоторых слов поучения, совершенно искажали смысл его. Таким образом от поучений своих, произносимых в храме, о. Григорий не видел и десятой доли подлежащей пользы. Между тем молодой народ, который по преимуществу нуждался в пастырском назидании, совсем редко посещал храм Божий. Особенно это заметно было летом. Сильно скорбел об этом о. Григорий, всячески старался располагать своих прихожан к хождению в церковь и увещевал их по домам и в поле, и начинал богослужение с восходом солнца, думая тем дать им возможность совместить религиозные обязанности с хозяйственными заботами и трудами, но ничто не помогало. Одни, проснувшись, ранним утром спешат в город, другие – в поле, а третьи даже в кабак зайдут, но минуют храм Божий. Сознательного отношения к делу религии, искреннего убеждения в необходимости быть в храме при богослужении, в крестьянах мало еще заметно. Приходится их убеждать, приучать и даже заохочивать, как малых детей. Имея это в виду, о. Григорий решил произнести свою проповедь в приближавшийся и высокочтимый прихожанами праздник Покрова Пресвятой Богородицы. А чтобы собрать к богослужению на этот день как можно больше своих прихожан всех полов и возрастов, он стал принимать такие меры: в первый праздничный день на литургии стал раздавать антидоры, подпуская к кресту стал кропить святой водой, а по окончании обедни служил краткий молебен о здравии молящихся и панихиду за упокой их сродников. Все это делалось без всякой платы. Причетникам о. Григорий заказал внятно и благоговейно читать и петь, особенно общеизвестные молитвы. Мера эта подействовала, число молящихся заметно увеличивалось, особенно к концу обедни. Заметив успех своей меры, о. Григорий дал ей большее развитие. Испросив разрешение о. благочинного, он велел церковному старосте открыть продажу просфор на церковной паперти, для подавания их на проскомидию, предварительно объяснив прихожанам высокое значение этого дела. Просфоры с большим старанием стала заготовлять жена о. Григория. Прихожане стали нарасхват разбирать вполне доступные им по цене просфоры; церковные доходы увеличились и число молящихся в храме постоянно умножалось. За неделю до Покрова, о. Григорий обнаружил необыкновенную заботливость в приготовлении к предстоящему церковному празднеству, и приглашал многих из прихожан принять участие в этом. Чрез церковного старосту он объявил, что в этот великий праздник, вместо антидора, будет раздавать всем по целой просфоре, будет читать народу нечто особенно важное и весьма полезное для каждого, обедня закончится молебном с акафистом. Ожидание особенного церковного празднества сделалось всеобщим в приходе, даже из соседних деревень решили в этот день побывать на литургии в селе М. Среди разных хлопот о. Григорий обдумал и приготовил к произношению свое слово.

День Покрова Пресвятой Богородицы начался прекрасным, почти летним утром. Повсюду заметно было движение; но никто из поселян, по обычаю, не уезжал из села. После утрени, когда раздался благовест к обедне, народ густыми массами потянулся ко храму; с разных сторон шли и ехали. Довольно просторный храм не мог вместить в себя молящихся. Женщины, стоящие в селах позади мужчин, должны были размещаться у самого входа и даже на паперти. Благоговейное до восторженности чувство о. Григория, с которым он совершал богослужение, не замедлило сообщиться и всем молящимся. Молитвенный шепот народа смешивался с стройным пением причта и возгласами о. Григория. После заамвонной молитвы о. Григорий вышел к поставленному на амвоне аналою, и начал говорить свое слово на следующие слова церковной песни: «Владычице! приими молитвы раб твоих, и избави нас от всякия нужды и печали».

Сказав о заступничестве и непрестанном ходатайстве о нас Богоматери пред Богом, о том, что именно Ей мы обязаны избавлением от всяких бед и скорбей и что особенно чрез ее посредство Господь внемлет нашим грешным молитвам, проповедник остановился на разъяснении того положения, что Богоматерь по природе своей есть женщина, изведавшая и пережившая все Ее состояния. Все возрасты, все положения женщины имеют свой высочайший образец и освящение в лице Богоматери. Она Дева и Мать, Супруга и Вдова; Она отрасль царского рода и простая, бедная женщина, приобретавшая себе пропитание трудами рук своих. В силу этого он пришел к тому выводу, что все наши женщины, всех возрастов и состояний, одинаковой природы с Богоматерью, все они в ней имеют свою высочайшую Представительницу и Заступницу пред Богом. Кто же после этого дерзнет утверждать, что жена, по физической и нравственной природе хуже мужчины, что она – корень зла в мире, что ее призвание, ее удел служить и безусловно повиноваться мужчине или удовлетворять его грубым прихотям? Кто может утверждать, что муж в праве оскорблять жену свою, мучить и истязать ее, как ея господин? За тем проповедник сделал ближайшее приложение общих мыслей к быту своих прихожан. В самых ярких чертах представил несчастное положение в его приходе матери, терпящей оскорбление от своих сыновей, тяжелую участь жены, изнуренной работою и измученной побоями своего мужа, горькую долю дочери, которую отец по своему произволу выдает замуж за нелюбаго человека, и тем страшным образом насилует ея сердце, возжигая в нем адский огонь мучений. «Сколько же, други мои, – сказал проповедник, – мы виновны пред нашею Царицею Небесною, освятившею и возвеличившею природу и всякую долю женщины? Неизъяснимо глубоко мы согрешили. Одно только искреннее раскаяние в прошлом и твердое обещание в будущем жить с женой в мире и любви, ценить и уважать ее, как во всем равного нам человека, помогут нам возвратить к себе любовь и покровительство нашей Небесной Царицы. Под твою милость, Владычица, мы, согрешившие прибегаем; не презри наших молитв, покаяния и твердых обещаний к исправлению; но от бед и скорбей избави нас, едина чистая и благословенная».

Последние слова произнес отец Григорий, обратившись к иконе Богоматери; голос его от внутреннего волнения дрожал и обрывался на каждом слове. Когда он обратился к своим слушателям, то увидел умилительную картину: почти все пали на колени, и шептали молитвы, повсюду слышны были вздохи и даже сдерживаемые рыдания. Начавшийся молебен Богоматери еще более усилил впечатление. Почти все плакали навзрыд. Вышедши по окончании богослужения с крестом, отец Григорий обратился к предстоявшим со следующими словами: «Други мои и братья! Я только что видел ваше раскаяние в дурных ваших поступках против жен и дочерей. Сохраните же навсегда в своей памяти настоящие священные для всех нас минуты; в залог несомненного исправления вашего, миролюбивого и человеколюбивого обращения с женами, матерями и дочерьми, я прошу вас принять от меня по просфоре». Лишь только мужчины уступили свое переднее в храме место женщинам, как последние целой толпой окружили отца Григория; с воплем и слезами, стоя на коленях, они просили его отслужить собственно для них общий молебен Богоматери. «Отец наш, кормилец, заступник, надежда наша!» – вопили женщины, обратившись к отцу Григорию. «Не оставь своею милостию, отслужи нашей Защитнице молебен большой, дай нам выплакать свою душу, поведать Ей нашу участь, наше горе! Пусть Она покроет нас своим святым покровом».

Продолжительные труды и сильные впечатления до того ослабили отца Григория, что он едва дошел домой. «Ну, Саша, – сказал он жене, – Господь увидел мои труды и заботы. Первая и самая главная часть моей задачи исполнена. Почва для сеяния подготовлена, нужно не теряя времени действовать. Школа для детей, вечерние беседы для взрослых, строгое наблюдение за сватовством, искренние советы и непосредственное участие в домашнем воспитании детей, развитие нравственно-христианских понятий о личности мужчины и женщины – вот программа моей деятельности. Ты, Саша, не откажешься принять участие в моих трудах? Ты особенно можешь быть полезною в школе, при обучении девочек.

– Не только не отказываюсь, но с великою радостию готова делать все, что могу. Нынешний день навсегда останется для меня памятным и священным. Я почувствовала к народу то, что выразить тебе не могу. Мне стало невыразимо жаль наших прихожан. Это добрые, мягкосердечные дети, которые только нуждаются в исправлении и христианском сочувствии.

– Так будем же действовать, и Господь нам поможет.

Книжки для школ изданные редакцией народного журнала «Мирской вестник».

Ученый Комитет, состоящий при IV отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, признал полезным для употребления в заведениях Императрицы Марии, в числе прочих, и нижеследующие издания:

Упрощенная Арифметика. Изд. 6, 1872 г. цена 15 к. с. Одобрено также и мин. нар. просв.

О земной жизни, учении и страданиях Господа нищего Иисуса Христа (с 12 рис.). Изд. 1872 г. ц. 20 к. Одобрено также и мин. нар. просв.

Толковый молитвенник. Часть 1. Объяснение вседневных, домашних молитв. (Необходим для каждого человека). В этом молитвеннике помещены все, наиболее употребляемые в домашнем быту, молитвословия, с переводом их с церковно-славянского языка на русский и с кратким пояснением значения молитвословия и некоторых отдельных слов и выражений неудобопонятных для каждого. Изд. 1871 г. ц. 15 к.

Объяснение божественной литургии. Изд. 4, 1870 г. цена 20 к. с. Одобрено также и мин. нар. просв.

Краткие повествования из Священной истории Ветхого Завета, с 11 рисунками. Изд. 3. 1868 г. дополненное. Ц. 30 к.

Краткие повествования из Священной истории Нового Завета, с 12 рис. Изд. 3, 1868 г. дополненное. Ц. 30 к.

Главнейшие праздники православной Церкви. Изд. 3, 1872 г. ц. 25 к. с. Одобрено также и мин. нар. просв.

Назидательное чтение. Выпуск 2. Сборник духовно-нравственных рассказов. Изд. 1869 г. ц. 30 к. с. Одобрено также и мин. нар. просв.

Краткая Русская История. Выпуск первый (от основания Руси до вступления на престол Дома Романовых). (С 23 рис. исполнен. лучшими худож.) Изд. 3, 1870 г. ц. 40 к. с. Одобрено также и мин. нар. просв.

Краткая Русская История. Выпуск второй (от вступления на престол Дома Романовых и до настоящего времени). С 27 рис. и портрет. Изд. 1870 г. ц. 40 к. с. Одобрено также и мин. нар. просв.

Царь Петр Великий (историч. рассказ). С 6 рисунк. Издание 1865 г. Ц 30 к.

Очерк царствования Императора Николая I с портретом. Изд. 1870 г. Ц. 15 к.

Иван Сусанин. Историч. повесть (с 2 рис.). Изд. 1871 г. Цена 10 к. с Одобрено также и мин. нар. просв.

О земле, луне, солнце, звездах и кометах. (Краткая математическая география), (с 27 рис.). Изд. 5, 1872 г. исправ. и допол. ц. 20 к. с. Одобрено также и мин. нар. просв.

О природе и ее явлениях. Разсказы о земле, воде и воздухе (краткая физическая география). С 12 рис. Изд. 5 дополненное, 1872 г. ц. 20 к. с. Одобрено также и министерством пар. просв.

Пчеловодство, как полезный сельский промысл, составлено по Бутлерову, Прокоповичу и др. (С 47 рис.). Изд. 1872 г. ц. 35 к.с.

Редакцией журналов народного «Мирской Вестника» и «Чтение для Солдат» по настоящее время издано 184 отдельных книжек разных наименований для школ. Книжки изданы тщательно, ценою от 2 до 40 к.; полезны для начального научно-нравственного самообразования.

Каталог книжкам высылается желающим бесплатно.

Подписку на народный журнал «Мирской Вестника», или же «Чтение для Солдат» а также на изданные редакцией книжки следует посылать исключительно в главную контору этих журналов, находящуюся в С.-Петербурге, по Екатерининскому каналу, близ Вознесенского моста, в доме г. Франка № 89.

Примечание: Контора редакции журналов «Чтение для Солдат» и «Мирской Вестник» обязывается в точности исполнять всякое требование, относящееся только до ее изданий, о которых заявлено, как в отдельных объявлениях от Редакции, так и помещаемых въ журналах «Чтение для Солдат» и «Мирской Вестник». Всякое же поручение, не относящееся прямо до конторы редакции, – будет оставлено без исполнения, а деньги возвращены обратно. Таковая вынужденная мера принята конторой редакции по чрезвычайно увеличившейся переписке от посторонних поручений, не относящихся до круга действий редакции.

Для всякого вообще проповедника, и тем более для сельского пастыря, весьма трудно раскрывать с церковной кафедры истины догматические, и при том такие, которые превышают силы пытливого разума, а должны быть усвояемы более верой, чем умом. Чтобы передать такие истины во всей полноте, проповедник по необходимости должен вращаться в кругу отвлеченных понятий. Отсюда неизбежны в его проповеди сухость, безжизненность, которые особенно бывают ощутительны для слушателей, непривыкших к отвлеченному мышлению. Нет нужды доказывать, как малоплодны такие поучения! Довольно вспомнить о том, сколь незначительны плоды катехизических поучений, которые давно уже сказываются у нас по церквам и которым посвящено со стороны наших пастырей не мало трудов и усердия.

Чтобы помочь сельским священникам в трудном деле составления догматических проповедей, наиболее понятных для простого народа, мы намерены обратить их внимание на приемы древних отцов Церкви к побеждению трудностей, встречающихся при изложении высоких истин догматических. Для древних отцов Церкви эта трудность была более ощутительна, чем для настоящих проповедников. Нынешние проповедники имеют дело с людьми, которые родились и воспитались в христианстве, следовательно более или менее сроднились с строем христианских понятий. Древние же отцы Церкви должны были вновь прививать к своим слушателям высокие христианские истины, при строе понятий, совершенно чуждом и даже враждебном этим истинам. И однако же они совершали свое дело несравненно с большим успехом, чем каким увенчиваются катехизические поучения наших проповедников. Главною помощью в этом деле для них служила не одна только благодатная сила, которая действовала чрез них. История отцов Церкви, прославившихся в деле проповедничества, ясно свидетельствует, что они и сами много потрудились в приобретении проповеднического искусства и опытности и, пользуясь благодатною силой, на них почивавшей, открывали этим своим естественным приобретениям более удобный путь к воздействию благодати на сердца. Чтобы видеть, насколько помогало им приобретенное искусство и опытность в деле уяснения высоких догматических истин с церковной кафедры, для этого, по нашему мнению, достаточно ознакомиться с проповедническими трудами св. Ипполита, епископа Портуесского, одного из знаменитейших отцов западных, как до близости к мужам апостольским, так по обширной учености и сильному влиянию на современников. Этот святой отец оставил по себе много бесед, но большая часть из них затерялась; некоторые из них сохранились для нас только в небольших отрывках, и только одна беседа дошла до нас в полном составе, – это «Беседа на Богоявление». В русском переводе она напечатана в Христианском чтении 1833 г. ч. 1, стр. 8–22.

Святой Ипполит жил и трудился на пользу Церкви в первой половине III века. Он был ученик святого Иринея, знаменитого миссионера и епископа Галльского, отправленного в Галлию из Малой Азии святым Поликарпом. Основательно знакомый с языческой образованностью, он воспринял науку христианскую во всей полноте и чистоте, в какой она сохранялась у мужей апостольских; ибо Ириней был воспитанник мужа апостольского, Поликарпа. Вместе с образованием христианским он наследовал от Иринея ревность к распространению и защищению христианской истины в тогдашнем мире. Обстоятельства как нельзя более благоприятствовали обнаружению этой ревности. Святой Ипполит занял епископскую кафедру в пристани, находившейся близ Рима, в одном из пунктов самых многолюдных. Свирепствовавшие прежде гонения на христиан в это время стали прекращаться; христиане начали выходить из своих сокровенных убежищ и даже строили храмы на открытых местах, а при Александре Севере представителям Церкви даже открыт был доступ ко двору. Император Александр Север считал за удовольствие беседовать с христианскими епископами, и как святой Ипполит был епископом близ Рима, то с достоверностью можно предполагать, что он бывал в числе собеседников императора. Пользуясь спокойствием Церкви и покровительством императора, он смело мог выступать с проповедью христианской к тому многочисленному собранию, которое бывало всегда в пристани столицы. Можно предполагать, что большая часть его бесед направлена была к тому, чтобы водворить свет истины Христовой в одном из важнейших сборных пунктов тогдашнего языческого мира. Указанная нами беседа на Богоявление – именно такого характера; цель проповедника была та, чтобы внушить слушателям необходимость крещения, как единственного средства возрождения падшего человека. Очевидно, что слушателями Ипполита были люди еще не просвещенные святым крещением, впрочем такие, которые уже несколько ознакомились с христианской религией и предрасположены были к принятию ее. Иначе сказать: он говорил свою беседу к оглашенным. Приметно, эта беседа сказана была пред тем временем, когда оглашенные, или по крайней мере некоторые из них, готовились приступить к крещению. На эту мысль наводит именно то, что она сказана была в день Богоявления. В древние времена хотя допускаемы были оглашенные ко крещению во всякое время, как только замечалось в них достаточное приготовление к принятию этого таинства; но вместе с тем существовал обычай совершать крещение над оглашенными в важнейшие церковные праздники, как то: в день Рождества Христова, Пасхи, Пятидесятницы и преимущественно в день Богоявления. Можно сказать, что беседа Ипполита в день Богоявления была заключительным словом оглашения готовящихся к крещению, – и как бы последним напутствием их в купель крещения.

По самому существу дела, св. Ипполиту следовало изложить пред своими слушателями учение о возрождении через крещение. Предмет этот непостижим для разума, но тем не менее, для оживления веры и успокоения пытливого разума, необходимо было уяснить, почему именно вода была избрана орудием таинства крещения, когда и как сообщена ей таинственная сила, в чем именно заключается и от кого происходит эта таинственная сила, прививающаяся к человеку в крещении, какое участие принимает каждое лицо Святой Троицы в деле возрождения через крещение? Все эти истины трудно уяснить и людям, давно уже просвещенным крещением тем труднее, конечно, объяснить их тем, которые едва ознакомились с христианством. Между тем святой Ипполит, принимаясь за столь важное дело, успел глубоко напечатлеть в душе своих слушателей все, что только можно было сказать о таинстве крещения на основании слова Божия. В основание своей беседы он берет евангельское сказание о крещении Спасителя, и старается изобразить это событие так, как будто оно совершается пред глазами его слушателей. Он начинает свою речь с самого простого, чувствам подлежащего предмета, о котором и в евангельском сказании прежде всего упоминается и который теперь находился пред глазами его слушателей. Начинает речь с воды, а заканчивает ее высоким изложением учения о Духе, который в евангельском сказании является по выходе Спасителя из воды и с которым готовы соединиться его слушатели по выходе из купели крещения. Все посредствующее между этими двумя крайними пунктами проповедник излагает в форме драматической, влагая речи в уста действующих лиц, которые являются в евангельском сказании, как-то: Иоанна, Иисуса Христа и Бога Отца, свидетельствующего с небес о своем возлюбленном Сыне¹⁴³. Драматизм, проникающий его беседу, простирается до того, что даже неодушевленные предметы олицетворяются и начинают говорить. Таким образом, всякая отвлеченность в изложении учения о предметах, не вполне доступных для разума, исчезает в беседе Ипполита. Слушатели внимают не самому проповеднику, а лицам и предметам говорящим, которые при торжественном церковном воспоминании события, при евангельском сказании о нем, при мысли о предстоящем для них крещении и при всей обстановке живо рисуются в их воображении. Чтобы видеть, с каким искусством все это было сделано проповедником, рассмотрим беседу Ипполита на Богоявление по порядку предметов в ней изложенных.

б) Призывание верующих к проповеди

Известно, что в первые века своего существования христианская Церковь сильно и со всех сторон была теснима язычеством; поэтому она не могла созывать тогда своих верных чад к молитве и назиданию каким-нибудь открытым и общеизвестным знаком. Это тем вероятнее, что христиане собирались не всегда в одни и те же места, собирались притом не только днем, но и ночью; пункты для их собраний избирались преимущественно скрытые, никому неизвестные, которые потом освящались уже самым собранием.

Есть, впрочем, ученые исследователи христианской древности, которые утверждают, что в первые века христианства существовал обычай посылать, с разрешения епископа, верных и надежных лиц разыскивать всякого верующего и частным образом извещать его о времени и месте собрания; лица эти назывались курьерами или гонцами. Так, например, думал кардинал Бароний. На эту догадку навели его следующие слова св. Игнатия Богоносца в послании его к Поликарпу, епископу Смирнскому: «тебе, богоблаженнейший Поликарп, надобно созвать боголепнейший совет и избрать кого-нибудь особенно вам любезного и усердного человека, который мог бы назваться послом Божиим; ему поручить, чтобы он, отправившись в Сирию, прославил там неослабную любовь вашу к славе Божией». Но в словах св. Игнатия не видно никакого указания на то, что существовал особый класс церковных служителей, имевших обязанностью созывать верующих к богослужению и проповеди. Св. Игнатий в своем послании высказывает только желание, чтобы Поликарп созвал всех смирнских церковных мужей и из них избрал кого-нибудь одного, особенно усердного, которого и отправил бы послом в Сирию к антиохийцам с тем, чтобы он выразил участие и сочувствие тем, которые по молитвам смирян получили наконец тишину и безопасность, и прославил горячую любовь смирнской церкви к славе Божией. Немного ранее св. Игнатий писал: «так как мне стало известным, что церковь Антиохийская в Сирии по молитвам вашим наслаждается миром, то и я в Божией беспечальности стал благодушнее» и к этому тотчас же присовокупляет вышеприведенные слова. Еще немного спустя он пишет: «так как я по причине внезапного, по воле начальства, отплытия из Троады в Неаполь не мог написать ко всем церквам, то к ближайшим церквам напишешь ты, как знающий волю Божию, чтобы и они сделали тоже самое. Кто может, послали бы нарочных, а другие отправили бы письма через посланных тобой, чтобы прославиться вам бессмертным делом, как ты и достоин того… Приветствую того, кто удостоится быть отправленным в Сирию». В послании к смирнянам он еще яснее раскрывает то значение, какое должны иметь посланные в Сирию. «Чтобы дело ваше было совершенно и на земле, и на небе, – говорит он, – церкви вашей надлежит, во славу Божию, избрать мужа боголепнейшего и отправить в Сирию – поздравить тамошних верующих с той радостью, что у них водворился мир, возвратилось их величие и восстановилось их малое тело (т. е. общество христиан, рассеянное гонением). Мне показалось приличным послать туда кого-нибудь из ваших с письмом, чтобы он принял участие в прославлении Бога за наставшую для них, по Его воле, тишину и за то, что по молитве вашей они достигли мирной пристани». Выясняя здесь и обязанности лица, долженствовавшего быть посланником, св. Игнатий дает разуметь, что именно он соединял как здесь, так и в послании к Поликарпу со словом божественный или священный посланник. Отсюда само собою следует, что никак нельзя согласиться с мнением Барония о существовании в древней Церкви особых курьеров, обязанных созывать верующих к богослужению и проповеди.

За отсутствием исторических указаний на то, каким образом верующие были призываемы в древности к молитве и проповеди, остается возможность судить об этом только предположительно. Вероятным кажется предположение Феррария, что при существовании гонений каждый из верующих частным образом уведомляем был о времени и месте общественного собрания или епископом, или диаконом, по приказанию епископа. В этом можно удостовериться и из слов того же Игнатия Богоносца в приведенном выше послании его к Поликарпу, где он относительно собраний предлагает последнему такой совет: «собрания пусть бывают чаще; созывай всех до одного; рабов и рабынь не презирай». Только тогда уже, когда христианская Церковь сделалась господствующеq, стали употребляться и открытые знаки для призывания верующих к молитве и назиданию, как например, колокольный звон и т. п. Но об этом мы распространяться не будем, а перейдем прямо к изображению тех порядков призвания верующих к проповеди, какие наблюдались в самых уже храмах.

Проповеди всегда предшествовало в древности чтение Свят. Писания, откуда по большей части заимствовалась и тема для самого поучения. Пред этим чтением, по издавна существовавшему обычаю, между присутствующими водворяемо было молчание, с целью сосредоточить их внимание. Обязанность эта лежала на диаконах¹⁴⁵. Св. Иоанн Златоуст так говорит об этом в 19 беседе на книгу Деяний апостольских: «диакон стоит и громким голосом восклицает, говоря: «вонмем», и неоднократно так возглашает; после него начинает чтец». Со стороны диаконов это сопровождалось иногда жестами, или движением ораря. Но если на диаконах обыкновенно лежала обязанность восстановлять тишину пред чтением Свят. Писания, предшествовавшим проповеди, то при начале проповеди то же делали сами проповедники, движением руки приглашая слушателей к вниманию. Что действительно этот обычай был в первенствующей Церкви и даже существовал во времена апостолов, на это можно представить указания из книги Деяний апостольских: здесь об ап. Петре говорится: «он же, дав знак рукою, чтобы молчали, рассказал им, как Господь вывел его из темницы» (Деян.12:17); подобное же передается и об ап. Павле: «Павел встал и, дав знак рукою, сказал: израильтяне и боящиеся Бога, послушайте» и проч. (Деян.13:16). Этот обычай – поднятием руки перед началом речи водворять между слушателями молчание соблюдался у ораторов языческих, существовал и у евреев, о чем свидетельствует Златоуст в 29 беседе на книгу Деяний апостольских. Здесь, при объяснении слов «восстав же Павел и дав знак рукою», он говорит, что у иудеев это было в обычае; обычая этого держался и ап. Павел. Феррарий исследует это дело подробно; он посвящает даже целую главу решению вопроса: каким же именно знаком руки перед произнесением речи требовалось в древности молчание. В ответе он приводит свидетельства как языческих, так и христианских писателей, из которых видно, что движение руки иногда выражалось постукиванием пальцев, иногда поднятием вверх среднего и указательного перстов правой руки, когда остальные бывают сжаты, но чаще всего обыкновенным поднятием к верху распростертой правой руки говорящего, сопровождавшимся при этом некоторой важностью и величием в осанке оратора¹⁴⁶.

в) Начало проповеди – молитва, благословение, приветствия и знаменование крестом

Обычай начинать проповедь краткой молитвой к Богу ведет свое начало из глубокой древности. Пред началом слова назидания проповедники считали весьма уместным и даже необходимым просить Бога о помощи, чтобы Он просветил мысль и направил язык проповедующего, дабы и самым слушателям слово его послужило в назидание. В большей части отеческих бесед подобная молитва находится при начале самых бесед, а если где и не встречается, то все-таки должна быть предполагаема; этого требовал существовавший обычай. Намек на существование этого обычая в век апостольский можно видеть в книге Деяний апостольских (Деян.6:4). В IV веке св. Златоуст говорил: «подлинно слову должна предшествовать молитва; так говорят и апостолы: мы будем пребывать в молитве и учении». Указывая на пример ап. Павла, он прибавляет к этому: «так делает Павел, когда в начале своих посланий молится, чтобы этот свет молитвы направлял и управлял словом, подобно свету светильника». Бл. Августин, трактуя о христианском ораторе, говорит: «когда наступит время говорить, то прежде начала речи пусть (проповедник) обращением к Богу укрепит свой дух»¹⁴⁷. Часто, впрочем, проповедь начиналась только желанием молитвы или упоминанием о ней; примеры такого рода можно встречать чаще всего у бл. Августина. Во всяком случае молитва пред проповедью была не продолжительна; иногда она сокращалась в простую формулу благословения имени Божия, как это можно видеть у св. Иоанна Златоустаго в беседах его к антиохийскому народу. Прекрасный образец молитвы пред проповедью мы видим у св. Амвросия. Вот текст этой молитвы, как она приведена у Феррария: «Умоляю, Господи, и прошу смиренно, дай мне простое знание, которое назидает, дай мне простое и разумное красноречие, которое чуждо гордости, высокомерия и которое не умеет превозноситься своими достоинствами пред братьями. Прошу, вложи в уста мои слово утешения, назидания и поучения чрез Духа Твоего Святого, чтобы я имел силу добрых поощрять к лучшему, а тех, которые превратно совершают жизненный путь, обратить на истинный словом и примером. Слова, которые Ты дашь рабу Твоему, да будут острейшим копьем и горящими стрелами, которые проникают насквозь и воспламеняют умы слушающих к страху и любви Твоей».

Кроме молитвы в древности, при произношении проповеди, в самом начале ее, верующим говорилось еще приветствие: «мир всем». Это можно видеть из слов св. Златоуста. В толковании на послание к колоссянам (беседа 3) он говорит: «когда войдет предстоятель Церкви, тотчас говорит: «мир всем», и когда беседует – мир всем». По древнему правилу, приветствие пастыря слушателям должно происходить следующим образом: «по прочтении закона и пророков, равным образом и по прочтении посланий, деяний и евангелий, рукоположенный да приветствует церковь, говоря: «благодать Господа нашего Иисуса Христа, любы Бога и Отца и общение Св. Духа со всеми вами»; и когда церковь возгласит к нему: «и со духом твоим», тогда сказывается народу слово назидания»¹⁴⁸.

С которых пор вошло у проповедников в обычай говорить при начале поучения: «во имя Отца, и Сына и Святого Духа», определенно и достоверно указать нельзя. Можно с некоторой основательностью предполагать, что обычай этот тоже очень древний. Своим происхождением он обязан, по всей вероятности, появлению ересей, отрицавших божество и единосущие с Отцем Сына Божия и Духа Святого. Что же касается обычая проповедников знаменовать себя при начале проповеди крестным знамением, то в глубокой древности его едва ли возможно сомнение. Если уже, по свидетельству древних, знаменование себя крестом было в обычае и при обыкновенных явлениях и занятиях обыденной жизни христиан, то тем более оно было естественно и необходимо при таком важном деле, как проповедь. Тертуллиан и Кирилл Иерусалимский свидетельствуют, что в первенствующей Церкви употреблялся и теперь должен употребляться обычай знаменовать себя крестом при всяком деле и занятии – когда едим или пьем, когда ложимся спать и встаем, когда находимся на пути и отдыхаем и прочее. В 13 огласительном поучении Кирилла Иерусалимского есть указание на то, что и в спорах с еретиками, особенно с врагами креста Христова – язычниками, верующие в древности знаменовали себя крестом. Этому обряду в первые века усвоялось очень важное значение.

Последними словами древних проповедников также была молитва, состоявшая или в кратком обращении к Богу – «да утвердит и возрастит изреченные ими слова в умах и сердцах слушателей, да приведет их к вечному блаженству и да сопричислит к лику избранных своих»¹⁴⁹, или в известном малом славословии в честь Святыя Троицы. Таким образом всякое древнее поучение и начиналось всегда именем Божиим, и оканчивалось именем Того же Бога.

Старо-католическое движение в Германии вступило в последнее время в новую фазу своего церковно-исторического бытия, представляющую более благоприятные условия жизни и деятельности старо-католической общины. До сего времени старо-католики имели одних только священников, но не имели епископов, и потому не без основания считались только отпадшими от римско-католической церкви приходами или обществами; теперь у старо-католиков есть уже свой епископ, во главе с которым они являются уже самостоятельным церковным обществом, составляют как бы новую церковь в Германии, законную или незаконную – это вопрос другой. Это новое явление в старо-католическом движении представляет в себе немало интересных сторон, и потому мы считаем своим долгом подробнее ознакомить с ним наших читателей.

Вопрос об избрании епископа для германских старо-католиков давно уже занимал внимание предводителей старо-католического движения. Они очень хорошо понимали, что от удачного разрешения этого вопроса существенно зависит, – приведет ли церковно-реформатское движение, представителями которого служат старо-католики, к реформе римско-католической церкви, или ему суждено остаться только мимолетной оппозицией против неумеренных притязаний римской иерархии? Они рассчитывали, что как скоро во главе старо-католиков будет сначала один, потом, конечно, несколько епископов, им можно будет составить собор, и на этом соборе все религиозные вопросы, касающиеся учения, обрядов и дисциплины, могли бы быть рассмотрены и разрешены с полным авторитетом и компетентностью церковной власти, на основании учения древней вселенской Церкви, согласно с духом Евангелия и первоначального церковного предания. Но на чем может быть основано самое право избрания епископа старокатоликами, помимо церковно-религиозных нужд членов старокатолической партии? Этот вопрос требовал особенно внимательного рассмотрения и осмотрительного решения. Для его обсуждения, равно как и для составления проекта самого избрания епископа и церковной организации старокатолической общины, еще в начале текущего года была составлена особая комиссия, под председательством профессора Шульте. Когда в начале апреля в Бонне состоялось официальное собрание старокатолических делегатов для обсуждения разных вопросов, профессор Шульте, в качестве председателя комиссии, назначенной для обсуждения вопроса об избрании епископа, сообщил собранию следующие данные по этому вопросу, выработанные комиссией. На первых порах комиссией предположено избрание одного только епископа; избрание епископа предположено произвести в среду после праздника Пятидесятницы, 22 мая, в капелле городской ратуши в Кельне, и к этому дню постановлено в возможно скорейшем времени созвать избирательное собрание; Утрехтский епископ в письме, присланном комиссии, изъявил полную готовность рукоположить избранного епископа. Комиссия далее выработала проект об устройстве приходского и синодального управления; проект этот будет сообщен отдельным обществам вместе с приглашением их к выбору епископа в тех видах, чтобы избирательное собрание ко дню выбора епископа могло основательнее ознакомиться с этим проектом, предложить сделать в нем, если найдет нужным, какие-нибудь дополнения, сокращения или изменения; общины будут приглашены в возможно скором времени сообщить комиссии свои замечания относительно проекта, чтобы комиссия могла заблаговременно произвести в нем изменения, сообразно с этими замечаниями. Настоящее же собрание делегатов Шульте признало некомпетентным для обсуждения проекта, и пригласило собрание воздержаться от каких-нибудь решений по этому предмету. После нескольких прений, собрание выразило полное согласие на предложения комиссии, изложенные профессором Шульте. Это решение собрания старо-католических делегатов, несмотря на то, что заключало в себе весьма важный пробел, не разрешая вопроса о праве старо-католиков приступить к избранию епископа, с восторгом было приветствовано старо-католическими газетами. В мюнхенской газете: «Германский Меркурий» писалось между прочим: «Выбор нашего епископа, по примеру древней Церкви, будет произведен с полного согласия церковных общин, открыто, пред судом и ясным светом общественного мнения. У нас не будет места при этом никаким тайным интригам, и проискам, никакому насилию совести, или торговле высоким священным саном, столь распространенной при назначении ватиканских епископов. Мы гнушаемся подобного образа действий и не намерены делать епископскую митру игрушкою страстей, недостойных интриг и честолюбивых происков. Кто предстоящим выбором епископа захотел бы воспользоваться как средством к достижению каких-нибудь своекорыстных видов, тот в глазах всех честных и серьезно мыслящих католиков был бы заклеймен именем изменника священным интересам нашего дела. Относительно качеств будущего старо-католического епископа господствует полное согласие в среде старо-католических общин. Все желают, чтобы в этот высокий сан был избран человек почтенных лет, богатый знанием и опытом, – священник, засвидетельствовавший о своем апостольском призвании испытанным, многолетним пастырским служением. Своими нравственными качествами, своим умом и характером он должен возбуждать уважение даже у честных своих противников. Если бы в настоящее время в среде старокатоликов не оказалось такого достойного лица, то лучше отложить избрание епископа на неопределенное время, нежели искушать промысел Божий, приступая к выбору непризванного лица.

Согласно с определением боннского собрания старокатолических делегатов, к 22 числу мая или 3 июня по новому стилю, в Кельне собрались уполномоченные от старокатолических общин для избрания своего первого епископа. В этот день здесь происходило предварительное собрание уполномоченных, собравшихся в количестве семидесяти семи человек, для соглашения в некоторых частностях касательно избрания епископа и рассмотрения положения старокатолического общества в отношении к государству. Президентом собрания был избран профессор Шульте, и представленные им документы касательно избрания епископа и положения старокатоликов в Германии прошли без всяких почти возражений. Главнейшие параграфы из означенных документов, указывающие на форму избрания и устройство будущего церковного общества, заключают в себе следующее: 1, Вновь избранный старокатолический епископ должен произнести пред избирателями обещание – строго соблюдать правила, содержащиеся в постановлениях о церковных правах и обязанностях германских старокатоликов. 2, Тотчас после посвящения епископ должен обратиться к прусскому министерству с просьбой о признании его в епископском сане и дать обычную присягу на верность государству; если прусское министерство признает, то подобное же признание должно быть испрошено и от других германских правительств. 3, Епископу старокатолической церкви в Германии принадлежат все права, какие соединены с епископским саном в силу канонических правил; но если государство откажется признать положение епископа, то деятельность его должна ограничиться совершением епископских священнодействий и отправлением богослужебных действий, присвоенных епископскому сану. 4, Управление делами старокатолических церковных общин епископ разделяет вместе с членами синодальной депутаций, ежегодно избираемой от синода и состоящей из четырех лиц духовного звания и пяти мирян; епископу принадлежит право председательства в синодальной депутации. 5, Синодальная депутация, избранная на первый раз собранием уполномоченных, имеющих участвовать в выборе первого старокатолического епископа, должна определить правила синодального управления и устройства церковных общин. 6, Важнейшие вопросы, касающиеся общих нужд старокатолической церкви, имеют быть обсуждаемы в собрании синода; синод должен быть созываем, через посредство епископа, каждогодно в неделю Пятидесятницы; в случае же особенных нужд, по усмотрению синодальной депутаций, могут быть созываемы и чрезвычайные заседания синода. 7, Членами синода должны быть: епископ и члены синодальной депутаций, все старокатолические священники и делегаты от каждой старокатолической общины и от каждого союза, имеющего в числе своих членов не менее 100 и не более 200 совершеннолетних лиц мужеского пола; малые общины и союзы могут соединяться вместе и сообща посылать от себя депутатов в синодальные собрания; каждая община ежегодно, пред началом мая, препровождает собору список всех своих членов. 8, Свободный выбор духовных лиц от общин и союзов должен соблюдаться, как один из основных законов в средe католических общин; епископ только утверждает лица, избранные общинами в духовные должности, а впоследствие он будет иметь и право назначения духовных лиц, но не иначе, как с согласия общин. 9, Чрез все вышеозначенные постановления отнюдь не должны быть нарушаемы, каким бы то ни было образом, государственные постановления; законные права должны быть оставляемы неприкосновенными как в гражданской, так и в церковной сфере. Кроме этих правил, долженствующих лечь в основу организации будущей старо-католической церкви, предварительным собранием уполномоченных определен был самый порядок избрания первого епископа и сделаны были указания для посвящения и вступления епископа в новое служение.

На другой день, т. е. 4 июня по новому стилю, происходило самое избрание первого старо-католического епископа. По описанию немецких старо-католических газет, члены и избиратели рано утром собрались в просторной церкви св. Панталеона, уступленной еще в прошлом году во временное пользование кельнской старо-католической общины. Сюда прибыло множество старо-католиков как местных кельнских, так и из других мест, в ожидании обнародования результатов выбора. Пред началом выбора настоятелем кельнской старо-католической общины совершена была божественная литургия, по окончании которой члены-избиратели, с пением молитвенной церковной песни: «Veni creator Spiritus», отправились в капеллу, находящуюся близ церкви, и при закрытых дверях приступили к подаче голосов в пользу предложенных кандидатов на епископский сан. Число лиц, значившихся в списке кандидатов, состояло из 36 священников; это был список всех старо-католических священников, имевших свыше тридцати лет от роду. Могущественный предводитель старо-католического движения, доктор Деллингер, не находился в списке по преклонности лет и уверенности в его отказе. На самом видном месте в списке находились Рейнкенс и трое боннских профессоров. Избрание производилось посредством закрытой баллотировки. Результаты выборов объявлял профессор д-р Корнелиус. Из лиц, предложенных в кандидаты на епископский сан, избирательные голоса получили: Рейнкенс 69, Рейш 5, Лянген 1 и Михелис 1. Не смотря на такой благоприятный исход выборов для Рейнкенса, он долго не соглашался принять звание епископа, и уступил только настоятельной просьбе собрания и особенно убедительной просьбе Шульте, напомнившего новоизбранному епископу о необходимости пожертвовать личными расположениями в пользу общего блага и общих интересов старо-католического дела в Германии. Когда согласие Рейнкенса было дано, собрание выразило от имени старо-католических общин полную готовность добросовестно исполнять свой долг в отношении к епископу. После этого собрание возвратилось из капеллы в церковь, и священник Тангерман объявил находившемуся в церкви народу о результатах выбора. В ответ на это объявление в церкви раздались торжественные звуки молитвы: «Тебе Бога хвалим». И это не было одним только выполнением церемониала; нет, старокатолики искренно высказывали свои благодарные чувства, – потому что решение вопроса о выборе епископа едва ли могло быть более удачным: личность новоизбранного епископа сама в себе носит ручательство за преуспеяние всего вообще дела старо-католиков.

Избранный в епископы, Иосиф Губерт Рейнкенс, почти пятидесяти лет от роду. В сентябре текущего года исполнилась и, быть может, уже отпразднована им двадцатипятилетняя годовщина его священнического служения, начавшегося в Кельне в 1848 году. Он уроженец рейнской провинции, высшее образование получил в Боннском университете, а Мюнхенский университет возвел его в степень доктора Богословия за его ученые труды по церковной истории и патрологии. Ученая служба и деятельность его была посвящена главным образом Бреславльскому университету, в котором в шестидесятых годах он был избран в звание ректора. В 1865 году на торжественном университетском акте, по случаю юбилея Бреславльского университета, Рейнкенс говорил речь, в которой между прочим коснулся некоторых темных сторон римско-католической церкви; речь эта возбудила против него негодование епархиальной власти, а иезуитам дала повод к разнообразным интригам против него. Здесь было первое возбуждение Рейнкенса против иезуитской партии, а когда он побывал в Риме, вскоре после издания папского силлабуса, и там ближе ознакомился с мрачною, интриганскою деятельностью этой партии, то еще более убедился во вредном влиянии ее на дела римско-католической церкви. Мало-помалу пред взглядом Рейнкенса обнаруживались и злоупотребления неограниченной папской власти и крайности всей вообще ультрамонтантской системы. Во время мнимо-вселенского римского собора Рейнкенс открыто восставал против его постановлений, обличая противозаконность их с церковно-исторической точки зрения, чем сочинения его значительно возвышаются над другими полемическими сочинениями, написанными в Германии по поводу римского собора. В 1870 году Рейнкенс, за участие в осеннем собрании нюренбергских католиков, был отрешен от должности священника и оставил профессорское звание, а в 1872 году, вместе с другими противниками догмата о папской непогрешимости, был подвергнут отлучению от церкви, по распоряжению римской курии. С этого времени он твердо примкнул к партии старокатоликов и все свои стремления обратил на дело реформы римско-католической церкви. Он участвовал на конгрессах и частных собраниях старокатоликов, постоянно путешествовал по Германии, всюду являясь с сильным обличительным словом против злоупотреблений и позднейших нововведений римской церкви. Такая энергическая деятельность его, то вызывая, то поддерживая церковно-реформатское движение, значительно содействовала успехам старокатоликов, и потому не удивительно, что они остановили на нем свое внимание при избрании епископа. Самое избрание его служит добрым предзнаменованием для успеха старокатолического дела, и мало того, оно, по мнению старокатолических газет, весьма важно для распространения истинного католического учения и для будущих видов церковного единения. Рейнкенс, говорит одна газета, такой человек, который приобретает себе друзей всюду, где бы он ни был. Как у протестантов, так и у католиков его имя одинаково считается символом веры и крепости, и все религиозные люди считают его избрание великим торжеством веры. Один лютеранский пастор, когда ему сказали о выборе Рейнкенса в епископы, ответил: «старокатолики выбрали праведного мужа; Рейнкенс, во истину, есть человек духа; он современный Варнава, – исполненный Св. Духа и веры».

С вопросом об избрании епископа, по выработанным «епископальной коммиссией» предположениям, тесно связывался вопрос об организации синодальной депутации, долженствующей разделять с епископом труды по церковному управлению. Поэтому уполномоченные, не выходя даже из церкви св. Панталеона, приступили к избранию членов депутации. Избраны были два священника: Кноодт и Рейш и три светских лица: Газенклевер из Дюссельдорфа, Роттельс – советник кельнскаго апелляционного суда и тайный советник, профессор Шульте из Бонна. Так как членам синодальной депутации предоставлено право избрания из среды своей второго президента депутации, кроме епископа, то они избрали в звание председателя профессора Шульте. В тех видах, чтобы и отдаленнейшим частям Германии обеспечить возможность непосредственного влияния на общие дела старокатоликов, члены синодальной депутации приступили, далее, к выбору четырех чрезвычайных членов-корреспондентов, которые должны быть приглашаемы или к личному участию в заседаниях депутации при обсуждении дел большей важности, или же к письменному заявлению своих мнений, если для кого-нибудь из них невозможно будет личное присутствие. Избраны были два священника: Фридрих из Мюнхена и Михелис из Браунсберга и два светских лица: Корнелиус из Мюнхена и Виндшейд из Гейдельберга. Таков состав лиц, призванных к управлению делами старокатоликов. Нельзя не заметить, что все эти лица принадлежат к известнейшим и влиятельнейшим в среде старокатоликов, и если заметно здесь чье-нибудь отсутствие, то это отсутствие Деллингера, который по праву называется Нестором старокатолического движения. Немецкие газеты говорят, что Деллингер по собственному желанию остался в стороне от официального представительства германских старокатоликов; догадываются, что он даже не сочувствует всему тому, что в последнее время совершилось в среде старокатоликов; избрание епископа Деллингер считает началом к формальному отделению старокатоликов от господствующей римско-католической церкви, а этого-то он и желал всего менее. Но возвратимся опять к новоизбранному епископу. Старо-католикам оставалось еще решить вопрос о самом рукоположении Рейнкенса.

Из доклада проф. Шульте боннскому собранию старо-католиков мы видели уже, что старо-католического епископа должен был посвятить по данному обещанию архиепископ Утрехтский; но он скончался в самый день избрания Рейкенса. Ультрамонтантские газеты, передавая об этом совпадении обстоятельств, усматривали здесь особенное проявление промысла Божия, охраняющего папскую церковь от злоумышлений ее противников. Но радость ультрамонтантов едва ли не была преждевременна, потому что в Голландии оставался еще в живых Девентерский епископ Гайкамп, разделяющий убеждения старо-католиков, который и дал им обещание посвятить избранного ими епископа. Затруднение могло быть относительно только формы рукоположения, и именно относительно того требования, чтобы при совершении епископского рукоположения присутствовали, по меньшей мере, два епископа. Но старо-католики не сочли это требование настолько важным, чтобы невозможность его выполнения могла воспрепятствовать посвящению их епископа. По мнению профессора Шульте, высказанному, конечно, в увлечении, под влиянием обстоятельств, а потому и не имеющему достаточной обстоятельности, обычай присутствия двух епископов при совершении епископского рукоположения имеет значение не больше как только одного обычая, условливающего собою торжественность обряда, но отнюдь не относящегося к самому существу епископского рукоположения. Свое мнение проф. Шульте подтвердил ссылкой на мнения древних канонистов западной церкви, на целый ряд фактов, когда по требованию нужды делались уклонения от существующего обычая и, наконец, выразил убеждение, что для старокатоликов нет нужды откладывать посвящение избранного ими епископа до замещения утрехтской епископской кафедры, что это посвящение может быть совершено одним только епископом Девентерским. 9 июля д-р Рейнкенс отправился в Роттердам, чтобы лично познакомиться с епископом Гайкампом и условиться с ним относительно посвящения своего в епископский сан. Газеты известили уже, что 30 июля в Роттердаме, в церкви св. Лаврентия, совершено рукоположение старокатолического епископа. Оно происходило по обычному римскому церемониалу в присутствии многочисленного собрания старокатоликов. Обязанности ассистентов при посвящении исполняли два старокатолических священника, профессоры Боннского университета, Кноодт и Рейш. Вместо папского предписания о посвящении, профессором Рейшем прочитан был акт, свидетельствующий об избрании Рейнкенса в старокатолические епископы. Церемония посвящения, вместе с божественной литургией, продолжалась около четырех часов, и отличалась особенной торжественностью, чему немало способствовало прекрасное исполнение положенных песнопений хором любителей церковного пения. По окончании богослужения, представители старокатолических общин отправились в дом епископа Гайкампа, и здесь, выразив от имени всех старокатоликов сердечную благодарность девентерскому епископу, подписали акт о посвящении своего епископа с засвидетельствованием своей неизменной ему верности.

По обычаю, принятому в римской церкви, епископ Иосиф Губерт Рейнкенс, в самый же день своего посвящения, обнародовал пастырское послание к своей пастве, обнимающей, как видно из послания, больше 50000 католиков германской империи. Послание это во многих отношениях весьма замечательно, и мы останавливаем на нем особенное внимание. Прежде всего новый епископ старается в своем послании оправдать факт возникновения у старокатоликов иерархии и собственного избрания во епископа. «Более чем 50000 католиков, – говорит он, – в лице своих депутатов, в соединении с твердыми в вере священниками, избрали меня своим епископом. Избрание мое совершилось необычным способом; но этот, кажущийся новым, способ избрания есть древний, апостольский, истинно церковный, но подавленный с течением времени и благодаря различным злоупотреблениям, вкравшимся в практику католической церкви». Выбор епископа властью духовной или мирской, без участия клира и народа Рейнкенс считает узурпацией прав церкви. «Когда епископское звание на западе, – говорить он, – начало все больше и больше облекаться внешним великолепием, богатством, роскошью и блеском княжеского достоинства, когда младшие сыновья знатных владетельных особ начали предлагать за это звание большие цены, светские власти, – и в том числе папа римский, не замедлили сделать из него прибыльную отрасль торговли. Они отняли у церковных общин, т. е. верующего народа и клира, право избрания епископа, и под разными предлогами присвоили себе это право – папа римский под предлогом исключительного наместничества Бога на земле, другие, светские правители, под разными другими видами. Католические владетельные князья стали указывать лицо нового епископа, а римский папа присвоил себе право назначения и утверждения избранных таким образом епископов. И эта-то практика, достигнутая путем злоупотреблений, охраняемая насилием и принуждением, называется в римской церкви законным правом! Если бы великие епископы древней западной церкви: Киприан, Иларий, Амвросий, Августин, или такие папы римские, как Лев I, Иннокентий I, Григорий I, воскресли и мгновенно явились среди нас, они не признали бы законным ни одного из существующих в настоящее время епископов римско-католической церкви, в том числе и римского епископа, потому что ни один из них не был избран по неизменному порядку, установленному от апостолов и свято хранимому в древней Церкви». Этот-то древний порядок епископского избрания, после долгого перерыва, в первый раз, по словам Рейнкенса, был приложен к его избранию, и в этом он находит вернейшее ручательство законности своего избрания. Далее Рейнкеис говорит о том, почему он не приносил никакой присяги папе. «Самый римский престол в настоящее время должно считать вакантным, а папу низложенным даже без особенного суда, потому что заблуждения, в которые впал Пий IX, слишком велики, чтобы возможно было малейшее сомнение относительно незаконности тех прав, которыми он продолжает пользоваться в римско-католической церкви. Пий IX свой собственный голос ставит выше голоса Церкви, утверждая, что он, как высший судья в делах веры и нравственности, не обязан сообразоваться в своих решениях и постановлениях с учением Церкви. Мог ли я связать себя присягой тому, кто, возвышаясь над авторитетом Церкви, ставит себя наравне с Богом? Притом отсутствие даваемой папе присяги не вредит епископскому достоинству. Не через папское утверждение законно-избранный делается епископом, а через рукоположение и посвящение, и здесь законность зависит не от случайного общения посвященного епископа с епископом Рима, а от непрерывного преемства рукополагающих епископов от времени апостолов до настоящего дня». Епископ Рейнкенс считает себя причастным этому апостольскому преемству рукоположения через посвящение его епископом Гайкампом. «Я, – говорит Рейнкенс, – нахожусь теперь в ряду тех тысячей епископов, которые получали епископское звание без всякого папского назначения, которые большей частью были совсем даже неизвестны папе, но которые тем не менее были истинно-кафолическими епископами и в качестве таковых прославляются самыми противниками нашими».

Во второй половине послания епископ Рейнкенс определяет характер своей будущей епископской деятельности, начертывая вместе с тем как бы программу или изложение тех отношений, в которых старокатолическое общество намерено поставить себя к миру и церкви. Епископ Рейнкенс берет церковный вопрос в его социальном значении и христианство с его практической стороны. С этой точки главным образом он оценивает и римскую церковь, от которой отпали старокатолики, и с тем же мерилом подходит, чтобы начертать себе образ действий в качестве верховного пастыря нового стада. С глубокой верностью определил старокатолический епископ существенное историческое значение римского католичества, признав в нем материализм в христианстве и засвидетельствовав этим невозможность чистому христианству мириться с ним. «Два врага могущественные, – говорит Рейнкенс, – противостоят исполнению моего призвания: церковный материализм и индеферентизм, оба порожденные в западной церкви под влиянием испорченного римского католичества. Церковный материализм погружает религию в возбуждение чувств и обращает в механизм благочиние церкви и ее обряды. На случайных основаниях он облекает божественным характером известные места и известные лица, воздвигая из них предмет богопочтения. Он убивает всю религиозную жизнь и изгоняет из нее дух. Рядом с этим материалистическим направлением стоит индеферентизм. Число индеферентистов, которые в шуме мирского торжища стали глухи для повествований неба о славе Божией, как и для гармонии вечного мира и царства любви, раздающихся для нас из нездешнего мира в Евангелии – легион». Обращаясь затем к обозрению более частных явлений в римско-католической церкви, Рейнкенсъ говорит: «Над нами с давних пор, но особенно со времени ватиканского собора, возвысилось духовное господство, которое подавляет всякую свободу, уничтожает всякую разумность и благотворное влияние церковной жизни, расслабляет благороднейшие нравственные силы человека, оскорбляет чувство человеческого и христианскаго достоинства, – словом, опускает в непроницаемый мрак ночи глубочайшия истины Евангелия. Две струи, чуждые истинному христианству, проникают теперь деятельность римско-католической иерархии. С одной стороны иерархия прониклась духом искаженного иудейского жречества, превратила религию в обрядность, искуственно создала множество особенного рода грехов; в принципе провозгласила закон духовного рабства; в ненасытном стремлении к внешнему блеску забыла о своем духовно-нравственном назначении, сосредоточив все свои силы на приобретении политического могущества. К чисто обрядовому формализму в деле религии здесь примешивается еще чисто языческое стремление сделать, так сказать, видимым величие Божие, олицетворить это величие в высшей иерархической власти, обратить религиозное чувство людей к почитанию и обожанию этой власти. Этот культ внешнего иерархического величия, в развитии и усилении которого римская церковь поставляет конечную цель своих стремлений, ничем не отличается от языческого человекообожания. Не удивительно, что, в пристрастии к этому культу, римская иерархия дошла до забвения самых существенных и основных обязанностей истинно-христианского пастырского долга. Епископы требуют поклонения своему достоинству и поощряют его. Разве только изредка слышат верные о Евангелии. Их слуха достигает с высоты кафедр не слово Божие, а одни словопрения, бранные, полемические речи. Провозглашают папу на место Христа, чудеса, придуманные по произволу, на место истины и благодати, ненависть – на место любви к ближнему, и изрекают анафему, вместо того, чтобы ниспосылать благословение. Вследствие всего этого, умственное образование в массе народа падает все ниже и ниже, суеверие вторгается в умственную жизнь народа все больше и больше, фанатизм массы день-ото дня становится грубее и ожесточеннее, презрение к науке растет все сильнее и сильнее, незаконное противление властям гражданским выражается с неслыханной решимостью…».

«При таком положении дел, – говорит далее Рейнкенс, переходя к определению задачи своей епископской деятельности, – при такой настоятельной нужде в нравственном исправлении общества, Бог не оставил нас своею милостью. Мы вышли из сел и городов и соединились вместе, чтобы снова получать благодатные сокровища церкви и жить в любви, которая есть конец завещания, по слову апостола (1Тим.1:5). Собравшееся общество истинно верующих потребовало от меня принятия епископского звания в тех видах, чтобы не вымерли священники, боящиеся Бога больше людей, чтобы слово Божие снова предлагалось в церквах богато и обильно, чтобы участие верующих в святых таинствах не покупалось за ложь и за деньги, чтобы верующие не стремились к преобладанию и господству друг над другом, но, живя в любви и в терпении, способствовали распространению Царства Божия. Принимая на себя должность епископа, я руковожусь тем, чтобы поспешить на помощь нуждам потрясенной совести, в которые повергнуты целые тысячи католиков без их собственной вины. В чем же мое призвание? Не в том, чтобы, облекшись в ризу светлую, окружать себя двором и роскошью и требовать себе служения с пышностью и блеском: из дворца древней империи перешел весь этот блеск в жилища епископов, с отборной пестротой, с тканями драгоценными, с шелком, пурпуром и горностаем. Не в том мое призвание, чтобы под видом обрядов веры принимать себе поклонение, подобающее единому Богу; не в том мое призвание, чтобы господствовать: Господь строго воспретил это своим апостолам, и св. Петр предостерегал епископов против таких поползновений решительно и трогательно. Было бы безумием думать, что назначение епископа – олицетворять на земле божественные действия силой непрерывного чуда…». Далее Рейнкенс начертывает идеал своего епископского служения, говоря, что он будет возвещать откровение Божие для всех без изъятия; не в виде книги карающего закона и не в форме проклятия, а как Евангелие, как благовестие, желает быть раздаятелем тайн Божиих и распространять в сердцах верующих господство религии Иисуса Христа, т. е. царства света и любви, поддерживать в людях любовь к отечеству, почтение к царям, чувство законности. «Обо всем этом, – говорит Рейнкенс, – мы будем заботиться для того, чтобы содействовать истинному обновлению христианской жизни и показать пред взорами народов христианство в его первоначальном свете. Тогда больше и больше будет приближаться к исполнению возвышенная надежда, одушевляющая нас, что зло, причиненное Церкви риским господством, рано или поздно искоренится. Римское господство произвело в Церкви многочисленные разделения; стремясь снова к восстановлению единства разделенных церквей, мы выходим на борьбу с нашими противниками под знаменем, на одной стороне которого написано: основания иного никтоже может положить паче лежащаго, еже есть Иисус Христос, а на другой: всяко же, еже не от веры, грех есть».

Так понимает епископ Рейнкенс задачу своего служения и всей вообще деятельности старокатоликов. «Успеет ли старокатолицизм исполнить эту задачу?», – спрашивает один из наших публицистов и отвечает: «Если да, то западное христианство можно поздравить с новой эрой. Тот материализм, в котором старокатолический епископ указывает коренную язву романского христианства, еще не встречал себе протеста с точки зрения нравственно-практической и вместе социальной, на которую становится Рейнкенс. Сказать слово за свободу нравственную; возгласить требование любви на место превозношения, отринуть от церковного закона самое понятие о голой власти, восстать против насилия, не обоготворяя ни личного разума, ни внешней власти, а покоряя жизнь нравственному закону любви, связывающему собирательное тело Церкви, провозгласить в виде практического начала закон взаимного сослужения и терпения, это слышится в первый раз в Западной Европе. Малочисленность общества, недостаточная отрешенность от романских преданий, а отсюда остаток догматических недоразумений – это все поправимо в будущем, при последовательной верности основному началу, глубоко прочувствованному. Сам Рейнкенс уже возвышается отчасти до усмотрения причин зла в более отдаленной глубине, чем ватиканский собор или даже Тридентинский. «Раскол между церковью восточной и западной, – говорит он, – и новый раскол в недрах этой последней суть великое бедствие. Не единство дано церкви господством Рима, а разделение, ибо Рим, низринув владычество любви, подменил ее насилием. Мы, мы желаем возвратится к единству…» В каждом новораждающемся обществе весь дальнейший ход зависит от предания, которое ему сообщают первооснователи. И судьба старокатоличества, а отчасти даже судьба всего западного христианства, заключается в том только, достанет ли достопочтенного Рейнкенса, чтобы не только возгласить истинное начало церковной жизни, но и с энергией последовательно применить его к практике. Тогда малому стаду старых католиков можно предвещать будущность приточного зерна горушечна. Если Европа дошла до последнего возмущения против темного ультрамонтантства и ожесточенная борьба с ним гудит от края до края, по обеим сторонам океана; то не менее того устал образованный свет и от безверия. И здесь тоже борются; но борцы веры стоят под тем же знаменем, под которым вспоилось и вскормилось неверие. Им негде искать другого знамени; его несет им, по крайней мере провозглашает новопоставленный епископ старых или, точнее, обновляющихся католиков»¹⁵⁰.

Будем ждать, какова будет на самом деле деятельность старокатолического епископа. Начать эту деятельность уже наступило время. Формальности, какие должен был выполнить Рейнкенс, уже им выполнены. Телеграфические известия сообщили на днях, что Рейнкенс, признанный прусским правительством в звании епископа, был вызван в Берлин, где принес узаконенную присягу в министерстве вероисповеданий. Он получает право организовать приходы. Духовные лица, посвященные им, могут совершать все церковные таинства и всякие акты, которые имеют частью гражданский, частью религиозный характер, и все совершенные ими акты будут иметь законную силу. Таким образом старокатолические общины получают прочную и законную церковную организацию. А это будет иметь для дела старо-католиков весьма важное значение даже в ближайшем будущем. Очень вероятно, что многие члены римско-католической церкви, смущенные в своей совести догматом о папской непогрешимости, но не присоединившиеся к старо-католикам по неведению, что выйдет из их движения, теперь, видя, что движение их основывается на епископальных началах, могут без опасения присоединиться к старо-католикам. Там же, где более серьезных и деятельных членов, мы вправе ожидать и деятельности более широкой и плодотворной. На это мы надеемся, этого желаем для славы и чести старо-католической общины, для блага всей вообще церкви западной, нужда преобразования которой открывается все яснее и яснее, требуя скорейшего для себя удовлетворения.

М.

1

В городе Цареве, Астраханской губернии, у пришибинского священника Павла Боброва продаются:

1) Поучения сельского пастыря на весь пространный православный катехизис, издание 1873 г., цена 1 рубль 25 коп. с пересылкой.

2) Краткое изъяснение божественной Литургии и наставление, с какими мыслями и чувствами должно стоять при совершении сего наиважнейшего богослужения, издание 1867 г., цена за 10 экземпляров с пересылкой 1 р.

3) Беседа священника с наставниками молоканскими о святых иконах, издание 1873 года. Цена с пересылкой за 10 экз., также 1 рубль. При выписке на 5 р. и более уступается 10 %.

Поучения продаются еще в Москве в книжном магазине Ферапонтова, а Изъяснение Литургии в С.-Петербурге у книгопродавцев Кораблева и Сирякова.

2

Вышло из печати, четвертым изданием, вновь пересмотренное и пополненное сочинение, под заглавием: «О происхождении и составе римско-католической литургии, и отличии ее от православной». Киев, 1873 года.

Содержание сочинения следующее: Вступление. Происхождение римской литургии. Откуда римская литургия ведет свое начало? Кто составил ее? Кто изложил в письмени и привел в тот вид, в каком она теперь находится? Состав римской литургии (В русском переводе). Римская литургия, совершаемая в римско-католических храмах и в России. Отличие римской литургии от православной. В чем состоит оно? Была ли в древности разность между литургиями восточной и западной церквей? Когда, и по какому случаю произошли те разности, которыми в настоящее время, римская литургия отличается от православной, – и уважительны ли причины, по которым римская церковь приняла и доселе удерживает такие обычаи, каких не было в древности?

Означенное сочинение можно получать в Киеве, адресуясь так: в Киев, профессору академии Ивану Бобровницкому, Подол, Волошская улица, собственный дом; или – в редакцию «Трудов», при Киевской духовной академии. Цена за экземпляр, без пересылки: 60 коп.; с пересылкой: 80 коп.

3

От редакции

Издание журнала «Руководство для сельских пастырей» продолжится и в следующем 1874 году. Подписная цена пять рублей с пересылкой. Адресоваться «в редакцию журнала Руководство для сельских пастырей, в Киеве».

В редакции продаются экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870, 1871, 1872 и 1873 годы. Цена экземпляру пять рублей с пересылкой. При требованиях журнала за все означенные годы может быть сделана уступка по особому соглашению с редакцией.

В древние времена церковная проповедь начиналась непосредственно за чтением Евангелия и была как бы продолжением этого чтения. Вследствие этого проповедникам, и в числе их святому Ипполиту, не было нужды помещать в начале проповеди текст евангельского сказания и с него начинать речь свою, как это теперь бывает. Проповеднику нужно было начать свою речь прямо с того, на чем хотел он остановить внимание своих слушателей. Для святого Ипполита начало проповеди определялось самыми обстоятельствами. При церковном празднике в память Крещения Спасителя, при только что прочитанном евангельском сказании об этом событии, при готовности некоторых погрузиться в купель крещения, у всех конечно присутствовавших во храме господствовала в умах мысль о крещении; следовательно проповеднику нужно было и начать свою речь прямо с этого предмета. Но как начать? Предложить вопросы: что такое крещение? для чего оно установлено? и как достигается цель его учреждения? Но это значило бы возбудить только пытливость разума и потом не удовлетворить ей. Говорить слушателям, что это есть тайна, для ума непостижимая, что здесь неуместны никакие умственные исследования, что здесь нужно веровать, а не рассуждать – тоже неуместно; ибо слушатели Ипполита не все еще научились пленять ум в послушание веры, и при неумеренной жажде ведения, какая господствовала в древнем языческом мире, такая речь могла многих совсем оттолкнуть от христианства. Чтобы избежать этих двух крайностей, проповедник развивает пред слушателями мысль о премудрости и целесообразности всего, что только произошло от Бога. «Все, что сотворил Бог и Спаситель наш, – говорит св. Ипполит, – все, что только видит око и о чем размышляет душа, что исследывает ум и осязает рука; что объемлет мысль и вмещает природа человеческая, – все это хорошо и весьма хорошо. Ибо что прекраснее небесной тверди? что разноцветнее земной поверхности? что быстрее течения солнечного? что приятнее лунного сияния? что удивительнее многосложной стройности светил небесных? что плодовитее благовременных ветров? что прозрачнее дневного света? какое из животных превосходнее, человека? – Так, все, что сотворил Бог и Спаситель наш весьма хорошо» (стр. 8). Этим общим указанием на совершенство всего сотворенного Богом, указанием вполне понятным и убедительным для каждого, св. Ипполит сразу в своих слушателях успокаивал всякую пытливость разума и поставлял их на такую точку, с которой они на какое бы действие и учреждение Божие ни посмотрели, естественно должны были задавать себе вопрос не о том, что оно такое, и как оно произошло, а о том, как проявляется в нем премудрость и благость Божия, какие от него происходят благодетельные последствия и в какой мере оно удовлетворяет нашим потребностям? Поставив на такую точку зрения своих слушателей, проповедник останавливает их внимание на воде, послужившей великому делу, совершенному Спасителем в этот день, и имеющей послужить великому таинству обновления многих из предстоящих. Но не касаясь еще таинственной силы, сообщенной воде в домостроительстве Божием о спасении человека, он перечисляет пред своими слушателями естественные благотворные свойства воды. «Какой столько необходим для нас дар, как вода?» – разумеется из круга бесчисленных, сотворенных предметов, с которых проповедник упоминал выше. «Водой все и омывается и питается, и очищается и орошается. Вода содержит землю, производит росу, утучняет виноград, приводит в зрелость класы, истребляет горечь в виноградных плодах, умягчает маслину, услаждает пальму, украшает розу, испещряет цветами фиалку, питает в прекрасной оболочке лилию. Но для чего говорить много? Без вещества водного ничто из видимого нами не может существовать: вода столь необходима, что, когда прочие стихии имеют жилище свое под сводами небес, она получила для себя вместилище и над небесами. О сем свидетельствует сам пророк, взывая: хвалите Господа небеса небес: и вода, яже превыше небес (Пс.148:4)». Слушая такую речь о благотворных качествах воды, предстоящие в храме конечно должны были приходить к мысли, что из всех стихий земных только воде наиболее прилично послужить крещению Спасителя и крещению верующих в Него. Если раз уже, при самом творении, Творец сообщил воде оживляющую и благотворную силу для всей видимой природы, то конечно тот же самый Творец мог и опять соединить с ней обновляющую силу в царстве благодати. Когда настроены были умы слушателей к такому размышлению, Ипполит указывает им на новое достоинство воды, которое не могло бы им прийти и на мысль, если бы не изображало его слово Божие. На основании древних пророческих сказаний и сказаний евангелистов, Ипполит проповедует своим слушателям, что Сам Творец всех вещей, Сам Спаситель падшего человечества, сравнивается с водой. Ибо Он низошел как дождь (Ос.6:3), познан был как источник (Ин.4:14), распространился как река (Ин.7:38); Он есть бесконечная река, веселящая град Божий (Пс.45:5). Что может быть более этой важности, этого достоинства? Но выставляя на вид такое высокое достоинство воды, проповедник в тоже время выражает пред слушателями свое удивление, что бесконечная река, веселящая град Божий, омывается немногой водой иорданской, необъятный источник, произращающий жизнь для всех человеков, – источник, не имеющий пределов, покрывается скудными, скороизсякающими водами. Тот, который везде присутствует и все наполняет, Тот, который непостижим для ангелов и невидим для человеков, грядет ко крещению по собственному благоизволению. Это удивление, без сомнения, со всею силой должно было перейти в душу слушателей, и они, наверно, не раз в душе своей повторяли вместе с проповедником: «Чудное дело»! Чтобы еще более усилить это удивление в своих слушателях, проповедник вспоминает слова пророческие о том, как ужаснулись воды, когда Творец вступил в них для крещения. «Они едва не выступили и не побежали от берегов своих. Посему пророк еще задолго, созерцая это событие, вопрошает: «что ти есть море, яко побегло еси и тебе, Иордане, яко возвратился еси вспять» (Пс.113:3). Воды отвечают: мы увидели Творца всех вещей в образе раба и, не понимая сего таинственного домостроительства, мы подвиглись от страха» (стр.10–11). Этим напоминанием в слушателях еще более усилено было недоумение и желание разрешить трудную загадку. Но эта пытливость, возбужденная проповедником в его слушателях, не есть та суетная пытливость разума, которая несовместна с делами веры. Это есть жажда сердца сделать предметы веры ясными и сознательными. Она возбуждена в слушателях словами св. Писания; следовательно, могла ожидать себе удовлетворения только от слов св. Писания. И проповедник обещает своим слушателям это удовлетворение; он говорит им: «что касается до нас, то мы уже познали сие домостроительство Господа и прославляем Его милосердие, что Он пришел спасти, а не судить мир» (стр.11). Таким образом, проповедник этим вступлением в свою беседу достиг двух целей: во-первых, он устранил в своих слушателях суетную пытливость разума и предосудительное стремление проникнуть в непостижимые для человека тайны, заставив их ум подчиниться вере в божественное откровение; во-вторых, возбудил в них сильное желание сделать предметы веры сознательными для разума, насколько это возможно на основании божественного откровения. Такое собственно назначение и должны иметь приступы к беседам догматического содержания. Но приступ к беседе св. Ипполита имеет и другие достоинства. Соответствуя характеру избранного предмета для беседы, он и в тоже время строго соображен с характером самих слушателей, еще не освоившихся с духом христианства. Замечательно также и то, что проповедник, стараясь достигнуть предположенных целей, ни слова не говорит своим слушателям ни о том, что разум их должен подчиняться вере, ни о том, что вера их должна быть не слепая, а сознательная. Между тем то и другое внушает им незаметно, но весьма убедительно. Нельзя сомневаться, что если бы это искусство древнего знаменитого отца Церкви хотя сколько-нибудь усвоено было настоящими проповедниками при составлении приступов к катехизическим поучениям, то эти последние имели бы больший интерес для народа и большие приносили бы плоды. Обратим теперь внимание на самое содержание беседы св. Ипполита.

г) Поведение слушателей во время проповеди

В каком положении находились слушатели во время сказывания проповеди? Некоторые думают, что в древней Церкви, как на востоке, так и на западе, с началом проповеди все вообще садились; но это мнение нельзя признать основательным. Слушатели св. Григория Назианзина, Иоанна Златоуста, Григория Нисского и других знаменитых проповедников не сидели, а стояли при слушании поучений: на это есть нередкие указания и в самых словах этих проповедников. Император Константин Великий и народ его слушали Евсевия стоя, не смотря на то, что сам Евсевий просил императора сидеть¹⁵³. В Африке во времена блаж. Августина обычай стоять во время проповеди был общераспространенным. Сам Августин давал позволение сидеть при проповеди только слабым и недужным и обличал тех, которые несправедливо восхищали это право. «За несколько дней пред сим, – говорит он в одной беседе, – ради страждущих ногами или другой телесной слабостью я положил, чтобы во время продолжительных чтений, кто не может стоять, пусть молча сидит и слушает со вниманием то, что читается. Некоторые же из наших дочерей думают, что это должны делать или все, или большая часть, даже и те, которые совершенно здоровы. Когда начинается чтение слова, они начинают лежать, будто в ложах своих. Но пусть бы только лежали и молча слушали слово Божие; нет, они в это время начинают заниматься своими недостойными сплетениями, так что и сами не слушают и другим не дают слушать. Посему, почтенные дщери, с пастырской заботой я убеждаю вас, чтобы вы, когда начинается чтение слова Божия, не повергались на землю, если только сильная слабость не принудит к этому; но и тогда не следует ложиться, но сидеть и внимательно слушать». Вообще в древней Церкви во время чтения Свящ. Писания считалось необходимым стоять «из уважения к божественному слову», как выражается св. Златоуст. А так как проповедь считалась продолжением и дополнением слова Божия, то и относительно ее выказывалась та же внимательность. Были, конечно, и исключения, – в разных странах и епархиях существовали на этот предмет и разные обычаи; но это различие не имело важного значения. Во время проповеди принято было хранить глубокое молчание, и вообще слушатели отличались особенным вниманием к словам проповедника. Это молчание было не тупое какое-нибудь, но внимательное и напряженное, свидетельтельствующее о сильнейшем желании слушать дальнейшее. Такого именно настроения желал и требовал от слушателей бл. Августин. «Неподвижный слушатель, – говорит он, – доставляет муку говорящему, или потому, что его ничто не в состоянии тронуть, или же потому, что никаким движением тела не показывает, что ему нравится то, что говорится; говорю это не потому, чтобы я жаждал человеческой похвалы, но потому, что возвещаемое мною есть слово Божие. И чем более мы любим тех, кому говорим, тем сильнее желаем, чтобы им нравилось то, что способствует их спасению. Если этого не бывает, то мы впадаем в печаль, ослабеваем даже в самом своем деле, как будто понапрасну теряем труд свой»¹⁵⁴. Это требование бл. Августина было однако не новое; высказывая его, Августин опирался, так сказать, на основаниях исторических. Касательно древних христианских собраний Августин замечает, что и там верующие молча и тихо присутствовали при проповеди. Еще ранее Августина, Ориген высказывал даже такую мысль, что к возвещению слова Божия слушатели должны оказывать не меньше внимания и благоговения, как и к принятию св. Евхаристии. «Вы знаете, – говорит Ориген в 13 беседе на книгу Исход, – с каким опасением и благоговением остерегаетесь при принятии Тела Господня, чтобы крупица не отломилась от него и не упала частица священного Дара; ибо считаете себя, и правильно считаете, виновными, если что по нерадению упадет. Если же вы относительно сохранения Тела Христова употребляете такую осторожность, то почему вы думаете, что меньше греха нерадеть о слове Божием, чем о теле?» Августин, быть может подражая Оригену, говорит: «Прошу вас, братия и сестры, скажите мне: что вам представляется важнее, – слово Божие, или Тело Христово? Если вздумаете отвечать, то вы должны сказать, что слово Божие не менее важно, как и Тело Христа. И посему, с какою заботливостью мы, когда преподается нам Тело Христово, остерегаемся, чтобы малейшая частица его не выпала из наших рук на землю, с такою же заботливостью должны опасаться, чтобы возвещаемое нам слово Божие не погибло для нашего сердца, когда мы о чем-либо думаем или говорим: поскольку столько же виновен тот, кто нерадиво слушает слово Божие, сколько и тот, кто по нерадению своему допустит упасть на землю Телу Господню». Отсюда ясно, что во время проповеди между слушателями необходимо должно было господствовать строгое молчание, потому что говор и шепот представляли как затруднение для самого проповедника, так неудобство и для самих слушателей. – Напряжение и внимание, с каким обыкновенно слушатели в большинстве случаев следили за словами проповедника, не исключало однако со стороны слушателей восклицаний и рукоплесканий, которыми они сопровождали проповеди особенно знаменитых ораторов. Этот обычай в его происхождении есть обычай языческий. Будучи первоначально достоянием театров, этот обычай перешел и на форумы, и в школы, и в сенат. Легко было ему перейти и в священные собрания христиан. Святые пастыри Церкви часто и громко жаловались на этот обычай, стараясь в тоже время об его искоренении. Святой Иоанн Златоуст в особенности жаловался на беспорядочные и нестройные крики слушателей, на непристойное махание руками в воздухе, топание ногами и тому подобные обычаи. Непристойность поведения слушателей иногда так смущала его, что не раз он покушался совершенно изгнать из церкви всякие восклицания и рукоплескания. Не смотря однако на такие порицания, указанные обычаи продолжались, по мнению некоторых, даже до XII века.

Восклицания и рукоплескания древних во время проповеди имели различное значение. Прежде всего и главным образом они клонились к одобрению самого проповедника. Св. Иоанн Златоуст в 30 беседе на книгу Деяний апостольских говорит: «Многие проповедники, вышедши на кафедру, всемерно стараются протянуть свою проповедь, и, если встречают от народа рукоплескания, то радуются этому так, как будто они получили Царство; если же конец речи сопровождается народным молчанием, то, печальные, они находят это молчание неприятнее геенны. Такой обычай извращает характер церкви, потому что вы не стараетесь основательно выслушать проповедь, но следите только за тем, что может увлечь вас звучностью и сочетанием слов и таким образом вы представляете из себя как бы игроков на цитре и арфе. И мы жалко и печально поступаем, следуя вашему возбуждению». В другом месте св. Златоуст продолжает: «И мы допускаем это, подыскивая громкие слова и изящное сочетание их, чтобы доставить вам удовольствие, но не пользу. Мы заботимся о том, как бы показаться перед вами заслуживающими внимания, а не о том, чтобы исправить нравы. Верьте мне, говорю истину: когда рукоплещут мне, говорящему, в это самое время испытываю нечто человеческое (ибо почему мне не сказать правды?), радуюсь и веселюсь. Но пришед домой, я непременно буду рассуждать, что рукоплескатели не получили никакой пользы; а если в чем-либо и могли успеть, то через рукоплескания и похвалу потеряли; об этом я соболезную и сокрушаюсь... Часто я предполагал постановить закон, который возбранял бы рукоплескания и предписывал слушать нас в молчании и приличной тишине. Прошу вас, терпите и повинуйтесь мне… Если же кто захочет удивляться, пусть удивляется молча, чего ему никто не запрещает». В 17 беседе на Евангелии Матфея Златоуст говорит: «вы хвалите сказанное, но я не нуждаюсь ни в рукоплесканиях, ни в крике и шуме хвалящих. Ибо то, что вы видите, – не театральное представление, и, сидя здесь, не на трагедию смотрите, чтобы только рукоплескать. Здесь духовная школа; по этой причине здесь все направлено к тому, чтобы замечать сказанное и на деле являть повиновение».

В современной жизни духовенства имеют весьма важное значение разного рода собрания и съезды его: общеепархиальные училищные, благочиннические и др. На эти съезды духовенство собирается с самых отдаленных мест епархий; в прениях, которые ведутся здесь по поводу разных предметов, духовенство высказывает свои жизненные взгляды, свою житейскую опытность, свое отношение к общественной и церковно-духовной деятельности. С Высочайшего разрешения этим собраниям предоставлено участие в заботах о воспитании священнослужительских детей, о поднятии и улучшении материального духовно-училищного быта, об усилении средств образования; епархиальными властями съездам духовенства поручаются рассуждения о пастырских отношениях священнослужителей к прихожанам, о церковных библиотеках, о приходских школах, церковных попечительствах и т. под. Словом, в собраниях духовенства и рассуждениях, в них ведущихся, нередко сосредоточивается вся жизнь духовенства, здесь затрогиваются его материальные и нравственные интересы. Поэтому неудивительно, если современные корреспонденции духовенства большей частью занимаются описанием и обсуждением училищных, епархиальных и других собраний духовенства. В виду такого практического значения, даваемого собраниям духовенства, не лишним считаем проследить историю их происхождения, их распространение в наших епархиях, форму состава, их круг занятий, общепригодность для жизни духовенства и т. п.

Как начало каждого жизненного явления, так и возникновение разного рода собраний духовенства нелегко проследить в их первоначальном проявлении. Съезды духовенства по делам духовно-учебных заведений были, конечно, вызваны изданием и введением в действие Высочайше утвержденных семинарского и училищного уставов 1867 г. Но положения семинарского и училищного уставов указали только новые предметы занятий съездов духовенства, самые же съезды и собрания духовенства существовали и до того времени. Духовенство, призванное к непосредственному участию в обсуждении мер к улучшению материального его быта, обсуждая вопрос на своих собраниях, вместе с тем сознавало пользу взаимного обмена мыслей и суждений по другим вопросам. Так, один благочинный Жиздринского уезда Калужской губернии, после одного из таковых собраний, писал к преосвященному в 1865 году: «состоящие в моем благочинии священники, числом одиннадцать, на общем съезде, 31 августа, для обсуждения средств к составлению пенсионного капитала, изъявили желание делать подобные съезды и впредь дважды в год для обмена мыслей по церковной практике, для совещаний по обязанностям священническим» и т. под.¹⁵⁵. И вообще можно сказать, что с тех пор как было обращено внимание на быт духовенства, последнее, почувствовав веяние новой жизни, стало обнаруживать стремление к совокупному и совместному обсуждению своего положения и своего отношения к общественной и церковно-духовной деятельности, к периодическим собраниям, посвященным обсуждению текущих вопросов. Только на юго-западе России собрания духовенства имеют другое начало. Здесь они известны под именем «собориков» и начало их, по всей вероятности, восходит ко временам борьбы православия с католицизмом в этом крае. Духовенство, вынуждаемое обстоятельствами времени, преследуемое католической иерархией, могло собираться для обсуждения мер к противодействию пропаганде католической, для обнародования средств, предпринимаемых высшей иерархией к поддержанию православия. Когда русское правительство приняло под свое покровительство защиту интересов православия в юго-западном крае, тогда эти собрания духовенства стали посвящаться обнародованию указов и распоряжений Св. Синода, обсуждению мер к введению порядка и благочиния в епархиях. В настоящее время на собориках в некоторых епархиях юго-западного края благочинные объявляют распоряжения епархиального начальства, рассматривают документы подведомых церквей, требуют от каждого священника отчета о занятиях его по приходу, о состоянии церкви в хозяйственном отношении, и т.п. Оказавшиеся общие и частные упущения благочинный объявляет гласно, и в духе христианского братолюбия делает замечания и наставления. Для исправления слабостей и нравственных недостатков между священнослужителями и для примирения враждующих, духовенство, при открытии соборика, избирает из своей среды двух всеми уважаемых священников, которые вместе с благочинным рассматривают дела такого рода, и, в случае безуспешности исправления и примирения, представляют дело епархиальному начальству на дальнейшее распоряжение. Таким образом в юго-западном крае, так называемые, соборики или периодические собрания духовенства нуждались только в официальном утверждении и признании их права и усвоении им нового вида занятий. Так и было в Минской епархии, в которой Преосвященный в 1865 году, по желанию духовенства, возобновил, издавна существовавший в его епархии, обычай составлять по временам благочиннические собрания под названием собориков. Подобного рода распоряжения были сделаны в последствии времени и в некоторых других епархиях юго-западного края.

Вызванные такими обстоятельствами, собрания духовенства почти уже повсюду успели найти свое приложение; не многие из епархий их не имеют, но и те готовятся ко введению их. Духовенство или само просит разрешения на введение их, или располагается и побуждается к учреждению их епархиальными преосвященными. Почти повсюду сознана благотворность этих учреждений и духовенство всех епархий спешит воспользоваться ими. Такому общему сочувствию к этим учреждениям и быстрому распространению их нельзя не радоваться. В настоящее время так много требуется от духовенства, столько возлагается на него забот и по религиозно-нравственному воспитанию и образованию народа, и по отправлению пастырского служения, и по воспитанию и образованию своих детей, что только при совокупных усилиях и стремлениях, при совокупном обсуждении поручаемых дел, можно с успешностью проходить свое звание. Только вдумываясь и внимательно вникая в свое положение и положение своей паствы, духовенство может явиться практическим деятелем, удовлетворяющим современным требованиям как в отправлении своего служения, так и в исполнении тех обязанностей, которые возлагаются на него в связи с его служением. В виду такого-то значения мы желали бы, чтобы собрания духовенства, более и более распространяясь, вместе с тем более и более принимали форму правильного устройства, более и более вырабатывали правила относительно ведения в них дел. Такое желание мы заявляем конечно касательно собраний духовенства, учреждаемых или самим духовенством с разрешения епархиальных властей, или же вызываемых и назначаемых епархиальными властями по желанию духовенства; круг же занятий и обязанностей собраний духовенства, вызываемых семинарским и училищным уставами, ясно очерчен и определен постановлениями Св. Синода. В последних касательно таких собраний прямо сказано, что они не должны вдаваться в обсуждение вопросов сторонних, вовсе не относящихся к устройству духовно-учебных заведений, не должны простирать своих притязаний на дела, подлежащие ведению и решению семинарских правлений¹⁵⁶. Специальное назначение этих собраний – избрание из среды священнослужителей трех членов в педагогические собрания семинарского правления на шестилетний срок, в тех же епархиях, где духовенство будет содержать на свои средства сверхштатные параллельные классы в семинариях, епархиальные съезды могут, кроме шестилетнего срока, собираться в течении каждого года однажды, в определенное самими съездами, с утверждения епархиального преосвященного, время, для обсуждения экономических вопросов касательно содержания таковых классов¹⁵⁷. Кроме того, эти съезды духовенства могут, в случае надобности, собираться, по предложению епархиального преосвященного, и для обсуждения других предметов, касающихся духовно-учебных заведений в епархиях, как то: соображений о разграничении училищных округов, учреждения женских епархиальных училищ и т. под.¹⁵⁸. Словом, занятия и обязанности епархиальных училищных собраний духовенства ясны и определенны. Но мы далеко еще не встречаем такой ясности и определенности в занятиях и обязанностях благочиннических, священнослужительских и других собраний духовенства. Самый процесс занятий и ведение дел в епархиальных училищных собраниях точно определены синодальными постановлениями; но в собраниях, учреждаемых самим духовенством, еще не достает такой точности и определенности.

Распространяясь в северных епархиях, собрания духовенства принимали неодинаковые формы в своем проявлении. В одних епархиях они распространялись в виде благочиннических собраний, в других – в виде благочиннических советов, в третьих – в виде одних собраний духовенства по благочинническим округам. В таком виде они существуют во многих епархиях и в настоящее время. Так, в Тульской епархии по настоящее время, кроме благочиннических и училищных собраний, не существует собраний духовенства другого рода, и только в текущем году там идут приготовления к введению благочиннических советов и собраний другого рода¹⁵⁹; в других епархиях существуют только собрания духовенства по благочинническим округам. Разнообразясь в своих размерах и формах, собрания духовенства естественно отличаются разнообразием и в самых в занятиях. В то время, когда одни занимались преимуественно обсуждением вопросов, непосредственно касавшихся интересов духовенства, другие обсуждали предметы из церковной практики, меры к поднятию умственного и нравственного образования народа, средства к церковному благоустройству и т. п. И все это разнообразие обсуждаемых предметов не связывалось исключительно с таким или иным собранием духовенства; в иных епархиях обыкновенным благочинническим собраниям духовенства поручалось то, что в других епархиях предоставлялось благочинническим советам или одному собранию благочинных. Так, в Калужской епархии духовенство одного благочиния, испросив разрешение епархиального преосвященного на учреждение съездов два раза в год, в своем приговоре по этому поводу постановило: «в облегчение епархиального начальства разбирать на этих съездах, возникающие в причтах и не имеющие особой важности, неудовольствия, о которых посему должно быть заблаговременно заявлено местному благочинному; здесь же могут обсуживаться и неприятные столкновения членов причта с прихожанами. Состоявшийся приговор объявляется тяжущимся и, если по оному не будет объявлено с чьей-либо стороны неудовольствия, приводится в исполнение, и объявляется по благочинию; затем тяжущиеся лишаются права переносить свое дело на суд начальства; если же объявлено будет кем-либо неудовольствие, то дело, при журнале, с приговором съезда представляется на благоусмотрение начальства»¹⁶⁰. Эти же самые предметы в других епархиях поручались благочинническим советам. Впрочем там, где вводились все три рода собраний духовенства, между ними устанавливалось такого рода различие: благочинническим съездам по преимуществу усвоялся административный характер, благочинническим советам судебный, священническим собраниям – практически-пастырский. Так, преосвященный Орловский Поликарп, особым предложением 5 сентября 1865 года поставляя в непременную обязанность благочинным ежемесячно делать съезды по уездам, определил обращать особое внимание на этих съездах на распространение грамотности в народе, на обучение молитвам и догматам веры простого народа, на улучшение нравственности самого духовенства и вообще на все то, что может служить к пользам церкви и православного общества. С введением окружных благочиннических советов в Харьковской епархии в 1867 году, по особым правилам, составленным для этих советов, разбирательству их подлежат споры между членами причта по разделу доходов, пользованию землей и церковными домами, жалобы священников на неисправность причетников и диаконов, споры между членами причта или прихожанами по хозяйственным делам, жалобы прихожан на вымогательства причта и т. под. Подобного рода правила и положения, разграничивающие занятия собраний духовенства, существуют и в других епархиях; но все они самого общего вида, составлены наскоро, и далеко не исчерпывают и не определяют всей сферы занятий, подлежащих этим собраниям. Между тем, для спешности ведения дел, подлежащих обсуждению собраний духовенства, для внимательного и серьезного вникания в них, точность и определенность занятий, установка порядка их ведения, – дело первой важности. Если общеепархиальные училищные съезды духовенства, не смотря на точность и ясность выше приведенных положений, определяющих их деятельность, часто не достигают желаемой цели, по неумению надлежащим образом понять и усвоить эти положения и руководиться ими при практическом выполнении; то в собраниях, учреждаемых самим духовенством, еще более возникает неурядиц от неопределенности и непорядочности занятий, от отсутствия правильных руководящих положений. На некоторых съездах безпорядочность совещаний доходит до того, что собирающиеся члены обзывают друг друга оскорбительными названиями. Один из корреспондентов «Современности»¹⁶¹, описывая съезды духовенства Донской епархии, высказывает, между прочим, такой печальный взгляд на них: «мы смело скажем, что из наших съездов долго еще не будет толку. Пусть уж лучше решаются наши дела в старинных канцеляриях; мы тогда по крайней мере будем чужды нравственной ответственности в решении общественных вопросов, избежим излишних материальных издержек и не будем приучаться к духу партий, всегда парализующему свободное и искреннее слово». Подобного рода печальные явления, поселяющие недоверие к собраниям духовенства и бросающие на них мрачную тень, могли бы, по нашему мнению, значительно сократиться и поубавиться, если бы для этих собраний были определены правильные руководящие положения. Духовенство само заявляет требования на положения подобного рода и в них ищет своего спасения¹⁶². Этой потребности духовенства, без сомнения, нужно дать скорейшее удовлетворение. Общая норма положений и правил, годных для всех епархий, здесь неуместна; в каждой епархии есть свои нужды и потребности, есть особые нравственные и религиозные недуги, которые и должны быть подвергаемы обсуждению в собраниях духовенства. Равным образом составление этих правил не должно быть делом одной только епархиальной власти, а, напротив, к нему должно быть допущено само духовенство, которое может быть компетентным судьей в делах, касающихся его интересов. Когда, при помощи таких правил, в собрания духовенства будет введена правильная организация и правильное делопроизводство, они могут сделаться могучими орудиями в лучшем отправлении пастырского служения, в благоустройстве дел, подлежащих их ведению. Соединяя и скрепляя разрозненные силы, призывая к взаимному общему обсуждению, они могут возбуждать более серьезное и более внимательное отношение к поручаемым и отправляемым делам. Лучшая организация собраний духовенства тем более желательна, что в скором времени деятельность этих собраний должна принять по преимуществу характер пастырской деятельности. С введением нового духовного судопроизводства и судоустройства некоторые из собраний духовенства, посвящаемых разбору споров и жалоб, сами собою прекратят свое существование, а останутся в силе те, которые предметом своим имеют нравственно-религиозные недостатки нашего народа, их исправление, нужды и потребности самого духовенства и т. п.; в усилении и процветании этих-то собственно собраний мы и видим залог будущего успеха пастырской деятельности, будущего счастливого разрешения многих вопросов, касающихся духовенства.

Чем же однако заявили свою деятельность собрания духовенства по настоящее время? И в теперешнем своем положении съезды духовенства зарекомендовали себя принесением не малой пользы. Здесь прежде всего мы должны отличать деятельность общеепархиальных училищных собраний духовенства, назначенных собственно для обсуждения училищных дел, от деятельности собраний духовенства, учреждаемых самим духовенством по своим делам. Общеепархиальные училищные съезды, обстоятельные отзывы о деятельности которых главным образом помещаются в «Православном Обозрении», конечно, далеко еще не достигли выполнения той великой задачи, которая на них возлагается семинарским и училищным уставами. Призвание их к участию в заведывании экономическим бытом в семинариях и училищах главным образом направлено к тому, чтобы улучшить по возможности указанный быт этих заведений на счет местных епархиальных средств, так как средства, ассигнуемые правительством на этот предмет, далеко не могут удовлетворять всем их насущным нуждам и потребностям. Духовенство с радостью на первых порах встретило распоряжение правительства, касавшееся общеепархиальных училищных собраний; благо собственных детей расположило его с сочувствием откликнуться на это дело. Но так как материальные нужды семинарий и училищ на первых порах оказались слишком велики и их сразу нельзя было удовлетворить, так как, далее, для значительного улучшения их экономического быта потребовались значительные пожертвования со стороны самого духовенства, не пользующегося достатком в своем содержании, то рвение, заявленное на первых порах, немного поохладело. Тем не менее духовенство не перестает трудиться в предоставленной ему области и оказывать свое сочувственное содействие быту семинарий и училищ возможными с его стороны пожертвованиями. Многие из семинарий и училищ, благодаря заботам и пожертвованиям духовенства, имеют параллельные классы, содержимые самим духовенством, общежительные дома для воспитанников, не пользующихся казенным содержанием, улучшенный быт воспитанников, более правильно устроенные библиотеки и больницы, несколько возвышенный оклад служащих при заведениях и т. п; во многих епархиях устроены и открыты на средства духовенства женские училища для детей духовного происхождения. Правда, все это не везде и не в одинаковой мере выполняется: одна епархия имеет параллельные классы, другая общежительные дома, третья более приличный и улучшенный быть воспитанников и лиц служащих; в других епархиях по всем этим вопросам составлены еще только комиссии и подготовляются предварительные работы; но вообще, вследствие возложения забот о материальных потребностях семинарий и училищ на духовенство, последнее повсюду заявляет довольно возбужденную и оживленную работу. Больше всего препятствий и затруднений встречает вопрос о содержании и улучшении быта училищ; разделенное на округи, духовенство большей частью здесь оказывается бессильным в средствах улучшить и правильно устроить быт училищ. Но можно надеяться, что с течением времени устранятся разного рода неудобства, и семинарский и училищный быть при заботах духовенства значительно улучшится. Главная сила этих новых распоряжений, вручающих духовенству материальный быт училищ и отчасти семинарий, кроется в том, что духовенство, призванное само непосредственно располагать местными епархиальными средствами, бережливо относится к каждой расходуемой копейке, изучает местные финансовые средства своей епархии и в них старается открыть новый источник доходов. Нужно только действовать здесь с крайней осторожностью, не вымогая излишнего и предоставляя удовлетворение всех нужд и потребностей постепенному изысканию средств.

Не менее заметна деятельность собраний духовенства, учреждаемых им самим по своим нуждам и нуждам епархиальным. Деятельность этих собраний самая разнородная и самая разнообразная. В то время, как в одних епархиях эти собрания занимаются разработкой проектов эмеритальных касс для вспомоществования заштатным священно-служительским семействам, изысканием средств для лучшего устройства быта духовенства, в то самое время в других епархиях те же собрания выдвигают вопросы из церковной практики, обращают внимание на уничтожение нравственных недугов самого духовенства, на исправление народной нравственности, на уничтожение суеверий, предрассудков, уменьшение пьянства в народе, на поднятие его умственного образования и проч. Некоторые же из собраний, имеющие административный характер (благочиннические советы и собрания самых благочинных), занимаются разбором споров и жалоб духовенства между собою и с прихожанами, не доводя их до высших инстанций местной епархиальной власти. Словом, жизненная деятельность и в этих собраниях духовенства весьма заметна. В одних епархиях все эти вопросы подымаются и обсуждаются по предложению местной епархиальной власти, в других само духовенство их выдвигает; повсюду же заметно стремление не ограничиваться одним словом и предложением проектов, но по возможности и выполнять их на деле. Так, в некоторых епархиях (например, Подольской и Орловской) уже приступили к устройству эмеритальных вспомогательных касс; в других так же деятельно занимаются принятием мер к лучшему выполнению обязанностей относительно совершения богослужения, учительской деятельности священников и т. п. Так на одном собрании Самарской епархии, по поводу разных вопросов из церковной практики, были постановлены следующие меры: вменить настоятелям церквей строго следить за правильным и толковым выполнением церковного устава причетниками; при чем каждому причетнику вменить в обязанность, предварительно отправления требы и богослужения, приискивать положенный по уставу порядок службы, за богослужением читать и петь стройно, внятно и не спешно, стоять в храме благоговейно; о каждом замеченном недостатке в отправлении церковной службы, со стороны причетников, священники обязываются записывать в особые журналы. Рассуждая о мерах к искоренению в прихожанах вредных для нравственности и жизни пороков, собрание пришло к следующим заключениям: духовенство, при замеченном каком-либо пороке у прихожан, всегда употребляло средства вразумления к искоренению или ослаблению порока; следует и на будущее время иметь в виду эти средства, и это тем обязательнее, что забота о вере и нравственности прихожан есть прямой долг пастырства; но не советами и вразумлениями только должно здесь ограничиваться, а прилагать и дело, именно – распространение грамотности. Касательно проповеди слова Божия собрание постановило: проповедание должно входить в каждое богослужение; поучения должны быть составляемы простые, близкие к пониманию простолюдина, не утомительные для внимания, не столько умозрительные и теоретические, сколько практические и состоящие из рассказов истории ветхозаветной и новозаветной. Касательно народных школ собрание постановило: учительство и наставление невежды есть прямая обязанность пастырей Церкви; неисполнение этой обязанности со стороны пастыря свидетельствует только о том, что звание учительства недостойно носится. Итак, вменяется в обязанность тем священникам, у которых в приходе нет школы, непременно завесть таковую, а у которых хотя и есть, но дурно поставлена, заняться школой так, чтобы от последней был толк и плоды для дела просвещения. Такого рода практические и прямо направленные ко благу паствы постановления делают пастырские собрания в настоящее время; в будущем же, при введении большего порядка и большей правильности в их делопроизводство, от них можно ожидать большего успеха, большего приложения к делу теперешних теоретических рассуждений, ведущихся в этих собраниях, касательно церковно-пастырской практики, церковного проповедничества и благоустройства, приличного устройства быта духовенства, и всех вообще вопросов, выдвигаемых временем и текущими обстоятельствами церковно-приходской жизни.

C. C.

Возбудив в слушателях сильное внимание к главному предмету своей беседы, святой Ипполит, переходя к раскрытию этого предмета, не сразу решает вопросы и недоумения, возбужденные в душе его слушателей, но, раскрывая мало-помалу разнообразные стороны избранного предмета, он постепенно возбуждает в слушателях рвение обнять весь предмет, и окончательное решение возбужденных недоумений и вопросов сберегает к концу беседы. В своем приступе святой Ипполит, как мы видели, возбудил в слушателях удивление, каким образом и для чего необъятный Источник жизни грядет ко крещению и покрывается скороизсякающими водами. Теперь он представляет их вниманию другое, достойное удивления обстоятельство, – именно то, что этот Источник жизни – Господь Иисус Христос приемлет крещение от Иоанна. Чтобы довести в слушателях это удивление до высшей степени, св. Ипполит во всем свете раскрывает беспредельное различие между Иисусом Христом и Иоанном. Слушателям известно было, что Иоанн – Предтеча Господень, величайший из пророков, стоявший на рубеже Ветхого и Нового заветов; св. Ипполит говорит им, что – великий сам по себе, св. Иоанн по отношению к Иисусу Христу не имеет высокого значения. Эту мысль он раскрывает чрез изъяснение свидетельств Иоанна о самом себе. «Я не Христос (Ин.1:20), говорил Иоанн грядущим к нему на крещение, – я служитель, а не Господь; я частный человек, а не Царь; я овца, а не Пастырь; я человек, а не Бог. Рождением своим я разрешил неплодство матери, но не оставил девства неплодным. Я от нижних, а не от вышних. Я связал язык моего отца (Лк.1:20), но не изъяснил божественной благодати. Я узнан был материю еще во чреве, но не предзнаменован звездою (Мф.2:4). Я беден и ничтожен, но грядый по мне, креплий мене есть, Ему же несмь достоин сапоги понести: той вы крестит Духом Святым и огнем (Мф.3:11). Я нахожусь под властью, а Он имеет власть самобытную. Я грешник, а Он истребитель грехов (Ин.1:29). Я проповедую закон, а Он предносит свет благодати. Я учу как раб, а Он судит как Господь. Мой одр земля, а Он обладает небом. Я крещу крещением покаяния, а Он дарует благодать усыновления: Он будет крестить вас Духом Святым и огнем. Что вы устремляете на меня свои взоры? я не Христос!» (стр. 11–12). Это свидетельство Иоанна, так живо представленное в беседе св. Ипполита, достаточно уже раскрывало слушателям, какое великое различие между Иисусом Христом и Иоанном; но святой Ипполит стремится еще яснее представить слушателям это различие. «Когда Иоанн, – продолжает Ипполит, говорил таким образом к народу, – когда сей последний с нетерпением ожидал увидеть телесными очами какое-либо необыкновенное зрелище, и когда диавол трепетал при столь важном свидетельстве Иоанна: вот является Сам Господь, в простом виде, один, без украшения, без спутников, облекшись плотью человеческой и скрыв под оною достоинство Божества, дабы чрез то утаить оное от козней духовного дракона. Он не только приступил к Иоанну, как Господь, сложивший с Себя царское величие, но и как простой, повинный греху человек, преклонил свою главу, дабы принять от него крещение» (стр.12:13). Каково же должно быть удивление Иоанна, когда Иисус Христос, на ряду с обыкновенными людьми, стал требовать от него крещения! Что же должен был чувствовать Иоанн, ясно понимавший, Кто стоял перед ним? Святой Ипполит и не берет на себя труда анализировать внутреннее состояние Иоанна при этом необычайном случае. Всю силу удивления, объявшего при этом Иоанна, проповедник выражает перед слушателями устами самого Иоанна, только перифразуя слова его, записанные в Евангелии. «Иоанн, увидев столь великое смирение, – продолжает проповедник, – изумился, начал удерживать Его, и сказал Ему: Аз требую Тобою креститися, и Ты ли грядеши ко мне (Мф.3:14)? Что Ты делаешь, Господи? Иное я возвещал о Тебе, а иное Ты совершаешь. Ты крести меня огнем божественным; чего ожидать Тебе от воды? Ты просвети меня Духом: а от твари что Тебе получить можно? Крести меня – крестителя, дабы познали Твое достоинство. Я, Господи, крещу крещением покаяния, и отнюдь не могу крестить приходящих ко Мне, если прежде не исповедуют грехов своих. Пусть бы Я и крестил Тебя: что ж будешь исповедовать предо Мною? Ты истребитель грехов, и однако ж хочешь креститься крещением покаяния? Пусть бы Я и дерзнул крестить Тебя, но самый Иордан не дерзнет приблизиться к Тебе. Аз требую Тобою креститися, и Ты ли грядеши ко мне?» (стр. 13,14).

После этих слов проповедника, для слушателей его стало ясно, до какой степени Иисус Христос, Владыка небес и земли, смирил Себя по вочеловечении. Но вместе с тем в них возникло и новое недоумение: зачем Владыка всех преклоняет выю под руку раба, посланного только крестить грешников? При этом без сомнения должно было возрасти их нетерпеливое желание скорее узнать разрешение томившего их недоумения. Их мысли сосредотачивались теперь на том, что скажет Господь на прещение Иоанна. Они надеялись, что проповедник, глубоко знакомый с истинами христианского вероучения, в ответе Христовом откроет им ключ к разрешению и их недоумения. Проповедник знал, что этот ответ не доставить полного удовлетворения его слушателям, тем не менее он напрягает все силы к подробному и ясному изложению сего ответа пред слушателями, имея в виду поднять их еще на одну ступень христианского ведения. «Что же отвечает ему (Иоанну) Господь?» – спрашивает проповедник. «Остави ныне: тако бо подобает нам исполнити всяку правду» (Мф.3:15). Оставь теперь, Иоанн; ты не мудрее Меня. Ты смотришь как человек, а Я сужу как Бог. Прежде Мне самому надлежит делать и потом уже учить. Я не делаю ничего неблагоприличного; ибо Я облечен благолепием. Удивляешься ли ты, Иоанн, что Я не явился в блеске Моего достоинства? Правда, сколько частному человеку не прилична царская порфира, столько, напротив, Царю приличествует воинское украшение: но неужели Я пришел ко врагу, а не к другу? Остави ныне: тако бо подобает нам исполнить всяку правду. Я истолкователь закона, и ничего не хочу оставить в нем без исполнения, дабы после Меня Павел мог сказать: «кончина закона Христос в правду всякому верующему» (Рим.10:4). Остави ныне: тако бо подобает нам исполнить всяку правду. Крести Меня, Иоанн, дабы никто не презирал крещения. От тебя – раба Я крещаюсь, дабы никто из царей или князей не возгнушался принять крещение от смиренного священника. Допусти Меня сойти в Иордан, дабы услышали свидетельство Отца, и познали могущество Сына. Остави ныне: тако бо подобает нам исполнить всяку правду. Тогда Иоанн допускает Его (стр. 14, 15). Этим ответом Спасителя, так подробно изложенным у св. Ипполита, расширялась область духовного созерцания слушателей. К понятию о смирении Иисуса Христа, скрывавшего свое величие пред Иоанном, прибавлялось понятие о том, что Он есть образец для людей в исполнении закона, что Он своим собственным примером возвышает крещение в глазах людей, для которых оно именно и нужно, дабы никто не осмелился презирать этого учреждения, что Он, принимая крещение от раба, тем самым возвышает своих служителей таинств, дабы никто из царей или князей не возгнушался принять крещение от смиренного священника. При безусловной покорности и благоговении к непостижимым действиям божественным, внушаемым ответом Спасителя Иоанну, эти новые взгляды на дело, сообщенные проповедником, могли достаточно удовлетворять слушателей. Но чтобы слушатели на этом не успокоились, проповедник тотчас дает им понять, что эти новые взгляды далеко не исчерпывают всего, что открыто нам в слове Божием о великом деле спасения совершенного на Иордане. Он влагает в уста Спасителя слова о том, что Он крещается, «дабы услышали свидетельство Отца и познали могущество Сына». При этих словах, конечно, все внимание слушателей устремлялось к тому, каково именно свидетельство Отца и как при этом позналось могущество Сына? Отвечая на эти внутренние вопросы своих слушателей, проповедник словами евангелиста изображает пред ними величественную картину, какая раскрылась по выходе Спасителя от воды. И крестився Иисус, взыде абие от воды: и се отверзошася Ему небеса, и виде Духа Божия сходяща яко голубя, и грядуща на Него. И се глас с небесе, глаголя: сей есть Сын Мой возлюбленный, о немже благоволих (Мф.3:16–17). Указывая на эту величественную картину, проповедник говорит: «Видишь, возлюбленный, сколь многих и сколь великих благ лишились бы мы, если бы Господь, уступив убеждениям Иоанна, отрекся от крещения!« (стр. 16).

Каждый из слушателей, устремив взор на эту величественную картину, конечно, сознавал все ее величие и конечно вполне соглашался с проповедником, что если бы Христос уступил прещениям Иоанна, то люди никогда не удостоились бы узреть это величие. Но едва ли у кого-нибудь из слушателей Ипполита было сознательное представление о том, какие личные блага каждого человека неразлучно соединены с этим величественным явлением. Проповедник, продолжая указывать на представленную слушателям картину, и как бы изъясняя ее незаметно возбуждает в них новый ряд недоумений и вопросов. Видите, говорит, скольких благ лишились бы мы, если бы Господь отрекся от крещения! «Доселе небеса были заключены, вышняя область оставалась неприступною. Мы сходили к нижним, но не восходили к вышним». Естественно при таких неожиданных словах проповедника в каждом из слушателей могли возникать вопросы: зачем здесь речь о нас? каким образом это величественное зрелище, на короткое время явившееся над главою Иисуса Христа по выходе Его из воды, продолжается и для нас? Проповедник как бы слышит эти вопросы, долетающие к нему из глубины души его слушателей и чтобы остановить их стремительный поток, сам отвечает на них вопросом: «Но один ли Господь крестился? Нет! Он в тоже время обновил ветхого человека и возвратил ему царственное право усыновления. Вместе с крещением Господа последовало примирение видимого с невидимым: возвеселились небесные лики, уврачевались земные немощи, открылось сокровенное, уничтожилась вражда» (стр. 16). Чтобы учение о примирении земного с небесным сделать более убедительным для слушателей, проповедник, далее, внушает им мысль, что небеса теперь необходимо должны были открыться, этого требовали все обстоятельства события. «Небеса, – говорит он, – отверзлись ради трех чудных вещей. Ибо в то время, как крестился жених – Христос, небесные чертоги долженствовали отверзть свои блистательные врата. Подобным образом надлежало, чтобы врата небесные возвысили верхи свои (Пс.23:7), когда Дух Святой сходил яко голубь, и гремел глас Отца. И се отверзошася Ему небеса, и се глас с небесе, глаголя: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Немже благоволих» (стр. 16, 17). Это нисхождение Святого Духа и это свидетельство Бога Отца, – рассуждает далее проповедник, – нужны были не для Самого Иисуса Христа, но для человечества, с которым теперь Он тесно соединился. Проповедник замечает, что Иисус Христос, невидим был для людей и только отверзтие небес при Его крещении, голос Бога Отца и нисхождение Святого Духа сообщили людям полное познание о Нем. «Возгремел, – говорит проповедник, – глас Господень на водах: Бог славы возгреме, Господь на водах многих» (Пс.28:3). «Какой глас? Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Нем же благоволих». Сей, названный сыном Иосифа, есть Мой единородный Сын, по божественному существу. Сей есть Сын Мой возлюбленный. Хотя Он алчет, но питает тысячи; труждается и упокояет труждающихся; не имеет где преклонить главу (Мф.8:20), и содержит все в своей деснице; страждет, и врачует немощи; терпит удары (Мф.26:67), и дарует миру свободу; прободается копием в ребро (Ин.19:34), и исправляет ребро Адама». Но для человечества, потопленного и омраченного грехами, недостаточно было одного свидетельства Бога Отца. «Для того, чтобы познали силу отеческого гласа, Отец ниспослал Святого Духа на крещенного» (стр.17, 18). Каким образом Дух Св. способствовал слушанию и пониманию небесного свидетельства, – об этом проповедник ничего не говорит, – по всей вероятности потому, что в прежних проповедях уже достаточно было раскрыто оглашаемым, как необходима для падшего человека благодать Св. Духа и до какой степени без нее недоступны падшему человеку благие мысли и чувствования. Таким образом проповедник, не вдаваясь в отвлеченные догматические рассуждения, и только продолжая перифраз евангельского чтения, раскрывает одно из высоких и весьма трудных для понимания догматических учений, – такое учение, для обстоятельного изложения которого потребно много рассуждений и соображений, – учение о примирении и соединении земного с небесным. Простым историческим рассказом он умел напечатлеть в уме своих слушателей ту истину, что Иисус Христос, соединившись с целым человечеством, силой своего Божества возводил его в небесные чертоги, а Бог Отец и Бог Дух Святый, тесно связанные со Христом, как лица единой с Ним Святой Троицы, должны были распространить теперь свое действие на целое человечество и вступить с ним в общение, чтобы помочь ему взойти на небо вместе со Христом.

После этого для слушателей оставалось неясным только то, каким образом удерживается связь каждого человека со Христом? Каким путем обновление от Него распространяется на каждого из нас? Слушатели, предупрежденные проповедником, что в делах веры пытливость должна быть осторожная и отнюдь не должна выходить из своих границ, конечно не смели требовать от проповедника разрешения этих вопросов. Понимая мысли своих слушателей, проповедник ободряет их, но в тоже время и говорит, что под руководством веры хотя несколько возможно разуму проникнуть в сокровенные тайны Источника жизни. «Прошу вас, – говорит он, – еще приложить внимание: ибо я хочу обратиться к Источнику жизни, хочу созерцать Источник, источающий исцеление». – В кратких, но ясных словах он представляет слушателям, что узами, связующими каждого из нас со Христом, соделалась – вода, в которую погрузился Источник жизни – Христос и Дух Святой, который чрез Христа по крещении Его веет на все человечество. «Бессмертный Отец, – говорит он, – послал в мир бессмертного Сына и Слово, – Сына, который пришел к человекам, дабы омыть их водою и Духом, и, возродив нас к нетлению духовному и телесному, вдохнул в нас Духа жизни, и облек в нетленное всеоружие». Представляя узы связующие каждого человека со Христом – Источником жизни, слушатели Ипполита теперь ясно сознавали свое участие в жизни и бессмертии. Проповедник спешит возвести это сознание к другой истине, тесно связанной с учением о бессмертии возрожденного человека, – именно к той истине, что возрожденный человек есть сонаследник Христу, есть – усыновленное чадо Божие. «Если, – говорит он, – человек сделался бессмертным: то он сделается и причастником божественного естества (2Пет.1:4). Но если он, после возрождения, водою и Духом Святым, полученного им в купели, делается причастником божественного естества: то и после воскресения из мертвых он обретается сонаследником Христовым» (Рим.8:17) (стр. 18, 19). Понятно, что все вопросы, все недоумения, которые доселе возбуждены были в душе слушателей Ипполита, должны были уступить место ясному и светлому созерцанию высоких истин откровения. Теперь цель проповедника, как истолкователя евангельского сказания, достигнута. Он переменяет тон и взывает к слушателям как пастырь, которому от Христа поручено собирать всех людей в едино стадо Христово. «Приидите все племена языков к бессмертию, даруемому в крещении. Я благовествую жизнь вам, сидящим во тьме неведения. Приидите от рабства к свободе, от тираннии к царству, от тления к нетлению. Но как, скажете, мы прийдем? Как? – Водою и Духом Святым. Сия вода, соединенная с Духом, есть та самая вода, которою орошается рай, утучняется земля, прозябают растения, рождают животные, словом, которою человек возрожденный оживотворяется, в которой Христос крестился, на которую Дух Святой низошел в виде голубя» (стр. 19).

Это пастырское воззвание Ипполита к своим слушателям, чтобы они спешили погрузиться в купель крещения, отчасти имеет характер нравственного применения раскрытого в беседе учения. Но св. Ипполит не ограничивается общим только указанием того, что должен делать человек, усвоивший возвещенные ему истины. Согласно с принятым у отцов Церкви обычаем, он присоединяет к догматическому учению более обширное нравственное приложение. Со стороны человека еще недостаточно, чтобы он только с живой и сознательной верой погрузился в купель крещения для усвоения возрождения и усыновления Богу. Ему нужно затем показать обновленную силу воли в борьбе с остатками ветхого человека. Чтобы уяснить эту обязанность возрожденного человека, св. Ипполит внушает своим слушателям, что усыновление, приобретаемое при возрождении, во всей полноте получено будет ими при содействии с их стороны. «Ты скажешь, – говорит он, – каким образом? Если не будешь прелюбодействовать, убивать, служить идолам, если не будешь побеждаем удовольствиями, если не будет господствовать над тобою страсть гордости; если истребишь в себе нечистоту и свергнешь с себя бремя греховное; если совлечешься всеоружия диавола и облечешься в броню веры». (стр. 20, 21). Для убеждения слушателей в необходимости их собственной деятельности при действии благодати Божией, проповедник отсылает их к слову Божию, изреченному устами пророка Исаии, в котором ясно представляются условия благотворного действия силы крещения. «Измыйтеся… взыщите суда, избавите обидимаго, судите сиру, и оправдите вдовицу. И приидите и истяжимся, глаголет Господь: и аще будут греси ваши яко багряное, яко снег убелю: аще же будут, яко червленое, яко волну убелю. И аще хощете, и послушаете Мене, благая земли снесте» (Ис.1:16). Видишь, возлюбленный, как предсказал пророк очистительную силу крещения. Ибо тот, кто с верою входит в сию баню возрождения, отрицается сатаны и сочетается со Христом; отвергает врага, и исповедует Христа своим Богом; совлекается рабства, и облекается в усыновление. Он возвращается от купели крещения – светел, как солнце, блистая лучами правды. Что же всего важнее – возвращается сыном Божиим и сонаследником Христа» (стр. 21). Этим и заканчивается беседа Ипполита. Обзор достоинств беседы и указание значения ее для наших пастырей проповедников будут предметом следующей статьи.

Старо-католическое движение в течении минувшего года сделало весьма важные успехи как во внешних отношениях, так и в особенности во внутреннем церковном устройстве. Наши читатели знают уже, что старо-католики имеют теперь своего законного епископа, уже утвержденного правительством. Избранием епископа, как мы замечали уже, положено основание для организации старо-католической церкви. В настоящее время эта организация, можно сказать, закончилась. Последний камень в здание германской старо-католической церкви положен был на конгрессе старо-католиков в Констанце, на котором окончательно принять проект полного церковного устройства и управления старо-католической церкви.

Конгресс старо-католиков в Констанце, третий в числе старо-католических конгрессов, открыт был 12 сентября (31 августа) в той самой зале, где за 460 лет назад собирался знаменитый Констанцкий собор, имевший целью реформу католической церкви, но кончивший сожжением ревнителя церковной свободы и чистоты веры Гуса. Историческая зала, так знаменательно напоминавшая давнюю борьбу за истину против католицизма, украшена фресками, изображающими сцены собора между прочими оправдание Гуса пред собором и императором и сожжение Гуса. По числу членов нынешний конгресс уступал двум предшествующим конгрессам в Мюнхене и Кельне; но и сюда собралось значительное количество депутатов и гостей. Из особенно-замечательных деятелей старо-католического движения на констанцком конгрессе присутствовали: новый старо-католический епископ Рейнкенс, затем Шульте, Фридрих, Губер, Кноодт, аббат Мишо и др. Между гостями конгресса особенно видное место занимал о. протоиерей И. В. Васильев. Заседания открылись речью президента местного комитета Физира, в которой он принес гостям от имени города и комитета поздравление с благополучным прибытием и сказав несколько слов о Констанце, где собор 1415 года сменил трех пап и сам назначил четвертого, находил в этом оправдание для нынешнего движения и заключил речь приглашением собрания произнести епископу Рейнкенсу троекратное «Hoch!». Затем епископ альбанский из Америки говорил об участии, какое принимает в старо-католическом движении англикано-американская церковь. После него взошел на трибуну наш о. протоиерей Иосиф Васильевич Васильев и на немецком языке сказал веское слово о том, что мы русские сочувствуем старо-католическому движению без задних мыслей и не жертвуя своими верованиями, ибо видим в нем лишь развитие того понятия о кафоличестве, какое мы сами имеем и за которое нам первым объявил войну Рим, и потому участники этого движения вполне могут рассчитывать на наше содействие в тех случаях, когда это будет найдено возможным. Это заявление вызвало гром восклицаний и рукоплесканий. Когда о. Васильев сходил с кафедры, он встречен был епископом Рейкенсом, который, благодаря его, сказал: «Да, мы выходим на почву, на которой скоро сойдемся с вами». Этот поступок сдержанного по отношению к другим ораторам епископа обратил на себя внимание всех¹⁶⁴. Затем с трибуны раздался голос профессора Гольцмана, одного из членов самой крайней партии в протестантизме. Поздравления и благожелания его мотивировались соображениями гуманно-философскими. Главная же мысль его речи заключалась в том, что в настоящее время по преимуществу должно заботиться о таком развитии науки, которое было бы чуждо всяких вероисповедных тенденций, потому что только на почве такой именно науки и может последовать то примирение, которое старокатолики поставили на своем знамени. Затем следовала изящная по форме и серьезная по содержанию французская речь аббата Мишо. Он говорил об ужасном для спасения душ terreur blanche, который теперь царит во Франции вместо commune rouge – иначе об ультромонтантско-монархической системе, направляемой будто бы против революционного коммунизма. Паломничество, в котором пользуются религией только как предлогом для целей политики, он превосходно обрисовал в немногих, но резких словах. В виду закона, не дозволяющего без разрешения полиции собраний, если они восходят свыше 20 человек, и в виду невозможности получить это разрешение, старокатолики Франции лишены средств участвовать в церковной молитве. Отсюда невозможность распространения этим путем истинных религиозных верований. Средством для этого является теперь только ученое исследование и популярное изложение в книгах. Речь свою оратор заключил тем, что несмотря на ультрамонтантскую окраску политическо-религиозного состояния Франции, несмотря за тем на индиферентизм с одной и безбожие с другой стороны, есть еще во Франции люди проникнутые истинно-христианскими воззрениями и жаждущие лишь времени, чтобы обнаружить их. После аббата Мишо на трибуну взошел Августин Келлер, предводитель старокатолического движения в базельской епархии. В чисто-народном духе он мастерски и с глубоким юмором изобразил состояние римской церкви в последнее время. Между прочим, представив Рим старой колдуньей, запутавшей что-то в клубок ниток и хвастающеюся этим чем-то, он указал, как немецкий здравый смысл распутал сразу этот клубок и вытащил оттуда зверька, не переносящего дневного света. Этот зверек – непогрешимость. Вся палата, говорит корреспондент, задрожала от криков и рукоплесканий, когда он окончил свою речь. Затем епископ Рейнкенс высказал собранию слово благодарности за внимание и христианские пожелания – и этим закончилось предварительное заседание конгресса.

Следующее затем официальное заседание конгресса происходило в тот же день с 3 до 8 часов вечера. Председателем конгресса был избран известный профессор Шульте. Заняв президентское место, он обратился к собранию с речью о значении Констанцкого собора и как на причину неудовлетворительности его действий, указал на принятое им для себя правило: «divide et impera». Старокатолическое движение, исходя из других начал, при помощи Божией, может надеяться на иные результаты. В доказательство этого, он указал на факт присутствия среди них собственного епископа, которому по этому случаю было провозглашено троекратное «Hoch!». Затем, рассказывая о препятствиях дела по избранию, посвящению и общественному положению епископа, он представил конгрессу отчет, как о ходе и состоянии этого дела, так и о числе старокатоликов и старокатолических общин в настоящее время. Вот статистические сведения о старокатолическом движении, которые, для большей несомненности, взяты минимумом. С сентября 1872 года, когда принято было решение организовать старокатолические общины, их организовалось до настоящего времени следующее количество: 1) в Пруссии 22 окончательно устроенных общины с 4200 самостоятельно вписавшихся членов и 15000 сочленов; 2) в Баварии 33 общины и союза с 23000 членов; 3) в Бадене 27 общин, в которых по меньшей мере 11000 человек. Во всех общинах по спискам значится более 50000 сочленов, между тем фактически в Германском Союзе существует свыше 200000 старокатоликов. С прошлой осени посвящены два новых священника и многие из прежних открыто присоединились к старокатоликам; как, например, соборный каноник Рихтгофен в Бреславле. Нельзя сомневаться, что после признания епископа прусским правительством множество достойных приходских священников открыто примут старокатоличество. «И все это, – прибавил Шульте, – в течение одного года, в эпоху религиозного охлаждения и материализма». Сказав затем несколько слов о бесполезности прочитывать в заседании послания от разных лиц и получив от конгресса полномочие ответить «Всеобщему евангелическому союзу» на просьбу его президента прислать в Америку нескольких человек, которые могли бы познакомить американцев со старокатолическим движением в Германии, Шульте предложил собранию предоставить слово гостям по окончании дела, к которому и приступить сейчас же. Дело это, составлявшее главную цель конгресса, состояло в рассмотрении и утверждении проекта церковного устройства старокатолической церкви. Прежде всего рассмотрен был проект об организации прихода. Приход составляется из заявивших себя старокатоликами и желающих содержать нужный причт. Этот последний состоит из священника, выбираемого общим собранием прихода, но назначаемого епископом с соблюдением известных канонических, образовательных и государственных условий и отрешаемого лишь по определению синодального собрания, – это с одной стороны; с другой стороны он состоит из выбираемых также общим собранием прихода церковных советников, числом не меньше 6 и не больше 18, смотря по приходу. В общем собрании прихода решаются все дела, касающиеся этих избраний и церковного хозяйства. Причт же является лишь исполнителем этих решений. Каждый приход кроме того выбирает на известных условиях делегатов в синодальное собрание. Высшую инстанцию управляющую делами старо-католиков, составляет синодальное управление или синод. Организация синода проектировалась профессором Шульте в том же самом виде, в каком она определена была на недавнем собрании старокатоликов в Кельне так называемой епископальной комиссией. В этом своем виде, без всяких почти изменений, она и была принята конгрессом.

Принятием проекта об организации церковного устройства было окончательно завершено здание германской старокатолической церкви. Этим проложен более удобный путь и еще более усилена потребность сближения старо-католиков с другими церквами. Необходимость такого сближения, заявляемая и на двух предшествовавших конгрессах старо-католиков, выступает теперь тем с большей силой, что с организацией старокатолической церкви выступает на очередь вопрос о дисциплинарных преобразованиях и о догматических началах, – вопрос, который естественно может и должен быть решен не иначе как путем сближения с другими церквами и серьезного изучения их. Поэтому на последнем заседании конгресса (1 сентября) внесено было предложение вступить в сношение с другими церквами, имея в виду единение с ними, и это дело предоставить германской церкви: епископу и состоящей под его председательством синодальной управе, подразделив существующую по этому делу с прошлого года комиссию на несколько субкомиссий. С этою целью профессор Михелис предложил учредить две субкомиссии: одну при Мюнхенском комитете для сношений с востоком, а другую в Бонне для сношений с церквами запада, и настаивал, что в век движения паром и электричеством – стыдно медлить изучением хотя бы и России. Учреждение субкомиссии по мысли Михелиса, – особенно же по отношению к России, – прекрасными доводами поддерживал профессор Губер из Мюнхена. В виду намеренно искаженных ультрамонтанами известий о положении православной церкви в России и католической в Польше, Губер находил вполне необходимым создание особого органа для ознакомления с церковным делом в истинно дружественном государстве. Но вследствие заявления секретаря мюнхенского комитета, профессора Фридриха, о физической невозможности для него справиться с делом, если все оно будет возложено на Мюнхенский комитет без образования отдельной комиссии, президент конгресса и епископ заявили, что синодальной управой будет сделано все возможное для устройства означенных комиссий, и это предложение было принято без изменения. Затем принято было возбудившее большие прения предложение о воззвании от лица конгресса ко всем старокатоликам о пожертвовании для составления фонда на вспоможение студентам богословского факультета в Бонне, объявившего себя старокатолическим. Далее одобрено без прений предложение о возложении на синодальную управу обязанности составлять и обнародовать списки полезных для старокатолического движения книг. Потом председателем прочитан был в виде сообщения составленный комиссией ответ «Всеобщему евангелическому союзу» в Нью-Йорке на вышеупомянутое его предложение и тут же был подписан президентом и вице-президентом конгресса. Затем принято было решение, чтобы вопрос о созвании конгрессов оставлен был на прежних основаниях, – и в заключение президент конгресса встал произнести заключительную речь. Первым словом его было благодарение Всевышнему за успех дела полной организации церкви: к Троицыну дню (1874 г.) германская церковь получит окончательную форму, благодаря принятым на нынешнем конгрессе мерам. Перейдя затем к вопросу о соединении церквей, президент сказал несколько трогательных слов об отношении германской церкви к утрехтской, указал на несбывшиеся надежды злорадных ультрамонтан, видевших в смерти архиепископа Утрехтского Лооса, последовавшей в самый день избрания Рейнкенса, перст. Божий, разрушающий дело старокатоликов, и предложил в молчании встать в честь покойного иерарха. Поблагодарив епископа Утрехтской церкви Гейкампа, рукоположившего Рейнкепса, председатель обратился со словом признательности к представителям прочих церквей, особенно русской.

В церковно-приходской библиотеке, кроме книг, назначенных для употребления самих священников, должен существовать отдел, которым могли бы пользоваться и грамотные прихожане их. Особенно в настоящее время священникам следует обратить внимание на этот отдел. В продолжение последних 10 лет у нас грамотность значительно подвинулась вперед, так что по селам, даже в глухих местах, грамотный человек теперь не редкость. С развитием грамотности, развивается в народе охота к чтению, и народ бросается без разбору на всякие книги, попадающиеся в глаза, а мелкие торговцы, существующие в разных городах и бродящие по селам, в виду своих личных интересов, сбывают простому народу всякий хлам, в роде чудовищных произведений фантазии в сказках. А иногда распространяются в массе народа неблагонамеренными людьми и прямо вредные для него сочинения. Чтобы отвлечь внимание народа от книг бесполезных или вредных для него, священник должен позаботиться о приобретении в приходскую библиотеку значительного запаса книг, вполне полезных для народа, чтобы сразу можно было удовлетворять развивающейся в народе любви к чтению. Этот запас книг должен существовать при каждой церкви, как необходимое восполнение образования, получаемого простолюдинами в церковно-приходских или народных школах. Курс этого образования, как известно, весьма ограниченный; за исключением некоторых понятий, получаемых от преподавания закона Божия, он, можно сказать, не дает положительных сведений для духовно-нравственной, гражданской и семейной жизни; он только возбуждает душевные силы и подготовляет народ к восприятию дальнейшего образования. Оставлять народ при одном сельском школьном образовании, не руководя его далее, иногда даже может быть вредно для него. Немало наблюдений, даже печатно заявленных, свидетельствуют, что многие из простого народа, научившиеся только читать и писать и потом совершенно предоставленные самим себе, оказываются людьми неблагонадежными для общества. Очевидно, что долг священника давать надлежащее направление возбуждающейся любви к чтению немедленно по выходе учеников из школы или даже в самой школе. В этом случае устные советы и предупреждения не бросаться на чтение всякой книги, попадающейся на глаза, мало имеют значения. Лучшее средство для надлежащего направления развивающейся у народа любви к чтению – давать ему в руки книги, прямо пригодные для восполнения его образования.

Имея все это в виду, мы рекомендуем священникам выписывать в церковно-приходскую библиотеку первее всего Евангелие на русском языке. Священник должен употребить все старание к тому, чтобы как можно более ознакомить прихожан с этою святой книгой. Поэтому необходимо выписать несколько экземпляров Евангелия в церковно-приходскую библиотеку, по крайней мере в таком количестве, чтобы один экземпляр приходился человек на 10 грамотных, и это только на первый раз, а далее следует расположить прихожан к тому, чтобы в каждой семье была эта святая книга, хотя бы в семье не было и ни одного грамотного. Пусть она лежит у прихожанина на почетном месте в доме; пусть он ищет себе грамотного человека, который прочитал бы из ней несколько глав в праздничный день или в часы досуга; пусть, при каждом посещении священником дома прихожанина, эта святая книга послужит материалом и исходным пунктом для его пастырских собеседований. В этих видах священник при церковной библиотеке мало-помалу должен открыть даже продажу евангелий для прихожан. А сделать это в настоящее время весьма легко и удобно. Известно, что у нас уже несколько лет существует «Общество для распространения Святого Писания», и в последние годы оно уже широко раскинуло круг своей деятельности, имея своих членов и книгонош в разных местах нашего обширного отечества. Священнику стоит только заявить желание Обществу сделаться его членом и выслать несколько рублей, чтобы получить значительный запас священных книг для своего прихода. Оно продает их по весьма удешевленной цене. Евангелия на русском языке в малых форматах стоят каждое не более 10 к. с. Внушение прихожанам иметь в каждом доме Евангелие составляет для пастыря прямую и важнейшую его обязанность. Если у нас иноверцы, например евреи и магометане, в каждом доме имеют свои святые книги, к которым относятся с благоговейным чествованием, то возможно ли оставлять без внимания, чтобы многие из нашего православного народа не только не имели у себя Евангелия, но и не знали о теперешней легкой возможности приобрести его? Наш простой народ хранит у себя, как какой-нибудь талисман, списки разных безграмотных сказаний апокрифического свойства, иногда весьма вредных для него в религиозном и нравственном отношениях. Чем же удобнее всего вытеснить из употребления весь этот хлам, как не распространением в народе святой книги, содержащей в себе глаголы живота вечного? Общество распространения Святого Писания искренно желает, чтобы в состав его членов поступали священники и всякое заявление с их стороны встретит с живейшим сочувствием.

О других свящ. книгах, долженствующих войти в состав церковно-приходской библиотеки, мы говорили в предыдущих статьях, как о книгах необходимых для употребления собственно священников. Но эти книги священник, по своему усмотрению, может предлагать для чтения и своим прихожанам и в этих видах увеличивать количество экземпляров некоторых священных книг. То же Общество распространения Св. Писания может оказать ему великую услугу и в этом отношении. У него все свящ. книги продаются по значительно удешевленной цене, сравнительно с нашими книгопродавцами.

Вслед за книгами Св. Писания народу должна быть предлагаема для чтения священная история Ветхого и Нового завета. В настоящее время по этому предмету существует весьма много книг, но, можно сказать, все они предназначаются для школ, а не для народного чтения. Поэтому мы не указываем прямо ни на одну из них, а предоставляем самим священникам, по мере того, как народ ознакомится с важнейшими историческими событиями Ветхого и Нового завета непосредственно из Свящ. Писания или из школьных учебников, – предлагать народу для чтения те книги по священной истории, какие указаны нами в предыдущих статьях. Заметим только при этом, что для народа знакомиться с священной историей полезнее из отдельных жизнеописаний, чем из систематических ее изложений, так как чтение жизнеописаний или отдельных священно-исторических фактов оставляет более глубокое впечатление. С этою целью мы рекомендуем несколько отдельных исторических сказаний.

Имея в виду отдельные исторические сказания, священник должен позаботиться прежде всего о том, чтобы в народе составилось ясное представление о Спасителе и Его делах. В дополнение того, что народ может почерпнуть из чтения Евангелий, полезно ему предлагать для чтения следующие книги: 1) Земная жизнь Господа нашего Иисуса Христа, перевод с немецкого под редакцией Х. Орды (издание третье, ц. 1 р.); 2) Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа, изображенные по сказанию четырех евангелистов, Иннокентия, архиепископа Херсонского (Ц. 3 р.); 3) О подражании Иисусу Христу, Фомы Кемпийского, четыре книги, перевод с латинского (Ц. 1 р. 50 к.); 4) О седми изречениях от Христа на кресте провещанных, архимандрита Иринея (Ц. 1 р. 50 к.); 5) Страждущий и умирающий Искупитель, – благочестивые размышления и беседы о страданиях Господа нашего Иисуса Христа, на каждый день месяца (Ц. 1 р.).

Затем следует обратить внимание на жизнь Пресвятой Богородицы, евангелистов и апостолов. Для сего рекомендуем следующие книги: 1) О подражении Пресвятой Деве Марии в трех книгах, перевод с французского (Ц. 1 р. 50 к.); 2) Величие пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии (Ц. 1 р. 50 к.); 3) Жизнь Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, с изображениями явленных и чудотворных Ее икон и описанием их, в двух частях (Ц. 1 р.); 4) Земная жизнь Пресвятой Богородицы (Ц. 30 к.); 5) Сказание о земной жизни Пресвятой Богородицы, с изложением учения Церкви, прообразований и пророчеств, чудес, свидетельств святых отцов и церковных преданий, – с 14 изображениями и 26 политипажами (Ц. 3 р.); 6) Жизнь и деяния св. апостола и евангелиста Иоанна Богослова (Ц. 20 к.); 7) Жизнь и труды св. евангелистов, издание второе, с рисунками в тексте, В. Шатаева (Ц. 40 к.); 8) Жизнь св. апостола Павла, архиепископа Иннокентия; 9) Жизнь св. апост. Петра. соч. Леонида, епископа Дмитровского, викария Москов. (Ц. 50 к.); 10) Жития святых славных и всехвальных двенадцати апостолов Христовых и сказание о прочих семидесяти апостолах и жития их, И. Крылова (Ц. 2 р.).

Из ветхозаветной же истории преимущественно обращаем внимание на жизнеописания таких лиц, которые жили в важнейшие эпохи истории ветхозаветной и около которых сосредоточивается многочисленный ряд событий. Сюда относятся: 1) Жизнь св. пророка и Боговидца Моисея, составленная И. Ушаковым (Ц. 75 к.); 2) Жизнеописание царя Давида (Ц. 25 к.); 3) Главнейшие черты из жизни пророка Илии, Надеждина (Ц. 50 к.); 4) Житие и чудеса пророка Елисея (Ц. 20 к.). К этим же книгам причисляем жизнеописания лиц, стоявших на рубеже Ветхого и Нового завета, как-то: 1) Жизнь и служение св. пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна (Ц. 60 к.); 2) Богоотцы Иоаким и Анна (Ц. 50 к.); 3) Краткое сказание о св. и праведном Симеоне Богоприимце (Ц. 30 к.).

За священной историей необходимо народу ознакомиться с судьбами христианской Церкви от апостольских до наших времен. По сему предмету в настоящее время существует много сочинений, но положительно можно сказать, что ни одно из них не годится для чтения народа, разумеется, простого и неразвитого; ибо для чтения этих сочинений нужна значительная подготовка, которой долго ожидать от нашего простого народа. Вернейшее средство для ознакомления народа с церковной историей заключается в изучении им характеров и деятельности лиц, заявивших себя в жизни церковной, преимущественно святых, которые непрерывным рядом следуют от первых времен христианства до настоящих. Притом необходимо заметить, что для нашего простого народа не столько нужно знание минувшей церковной жизни во всех ее проявлениях при разнообразных судьбах Церкви, сколько развитие честных правил общежития и тонкого нравственного чувства, способного руководить к истинному христианскому совершенству и отвращать от ложных нравственных направлений. А этому требованию, как нельзя более, удовлетворяет знакомство с подвижниками веры и благочестия, которые проявили свои доблести как в церковной, так и в тоже время в гражданской и семейной жизни. Читая жизнеописания святых, простолюдин сознает достоинство и необходимость всех нравственных требований, ибо будет видеть их осуществленными в самой практике, среди упорной борьбы с соблазнами и пороками. После того, как напечатлеется в душе представление о каждой отдельной личности, нетрудно уразуметь судьбу Церкви в целые отдельные эпохи. Для этого нужно только священнику наблюдать, чтобы чтение биографий отдельных лиц шло у народа, сколько возможно, в хронологическом порядке, по крайней мере приспособительно к целым отдельным периодам минувшей жизни церковной, если нельзя следовать порядку самых столетий или полустолетий. Наша духовная литература так богата отдельными жизнеописаниями лиц, живших в разные времена Церкви, что священник никогда не затруднится в приобретении книг для такого руководства своих прихожан, и наверное большая часть этих книг известна священникам.

Мы же, с своей стороны, не лишним считаем перечислить следующие, в этом отношении пригодные для церковно-приходских библиотек, книги: 1) Житие и страдание св. Поликарпа (Цена 15 к.); 2) Жизнь и страдания св. великомученика Евстафия Плакиды (Ц. 40 к.); 3) Житие и страдание св. мученика Иустина Философа (Ц. 20 к.); 4) Жизнь великомученицы Варвары и повесть о ее святых мощах, с рисунками (Ц. 50 к.); 5) Житие святой мученицы Параскевы, нареченной Пятницы, соч. свящ. К. Семенова, – с изображением святой (Ц. 25 к.); 6) Жизнь св. великомученицы Екатерины (Ц. 50 к.); 7) Жизнь, страдания и чудеса св. великомученика Победоносца Георгия, с карт. (Ц. 75 к.); 8) Страдания Феодора Тирона; 9) Житие равноапостольного царя Константина и матери его Елены (Ц. 30 к.); 10) Жизнь и чудеса св. Николая Чудотворца Мирликийского, соч. графа М. Толстого (Ц. 50 к.); 11) Житие Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийской (Ц. 50 к.); 12) Житие св. Григория Богослова, архиепископа Константина града, писанное им самим, с присовокуплением поэмы на несчастие в его жизни (Ц. 50 к.); 13) Житие св. Иоанна Златоустого, патриарха Константина града (Ц. 60 к.); 14) Житие св. Ефрема Сирина (Ц. 15 к.); 15) Память Кассиана Римлянина (Ц. 15 к.); 16) Жизнь преподобного отца нашего Алексия человека Божия (Ц. 25 к.); 17) Житие преподобного и богоносного отца нашего Симеона Столпника (Ц. 40 к.); 18) Жизнь преп. матери нашей Марии Египетской, соч. В. Сперанского (Ц. 20 к.); 19); Житие св. Филарета Милостивого (Ц. 20 к.); 20) Жизнь св. Иоанна Дамаскина (Ц. 25 к.); 21) Житие св. Германа, архиепископа Константина града (Ц. 30 к.); 22) Житие преподобного Арсения Великого (Ц. 40 к.); 23) Жития святых и преподобных отцов наших: Онуфрия Великого и Петра Афонского (Ц. 20 к.); 24) Сказание церковное о жизни св. Андрея, Христа ради юродивого (Ц. 30 к.); 25) Житие просветителей славян, святителей Христовых Кирилла и Мефодия (Ц. 50 к.); 26) Житие святой праведной Великой княгини Российской Ольги, нереченной во святом крещении Еленой, бабы вел. кн. Владимира, – составл. по Миней-Четьи И. Ориентовым (Ц. 20 к.); 27) Житие св. равноапостольного Вел. князя Киевского Владимира, нареченного во святом крещении Василием (Ц. 50 к.); 28) Святые благоверные князья Борис и Глеб, с приложением хромолит. изобр. св. князей, издание ред. журн. «Мир. Вест.» (Ц. 7 к.); 29) Житие преподобных отцов Антония и Феодосия Печерских, с приложением сказания о святой чудотворной церкви Печерской – Успения Пресвятой Богородицы, како создася, украсися и освятися (Ц. в перепл. 1 р. 75 к.); 30) Жизнь и подвиги св. благоверного Вел. князя Александра Невского (Ц. 15 к.); 31) Житие и чудеса преподобного и богоугодного отца нашего Сергия, игумена Радонежского и всея России Чудотворца, с изображением вида св. Троицко-Сергиевой Лавры и 3 картинами подвижнической его жизни (Ц. 75 к.); 32) Житие преподобных Зосимы и Савватия, Соловецких чудотворцев (Ц. 2 р.); 33) Житие преподобного Максима-Грека, с прилож. хромолитогр. изображения (Ц. 7 к.); 34) Преподобный Нил Сорский, первооснователь скитского жития в России (Ц. 50 к.); 35) Жизнеописания первосвятителей и чудотворцев всероссийских: Петра, Алексия, Ионы и Филиппа, составленные А. Невским (Ц. 15 к.); 36) Жизнь и подвиги св. Филиппа, митрополита Московского и вся России Чудотворца (Ц. 75 к.); 37) Жизнь святителей и Чудотворцев Гурия, архиеп. Казанского, и Варсонофия еписк. Тверского (Ц. 75 к.); 38) Убиение св. благоверн. царевича князя Димитрия, Московского и всея России Чудотворца (Ц. 5 к.); 39) Житие святителя Афанасия, патриарха Цареградского, Лубенского чудотворца (Ц. 50 к.); 40) Житие св. Димитрия, митрополита Ростовского (Ц. 75 к.); Жизнеописание святителя Митрофана, первого епископа Воронежского (Ц. 30 к.); 42) Святитель Тихон Задонский и всея России чудотворец, – его жизнь, писания и прославления, с изображением святителя (Ц. 1 р.).

Кроме этих отдельных жизнеописаний есть у нас весьма полезные для употребления народа целые собрания житий святых, расположенных по порядку месяцеслова, каковой порядок также может быть полезен для ознакомления с жизнью угодников Божиих. Таковы: 1) Жития святых российской церкви, также иверских и славянских и местно чтимых подвижников благочестия, А. Н. Муравьева, в 12 томах (Ц. 12 р.); 2) Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четьих-Миней, по месяцам, в 12 книжках (Ц. 1 р. 80 к.); 3) Русские святые, чтимые всей церковью или местно, соч. Филарета, архиепископа Черниговского (Ц. 6 р.). Но особенно рекомендуем священникам позаботиться о приобретении Четьих Миней на славянском языке, составленных св. Димитрием, митрополитом Ростовским. Не говоря о достоинствах этих книг, мы заметим, что в нашем простом народе сильно укоренены любовь и уважение к славянской речи и церковной печати. Священнику следует поддерживать эти чувствования, как задаток приверженности к храму Божию. А этой цели, как нельзя более, может способствовать назидательное и в тоже время удобопонятное и приятное чтение Четьих-Миней св. Димитрия Ростовского. Для большого удобства употребления их между прихожанами, лучше всего выписать их в 12 отдельных книгах, каковое издание стоит в переплете 18 руб., весов за 48 ф.

Как пособие к ознакомлению с минувшей церковной жизнью и в тоже время как назидательное и интересное чтение, полезно иметь в церковно-приходской библиотеке описания путешествий ко святым местам. Из сих последних можно рекомендовать: 1) Путешествие в Иерусалим в 1830 г. А. Н. Муравьева (Ц. 3 р.); 2) его же путешествие по святым местам русским, в четырех частях (Ц. 3 р. 50 к.); 3) Путешествие русских людей по святой земле, в двух томах, изд. И. Сахарова (Ц. 1 р. 50 к.).¹⁶⁶

Указанными книгами для народного чтения мы не оканчиваем перечень книг, долженствующих войти в состав церковно-приходских библиотек для употребления собственно прихожан. Мы имеем еще в виду указать книги, необходимые для развития других сторон религиозно-нравственной жизни народа, а равно для руководства его вообще в благоразумной и честной практической деятельности.

1

О продолжении издания журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1874 году

Журнал «Руководство для сельских пастырей», издаваемый, по благословению Святейшего Синода, при Киевской Духовной семинарии, продолжится и в следующем 1874 году, и начнет с 1 января свой пятнадцатый год.

Этот журнал, избрав однажды особенную цель – способствовать приходским пастырям в их высоком служении строителей тайн Божиих и в многотрудной обязанности учителей народных, а также быть органом их деятельности, их желаний и потребностей, будет иметь в виду эту цель неизменно; поэтому и в следующем году он будет издаваться по той же программе и в том же направлении, каких держался до сих пор.

В состав «Руководства для сельских пастырей», по программе, утвержденной Святейшим Синодом, будут входить:

1. Поучения к простому народу различного содержания: догматического, нравственного, церковно-обрядового и прочее, а также извлечения и выписки из творений святых отцов, в которых говорится о священстве и которых нет в большей части церковных библиотек.

2. Исследования о разных церковных и духовно-нравственных предметах, пригодных для приходского пастыря как в церковной проповеди, так и в частных его беседах с прихожанами.

3. Произведения проповеднической литературы прежнего времени, преимущественно те, которые отличаются своего рода современностью, простотой и общепонятностью.

4. Оригинальные статьи по части церковной, преимущественно отечественной истории, а также материалы, относящиеся к ней, с надлежащей их обработкой. Из материала избираются исключительно те, которые по содержанию своему могут иметь какое-либо отношение к потребностям священника или его паствы.

5. Замечания, советы и наставления, пригодные священнику в разных случаях его пастырской жизни и деятельности. И, во-первых, замечания касательно отправления богослужения, церковного благочиния, совершения таинств, обращения с прихожанами, отношения к иноверцам и в особенности к раскольникам и т. п. Во-вторых, заметки о характеристических чертах простого народа и о том, как пользоваться ими для успешного действования на нравственность прихожан. В-третьих, сведения о благочестивых местных обычаях и учреждениях, а также о предрассудках, суевериях, противных духу православной веры и Церкви, с указанием, когда нужно, исторического происхождения тех и других. В-четвертых, педагогические заметки касательно обучения в сельских школах детей прихожан и материалы для уроков в этих школах. В-пятых, библиографические статьи о вновь выходящих книгах, особенно пригодных священнику, и заметки по поводу журнальных статей, касающихся духовенства в каком бы то ни было отношении.

Сверх того, иногда сообщаются: 1) общие замечательные известия, касающиеся русской Церкви и, в частности, сведения о достойных внимания распоряжениях, учреждениях и церковных событиях в разных епархиях; 2) сведения о положении единоверцев наших в Австрии и Турции, и наконец, 3) известия и суждения о замечательных религиозных явлениях и переменах в католическом и протестантском обществах.

Само собою разумеется, что невозможно дать в один год полный объем всем указанным отделам в журнале, выходящем еженедельно, без определенных рубрик. Развитие того или другого отдела указывается современными потребностями пастырей и пасомых; поэтому главное внимание будет обращено на решение таких вопросов, которые вызываются текущими обстоятельствами; впрочем, для того, чтобы журнал наш мог доставить приходским пастырям руководительное и образовательное чтение не для одного только года, но и на будущее время, в нем не будут оставлены без внимания и другие задачи его, обозначенные в программе.

Статьи посторонних сотрудников, соответствующие цели и характеру издания, будут помещены с благодарностью и приличным вознаграждением.

«Руководство для сельских пастырей» выходит еженедельно отдельными нумерами, в 8 долю листа, в объеме от полутора до двух с половиной печатных листов. Годовое издание составит три тома, каждый приблизительно от 30 до 35 печатных листов, с особенным оглавлением и особенною нумерацией страниц. Подписная цена на месте 4 руб., а с пересылкой во все места Российской империи 5 руб. серебром. Плата за журнал по официальным требованиям, как то: от консисторий, духовных правлений и благочинных может быть, по примеру прежних годов, рассрочена до сентября 1874 года.

В редакции продаются: 1) экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870, 1871, 1872 и 1873 годы. Цена экземпляру пять рублей с пересылкой. При требованиях журнала за все означенные годы может быть сделаема уступка по особому соглашению с редакцией.

2) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Цена 35 коп. с пересылкой.

3) Законные требования новых судебных установлений в отношении к лицам духовного звания. Цена 60 коп. с пересылкой.

4) Указатель статей, помещенных в «Руководстве для сельских пастырей» в течение десяти лет, с 1860 г. по 1869 год включительно. Цена 35 коп. с пересылкой.

5) Опыт практического руководства для пастырей. Выпуск первый. Цена 40 коп. с пересылкой.

С требованиями как на журнал, так и на поименованные книги нужно адресоваться так: В Редакцию «Руководства для сельских пастырей», в Киеве.

2

1873 года октября 30 дня

В минувшем сентябре месяце, во время пожара, сгорели у меня почти все книги «Правила пастырского» св. Григория В. Двоеслова, вторым изданием отпечатанные в количестве 3600 экземпляров. Но да не послужит это пастырям Церкви, коим и посвящен мной перевод этой книги, поводом к прекращению выписки оной. С помощью Божией и благосклонных подписчиков-любителей духовного просвещения в долг вменяю себе приступить к третьему изданию, при всей трудности для меня в настоящих обстоятельствах, и надеюсь к наступающему новому 1874 году окончить оное, так что в начале нового года будут удовлетворены все подписчики, как имеющиеся налицо, так и те, кому благоугодно будет вновь выписать это издание. Цена оному – прежняя, то есть 1 руб. 25 коп. с пересылкой. Духовенству же, выписывающему для церковно-приходских библиотек через Консисторию или через Благочинных не менее 25 экз. одновременно и в одно место, сбавляется с цены по 25 коп. на каждом экземпляре.

Адрес: В Киев, на Подоле, по Спасской улице, № 172 Заслуженному Профессору Академии Д. С. С. Давиду Подгурскому.

3

Об издании ежемесячного журнала «Душеполезное чтение» в 1874 году

Издание журнала «Душеполезное Чтение», вступающего в пятнадцатый год своего существования, будет продолжаемо в 1874 г. на прежних основаниях. Редакция останется верною своей первоначальной задаче – служить духовному и нравственному наставлению христиан, удовлетворять потребности общеназидательного и общепонятного духовного чтения.

В состав журнала будут входить по-прежнему:

1) Труды, относящиеся к изучению Св. Писания. По этой части кроме изъяснения паремий будет печатаемо толкование на послание к Галатам. 2) Статьи догматического и нравоучительного содержания. В них не будут упускаемы из виду современные явления в общественной жизни согласные или несогласные с учением и установлениями православной Церкви. Иногда обсуждению этих явлений будут посвящаемы особые статьи. 3) Церковно-исторические рассказы (будет продолжаемо печатание академических чтений по библейской истории). 4) Воспоминания о лицах, замечательных по заслугам для Церкви и по духовно-нравственной жизни. 5) Статьи относящиеся к православному Богослужению. 6) Общепонятное и духовно-поучительное изложение сведений из наук естественных. 7) Описание путешествий к святым местам. 8) Сведения и суждения о расколе. 9) Записки по церковным вопросам, письма и имеющие руководственное для пастырей и мирян значение резолюции митрополита Филарета. 10) Разные известия и заметки. К некоторым книжкам будут приложения с особым счетом страниц.

«Душеполезное чтение» по-прежнему будет выходить ежемесячно.

Цена годовому изданию без доставки и пересылки 3 р. 50 к.; с пересылкой иногородным и с доставкой московским подписчикам: 4 р.

Оставшиеся неразобранными полные экземпляры «Душеполезного Чтения» за 1862, 1864, 1865, и 1866 годы продаются в Редакции по 1 р. 50 к. за экз., а с пересылкой в Европейскую Россию по 2 р., на Кавказ и в Сибирь по 2 р. 50 к. Полные экземпляры «Душеполезного Чтения» за 1868, 1869, 1870 и 1871 годы продаются в редакции по 2 руб. 50 коп. за экз., а с пересылкой в Европ. Россию по 3 р., на Кавказ и в Сибирь по 3 р. 50 к. – Цена «Душ. Чтению» за 1872 г. 3 р., с пер. в Европ. Россию 3 р. 50, на Кавказ и в Сибирь 4 р. Подписка на «Душеп. Чтение» за 1873 год продолжается. Цена 3 р. 50 к., с пересылкой: 4 р.

Подписка на Душеполезное Чтение принимается: В Москве в квартире редактора, при Николаевской, в Толмачах церкви, священника Василия Нечаева; в конторе Университетской типографии; у книгопродавцев: Ферапонтова, Соловьева, Глазунова и Салаева. В С.-Петербурге: в книжных магазинах Кораблева, Базунова и Глазунова.

Иногородные благоволят относиться для подписки исключительно в редакцию Душеполезного Чтения в Москве.

Издатель-редактор Священник Василий Нечаев

При редакции «Душеполезного Чтения» продаются отдельно напечатанные сочинения:

1) История трех первых вселенских соборов (весу 1 ф). 80 к.

2) Толкование на литургию (2 издание). (весу 1 ф.) 1 р.

Иногородные, желающие выписать означенные книги, благоволят прилагать, за пересылку, весовых по расстоянию.

Предметом своей речи, по случаю нашего коллегиального празднества, я избрал вопрос о религиозном воспитании как потому, что он представляет ближайший интерес лично для меня, как законоучителя и воспитателя, так и потому, что не считаю его чуждым всякому серьезно заинтересованному делом воспитания – и даже нахожу, что он не менее близок семье и обществу, чем школе в лице ее законоучителя. Не задаваясь широкой научной задачей в рассмотрении этого вопроса, я желаю поделиться с лицами, удостоившими нас своим посещением, теми наблюдениями и соображениями по возбужденному вопросу, какие дал мне мой личный и опыт других, моя практика и знакомство с семейным и школьным воспитанием.

Под религиозным чувством, о воспитании которого будет моя речь, я разумею совокупность всех тех возбуждений ума, сердца и воли, которые имеют отношение к Богу и бессмертию человеческой души и предметы которых лежат за пределами известного нам и непосредственно нас касающегося мира. Родовое чувство, из которого проистекают разнообразные религиозные чувствования, есть благоговение к Богу, имеющее в основании своем представления совершенств Божественного Существа и действий Божественного мироправления. Эти представления и служат основанием религиозных чувствований: страха, смирения, трепета, чувства преданности воле Божией и вообще зависимости от Бога.

Указать условия, при которых возможно правильное развитие религиозного чувства, и составляет ближайшую цель моей речи. А для этого необходимо рассмотреть а) первоначальное религиозное воспитание в семье и б) религиозное образование в школе, в связи с семьей.

А

Удовлетворяют религиозным потребностям дитяти, питают и развивают его религиозное чувство: молитва, сопровождаемая внешними знаками, присутствие при богослужении, священные библейские и евангельские рассказы с целью раскрытия простейших религиозных понятий, и главным образом добрый, нравственный пример окружающей среды. Но, чтобы все указанные средства действительно помогли развитию этого чувства, необходимо знать духовную природу дитяти, законы естественного развития религиозного чувства в детском возрасте, и сообразоваться с ними.

Потребность религии прирождена человеку; вера в Бога и вечную жизнь проявляется, в той или другой форме, во всем роде человеческом, составляя необходимейшее условие его существования. Полнейшее и совершеннейшее раскрытие и обнаружение этой веры совершается, без сомнения, при помощи Божией; но и сам человек не остается при этом бездеятельным. То или другое обнаружение этой веры, переход от низших форм ее к высшим и совершеннейшим все это совершается при участии самого человека, под влиянием законов естественного человеческого развития. Эти-то законы естественного развития человека, обусловливающие, в частности, и развитие религиозного чувства, и нужно иметь в виду при решении вопроса о религиозном образовании.

Первоначальные представления дитяти почти все основываются исключительно на воображении. Каждое дитя мечтает и оживляет мир явлений своей собственной жизнью, олицетворяет и идеализирует все его окружающее. Пониманию дитяти недоступны – ни дух без тела, ни тело без духа, ни внутренние силы без внешнего явления, ни внешнее явление без внутренних сил; для него ничего нет мертвого, все дышит жизнью; но жизнь эта познается им только в чувственной форме. На основании этого наблюдения, не следует дитяти в раннюю пору его жизни, по крайней мере до четырех лет, по недостатку в нем самосознания и способности непосредственно созерцать невещественное, внушать какие-либо сверхчувственные понятия о Боге, отношениях Его к людям и ко всему окружающему на земле, толковать о необходимости молитвы, и тем более диктовать ему слова молитвы¹⁶⁸. Если родители, как представители и охранители человеческого достоинства дитяти, позаботились о том, чтобы вывести его из того общемирового и, так сказать, стихийного состояния, в котором находится оно по рождении на свет, и возвести его на высоту избранной и возлюбленной Богом личности, при посредстве таинств крещения и миропомазания: то они исполнили относительно дитяти свой долг, так как в этом священном акте заключается первый и важнейший шаг для развития религиозного чувства дитяти. Далее, если они не лишали дитяти частого приобщения таинству Тела и Крови Христовой и, как естественные посредники между дитятей и Богом, как выразители религиозного состояния дитяти, при уходе за ним, каждый шаг свой освящали молитвенным призыванием имени Божия: то они верно понимали свою обязанность, наполняя религиозным чувством каждый момент жизни дитяти. Что же касается внешних средств, помогающих религиозному развитию, то в первые годы, сообразно с развитием души детской и степенью возбуждения ее религиозных потребностей, достаточно для дитяти, если оно видит и дома, и в храме св. иконы, лампадку и свечу, горящие пред иконами, видит, как близкие ему лица молятся, крестятся, и если иногда вместе с ними стоит на молитве, только без возбуждения к тому угрозами, побоями, а охотно, с любовью, с веселым лицом. Достаточно для малого дитяти, если оно на вопрос – «где Бог?» укажет на икону, на небо. Понять что-либо более того оно еще не в силах; излишняя же торопливость в религиозном развитии неизбежно ведет к формализму.

Далее, дитя переходит от игры воображения к познанию, от поэтического к теоретическому миросозерцанию. Тысячекратный опыт показывает, что все существующее и все совершающееся в мире имеет свое начало, свою причину и что причина настоящего всегда лежит в прошедшем. Но если спросить, откуда существующие теперь предметы получили бытие и если возвратиться назад, хотя бы чрез длинный ряд условий, чтобы найти начальную точку для всего условного, то мы напрасно будем искать ее в самом мире. Последний не может быть объяснен сам собою; первоначальная причина его лежит не в нем. Поэтому человек понуждается признать существо вне мира. Для мира необходим Творец: нет действия без причины, нет произведения без творца, нет закона без законодателя. Таким образом, мышление неминуемо приводит человека к верованию в Бога. Поэтому, когда появляется у дитяти сознание, когда оно начинает интересоваться всем окружающим, расспрашивает – откуда что и что значит то или другое, тогда пора и можно приступать к возбуждению в нем сознания потребности молиться Богу, пора сообщать ему понятия о Боге, что без Него и нас, и ничего бы не было на земле. Только нужно стараться, чтобы Бог был представляем дитяти не как отвлеченное, вне мира стоящее Верховное Существо, но как существо живое и беспрерывно действующее в мире, и притом действующее всегда благодетельно. Это весьма важно, если дитя, в раннюю пору жизни, получит понятие о Боге, как любвеобильном покровителе и защитнике; потому что такое понятие, и при дальнейшем развитии дитяти, вызовет в его сердце искреннюю и глубокую любовь к Богу и преданность Его воле. Пробуждение же благоговейной любознательности в дитяти нужно ценить дорого; оно доказывает, что во всем прекрасном Божием мире сердце его с удивлением чувствует присутствие высшей силы. Здесь лежат зародыши религиозного сознания и даются случаи навести дитя на представление о едином, всемогущем, премудром и всеблагом Боге. Если доступные только что пробуждающемуся уму представления о Творце дитя будет иметь; то смело, в урочный час, можно говорить ему: «дитя мое, иди, помолись Богу, поблагодари Его за проведенный день, за то что ты любовался Его творением – Его солнцем, Его зеленью, – и проси, чтобы и завтра не был ты лишен счастья жить и наслаждаться, молись Ему, – Он наш Творец и Промыслитель». Многократный опыт свидетельствует, что таким образом подготовленные дети, без всяких напоминаний, часто высказывают желание молиться Богу. Возбужденная искренняя потребность дитяти молиться Богу дает нам основание сообщать ему понятие – о Спасителе нашем, Его Пречистой Матери, Ангеле-Хранителе и, насколько возможно, уяснять начальные краткие молитвы. Непонимание дитятей некоторых выражений молитвы не должно смущать нас, лишь бы оно понимало существенное, – главное, чего достигнуть всегда можно.

Наконец, мы видим, что человек вступает в мир слабым и беспомощным существом и всю жизнь остается чадом заботы. Все в нем и вокруг него изменчиво и преходяще. Пристращается ли он сердцем к чувственным наслаждениям, – ему грозит пресыщение, болезнь и смерть; погружается ли в глубины науки, – его мучают противоречия и сомнения; посвящает ли себя практической деятельности, доля его – тяжкий труд и бесплодные усилия. И так как человек здесь, – на земле не имеет вечного пребывания и не находит ни невозмущаемого блаженства, ни достаточного просветления ума, ни удовлетворения своему нравственному сознанию; то он возлагает надежду свою на жизнь за гробом, на ту жизнь, в которой он ожидает исполнения всех желаний, разрешения всех недоумений, примирения всех несогласий. Таким образом чувство бессилия и зависимости и вера в загробную жизнь, прирожденные человеку, представляют практический мотив для религиозного развития, хорошую почву и в душе дитяти для развития религиозного чувства; так как у дитяти, когда оно станет приходить в разум, непременно развивается чувство слабости его и зависимости от других. Самые заботливые родители не в состоянии вполне обеспечить счастье, здоровье и жизнь своего дитяти; они сами подчинены высшей силе. Дитя не раз видит болезнь родителей, не может не знать того, что они могут и умереть и что оно может остаться беспомощным сиротой; видит, как хоронят мертвых, как горько плачут сироты-дети, и может понимать, как худо детям без родителей. Таким образом, бренность всего человеческого не может долго оставаться тайной и для дитяти, и потому мысль о необходимости высшей силы и Божией помощи, мысль о лучшей загробной жизни может быть доступна детскому уму и твердо ложиться в душе детской.

Таков, в общих чертах, естественный путь пробуждения и развития в дитяти религиозного чувства. Сообразуясь с ним и нужно держаться строгой постепенности как в возбуждении чувства и руководствовании деятельностью его, так и в сообщении религиозных понятий. При этом нужно остерегаться, чтобы не сообщить дитяти суеверных понятий, переходящих от поколения к поколению в рассказах о привидениях, ведьмах и домовых, разжигающих только детское воображение, чтобы не поселить в дитяти мечтательности, страсти к чудесному, и в тоже время не подорвать детской богобоязненности легкомысленными речами, ропотом на провидение, кощунством над священными предметами, возбуждением духа сомнения и критики в религиозном отношении. Необходимо для правильного развития религиозного чувства также и то, чтобы в приучении к молитве, к исполнению уставов церкви, к милостыне во имя Христово, к благовейному присутствованию при богослужении, употреблялись меры кроткие, проникнутые чувством любви и желания добра дитяти, без всякого принуждения и насилия, без малейшей тени запугивания, угроз, страха наказания и, по слову Апостола, без всякой раздражительности.

Все доселе сказанное касается семьи, лежит на ее ответственности. В таком духе, с такой осмотрительностью должна она воспитывать его к поступлению в школу. Не в обличение, а как опыт наблюдения, я должен заявить, что у нас в домашней религиозной подготовке детей замечаются следующие крайности. Во-первых, некоторые родители торопятся религиозным развитием детей и, нисколько не сообразуясь с возрастом их, употребляют меры строгости, ревности не по разуму, а оттого приучают детей к ханжеству, формализму, а иногда поселяют в них отвращение и отупение. Такие воспитатели усердно следят за тем, чтобы дети их твердо заучили библейские рассказы, выучили на память утренние и вечерние молитвы и, видимо наблюдая интересы, удовлетворяя требованиям школы, в существе дела приносят большой вред как детям, так и школе. Первые, напуганные трудностью механической заучки на память непонятных молитв, представляют школу и закон Божий чем-то страшным, сухим, мертвым; а последняя, в лице законоучителя, обольщаясь видимым знанием дитяти того, что требуется для поступления в тот или другой класс, успокоивается и допускает развиваться ложному направлению воспитанника. Следующий случай ясно покажет характер отношений к школе семьи, не заботящейся о пробуждении внутреннего, религиозного сознания дитяти, а преследующей только наружное благочестие, или же ограничивающей все дело религиозного образования механической подготовкой к поступлению в школу. Мальчик, державший экзамен по закону Божию в 1 классе, на вопрос – знает ли он молитвы, отвечал «все знаю», и указанную прочитал твердо, а на предложение прочитать одну из тех, какие читал дома утром и вечером, отказался, наивно заметив, что он молитвы учил и знает для поступления в гимназию. Здесь ясно высказывается непонимание интересов школы и неправильный взгляд на первоначальное религиозное обучение. Не в буквальной, механической выучке определенного курса закона Божия должно состоять приготовление в школу, а в живом, сердечном усвоении существенных истин веры и нравственности, к чему так способны восприимчивые, чистые сердцем малые дети, в пробуждении в них доброго чувства, расположения к закону Божию, а не в постоянном запугивании их, что это непременно нужно выучить на память, – иначе не примут в гимназию. Во-вторых, некоторые родители, держась противоположной крайности, по своей холодности к религии, откладывают религиозное образование детей до поступления их в школу, находя его одни преждевременным, а другие прямо ненужным. Дети таких родителей обыкновенно с трудом произносят слова молитвы, как что-то новое-дикое для них; славянский оборот речи, некоторые выражения для них совершенно непонятны. По всему заметно, что они в религиозном отношении нисколько не развиты, а молитвы учили потому только, что требуется гимназическою программой. Такая холодность родителей к религии непростительна; взгляд их на дело религиозного образования неверен. Напрасно откладывают они религиозное воспитание детей. Главнейшие части религиозного верования доступны и шестилетнему дитяти и необходимы ему. Зачем же давать ослабнуть и, может быть, даже заглохнуть религиозной жизни дитяти? «Если человеку в земной жизни его, – по совершенно верному замечанию одного педагога, – необходимо иметь непоколебимую опору для успокоения, неизменный идеал нравственности, яркий светоч уму: то мы должны с раннего возраста привести его к Творцу и снабдить якорем веры». Притом сердце дитяти, святыми таинствами присоединенного к Церкви; наиболее доступно действию благодати Божией. И если мы целые годы будем оставлять без внимания религиозные движения сердца дитяти, то житейские заботы и одностороннее рассудочное направление заглушат религиозную жизнь в самом зародыше, или наведут ее на ложный путь. В-третьих есть, к сожалению, и такие родители, которые своим собственным, ничем несдерживаемым скептицизмом, убивают в зародыше всякое религиозное чувство к детям. Так, при начальном религиозном обучении детей, вынужденные передавать им рассказы из библейской истории, при изложении событий, в которых видимо участвовала сила Божия, анализом своим и, нередко касаясь научного взгляда на событие, отрицанием чудесности факта, охлаждают детское чувство и уничтожают живое впечатление, поселяя в детской душе сомнение и раздвоение. Такие родители вообще не редко, легкомысленными разговорами, суждениями, от которых после сами готовы отказаться, в присутствии восприимчивых детей, вредят им, поселяя в них легкое отношение к предметам священным.

Которая из указанных крайностей вреднее для дела религиозного воспитания детей, сказать трудно; а неудовлетворительность религиозной подготовки детей, для поступления в школу, очевидна. Тем печальнее признать очевидность и достоверность этого явления, что первоначальная подготовка имеет очень серьезное значение для последующего религиозного развития; так как в семье, по причине чрезвычайной впечатлительности, восприимчивости детской натуры и по силе влияния на нее любящих и любимых родителей, и особенно матери, полагается крепкая основа ему. Как опыт показывает, после трех искренних бесед с воспитанником, поступающим в школу, можно сказать приблизительно верно, кто следил за первоначальным религиозным воспитанием дитяти, было ли участие матери или нет. Едва ли где-нибудь понимают так серьезно и верно домашнюю религиозную подготовку к школе и обращают на нее внимание, как в Англии. Составители отчета о средних учебных заведениях в Англии и Шотландии, представленного г. министру народного просвещения во Франции в 1867 году, замечают: «дети, поступающие в школу, почти все подготовлены, в семейном кругу, к покорному подчинению религиозному влиянию. Они уже усвоили себе привычку к молитве, они благоговейно читали Библию на коленях матери, и почти никогда не слышали нечестивых насмешек над верой. Англичане, даже неверующие, уважают религию своей страны, точно также, как и ее законы». Начальник одной английской школы, по свидетельству доктора Визе, путешествовавшего по Англии и Шотландии, обратился к молодым людям, имевшим поступить к нему, со следующим приветом: «я знаю, – сказал он, – что почти все вы еще в вашем родительском доме приучены к правильному чтению молитв и каждодневному чтению Библии». Может ли у нас законоучитель таким же образом и с такою же уверенностью обратиться к своим воспитанникам?

Но если семья, или по излишней ревности вследствие непонимания дела, или по непростительной холодности, или по увлечению шаткими теориями, иногда делает промахи в первоначальном религиозном образовании своих детей: то еще есть возможность устранить их, так как впереди целый период школьного образования, где обращается внимание и на обучение религиозное. Посмотрим, что делает и что может сделать школа.

Не менее ясные свидетельства о восклицаниях и рукоплесканиях проповеднику, в смысле одобрения его, мы находим и у блаж. Августина, в словах которого рукоплескания тоже осуждаются, хотя и не так строго, как у св. Златоуста. «Вы выслушали, – говорит он в 8 беседе на Евангелие от Матфея, – похвалили, – благодарение Богу. Приняли семя и за слово воздали. Но похвалы ваши отягощают нас и ставят в положение опасное. Терпим их и однако боимся, братие мои: эти похвалы суть только листья, а плод еще неизвестен». «Что я должен сделать сегодня, – восклицает он в другой своей беседе, – как не указать на свою опасность и вместе на свою радость. Опасность моя заключается в том, что я, внимательно следя за тем, как вы хвалите, не знаю, как вы живете. Бог знает, что в народной похвале я не столько нахожу удовольствия, сколько болезную и беспокоюсь о том, как живут те, которые меня хвалят. Я не желаю, отвращаюсь от похвалы людей, худо живущих; она доставляет мне не удовольствие, а боль. Похвалы от добродетельно живущих, если скажу, не желаю, то солгу; если же скажу желаю, то боюсь быть более пустым, чем солидным. Что же сказать? И не вполне желаю и не вполне не желаю. Не вполне желаю по тому, что боюсь, как бы не потерпеть беды от человеческой похвалы, не вполне не желаю потому, что могут оказаться неблагодарными те, которым проповедую». В подтверждение высказанного нами взгляда на значение восклицаний и рукоплесканий проповеднику можно привести и еще несколько свидетельств. Константину Великому, который часто говорил к народу, слушатели не однажды выражали свое одобрение криками. Об этом Евсевий передает в следующих словах: «если во время речи случалось касаться богословия, то он стоял прямо, с сосредоточенным лицом и говорил тихим голосом, с величайшим благоговением и скромностью. Когда же все выражали ему одобрение радостными восклицаниями, он обыкновенно мановением указывал, чтобы взирали на небо, благоговели и достойно чтили Царя всех Бога¹⁷⁰». Бл. Иероним в одном из писем своих к Непотиану рассказывает о Григории Богослове: «никогда наставник мой Григорий Назианзин на мою просьбу объяснить – что значит у евангелиста Луки суббота второ-первая, отвечал с шуткой: я научу тебя относительно этого предмета в церкви; там, где мне будет выражать одобрение весь народ, невольно узнаешь то, чего не знаешь; если же один из всех будешь молчать, то все будут осуждать тебя в глупости». О себе самом святой Григорий так писал в сновидении о храме воскресения: «одни превозносили нашу проповедь похвалами, другие были погружены ею в молчание и удивление, некоторые выражали одобрение словами, а иные чувствовали это только в своем духе, некоторые же шумели. Как волны, поднимаемые ветром». Об обычае восклицаний и рукоплесканий свидетельствуют наконец Исидор Пелусиот и Исихий Иерусалимский. Последний, например, в первом слове о похвале Девы Марии, говорит: «я, возлюбленные, замечая ваше рвение к слушанию божественных словес и горячую любовь к толкователю их, возымел особенное желание учить, будучи обрадован выражением вашего сочувствия. Ибо вы постоянно с рукоплесканием принимаете тех, которые готовятся к проповеди».

Но с другой стороны, восклицания слушателей во время проповеди были не одним только знаком выражения одобрения проповеднику; иногда ими имелось в виду показать, что слова проповедника поняты, или что слушатели догадываются, о чем он хочет вести речь. Когда бл. Августин, рассуждая в одной из своих бесед о трех способностях души – памяти, разуме и воле, высказал опасения, что по причине отвлеченности предмета слушателям трудно понять его, то последние тотчас же восклицаниями показали, что они поняли сказанное. Вот как сам Августин говорит об этом: «я трепетал, когда шел разъяснять и излагать вам это; ибо я беспокоился о том, что со своим высоким предметом буду недоступен для вас и покажусь вам скучным; а теперь вижу, что вы со вниманием и разумением не только усвоили сказанное, но и предупреждали то, что я хотел сказать». В другой раз, когда Августин сказал в своей проповеди: двоякие одежды церковь сделала мужу своему и когда слушатели при этом воскликнули, то он прибавил: «вы уже восклицаете, верю, что вы знаете, что означают двоякие одежды». Но бл. Августин – свидетель обычая, существовавшего на западе. Существовал ли подобный обычай и на востоке? Ответ, кажется, должен быть утвердительный. В подтверждение этого мы можем привести. Одно место из проповеди Павла, епископа Емесского, о воплощении Иисуса Христа, которую он произнес в присутствии Кирилла Александрийского. Когда проповедником сказаны были слова: «Итак Богородица Мария родила Еммануила», слушатели, чтобы показать, что они поняли и внять сказанному, прервали проповедника восклицаниями: «Вот та же вера, дар Божий, Кирилл православный! Это мы желаем слушать; кто не так говорит – анафема!»

Насколько верно, что слушатели восклицали в тех случаях, когда хотели показать, что они понимают проповедника, настолько же верно и то, что они восклицали и в случаях противных, когда т. е. не вполне понимали проповедника. Когда, например, блаженный Августин изъяснял псалом 147, то заметил, что слушатели не везде и не совсем ясно понимали его. «Почему вы зашумели все?» – обращается он к своим слушателям: «Я еще ничего не сказал, ничего не объяснил, только произнес стих, а вы уже восклицаете». На такое же поведение слушателей намекает и святой Златоуст в 30 беседах на книгу Деяний апостольских. Были и такие случаи, когда слушатели восклицали, например, при изображении предметов, оскорблявших их слух или возмущавших нравственное чувство и когда восклицаниями своими даже прерывали или совершенно останавливали проповедника; но это были явления редкие, случайные.

Переходим к самым формам восклицаний и рукоплесканий. Выражая восклицаниями сочувствие и одобрение проповеднику, слушатели называли его «православным, достойным священства, тринадцатым апостолом» и т. под. Блаженный Иероним в одном из писем своих (75) к Вигилянцию, между прочим, говорит: «Прошу тебя, вспомни тот день, когда ты назвал меня православным в то время, как я говорил проповедь о воскресении тела». Таким же эпитетом, как мы видели выше, назван был Кирилл Александрийский при проповеди Павла Емесского. О похвале и одобрениях, какие обыкновенно воздавал святому Златоусту константинопольский народ, так свидетельствует жизнеописатель его Георгий, патриарх Александрийский: «все дивились мудрости, дарованной ему от Бога, и той легкости, с какою он разрешал места в божественном писании, представлявшиеся трудными для понимания и толкования, и рукоплескали ему, восклицая: во истину ты достоин сего священства и тринадцатый из апостолов!»

Чтобы указать на способы рукоплесканий, мы приведем выдержки из тех же свидетелей – Иеронима и Георгия Александрийского. Первый в том же письме к Вигилянцию говорит: «вспомни тот день, когда во время проповеди моей о воскресении тела ты припрыгивал, хлопал рукой и топал ногой» и т. д. Георгий Александрийский, характеризуя отношения слушателей к проповедям Златоустого, говорит: «удивлялись мудрости, данной ему от Бога…., по сему и рукоплескали ему, другие бросали свои плащи и платки, третьи стучали о свои мечи». Можно даже полагать, что нередко проповедникам воздавались и такие знаки уважения, какие имели место только в театрах. На это указывает Евсевий Кесарийский, когда передает о Павле Самосатском, что он домогался от своих слушателей восклицаний и рукоплесканий. Из слов Евсевия видно, что этот гордый и честолюбивый человек, считал за обиду для себя, если во время проповеди слушатели не прерывали его одобрительными возгласами и рукоплесканиями. Вот что именно говорит Евсевий: «Павел, говоря к народу, водил правой рукой, ударял о бок, бил ногой и с шумом трогал скамью. От слушателей он ожидал не благорасположения и рукоплесканий только, но, по театральному обыкновению, бросания платков и шума. Этого домогался он не только от мужчин, но и от женщин. Если же кто из слушателей считал более приличным воздерживаться от чрезмерного крика, то он принимал это за обиду»¹⁷¹. Св. Иоанн Златоуст в 30 беседе на книгу Деяний апостольских, если и не имел в виду Павла Самосатского, то во всяком случае показал, что были и подражатели ему, которые домогались от слушателей подобных же знаков одобрения.

Но если слушатели не считали неприличными во время проповеди, при известных случаях, возгласы и шум, то с другой стороны считалось весьма неприличным не дослушать проповедь до конца.

Древние верующие строго наблюдали, чтобы до окончания проповеди никто не выходил из собрания. Относительно этого на IV Карфагенском соборе (прав. 24) было постановлено: «когда священник проповедует в церкви, то всякий, кто в это время выйдет из собрания, да отлучится». Хотя это правило, обратившее на себя внимание ученых, и нельзя разуметь в смысле великого отлучения, тем не менее оно дает понять, что подобное невнимание к проповеди грозило лишением известного рода общения с истинно-верующими.

Р-в

Кроме официальных заседаний, на конгрессе было два заседания публичных, имеющих целью популяризовать начала, руководящие старо-католическим движением. На первом таком заседании присутствовало около 3000 человек. Между другими ораторами на этом заседании говорили: один из священников утрехтской церкви об отношениях утрехтской церкви к германской, и швейцарский делегат Вебер из Люцерна об успехах старокатоличества в Швейцарии и о единении швейцарских старокатоликов с германскими. Но наибольшее внимание обратила на себя речь о. протоиерея Васильева, сказанная им за обедом, данным после этого публичного заседания и служившим как бы его продолжением. Поздравив конгресс с достижением полной организации германской церкви, достопочтенный о. протоиерей заметил, что эта организация носит на себе черты апостольские и основана на тех же началах, которые всегда признавала и поныне признает церковь восточная. «Вы имеете в вашем епископе выразителя вашей общей веры, вашей любви. Ваша жизнь слита с ним. Дай Бог, чтобы вы всегда могли, как вы можете это теперь, говорить словами некоторых актов об избрании епископов: мы избрали себе мужа по сердцу своему. Участие мирян в управлении церковью, принятое вами, дает гарантию, что вас не оставит тот дух, который оживляет ныне малое стадо германской церкви. Но во всяком случае практика других должна служить наставлением для тех, кто думает делать дело солидно. Новой церкви, вступающей на почву истинной Церкви, нужно принять не только ее принципы, но познакомиться со способами применения этих принципов в церкви восточной». «Епископ Рейнкенс, Кноодт и др., – прибавляет корреспондент, – обступили оратора, пожимая ему руки и повторяя его слово: «солидно», с замечанием, что действительно эту солидность их церковь приобрести может только от поддержки церкви восточной».

В воскресенье, 2 сентября в 9 часов утра совершено было епископом Рейнкенсом торжественное богослужение в церкви блаженного Августина, а с 3 до 7½ часов по полудни происходило второе и последнее публичное заседание конгресса в палате собора. Церковь была украшена растениями и цветами. Над входом красовались в зелени слова Евангелия: «Молитесь убо господину жатвы, да низведет делатели на жатву свою». Пел, и очень хорошо, любительский хор. Народа было много. После евангелия на кафедру взошел епископ в белой срачице с омофором на плечах. Прочитав текст из апостола: да не по плоти, а по духу ходим, и из дневного евангелия историю воскресения сына вдовы Наинской, он развил следующую мысль: Иисус Христос воскресил сына вдовы Наинской и воскресил его юношей. Тот же Иисус воскресил и маленькое стадо церкви германской для нашей матери святой кафолической Церкви и воскресил его в юношеской свежести и чистоте Церкви апостольской. Итак, если Христос не только воскресил нас, но и совознес с Собою на Небеса, то горняя мудрствуйте, ищите вышнего отечества, где правда живет, и, как граждане этого отечества, еще здесь на земле творите его законы, не по плоти, а по духу ходящие. Публичное заседание открылось блестящей речью профессора Вебера из Бреслау. Указав на политическую сторону старо-католического движения в Швейцарии и определив соотношение между религиозной и политической жизнью, оратор перешел к определению характера деятельности церкви. Ее задача столько же воспитательная, сколько и образовательная. Сообщая здравое, целостное мировоззрение, она делает в человеке это мировоззрение рычагом его воли, его деятельности. Превосходно было его объяснение слов ап. Павла: аще языки глаголю, аще тайны вем вся, любве же не имам, ничтоже есмь – в том смысле, что одно знание не делает человека нравственным. Речь следовавшего за тем оратора, баварского демократа Фёлька, из Аугсбурга, была скорее политического, чем религиозного характера. Он видит в старо-католическом движении лишь проявление одной и той же исконной вражды или борьбы германизма с романизмом. Эта речь вызвала неприятное недоразумение. Не поняв в чем дело, французский пастор Эдмонд Прессансе и отец Гиацинт оставили залу заседания. По окончании речи президент Шульте, поблагодарив оратора, должен был попросить собрание восклицанием засвидетельствовать, что Франция ничуть не была задета, а тем более оскорблена. «Наше движение не имеет в себе ничего политического, – сказал он, – но всякий свободен рассматривать его, с какой ему угодно стороны».

Профессор Фридрих из Мюнхена, занявший трибуну при оглушительных криках, представил собранию популярное изложение истории возникновения и развития догматических притязаний папства, причем указал, какие употреблялись для подкрепления их недостойные меры и даже ложь – как, например, один папа заявлял в послании к епископам, что ни один апостол, кроме Петра, не был на западе. Далее речь профессора была лишь блестящей популяризацией истин, высказанных в окружном послании восточных патриархов в 1848 году относительно неосновательности папских притязаний. Высказав радость по случаю избрания епископа старо-католической церкви, которая вследствие этого является совершенно независимою от Рима и может даже не думать о папе, оратор опроверг все доводы, какие представляются в пользу авторитета папы над старо-католическою церковью. Только что профессор Фридрих оставил трибуну, на ней, при троекратном «Hoch!», явился сам президент конгресса, Шульте. «Одному ученику, – начал он, – на экзамене предложили вопрос о вездеприсутствии Божием. Ученик находил это присутствие везде, где у него ни спрашивали. Но вот ему дают вопрос: «А в Риме?» – «Нет, отвечал бойко ученик, там Его наместник». Итак, почему же Бог не присутствует в Риме? Ответ: Рим, как столица империи, с провозглашением Константином Великим христианства, вместо того, чтобы при новых обстоятельствах стараться ввести дух христианства в государственные учреждения, сам усвоил себе взгляд и обычаи языческого государства. Восток делился на несколько провинций: и политической централизации там не знали, и обычаи римской конституции не имели для них силы. Запад же весь составлял лишь одну провинцию – римскую или итальянскую с Римом как центром и с обычаями римской цивилизации. Поэтому папе легко было, пользуясь правом епископа митрополий, признать себя представителем всего запада. Заставив молчать народ, епископы лишили всех канонических прав и подводимое им духовенство организацией капитулов, наконец папа лишил епископов и их власти. Все это было развито оратором ясно, отчетливо и прекрасно изложено. Последним на трибуну взошел, также при троекратном «Hoch», епископ Рейнкенс. Изложив причины запрещения римской церковью читать народу Библию, он заключил свою речь словами: «Как епископ ваш, объявляю вам, что не существует никакого запрещения читать священную книгу». При громе рукоплесканий и кликов дошел епископ до своего места, и президент объявил конгресс закрытым.

Вечером в тот же день назначено было интимное собрание предводителей движения в покоях епископа. Из гостей приглашены были только аббат Мишо и представители русской церкви, к которым, и особенно к протоиерею Васильеву, как замечает корреспондент Московских Ведомостей, вожди старо-католического движения относились наиболее радушно и принимали как своих. Вcех собравшихся было 20 человек. Отец протоиерей Васильев был встречен самым лестным вниманием. За трапезой, предложенной усердием одной нашей соотечественницы, толковали об общении народов и о только что принятом решении конгресса учредить комиссию для изучения восточной церкви. В виду такого направления собрания, отец Васильев встал и произнес следующего содержания речь: «Благо нам, мы дошли уже до братского преломления хлеба вместе. Не посетуйте на нас, что задолго до этого момента мы принимали участие и очень, очень сильное в столь богатой трапезе вашей учености. Теперь ваша очередь пожаловать к нам на пиршество живого учения единой нераздельной Церкви, на почву, на которую вы всходите и с пажитей коей мы никогда не сходили. Я уже имел случай сказать, что мы приходим к вам без всякой задней мысли. Не дух прозелитизма влечет нас к вам, а сознание, что, работая вместе в вертограде Божием, мы можем быть полезны друг другу. Присутствуя при ваших работах, мы видели, что могут сделать вера, знание и любовь христианская. Мы имеем полное доверие к вам, – имейте же его к нам. Дело разделения было легко, а дело соединения будет трудно, очень трудно. Сколько предрассудков, сколько предубеждений предстоит преодолеть. Но мы убеждены в вашем прямодушии, а вы в отсутствии у нас всяких помыслов прозелитизма; это соединение возможно и вполне возможно. Да благоволит Бог!» «Маленькое общество, – говорит корреспондент, пришло в волнение. Обыкновенно сдержанный президент конгресса закричал: «Vater Wasilieff lebe hoch, hoch, hoch!». Все высказывали, что недостаточно ограничиваться частными приветствиями, что нужно вступить в официальные сношения с церковью восточной, что учреждение при синодальном управлении особой комиссии для сношения с Россией поставит дело на практическую почву и что эта комиссия начнет свою деятельность еще в нынешнем году».

В заключение не можем не заметить, что на Констанцком конгрессе сделано не мало заявлений, подающих надежду на благоприятное решение вопроса и о сближении старокатоликов с православной Церковью. Кроме замечательного сочувствия, оказанного на конгрессе представителям русской церкви и особенно о. протоиерею Васильеву, ручательством этого служит учреждение субкомиссии, имеющей специальной целью изучение восточной и русской церкви. И представители нашей науки и общества, – с радостью видим мы, – идут на встречу этому стремлению старокатоликов. «Гражданин» сообщает, что на днях было заседание комитета С.-Петербургского отдела общества любителей духовного просвещения, на котором шла речь о послании, полученном от старокатоликов, которым комиссия, специально учрежденная с целью слияния с нашей церковью, обратилась к Обществу с рядом вопросов, требующих разрешения¹⁷³. «Мы слышали, – говорит «Гражданин», – что никто более председателя этого Общества не проникнут сознанием всей важности этого дела, и что вследствие этого к поставлению ответов на эти вопросы, предложенные комиссией старокатоликов, будут приглашены все сведущие и авторитетные в этом предмете лица.

В.

Об издании «Православного Обозрения» в 1874 г.

В следующем 1874 году Православное Обозрение будет издаваться – под редакцией свящ. Г. Смирнова-Платонова, при участии свящ. А. Иванцова-Платонова и П. Преображенского – по прежней программе, в том же духе и направлении, как велось доселе.

Годовое издание Православного Обозрения состоит из двенадцати книжек, выходящих ежемесячно, каждая в объеме от 12 до 15 печатных листов. Подписная цена: 6 р. 50 к., – а с доставкой на дом и пересылкой в другие города 7 р. сер. Подписная цена с «Указателем» к Православному Обозрению за одиннадцать лет – 8 р. с перес.

Подписка принимается: в Москве, в редакции журнала, Остоженка, приход Нового Воскресения, дом свящ. Смирнова-Платонова, – и у всех известных книгопродавцов в Москве и Петербурге. Иногородные благоволят адресоваться со своими требованиями исключительно так: В редакцию Православного Обозрения, в Москве.

Подписка на «Православное Обозрение» 1873 года продолжается

Полные экземпляры Православного Обозрения за прежние годы можно получать по следующим пониженным ценам: 1861, 1862, 1863 и 1864 годы по 2 р. без перес., 1865, 1866 и 1869 – по 3 р. без перес., 1867, 1868 и 1871 – по 4 руб. без перес., 1870 и 1872 по 6 руб. без перес., а за двенадцать лет 1861–1872 сорок рублей без перес. На пересылку за каждый годовой экземпляр прилагается за 6 ф., а за 12 лет за 60 фунтов – по расстоянию. Выписывающие «Православное Обозрение» за все прежние годы получают «Указатель» бесплатно.

Б

По вопросу о религиозном образовании в школе, я в общих чертах укажу, какими средствами к религиозному образованию своих учеников располагает школа с курсом гимназическим и при каких условиях средства эти могут достигать своей цели.

Наша русская школа с курсом гимназическим располагает следующими средствами. Дело это поручается ближайшим образом законоучителю – священнику. Для изложения предметов, входящих в состав так называемого закона Божия, предлагается строгая система: оно начинается историческими библейскими рассказами, продолжается изъяснением православного богослужения и истин христианских и оканчивается передачею важнейших событий церковной истории и истории русской церкви, с дополнением к этому, в последние два года, повторения катехизиса с более обширным богословским развитием и истории Церкви, преимущественно русской. Такая система и программа дают возможность естественным, последовательным, прочным путем посеять в детской душе отвлеченную христианскую истину, и затем сделать ясными для воспитанников судьбы Божии в Церкви для сохранения истины и спасительного действия ее на род человеческий. При изложении уроков по закону Божию естественно открывается возможность нравственного пастырского влияния законоучителя на воспитанников. Дополнением к урокам, как основанию школьного религиозного образования, служит присутствование воспитанников при богослужении, которое, располагая их к молитве, возбуждая благоговение, вместе с тем побуждает их перечувствовать, пережить все то, что ими видится и слышится в храме Божием. Присутствование при богослужении, во всяком случае, оказывает благодетельное воспитательное влияние, так как порядок, обычай и навык приносят в свое время благословенный плод, даже бессознательно и против воли. Наконец, в последнее время, ведомство министерства народного просвещения, в виду необходимости равной подготовки воспитанников для правильного и успешного преподавания им закона Божия, увеличило число уроков именно в приготовительном классе, и тем самым устранило недостаток первоначальной домашней подготовки к достаточной полноте и единству.

Очевидно, что наша школа относительно преподавания закона Божия поставлена в благоприятные условия, и с своей стороны делает что возможно и желательно. Но все средства ее, при всей целесообразности их, могут быть хороши только при известных условиях: если прилагаются они к детям, хоть без запаса сведений по закону Божию, но с чистым, в простоте верующим, сердцем, если божественное семя бросается на добрую почву, и если законоучитель встречает сочувствие и поддержку, как в товарищах по образованию детей, так главным образом и в той среде, в которой живут они. Последнее условие очень важно; при отсутствии его и ревностная, совершенно правильная в религиозно-педагогическом отношении, пастырская деятельность законоучителя будет малоуспешна.

Конечно, законоучитель прежде всего сам должен твердо помнить, что преподавание закона Божия имеет ближайшее отношение к главной цели христианского воспитания, да совершен будет, по слову апостола, Божий человек на всякое дело благое уготован (2Тим.3:17); и потому он не должен поставлять целью своего преподавания одно только сообщение религиозных сведений, которое нужно понимать только как средство, но и религиозно-нравственное укрепление учащихся и приведение их к исповеданию св. православной веры не устами только, но и сердцем. Далее, при своем искреннем, живом благочестии, обращая внимание на каждое проявление сердечного настроения детей и часто обращаясь к молитве, законоучитель не должен забывать, что и относительно преподавания закона Божия, как учебного предмета, есть некоторые особые требования здравой педагогики. В силу этих требований законоучитель должен наблюдать следующее: объяснение молитв и требование отчета по этому предмету от детей не должно иметь характера школьного, сухого обучения, а мудрого – отеческого руководства к святому делу молитвы; по св. истории должен быть ясный, живой, осмысленный рассказ, не удовлетворяющий только любознательность, но и оказывающий религиозно-воспитательное действие; при объяснении богослужения должен иметь в виду не только обрядовую сторону и изъяснить смысл богослужения, но вводить воспитанников в самый дух его и располагать к разумному, благочестивому исполнению молитвенных действий; при объяснении истин веры и правил нравственности христианской должен заботиться не о том только, чтобы дети на память заучили, твердо знали основные истины, а чтобы уроки его нравственно укрепляли и усовершенствовали детскую волю, очищали и облагораживали чувство детей, возбуждая в них веру живую и действенную, при которой немыслимо разногласие между знанием и делом. Вообще должен позаботиться, чтобы преподавание закона Божия было не столько учебным предметом, сколько развитием основ христианской жизни и деятельности в воспитанниках, на что и обращено, в последнее время, внимание ведомства министерства народного просвещения. В этом отношении пример английских школ, хотя и доведших это дело уже до крайности, заслуживает внимания. Помещение закона Божия в программах наряду с науками и положение его, как соподчиненного предмета учения, так же как, например, физики и т. п., противно английским понятиям. Наставление в деле религии находится в непосредственном отношении к Библии; там не дают ни особенных трактатов о веро- и нравоучении, ни особенных уроков из церковной истории, и т. п. Перед уроками там каждодневно бывают молитвы из церковного молитвослова, а потом и в классе главным образом обращается внимание на Св. Писание, Ветхий завет которого читается по переводу 70 толковников, а Новый по подлинному греческому тексту.

Допустим, что все указанные желаемые и предлагаемые, как идеал, требования выполнены; законоучитель именно таков, каким он должен быть. Но что он сделает сам, беседуя с воспитанниками, уча их два часа в неделю, если только нет поддержки в тех лицах, которые более и чаще его видятся с детьми, т. е. преподавателях других наук и начальствующих, и главным образом в тех, среди которых живут дети, т. е. в семье. Если вообще в деле образования юного поколения важно дружное, согласное стремление к определенной, выясненной цели; то тем более это необходимо в святом деле религиозного образования детей, так как, по общему педагогическому правилу, в приучении к добродетели главные учителя – личное влияние, пример, содружество и общество. Полное проникновение воспитанников духом религиозным возможно только тогда, когда религиозное чувство будет главным и общим настроением всех, более или менее влияющих на развитие учащихся, когда каждый учитель будет сознавать себя вместе и духовным наставником, а не сложить с себя этой обязанности, предоставляя ее, как специальность, законоучителю, хотя нельзя не согласиться с тем, что в обширной области религиозных верований есть предметы, объяснение которых специально принадлежит ему. Трудно, конечно, провести грань, где начинается специальная деятельность законоучителя, трудно обозначить предметы, о которых следует беседовать с учениками и учителю. В этом случае лучшим руководителем могут служить: искреннее религиозное чувство самого учителя, которое скажет, где уместны и где неуместны рассуждения, и разумные дружеские или отеческие его отношения к воспитанникам, при которых немыслима неискренность. И собственно говоря, участие учителей в деле религиозного воспитания требуется не в беседах о религии, особенно в обыкновенном разговоре, а в общем настроении их духа, личном влиянии их, т. е. сущность дела здесь заключается в том, насколько учитель сам проникнут внутренним религиозным сознанием, насколько сам верует, или же относится к делу только формально, внешним образом. К каким результатам может привести, например, следующее обстоятельство: законоучитель, по долгу пастыря, убеждает детей ходить в церковь, быть на богослужении, а родители сами остаются дома и дитяти дают практический совет: «Останься дома, в церковь не ходи, употреби время с пользой, приготовь урок, это лучше будет»… Или, что может сделать законоучитель, если дитя на вопрос его, почему оно не читает дома молитву пред обедом и после обеда, отвечает: «Никто не читает, самому неладно, смеются надо мною». А откуда в современном, юном поколении дух сомнения, критики, отрицания в религиозных вопросах? Никак не из школы, не из книг нового направления, хотя и это отчасти есть, а прямо из семьи. Семья всего чаще незаметным для нее образом и конечно не намеренно порождает и поддерживает этот недобрый дух. Неосторожность, легкомысленность всему причиной. Часто, не замечая присутствия детей и нередко замечая, да не придавая тому значения, говорится при них в беседе с другом, иногда для красного словца, что либо прямо подрывающее детскую веру. Нередко дозволяется и детям принимать участие в разговорах старших, и сметливость детей, вмешательство их в религиозные споры и вообще рассуждения старших, принимаются за признак необыкновенного ума, между тем как портят детей, делая их пустыми резонерами и несозрелыми умниками. Следствием этого и бывает обыкновенно, что юноши, в беседах о религиозных предметах, любят пытливо предлагать вопросы: «Зачем это, правда ли это, как же это так…» и т. п. Явный знак, что внутренний детский мир нарушен, сомнение заронилось и, вместо святого, чистого и искреннего чувства религиозного, в юной душе явилось резонерство, холодность, или же индифферентизм. Конечно, в большей части случаев всегда можно заметить, по тону вопроса, из каких побуждений вытекает он, – есть ли он следствие любознательности, желания разъяснить дело, или же пустое, праздное любопытство, скептическая пытливость. Кстати заметить, что религиозные прения, ради праздного любопытства и особенного желания умничать, а также преждевременное знакомство с отрицанием и даже христианской апологетикой против современного неверия, очень вредно действуют на религиозное чувство; что все эти крайне дешевые и поверхностные рассуждения не уясняют дела, а позволяют только вторгаться в область веры с рассуждениями холодного рассудка. Опыт показывает, что юноши-охотники потолковать о религиозных вопросах догматического характера, по-видимому интересующих их, в существе дела ни мало не заинтересованы ими; на поверку выходит, что они любят только разглагольствовать и умничать, а прочитать истинно-серьезные труды и исследования по этой части не хотят. В Англии, напр., при всей свободе развития, какую учителя предоставляют ученикам, позволяя разрешать самые сложные вопросы и выбор предметов для рассуждения не подчиняя контролю, однако же воспрещаются богословские прения. Действительно, рассуждения о предметах веры, по существу дела, немыслимы; вера, и знание, созерцание и опыт, чувство и мысль – понятия не совместимые¹⁷⁵. К чему споры, рассуждения, словопрения, когда есть разрешение недоумений в божественном Откровении?! Но, что же делать в самом деле, когда религиозные сомнения, недоумения смущают юный ум, не дают покоя душе? Так как недоумения и сомнения этого рода есть плод знания, отрешившегося от жизни: то естественный путь облегчить себя от тяжести такого знания – это обратиться к практической деятельности, к деланию добра, по заповеди Христовой, которое непременно окажет свое влияние, и вслед за тем принесет свет и покой душе. «Когда я не понимаю, – говорил один английский педагог, – почему в таинственных судьбах человека одним суждено одно, а мне другое, то Господь отвечает мне на мои недоумения: «что тебе до них? иди по Мне!» И этим путем Он изводит меня от света в свет. И вот, как благословенные плоды благоустроенной деятельности являются на одном человеке; так можно их открывать и в целом народе». Еще яснее и определеннее говорит нам по этому поводу святой апостол Иаков. Когда, в его время, появились лжеучители, желавшие осквернить истину христианскую некоторыми учениями о начале зла, сравнивая его с началом добра, он в своем послании напоминает верующим, что «лучше хорошо поступать, чем много говорить, что, вместо того чем представлять совершенство в теориях, гораздо лучше помогать несчастным и хранить себя от пороков».

Вот я изложил, хотя в общих чертах, те условия, при которых возможно правильное религиозное развитие, и нахожу, что оно возможно только тогда, когда начальное религиозное воспитание в семье, под ближайшим надзором матери, будет разумно, когда своевременная, состоящая в религиозном обучении, подготовка к поступлению в школу будет толковая – без ревности не по разуму, без холодности и скептицизма, когда школа, общими силами с законоучителем, возьмется за дело дружно, преследуя не столько учебную часть, сколько живое религиозно-нравственное влияние на детей, когда наконец семья не будет препятствовать, ненамеренно или намеренно, противодействовать школе, а будет сочувственно преследовать ее интересы, когда требования школы будут требованиями и семьи. Надеюсь, что я достаточно ясно представил, что наша семья и наша школа далеки от выполнения этих условий, что, помимо разлада семьи со школой, во взгляде на религиозное обучение и воспитание, и та и другая у нас не достигают желаемой цели, должны сознать свою несостоятельность. Общество не может не сознавать, что в воспитании нашего молодого поколения заметен значительный пробел, что результаты, к которым приводила и приводит наша система религиозного воспитания, не отрадные. Что же нам делать? Спокойно сложить руки и выжидать, что будет дальше? Такое состояние не хорошо. Уже и то печально, что, как надеюсь, не могли не заметить, что за примерами нормальных отношений семьи к школе, в деле религиозного воспитания и обучения, приходилось обращаться за море в Англию, которая по праву служит нам примером в деле воспитания истинных граждан и патриотов. Если мы уже не можем проникнуть в семью и изменить ее взгляд на религиозное воспитание; если не можем изменить общественного, видимо холодного, отношения к этому святому делу: то, по крайней мере, общими школьными силами возьмемся за дело дружно, согласно. А Бог даст, я не теряю надежды, и семья примкнет к нам; а тогда, с надеждою на улучшение дела, братски подадим друг другу руки и, с Божией помощью, пойдем к той цели, какая заповедана нам Спасителем нашим в Его первосвященнической молитве к Отцу небесному, чтобы сохранить и возвратить детей Тому, Кто их дал нам чистыми и невинными, чтобы каждый из нас – отец и мать, воспитатель и учитель, могли сказать пред всемирным Судиею: «вот я и дети, которых мне дал Бог».

Отношение епископа к власти соборной

Другое апостольское правило, определяющее отношения епископа к власти соборной, есть 36. Оно читается так: «аще кто, быв рукоположен во епископа, не приимет служения и попечения о народе, ему порученного: да будет отлучен, доколе не приимет оного. Такожде и пресвитер и диакон. Аще же пойдет туда, и не будет принят, не по своей воле, но по злобе народа: он да пребывает епископ, клир же града того да будет отлучен за то, что такового непокоривого народа не учили».¹⁷⁷

Это правило развивает ту же самую мысль, какая заключается в 30 апостольском правиле, разобранном нами в предыдущей статье, именно: мысль о подчинении епископа соборам. Хотя в нем, так же как и в 30 правиле, о соборе не говорится ни слова, но очевидно, что здесь под властью, поручающею рукоположенному епископу попечение об известной пастве, разумеется именно власть соборная; ибо, кроме сей последней, в правилах апостольских не указывается никакой другой, которая бы начальствовала над епископом. В 17 и 18 правилах Антиохийского собора, которые суть не что иное, как разъяснение и перифраз 36 правила Апостольского, начальствующая над епископом власть прямо называется «совершенным собором тоя области», т. е. поместным собором, правильно составившимся под председательством митрополита.

Что же именно прибавляет это правило к требованиям 30 правила относительно подчинения епископа собору?

30 правило Апостольское, запрещая приобретать епископскую власть посредством мирских начальников, внушает, чтобы эта власть приобреталась исключительно от областного собора; а 36 правило требует, чтобы законно приобретенная от собора власть проявлялась только в той пастве, какую собор назначит. Такое дополнение к предыдущему правилу весьма необходимо было сделать для предупреждения недоразумений и беспорядков, легко могущих возникать от разных обстоятельств. Принявший рукоположение епископское становится в ряд членов собора как лицо, совершенно им равное по своим правам. При развитии самомнения, в некоторых личностях могла родиться мысль, что они уже свободно могут относиться к месту своего служения и оставлять его, если оно чем либо им не понравится. Особенно этого можно было ожидать в первые три века христианства, когда положение епископов бывало крайне затруднительно, ибо на них, как представителей христианства, первее всего устремлялись гонения со стороны врагов Церкви – язычников и иудеев, да и самые паствы, в то время часто не имевшие надлежащего благоустройства, вызывали епископов на чрезвычайные труды.

Апостольское правило, предупреждая такое неповиновение распоряжениям соборной власти, объявляет отлучение неповинующагося оной: «аще кто, быв рукоположен во епископа, не примет служения и попечения о народе, ему порученного; да будет отлучен, доколе не примет онаго». Здесь под отлучением разумеется только запрещение священнослужения и притом не как мера карательная, а как мера исправительная: «доколе не примет онаго». Одумавшийся и подчинившийся требованиям собора, тотчас возвращал свои права, не испытывая более никаких неприятных последствий своего непослушания; а остающийся в своем упорстве должен был оставаться и под запрещением. Не видно, чтобы правило Апостольское требовало таких епископов совсем лишать сана.

Впоследствии Церковь проявляла гораздо большую строгость в отношении к епископам, произвольно оставляющим порученные им паствы. Из послания Третьего Вселенского собора к собору Памфилийскому, по поводу отречения митрополита Евстафия от кафедры, видно, что сей последний подвергался опасности совсем потерять свой сан. А Двукратный собор своим 16 правилом постановил: «не хотящих пасти вверенную им паству и удаляющихся от ней более шести месяцев совсем лишать сана архиерейского».

Такое требование, высказанное в Апостольском правиле и усиленное последующими канонами Церкви, вполне согласно с правдой. Избрание во епископа могло происходить против воли избираемого; но рукоположение никогда в Церкви не совершалось насильственно. Избранный мог отказаться от него. История представляет нам много лиц, которые, по избрании во епископа, отказывались от епископского рукоположения. И это, как видно из 10 правила Василия Великого, отнюдь не вменялось им в вину, ибо происходило из чувства смирения, из сознания своих немощей и недостоинств. Отцы собора, не подвергая таких лиц суду, позволяли себе только убеждать и упрашивать их. Но коль скоро принявший рукоположение отрекался от служения и попечений, соединенных с епископским саном, – он очевидно становился виновным и пред высшей церковной властью, и пред судом своей совести. Ибо до рукоположения он имел время обдумать трудность возлагаемых на него обязанностей и самым принятием рукоположения выразил согласие нести возлагаемое на него бремя. Отступать назад, в таком случае, тоже значит, что быть неверным своему слову и легкомысленно относиться к рукоположению. А это недостойно епископского сана и неминуемо должно сопровождаться строгостью суда церковного.

Правда, в древние времена случалось иногда, что в сан епископский рукополагали без определенного назначения на какую-нибудь кафедру, а в ожидании открытия вакантного епископского места; и вдруг потом этим епископам выпадал жребий служения в местах, занятых язычниками или еретиками, или в местах, пораженных какими-нибудь бедствиями и потому представляющих новому епископу такие трудности, каких он и не ожидал, принимая рукоположение. Но все это не могло служить извинением для отказывающихся от назначений высшей церковной власти. Принявший епископский сан должен быть образцом благодушия, самоотвержения и покорности высшему призванию. А если таких качеств не имеет, то не должен и пользоваться епископской честью, чтобы не навлекать нареканий на епископский сан.

36 правило апостольское признает только одну уважительную причину не принимать порученного служения и попечения о пастве, именно ту, когда рукоположенный пойдет в назначенное ему место, и там его не примут. Подобные случаи в древние времена, когда народу дозволялось иметь участие в избрании своих пастырей, повторялись нередко; народ или по грубости и невежеству, или по наущению еретиков и других врагов Церкви, не хотел иногда принимать к себе пастырей достойных, и хотел самовольно распоряжаться избранием себе епископа. В таких случаях не принятые, как совершенно невинные, уже не подлежали епитимии, определенной 36 правилом апостольским: «аще же, – говорится в этом правиле, – пойдет туда и не будет принят не по своей воле, но по злобе народа: он да пребывает епископ», т. е. сохраняет честь усвоенную сану и совершает священнодействие с преимуществами, свойственными епископу. Понятно, что власть управления, соединенная со званием епископским, в нем не могла уже проявляться, так как он останется без паствы. Но то, что при апостолах и во времена ближайшие к ним понятно было само собою, впоследствии потребовало особенного разъяснения. В 18 правиле Антиохийского собора говорится: «аще кто поставленный во епископа, не пойдет в тот предел, в который он поставлен не по своей вине, но или по непринятию его народом, или по другой причине от него независящей, таковый да участвует и в чести, и в служении епископском, токмо ни мало не вмешиваясь в дела Церкви, где пребывает, и да ожидает, что определит о нем совершенный собор тоя области, по представлении в оный дела». Анкирский собор, в своем правиле 18 о правах таких номинальных епископов, выражается еще определеннее. Он говорит: «аще восхотят они с пресвитерами сидети, где прежде были пресвитерами, не отымати от них сия чести». Это не значит, что епископ мог быть низведен опять на степень пресвитера, что невозможно и положительно воспрещается правилами вселенской Церкви, как видно из 29 правила IV Вселенского собора. Это значит только то, что он, как неимеющий права садиться на кафедру епископа той епархии, или в чем либо действовать в ней своей властью, должен был оставаться там лицом второстепенным, как бы наряду и на правах пресвитеров. А так как в первые века христианства при каждой кафедре бывал так называемый совет епископский, состоящий из старейших пресвитеров, то номинальный епископ мог занимать место в этом совете среди пресвитеров, сохраня, конечно, такое же отношение к председательствующему местному епископу, как и прочие пресвитеры, заседавшие в этом совете.

Все такие разъяснения упомянутых слов Апостольского правила о значении епископа, оставшегося без паствы, не по своей вине, а по злобе народа, вызваны были, как видно из 18 правила Анкирского собора, предосудительными поступками некоторых номинальных епископов. Не имея терпения ожидать особых определений о себе областного собора и тяготясь своим положением, ставящим их в некоторую зависимость от местного епископа, они сами начинали искать себе епископской власти, «наступали на иные епархии»; «утесняли поставленных там епископов и воздвигали против них возмущения, или же, возвращаясь в те места, где прежде были пресвитерами, возбуждали смятение против местного епископа. Такие недостойные поступки, конечно, должны были вызвать всю строгость суда церковного, как сами по себе безнравственные, свидетельствующие о совершенном отсутствии подчинения власти соборной. Эта строгость и выражается в правилах Анкирского (прав. 18) и Антиохийского (прав. 16) соборов, которые за такие поступки назначают отлучение уже не в смысле запрещения священнодействия, а в смысле отсечения от Церкви. Последний из упомянутых соборов, выражая эту строгость, так сильно настаивает на безусловном подчинении епископа соборной власти, касательно назначения места служения, что даже запрещает номинальному епископу вторгаться в церковь, не имеющую епископа, и требует не уважать при сем голоса целого народа. «Аще который епископ, – говорится в 16 правиле этого собора, – вторгнется в церковь, не имеющую епископа, и восхитить престол ее без соизволения совершенного собора: таковый да будет отвержен, хотя бы его избрал весь народ, который он себе восхитил».

Утверждая зависимость епископа от собора, относительно назначения места служения, 36 правило апостольское в тоже время ограждает его независимость в этом отношении от произвола народа. Многие исторические факты первых времен христианства, представляющие участие народа в поставлении епископов, приводят некоторых к неправильному понятию о степени этого участия и порождают мысль, будто бы это поставление вполне зависело от народа и ни от кого более. Разбираемое нами правило апостольское служит сильнейшим опровержением такой мысли. Все это правило весьма ощутительно проникает идея о том, что епископ, относительно места своего служения, главным образом, зависит от областного собора, а не от воли народа. Слова: «аще кто, быв рукоположен во епископа, не примет служения или попечения о народе, ему порученного», и затем: «аще пойдет туда и не будет принят не по своей вине, а по злобе народа», – весьма ясно свидетельствуют, что назначение епископа на епархию, в первые века христианства, бывало и без участия народа этой епархии, что у сего последнего не всегда спрашивали согласия на такое назначение. Быть может это делалось только в тех случаях, когда епархия только что устроялась или когда волнуема была раздорами и ересями; но как бы то ни было, все же правило апостольское доказывает, что в первенствующей Церкви не существовал закон, по которому назначение епископа на ту или другую кафедру непременно должно было зависеть от согласия самых паств. Все участие народа в поставлении епископов, о котором так часто упоминается в христианских древностях, ограничивалось только тем, что народ имел право делать заявления собору о лице избираемом – о его достоинстве или недостоинстве. Этого права не отрицает и 36 правило апостольское, как можно заключить из слов его: «аще же пойдет туда и не будет принят не по своей воле, а по злобе народа», – т. е. не будет принят не вследствие своих недостойных поступков, о которых народ имел право заявлять, а по капризам и своеволию народа.

Но яснее всего независимость назначения епископа в то или другое место от обитателей этого места видна из последних слов 36 правила апостольского. Оставляя рукоположенному епископский его сан и честь, в случае непринятия его в епархию не по своей воле, а по злобе народа, правило апостольское продолжает: «клир же града того да будет отлучен за то, что такового непокоривого народа не учили». Здесь непринятие паствой епископа, правильно рукоположенного и посланного к ней собором, осуждается как непокорность, как возмущение против высшей церковной власти и объявляется за него наказание.

Наказанию, по правилу апостольскому, должен собственно подвергнуться клир, – т. е. все духовенство возмутившейся паствы, ибо именем «клир», как видно из 51 правила Василия Великого, обозначалось и все духовенство, начиная с пресвитера, до низшего церковнослужителя. Наказание по правилу апостольскому падает на духовенство епархии именно за то, что «такового непокоривого народа не учили». Действительно, учить народ повиновению церковным законам и властям есть одно из важнейших обязанностей каждого духовного лица; однако же такая ответственность духовных лиц за поведение народа, какую возлагает на них правило апостольское, может показаться чрезмерно строгой. Но нужно принять во внимание живую связь между духовными лицами и народом в древние времена. Духовенство заправляло всем ходом церковных дел и, находясь в ближайших отношениях к пастве, всегда заранее могло усматривать ее свойства, противные церковному порядку, и употреблять меры к их исправлению. В частности, при отсутствии епископа, в епархии, все попечение о религиозно-нравственном состоянии народа ложилось именно на духовенство или клир. В тех случаях, когда паствы приглашались к участию в избрании епископа, первый голос принадлежал именно лицам духовным; они являлись здесь первыми заправителями общественного мнения. При такой тесной и живой связи духовных лиц с народом, вина в своеволии и буйстве последнего, в рассматриваемом случае, очевидно, падает на них. Правило апостольское определяет духовным лицам, в этом случае, отлучение, то есть запрещение священнослужения; так как непринятием законно-поставленного епископа прерывается связь епархии с Церковью, находящеюся под управлением соборной власти, и вводится в ней раскол.

В последней части разбираемого нами апостольского правила нельзя не видеть проявляющейся в ней мудрости церковного законодательства. В первые века христианства церковная власть не имела для себя никакой опоры в гражданской власти и, в случае восстания против ее распоряжений, не могла обращаться за помощью к сей последней. Чем же она могла поддерживать силу своих узаконений, если бы, в случае беспорядков в епархиях, не стала подвергать ответственности лица духовные, ближайшим образом ей подчиненные? С другой стороны, какой бы широкий путь открывался противлению высшей церковной власти, если бы подобные случаи проходили для духовных лиц безнаказанно! Тогда они свободно могли бы, посредством народа, всякие неугодные распоряжения высшей церковной власти делать бессильными и недействительными. Ход дел совсем иное принял направление с того времени, как государственная власть вступила в союз с властью церковной и приняла на себя обязанность приводить в исполнение распоряжения сей последней, давая им силу государственных законов. С этого времени, в случае беспорядков церковных, возмущений или непокорства какой-либо паствы, высшая власть церковная считала себя в праве обращаться за помощью к власти государственной – прямо к государю, если не было еще положительного закона на известный случай, или, если уже существовал такой закон, – к областным начальникам, как это можно видеть из многих постановлений Карфагенского собора. Поэтому-то соборы, бывшие в IV веке, по умиротворении Церкви и даровании ей прав государями, когда разъясняют 36 правило апостольское, ни слова не говорят о том, что нужно делать с непокорными паствами. Последней части 36 правила апостольского собора нет ни в 18 правиле Анкирского собора, ни в 16, 17 и 18 правилах Антиохийского, которые, можно сказать, представляют перифраз этого правила апостольского.

36 правило апостольское, говоря о наказании клира за то, что «непокоривого народа не учили», ни слова не говорить о том, какого же наказания заслуживает самый этот непокорный народ, не принимающий к себе епископа, поставленного высшею церковною властью, и как будто буйство и своеволие оставляет совсем безнаказанным. Но этот народ наказывается уже тем, что все его духовенство подвергается запрещению; следовательно у него должно прекратиться богослужение и отправление всяких треб, а это было самым ощутительным наказанием для народа.

Простонародные поучения, изъясняющие Божию волю

о вечном спасении нашем.

Составлены архимандритом Иосифом

В двух частях. Калуга. 1873 г. Цена за обе части 1 р. сер.

В последнее время у нас все заметнее возбуждается интерес к проповедничеству. Многие из священников теперь уже ясно сознают, что круг их деятельности не может ограничиваться одним требоисправлением, как было большею частью доселе. Весьма нередки и такие священники, которые считают своим непременным долгом поучать своих прихожан при всякой возможности, не только в храме с церковной кафедры, но и на домах у них, при всяком требоисправлении. Естественным следствием такого отношения пастырей Церкви к своим прямым обязанностям является большое количество церковных поучений в русской духовной литературе, как в духовных журналах, так и в отдельных изданиях. Рядом с количественным умножением идет и улучшение проповедей по их внутреннему достоинству. Большая часть их носят на себе печать если не народности, то по крайней мере – стремления к ней; они писаны так, чтобы быть доступными для слушателей с самыми ограниченными понятиями. Прежняя форма проповеди – слово почти оставлена; теперь не одни только сельские но и городские, даже ученейшие иерархи русской церкви – все пишут краткие поучения, заботятся не о строгом соблюдении формы и изяществе выражений, а о простоте изложения, имея в виду единственную цель, чтобы их мог легко понимать самый необразованный слушатель. Но тогда как одни трудятся над составлением проповедей; другие – и по преимуществу сельские пастыри, по самому своему положению часто не имеющие возможности составлять собственные поучения, зорко следят за всеми новыми проповедническими трудами и стараются тотчас приобретать их, коль скоро признают их, даже по одному заглавию, объявлению об издании, сколько-нибудь подходящими к понятиям их слушателей. Естественно при этом, что «Краткие поучения для простого народа», а иногда без всякого прибавления «Краткие поучения», пользуются особенным вниманием пастырей Церкви. В настоящее время написать на своих поучениях «Краткие», а пожалуй, еще прибавить «для простого народа», или же «Простонародные поучения», – значит наилучшим образом зарекомендовать свои труды. Со всех концов обширной России поступят и деньги и требования – выслать «простонародные поучения»: так сильно сознана теперь пастырями Церкви потребность и обязанность просвещать своих пасомых словом проповеди! Духовная журналистика, с своей стороны, старается оказать услугу пастырям, своевременно объявляя о новых произведениях проповеднических и помещая о них свои заметки. Недавно, например, вышли из печати «Простонародные поучения» архимандрита Иосифа, настоятеля Лихвинского Доброго монастыря, и «Руководство для сельских пастырей» поместило у себя объявление о них (см. № 17). Теперь, имевши возможность прочитать самую книгу, считаем долгом предложить нашим читателям и свое об ней суждение.

Весь состав своих поучений автор разделил, как видно из предисловия, на три части, из коих в настоящее время изданы только две. План своих «Простонародных поучений» о. архим. Иосиф представлял на суд читающей публики еще в прошлом году¹⁷⁸, а при самом издании их воспользовался некоторыми замечаниями частных лиц, ревнующих об успехах православной проповеди. После такого основательного обсуждения плана поучений, автор разделил их на три части: «В первой части он изложил начальные истины христианского богопознания или азбуку богословскую; во второй – отыскивает отдельные или частные требования воли Божией, возвещаемые нам через внешнюю природу и внутренний голос нашей души, через историю рода человеческого и через порядки нашей действительной жизни: трудовой, семейной, общественной и церковной; в третьей части, пока неизданной, имеют быть сделаны общие выводы о том, в чем состоит воля Божия и чего она требует от нас в отношении к Богу, к ближним и к самим себе». Почему именно избран такой план для поучений, автор не оставляет своего читателя в недоумении. «В основании такой постановки пастырского проповедания, – говорит он в предисловии, – лежит последовательная педагогичность, начинающая свое дело ознакомлением поучаемых с азбучными истинами богопознания, – продолжающая усвоением частных требований воли Божией и заканчивающая общими выводами, естественно вытекающими из предыдущих собеседований. Долг пастыря – сказать своей пастве всю волю Божию, или требование системы в проповедничестве удобно исполняется при означенном выше его плане и постановке». Таким образом, поучения о. архим. Иосифа представляют собою, сравнительно с другими поучениями, нечто новое в области проповеднической литературы настоящего времени. «Особенность их, – по словам самого автора, – состоит в том, что они составлены по началам педагогическим; при составлении их имелась в виду не только удобопонятность, но и применительность к действительным особенностям слушателей». Этими словами автор говорит ясно, что до издания его поучений не было еще в русской богословской литературе таких поучений, которые бы составлялись применительно к потребностям известного рода слушателей и следовательно, вполне соответствовали умственному и нравственному их развитию. Но этот упрек едва ли вполне справедлив, потому что и прежде у нас писались и печатались поучения для известного класса слушателей. Таковы напр. поучения преосвященного Михаила, митрополита С.-Петербургского, изданные под заглавием: «Пастырские наставления, как простолюдинам молиться Богу, в кратких беседах предложенные», «Беседы к глаголемому старообрядцу Московского митрополита Филарета», – или из новейших «Краткие Поучения», прот. Р. Путятина и «Собрание церковных поучений для простого народа», священника К. Стратилатова. О всех них едва ли можно сказать, что они составлены без отношения к действительным особенностям или потребностям слушателей. Мало того, некоторые из прежних проповедей могут служить даже образцами не только для нашего, но и последующего времени: так они приспособлены к понятиям и действительным потребностям слушателей. Поэтому обвинять проповедническую нашу литературу, всю вообще, в неприменительности ее к потребностям слушателей, по меньшей мере, несправедливо. А следовательно и указание о. архим. Иосифа на применительность своих поучений к действительным особенностям слушателей также оказывается не точным. Правда, в поучениях прежнего времени нигде не говорилось, что они составлены по началам педагогическим; но ведь в то время педагогика не была еще в такой моде, как теперь, когда на нее указывают даже в «Простонародных поучениях», в видах лучшей рекомендации их. Впрочем, говоря так, мы нисколько не думаем унижать значения педагогических начал, прилагаемых о. архим. Иосифом к составлению своих поучений; напротив, мы вполне сознаем, что применение их к сообщению религиозных истин простому народу не менее может быть полезно, как при изложении той или другой науки в школе. Все будет зависеть от того, как понимаются педагогические начала и как применяются к делу. Посмотрим же как они прилагаются о. архим. Иосифом в «Простонародных поучениях».

Прочитавши заглавие «Простонародных поучений» о. архим. Иосифа, мы подумали, что они действительно назначаются для простого народа; но из предисловия же к ним мы увидели, что наше заключение не совсем верно. Назначение своей книги автор объясняет так: «Желая поставить проповедническую деятельность сельских пастырей на педагогическую степень и вызвать их самодеятельность, мы намеренно изъясняем не все, а только главнейшие истины в каждом отделе, предоставляя им самим восполнять пробел, указываемый местными потребностями их отдельного прихода. Но чтобы оказать свое содействие таковой их самодеятельности, мы сочли нужным допустить отдел частных собеседований и указать на случай подобных собеседований руководящия мысли и некоторыя пособия». Отсюда видно, что своими «Простонародными поучениями» автор хочет еще поучить сельских пастырей, как они должны проповедовать христианскую религию простому народу. А таким образом о. архим. Иосиф сразу преследует уже две великие цели – научить простой народ истинам веры и сельских пастырей – проповеданию по педагогическим началам и вызвать их самодеятельность. Как видят читатели, – автор поступает совершенно не педагогически, даже вопреки основным началам педагогики: начинать с одного простого и восходить постепенно к сложному. Но не будем придавать большего значения теории; может быть автор «Простонародных поучений» представит достаточно средств для достижения обеих целей; посмотрим, чем и как он хочет достигнуть их. Для этого нам необходимо познакомиться с содержанием не только поучений, предлагаемых простому народу, но и материала, назначаемого для частных собеседований сельских пастырей с своими прихожанами.

Поучения, назначаемые собственно для простого народа, разделены автором на три части, из коих в первой излагаются начальные истины христианского богопознания или азбука богословская. Почему автор начинает с азбуки – понятно. «Всякое дело, – говорит он в первом, вступительном поучении к первой части, – как вы знаете, начинают не с конца, а с начала. Грамотные же из вас понимают, что нельзя разбирать в книге слов, не изучивши наперед азбуки; только для изучивших азы или буквы становятся ясными и понятными все слова в книге, которые прежде только рябили в глазах и разбегались. Так точно и для разумения словес Божиих или Откровения Божественного нужно наперед и твердо запомнить начала или начальные его истины, которые составляют, так сказать, азбуку христианского богопознания». Что же это за азбука? «Главные буквы христианской азбуки, – говорится далее в том же поучении, – исчислены и поименованы св. ап. Павлом: ныне пребывают, заметил он о настоящем состоянии нашего боговедения сравнительно с будущим в загробной жизни, – вера, надежда, любовь – три сии (1Кор.13:13). Эти три буквы соответствуют трем главным силам нашей души: разуму, сердцу и воле, и обнимают весь круг Божественного Откровения, так что служат посредниками для уразумения истин боговедения, для усвоения предметов вечного блаженства и правил деятельности христианской, а с тем вместе для действительного приближения нашего к Богу мыслями, чувствами и делами» (ч. 1, стр. 2). Разделивши первую часть своих «Простонародных поучений», соответственно трем буквам богословской азбуки, на три отдела, автор каждый отдел начинает утверждением в слушателях своих той мысли, что вера, надежда и любовь – три буквы богословской азбуки. «Первую букву богословской азбуки нашей составляет, как мы сказали, вера» (Отд. I «О вере», стр. 4). «Вторую букву богословской азбуки составляет надежда, имеющая тесную связь с верою (Отд. II. «О надежде», стр. 33). «Ныне мы приступаем к третьей и последней букве богословской азбуки; эта буква, как сказано выше, есть любовь (Отд. III. «О любви», стр. 52). Употребление подобий и сравнений для объяснения неудобопонятных предметов, объяснение одних предметов посредством других, известных посредством неизвестных, – дело обыкновенное и законное. Но не нужно злоупотреблять этим способом объяснений и надобно уметь им пользоваться; иначе слушатели малоразвитые, для которых собственно и употребляются подобные способы объяснения предметов малопонятных, смешают объясняемое с тем, посредством чего оно объясняется, и в смутные понятия слушателей внесется вместо света тьма. Нечто подобное замечается и в вышеозначенном приеме автора «Простонародных поучений». Желая дать простому народу понятие о христианской религии и отличить первоначальные истины от непервоначальных, он сравнивает ее с азбукой и даже прямо называет богословской азбукой, а первоначальные истины называет буквами. Для человека грамотного, понимающего значение букв в слове, такое объяснение будет понятно, как заметил и сам автор; но для неграмотного, незнающего, что слова составляются из букв, подобное объяснение едва ли достигает своей цели; слушатели и грамотные, пожалуй, подумают, что вера, надежда и любовь не добродетели христианская, или как их называют – богословские, а в самом деле буквы какой-то богословской азбуки. Но обратимся к содержанию «Простонародных поучений».

Свою задачу автор поставляет в том, чтобы обучать простой народ «правильному чтению образцов веры, надежды и любви и за тем посильному разумению смысла каждого слова их», иначе говоря, он хочет, чтобы его прихожане неграмотные правильно читали Символ веры, молитву Господню, блаженства евангельские, церковные заповеди и Десятословие, и не только читали правильно, но и разумели смысл каждого слова их. Задача, как видят читатели, великая и потому нелегкая. Каким же образом автор думает достигнуть исполнения ее? Естественно думать, что он будет читать и объяснять им подробно все эти образцы; но нет, – он думает достигнуть своей цели иначе. «Для обучавшихся в школе и слушавших там мои толкования, – говорит автор, – покажутся первые мои поучения и не новостью, а повторением уже известного; но что же делать? Это нужно для большинства неграмотных и особенно для тех, которые не имели возможности дома заучить даже молитвы Отче наш! Впрочем, для облегчения и первых и последних, я намерен делать только краткие разъяснения во время общего богослужения, а подробнейшие и частнейшие – буду вести после церковных служб здесь в церкви и по домам» (ч. 1, стр. 3). Какого достоинства будут эти последние собеседования, подробнейшие и частнейшие, мы не можем знать и потому не будем о них говорить теперь, а разве в заключение скажем несколько слов, когда коснемся материала для них. Переходим прямо к рассмотрению «Простонародных поучений».

Свою задачу – научить прихожан не только правильному чтению образцов веры, надежды и любви, но и посильному разумению каждого слова их, автор хочет выполнить посредством кратких разъяснений предмета. Конечно, краткость разъяснения не исключает полноты разъясняемого; можно говорить кратко и в тоже время подробно рассмотреть предмет, обозреть его со всех сторон; но наш автор понимает краткость по-своему, относя ее не к форме, не к внешнему изложению, а к содержанию. Главные предметы разъяснения – вера, надежда и любовь рассматриваются им очень кратко, кратче даже, чем в «Начатках христианского учения», – самом кратком катехизисе. Там каждый член Символа веры, каждое прошение молитвы Господней, каждая заповедь рассматриваются отдельно; мало того: там объясняется почти каждое слово текста; здесь же наоборот: Символ веры объяснен весь в четырех кратких поучениях, молитва Господня совсем не объяснена; блаженства евангельские в одном поучении (12); десятословие тоже в одном (15). Можно уже вообразить, как объясняются в поучениях все эти предметы, какова подробность и полнота объяснения. При объяснении, напр., Символа веры едва упомянуто о таинствах, т. е. они только пересчитаны; а чем одно из них отличается от другого – не говорится ни слова. При этом надобно знать, что «образцы веры, надежды и любви», правильному чтению и разумению смысла каждого слова коих автор взялся научить своих прихожан, не приводятся нигде буквально, а только в конце каждого отдела, как материал для частных собеседований пастыря с пасомыми, предлагается дословный перевод их. После этого остается совершенно непонятным, как автор достигнет предположенной им цели – научить своих прихожан не только правильному чтению, но и разумению смысла каждого слова образцов веры, надежды и любви. Конечно, он может сказать, что это сделается в частных, домашних собеседованиях, но какую же цель будут тогда иметь «Простонародные поучения», сказанные с церковной кафедры? Решительно никакой! Они так кратки, так общи и даже бессодержательны, что из них нельзя ничему научиться человеку неграмотному, который не мог дома заучить даже молитвы Господней. Они могут еще годиться для обучавшихся в школе и слушавших там подробные объяснения всего того, о чем как бы мимоходом упоминает автор; поучения будут служить им в виде кратчайшего конспекта, дающего одни слабые намеки на хорошо известные предметы. Таким образом, автор «Простонародных поучений», поставивший себе задачей удовлетворить своими поучениями и обучавшихся в школе и совершенно неграмотных, не знающих даже молитвы «Отче наш», не достиг своей цели, не удовлетворил ни тех, ни других: первым он дает очень мало, а вторым совершенно ничего не дает. Так почти всегда случается с теми педагогами, которые думают достигнуть сразу одним средством двух совершенно различных целей!

Но может быть неполнота содержания первой части «Простонародных поучений» восполняется во второй части?¹⁷⁹ Посмотрим. «Узнавши азбуку христианского богопознания, – говорит автор в первом вступительном поучении ко второй части, – попытаемся теперь, сл. бл., сами разбирать и читать те книги, в которых ясными и неизгладимыми буквами написана воля Божия о нашем спасении». Что же это за книга? «Первой по своей близости к нам книгой, где возвещается непрестанно воля Божия, считается видимая природа, раскрытая пред нашими глазами; второй книгой можно считать нашу собственную душу, дальнейшие книги составляются из всемирной истории человечества, а также из нашей действительной жизни, именно: трудовой, семейной, общественной и церковной. Обретая и как бы осязая, по апостольскому выражению, на всех сих местах Господа, яко не далече от единого каегождо нас суща (Деян.17:27), мы освоимся с частными или отдельными требованиями воли Божией. После такого осмотра частностей, после столь осязательного убеждения в их действительности, мы удобнее можем составить общее понятие о том, в чем состоит воля Божия вообще и чего она требует от нас в отношении к Богу, к ближним и к нам самим» (ч. 2, стр. 6). Таким образом, во второй части «Простонародных поучений» автор рассуждает совершенно о других предметах, а не о тех, о которых шла речь в первой части. Правда, встречаются и здесь предметы такие же, как и в первой части (например, о Церкви); но во второй части они рассматриваются с другой точки зрения, именно – как выражается в них воля Божия, зовущая всех людей к вечному спасению. В частности в первом отделе второй части говорится (в полемическом духе) о начале видимого мира и его совершенствах – точном порядке, стройной гармонии и удивительной целесообразности, как в целом, так и в частях, о прочности и твердости мировых законов, под управлением Творца. Эти три поучения опровергают мнения деистов, материалистов, Дарвина и др. Во втором отделе говорится об образе Божием в душе человека, о повреждении его грехом прародителей и об остатках добра – некоторых черт образа Божия в душе человеческой на основании свидетельств Тертуллиана, Лактанция, Плутарха (стр. 25) и греческого философа Платона. В третьем отделе, посвященном всемирной истории человечества и частной истории народа иудейского, в пяти поучениях показывается, как Бог приготовлял род человеческий к принятию Искупителя. Следующие четыре отдела посвящены рассмотрению жизни трудовой, семейной, общественной и церковной. Но и эти предметы рассматриваются так же поверхностно, в самых общих чертах, как и другие, и в таком же полемическом духе. Кратко сказать: «Простонародные поучения» по своему содержанию очень разнообразны, касаются весьма многих, совершенно разнородных предметов и ни о чем основательно не говорят. По нашему мнению, было бы гораздо лучше, если бы автор в своих поучениях дал больше положительного содержания, представил более или менее полное, толковое объяснение Символа веры, молитвы Господней, блаженств евангельских и десятословия, чем поверхностные рассуждения о материалистах, деистах и других противниках христианской религии, о которых простой неграмотный народ, не имевший даже возможности изучить молитву Господню, – никогда не слышал и не услышит. Неужели автор «Простонародных поучений» думает, что подобные рассуждения для народа необходимее знать, чем прямое учение христианской Церкви, хотя бы, например, о таинствах? Поэтому едва ли кто в содержании Простонародных поучений найдет ту педагогичность, на которую указывает автор их, как на нечто особенное. Здравая педагогика требует, чтобы сначала сообщаемы были самые простые, самые существенные истины, а потом уже, когда основные истины усвоены хорошо, приступать к объяснению частей менее существенных, менее важных. Совершенно противное мы видим в «Простонародных поучениях»: основное учение христианское в них не выяснено даже кратко, как это, например, видим в «Начатках христианского учения»; о предметах посторонних, мало идущих к делу, автор рассуждает много, нисколько не соображаясь с умственным и нравственным состоянием своих слушателей. Таковы, например, рассуждения автора о язычниках, которые считали творение мира образованием из совечной Богу материи, или развитием его из самого существа Божия по внутренней необходимости (ч. 1, стр.14), – о материалистах, «которые производят все видимое без участия Бога из мелких частиц материи (атомов); но не могут объяснить первого вдохнутия жизни в эти частицы и первого толчка движения» (ч. 2, стр.7 и 26), о Дарвине, который говорит, будто «в природе нет определенных видов, ни в царстве растительном, ни в царстве животном» (ч. 2, стр.9), – о деистах, которые «утверждают, что мир, сотворенный Богом, должен иметь твердые и прочные законы для своего существования и не может требовать поправки, какая оказывается нужной в дурно устроенной машине» (ч. 2, стр.17), – о временах доисторических и исторических в истории человечества (стр. 42) и прочих подобных предметах. Как бы в увлечении научности, автор и свои общие рассуждения о предметах христианской веры подтверждает авторитетами такими, которые православной Церковью не признаются компетентными Тертуллиана, Лактанция (стр. 25), Августина (стр.8), и даже совсем отвергаются Платон (стр.49), Плутарх (стр.25), Сенека (стр. 50), Цицерон и Овидий (31), Тацит и Светоний (50). Во всем этом мы видим полную непедагогичность пастыря, беседующего с простым народом.

По форме «Простонародные поучения» так же, как и по содержанию, представляют собою нечто особенное: в них не соблюдена общеизвестная форма поучений церковных и, за исключением двух вступительных к первой части, все остальные нисколько не похожи на них. Автор видно сам чувствовал это, и потому только вступительные поучения назвал поучениями, остальные же отделил одно от другого только цифрами: 2. 3. 4 и т. д. Обыкновенные обращения к слушателям: «братие», «благочестивые слушатели», встречаются очень редко, – в пятидесяти шести поучениях всего около пятнадцати раз. Текстов в начале поучений нет, не смотря на то, что автор обещал учить своих прихожан, между прочим, правильному чтению образцов веры, надежды и любви. Только в начале первой и второй части пред вступительными поучениями поставлено: «во имя Отца и Сына и Св. Духа», – и это, можно сказать, один из признаков, разумеется, самых внешних, по которым можно думать, что автор писал не другое что, а именно церковные поучения. К таким же признакам нужно отнести и некоторые замечания автора вроде следующих: «Заключим нынешнее поучение..», «Об этом будем говорить в следующих поучениях…» и т. под. Не будь этих внешних указаний, и то в немногих местах, мы никогда не могли бы догадаться, что автор писал поучения, а не классные уроки для довольно развитых слушателей.

Язык, которым изложены «Простонародные поучения», за некоторыми исключениями, совершенно недоступен для понимания простого, необразованного народа. В некоторых поучениях встречаются даже такие выражения, которые едва ли могут быть совершенно поняты и довольно образованными слушателями. Например, пятое поучение первой части начинается так: «Представляя Триединство Божие, как полноту и движение вечной жизни и любви Божией, созерцая раздельность трех Лиц Божества в вечной совместности их между собой, св. Церковь хотя усвояет некоторые действия исключительно Богу Отцу, другие – Богу Сыну и Св. Духу, но всегда указывает участие в них всех лиц Св. Троицы, по единству их существа и существенных свойств» (стр. 13). Или же в четвертом поучении ч. 2 опровергая Дарвина, автор говорит так: «При таком устройстве каждого рода и вида творений, с указанием для всех их своего – определенного круга деятельности и особого предела развития, возьмите вы множество и разнородность мировых сил: как они действуют в одном и том же районе, ни мало не ослабляя себя и не уничтожая?» (стр. 11) Мы могли бы в доказательство своих мыслей о языке Простонародных поучений привести множество других мест из разных поучений; но полагаем, что и двух, приведенных нами, достаточно. Уже одно то, что автор в своих поучениях для простого народа говорит о материалистах, деистах, Дарвине и под., дает основание для догадок о простоте и ясности языка поучений. Впрочем где автор рассуждает о предметах неученых, а простых, житейских, например, в отделе IV, о трудовой жизни поселян, там и язык его отличается ясностью и простотой. Короче сказать: где автор больше сам рассуждал, там язык удобопонятный, а где он пользовался чужими трудами, там и язык чужой, не такой, каким обыкновенно говорить автор, – язык ученый, не доступный пониманию простого народа.

Таким образом «Простонародные поучения» о. архим. Иосифа, изъясняющие Божию волю о вечном спасении нашем, за исключением некоторых из них, ни по своему содержанию, ни по внешнему изложению не пригодны для простого неграмотного народа, а по своей форме менее всего походят на церковные поучения, так что заглавие книжки находится в совершеннейшем противоречии с тем, что она заключает в себе. Все эти недостатки произошли главным образом от того, что автор при составлении своих поучений имел в виду две совершенно противоположные цели: с одной стороны ему хотелось поучить простой, неграмотный народ не только правильному чтению образцов веры, надежды и любви, но и разумению смысла каждого слова их; с другой – поставить проповедническую деятельность сельских пастырей на педагогическую степень и вызвать их самодеятельность. Вследствие этого он должен был постоянно держаться на середине, не склоняясь ни на ту, ни на другую сторону, то есть немножко сказать для простого народа в поучениях, а немножко оставить для самодеятельности пастырей, словом – не досказать, не высказаться вполне ни в одном, ни в другом отношении. Собственно говоря, поучения сами по себе, без домашних, частных собеседований не должны бы быть оцениваемы, потому что, по плану автора, целое должно составиться из обеих частей, то есть из церковных поучений и частных, домашних собеседований. Но так как о частных собеседованиях, которые будут зависеть от большей или меньшей опытности и искусства пастыря проповедника, мы не имеем возможности судить, то должны были ограничиться одними поучениями. Разбирая их главн. обр. со стороны содержания, мы естественно пришли к неблагоприятным для автора выводам, собственно потому, что нам пришлось иметь дело с одною частью, а не с целым. Впрочем, чтобы отзыв наш не вышел слишком односторонним, мы считаем нужным коснуться и того материала, какой предлагается автором «Простонародных поучений» сельским пастырям для частных собеседований их с своими пасомыми.

Материал этот предлагается то в виде примечаний к некоторым поучениям, то в виде приложения к целым отделам книги. Так, например, в первом отделе, где автор рассуждает о вере, кроме трех примечаний частного характера (после 4, 5 и 6 поучений) в конце отдела есть примечание, относящееся ко всему отделу; именно – в качестве материала для частных собеседований предложено дословное объяснение всех членов Символа веры. Точно также в конце второго отдела первой части поучений предлагается дословное объяснение молитвы Господней и блаженств евангельских, а в конце третьего отдела буквальный перевод и краткое изъяснение смысла всех заповедей. Сверх того, здесь указываются еще пособия для объяснения надежды и любви; Начальное Наставление в Правосл. христианской вере прот. Д. Соколова; пространный христ. катехизис; Толковое Евангелие архим. Михаила; статья «Православного Обозрения» за (1872 г. м. м. февр., март и апр.) под заглавием: «Идеал нравственно-христианской жизни и деятельности в изречениях Христовых о блаженстве», и «Приготовительный курс Закона Божия» свящ. М. Мещерского. Что же касается материала для частных собеседований, разбросанного во второй части «Простонародных поучений», то он отличается, с одной стороны, частным характером, а с другой чрезвычайным разнообразием. Все мысли, в нем заключающиеся, имеют ближайшее отношение к предмету тех поучений, под которыми он помещен, и служат пояснением и дополнением того, что осталось недосказанным в поучениях. Так, например, в четвертом поучении автор рассуждает о порядке, гармонии и целесообразности мира видимого, о премудрости Творца вселенной в устройстве тварей и всего мира (против Дарвина), а в примечании к этому поучению опровергается учение дуалистов и пантеистов о происхождении мира и указывается правильный взгляд на предмет. В седьмом поучении говорится о повреждении человеческой природы вследствие прародительского греха, а в примечании решаются вопросы о христианском воспитании и истинной нашей добродетели. В девятнадцатом поучении автор рассуждает о пьянстве, а в примечании указывает образцы проповедей, обличающих пьянство, и другие средства против этого зла, и т. д. Впрочем не все пункты, входящие в состав примечаний, находятся в ближайшей связи с предметом поучения, под которым они поставлены: иногда между ними замечается связь чисто внешняя, а иногда и ее не видно. Например, в двадцать втором поучении автор показывает, как нужно относиться к временным благам, а в примечании к нему решает, между прочим, следующие вопросы: а) Как смотреть на труды людей ученых, правительственных и церковных, получающих содержание от общества? б) Чем обличается несостоятельность так называемых коммунистов, которые толкуют о разделе и общении вещественных имуществ, отвергая право собственности и – социалистов, которые единственным правом собственности считают личный труд? д) Как должно пастырю Церкви смотреть на умножение ремесленных заведений или так называемых ныне реальных школ? Мало того: в примечаниях к некоторым поучениям не только предлагается материал для частных собеседований; но иногда и гомилетические наставления для пастырей. Например, в примечании к четвертому поучению, между прочим, решается вопрос: Можно ли проповеднику касаться научных сведений о природе, каковы, например, движение земли около солнца, закон мирового тяготения и т. п.? – вопрос, заметим мимоходом, давно уже решенный гомилетикой. В примечании к двадцать восьмому поучению указываются, между прочим, источники или пособия для составления поучений о семейной жизни. Все это – материал, как видят читатели, обильный и разнообразный. Но имеет ли этот материал какое-нибудь особенно важное для пастырей значение – это вопрос. Внимательно просмотревши его, мы пришли к заключению, что он с одной стороны не представляет ничего нового, чего бы невозможно было найти на русском языке; с другой – в большей своей части, где опровергаются разные мнения материалистов, идеалистов, натуралистов, деистов и пантеистов и под., совершенно не годится для простого народа, не знающего как следует даже молитвы Господней и Символа веры. Притом же он так разбросан и мысли, в нем заключающиеся, так перемешаны и не приведены ни в какой порядок, что едва ли даже пригоден для пастыря «и в домашних собеседованиях». Совсем иное дело было бы, если бы автор расположил этот материал в порядке, например в форме плана для беседы или краткого поучения; тогда, пожалуй, еще можно бы им воспользоваться (если содержание его не отличается философским характером); в противном случае обращаться к нему значило бы только без нужды затруднять себя чужими мыслями, часто странными и всегда не развитыми. Словом сказать: материал для частных собеседований пастыря с пасомыми нисколько не восполняет недостатков «Простонародных поучений»….

М. П.

О продолжении издания «Воскресного Чтения» в 1874 г.

«Воскресное Чтение», не изменяя своей задачи – давать читателям назидательное чтение, состоящее по преимуществу в объяснении отдельных мест и книг Св. Писания, будет издаваться и в 1874 году по той же программе, по которой издаваемо было в настоящем 1873 и прошедшем 1872 годах.

ЛИСТОК библиографии и духовной журналистики будет также по-прежнему ежемесячно прилагаем к журналу. Объем Листка будет увеличен, если предстоящий год даст достаточное количество библиографического материала.

Как особое приложение к «Воскресному Чтению», подписчики получат книгу – ОБЪЯСНЕНИЕ второго послания ап. Павла к Тимофею и к Титу, составляющую продолжение книги, полученной подписчиками настоящего года.

Подписка принимается в Киеве – в Редакции Воскресного Чтения, Спасская у. № 186; в С.-Петербурге – в книжном магазине Кораблева и Серякова; в Москве – в книжном магазине А. Н. Ферапонтова. Цена за годовое издание ЧЕТЫРЕ рубля.

Экземпляров «Воскресного Чтения» за 1872 и 1873 годы в продаже не имеется.

В Редакции «Воскресного Чтения» можно получать книги:

1) Земная Жизнь Господа Иисуса Христа. Цена 1 рубль.

2) Руководство к последовательному чтению учительных книг Ветхого Завета. Цена 1 рубль.

3) Руководство к последовательному чтению пророческих книг Ветхого Завета. Цена 1 рубль.

4) Руководитель к толковому чтению Библии. Цена 60 коп.

5) О Библии для народных школ. Ц. 7 к.

6) Перепечатывается из Воскресного Чтения за 1872 год Календарь для детей. Цена за один экз. 25 коп., за 10 экз. 2 рубля, за 100 экз. 18 рублей с пересылкой.

Избрав двенадцать приближенных к себе учеников, Иисус Христос хотел вверить им тайны славы и величия будущего своего царства. Он готовил их быть продолжателями великого и славного своего служения на земле, и медленно и постепенно приготовлял их к этому великому назначению: один раз Он являлся им во всем своем величии и славе, повелевающим стихиями мира, исцеляющим больных, воскрешающим мертвых; в другой раз был пред ними, как не имеющий где главы приклонить, как подверженный всем невзгодам человеческой жизни; один раз путешествовал с ними туда, где, услышав Его учение и увидев дела, называли Его одним из величайших пророков, когда-либо являвшихся в Израиле, именовали сыном Давида и божественным посланником, в другой раз ходил с ними туда, где не хотели слушать Его учения, где невнимательно и даже презрительно относились к Нему. После столь многоразличных опытов своей деятельности, постепенно видоизменяя и возвышая иудейские представления своих учеников о Мессии и мессианском царстве и знакомя их с духом и характером своего неземного царства, в течение трехлетнего общественного служения, Спаситель, в виду приближающегося разлучения с миром, желая испытать их готовность к продолжению вверяемого им служения, удаляется с ними в страны Кесарии Филипповой. Здесь Он наедине вступает в беседу со своими учениками, желая узнать истинное их мнение о Себе и вместе с ним связать такие или иные надежды, касательно будущности своего царства.

Он спрашивает своих учеников: «Кого Мя глаголют человецы быти, Сына Человеческаго?» (Мф.16:13). Чтобы вызвать исповедь, соответствующую цели, Он не прямо спрашивает, за кого люди почитают Меня? Но присоединяет свое любимое имя, которым Он обыкновенно называл Себя пред книжниками, фарисеями и всем иудейским народом – имя Сына Человеческого, указывавшее на особенную близость и тесное сродство с родом человеческим будущего его освободителя. На этот вопрос ученики отвечают, что и народ иудейский, среди которого Он явился и чудодействовал, не считает Его простым человеком, а причисляет к сонму величайших пророков. Они реша: ови убо Иоанна Крестителя; инии же Илию; друзии же Иеремию, или единаго от пророк (ст.14). Одни, согласно с Иродом Антипой, искавшим успокоения своей нечистой совести в той мысли, что невинно обезглавленный им Иоанн Креститель, воскресши из мертвых, вторично явился, считали Его Иоанном Крестителем; другие, верившие в пришествие Илии пред явлением Мессии, принимали Его за Илию (Мф.11:14, 17:10); третьи, думавшие, что пришествие Мессии должно быть вообще предварено одним из ревностнейших древних пророков, Иеремией или ему подобных, почитали Его Иеремией или одним из великих древних пророков. Словом, весь иудейский народ преклонялся пред величием и силой Спасителя, но никто из среды его не возвышался до понятия вполне соответствующего Его действительному значению. Народ, по указанию своих руководителей, верил, что Мессия должен быть восстановителем его национального величия и господства над языческими народами, а не основателем нравственно-духовного царства; сам собою он не мог отрешиться от этих предвзятых мыслей, льстивших его национальному самолюбию, и проникнуть в истинное значение служения Иисуса Христа, как основоположника нового духовного царства. Вследствие этого он останавливался только на той мысли, что Иисус Христос есть предтеча Мессии, один из близких Его предшественников, а не самый Мессия. Поэтому Спаситель, три с половиной года проведший в самых близких отношениях с своими учениками, посвящавший их во все тайны своего царства, изъяснявший им свое учение в притчах и без притчей, теперь обращается к ним с вопросом: «вы же кого мя глаголете быти?» (Мф.16:15) Вы, так близко стоявшие ко Мне в течение Моей общественной деятельности, и следовательно могшие составить обо Мне истинное понятие, за кого почитаете Меня?

Апостол Петр, «уста апостолов», как заметил св. Иоанн Златоуст, всегда пламенный и ревностный к чести и славе своего Учителя, не заставляет Его долго дожидаться ответа; торжественно и решительно от лица всех апостолов он исповедует: «ты еси Христос, Сын Бога живаго» (Мф.16:16). В Тебе действительно может сосредоточиться все чаяние Израиля: имя, усвояемое в древних наших священных книгах пророкам, священникам царям, и означающее их божественное полномочие на служение, поистине, может быть Твоим именем; Ты Христос, свыше посланный и облеченный божественною силою для устройства нового царства на земле, для водворения небесного мира среди людей; Ты Сын Божий не в том смысле, в каком иногда этим именем называются избранные люди, но Ты истинный и единственный Сын Бога живого в исключительном смысле и значении. Исповедание, вполне соответствующее величию и славе божественного Посланника! Но оно и могло быть произнесено только такими людьми, которые, отрешившись от национальных преданий, близко знали Господа, проникли в дух Его учения, уразумели сущность проповедуемого и устрояемого им небесного царства. Вследствие этого, Спаситель в ответ Симону, а в лице его и всем апостолам, сказал: блажен еси Симоне вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой иже на Небесех (Мф.16:17). Нeкогда Иисус Христос называл блаженными своих учеников за то, что они видят и слышат то, что многие желали видеть и слышать и не слыхали и не видали (Лк.10:23–24); теперь Он ублажает в лице ап. Петра своих избранных последователей за то, что они удостоились высшего прозрения и проникновения в тайны небесного царства, возвысились до такого святого и чистого понятия о Нем. Они блаженны, потому что не сами собою пришли к такому убеждению, но по воле небесного Отца; Отец небесный, пославший Его, и открывшийся в Нем так могущественно и величественно был виновником их чистого и святого исповедания. Предоставленные же самим себе, руководясь своими плотскими стремлениями и представлениями, воспитавшимися под влиянием обстоятельств времени, они так же думали бы о Нем, как думают их соотечественники. Озаренные же и просветленные учением Небесного Отца, пославшего Его, они уразумели и поняли духовность основываемого Им царства, и исповедали Его истинным Мессией, – основателем этого царства, – Христом, Сыном Бога живаго.

Эта-то очищенная, возвышенная и просветленная вера, так торжественно и свободно апостолами высказанная, могла теперь послужить тем краеугольным камнем, на котором, как на незыблемой основе, могло быть воздвигнуто великое здание, – Церковь или общество верующих. Она могла послужить той дивной силой, связующей проникнувшихся ею в одно целое, которая навсегда упрочила бы и утвердила их союз. Оживленные и одушевленные ею апостолы могли быть действительными продолжателями служения Иисуса Христа на земле. Взор Спасителя спокойно мог перенестись от настоящего момента в будущность; Он с уверенностью мог теперь указать своим ученикам на величие, крепость и твердость своего дела в будущем. И Он так и сделал. И Аз же тебе глаголю, яко ты еси Петр и на сем камени созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют ей (Мф.16:18 ст.). Образная форма речи, в которой изрекается будущее обетование, основанная на символическом значении имени апостола Петра (Петр, по переводу с греческого, – «камень», «скала»), и обращенная к нему, как говорившему вместо других, послужила как бы наградою за то, что он поспешил с исповеданием и предварил других. «Ты Петр, – говорит Спаситель, – твое имя означает камень, скалу, и исповедание, тобою произнесенное от лица других, по своему свойству, подобно камню; на нем, как на незыблемой скале, Я создам свою церковь. Во имя Мое теперь соединятся многие, исповедующие Меня истинным Мессией, божественным Посланником и Основателем Небесного царства Божия. Вы с своею верою в Меня пронесете имя Мое по всей земле, и из уверовавших, подобно вам, Я создам Церковь, которой никакие враждебные ей силы не поколеблют. Та вера, которую вы исповедали, послужит для нее столь твердым оплотом, которого не разрушить самый ад, – олицетворенный образ всех враждебных сил».

У общества, которое соединится таким тесным союзом веры, должны быть руководители, должны быть люди, имеющие власть над другими, способные управлять ими и судить их. Как в каждом обществе, так и в обществе верующих, могут быть члены мужественные и слабые, крепкие и немощные духом, владеющие твердой верой и малодушные, неуклонно стремящиеся исполнять волю своего Господа, и уклоняющиеся от нее. Для людей, столь различных по своему состоянию, необходимы, как руководители и наставники, так и имеющие власть так или иначе поступать с ними, смотря по их положению. Общество немыслимо без правителей и руководителей. Такими людьми, облеченными властию и правами, естественно прежде других быть тем, которые первые уразумели и поняли силу и величие вновь устрояемого царства, первые исповедали в Основателе этого царства истинного Мессию, истинного божественного Посланника. Поэтому, вслед за обетованием устроить свое царство, Спаситель продолжает: «и дам ти ключи Царства Небеснаго: и еже аще свяжеши на земли, будет связано на небесех: и еже аще разрешиши на земли, будет разрешено на небесех» (Мф.16:19). Речи, обращенной к ап. Петру, Спаситель и теперь не прерывает, хотя права, усвояемые ему, Он даровал всем апостолам (Ин.20:21–22). Я, как основатель этого нового царства, говорит Он, вам предоставлю право руководить вновь организующимся обществом. Вы будете иметь власть не только учить и наставлять его, но и судить в нем, тex, которые будут негодными, укреплять и поддерживать тех, которые будут заслуживать снисхождение и помилование. Вам предоставится право не только принимать в общество верующих тех, которые послушают вашего слова, и запирать двери пред теми, которые окажутся неверующими вашему благовестию, но и в самом обществе верующих вы будете иметь право одним прощать их проступки, других исключать из общества, смотря по их состоянию. Вы будете полными владыками и распорядителями во вновь устрояющемся обществе, и ваше полномочие будет божественным: что свяжете на земле, то будет связано на небесах, то свяжет Бог, живущий на небесах, и что разрешите на земле, то будет разрешено на небесах, то разрешит Бог, живущий на небесах, потому что Его духом вы будете руководиться (ср. Мф.18:18 и Ин.20:22–23).

Таково учение Спасителя о Церкви, в ее будущем устройстве и будущем суде, высказанное Им пред временем разлуки с земным миром (Мф.16:21). Обращаясь еще раз к вновь образующемуся обществу, Он говорил: «аще согрешит к тебе брат твой, иди и обличи его между тобою и тем единем; аще тебе послушает, приобрел еси брата твоего. Аще ли тебе не послушает, пойми с собою еще единаго или два: при устах двою или триех свидетелей станет всяк глагол. Аще же не послушает их, повеждь церкви: аще же и церковь преслушает, буди теби якоже язычник и мытарь» (Мф.18:15–17). Здесь Иисус Христос касается оскорблений, случающихся между ближними. Если кому-нибудь из ближних нанесено будет оскорбление, то тот обязан прежде всего употребить дружеское увещание оскорбившего, дружеский совет для его исправления; если эта мера окажется недействительной, в таком случае он может прибегнуть также к дружеской, но уже более юридической, форме исправления, при двух или трех свидетелях; если и эта мера не будет успешной, в таком случае он может уже обратиться к суду Церкви, как высшей инстанции, после решения которой ослушник может считаться чуждым общества, основанного на союзе веры и любви. Суд церковный, в таком случае, будут отправлять люди уполномоченные, правящие и руководящие Церковью. Таким образом и здесь, как и в первом случае, речь Спасителя касается церковного суда; только там указывается основа этого суда, здесь же определяется его сфера. В первом случае Спаситель говорит, что общество, имеющее устроиться на союзе веры, исповеданной ап. Петром, будет иметь и власть и руководство, основанные, конечно, на том же союзе веры, и следовательно, чисто нравственно-духовного характера; во втором месте Он представляет образчик из области нравственных поступков, и говорит, что суд о таком поступке может принадлежать или дружескому совету верующих, или Церкви, смотря по состоянию оскорбившего. Таким образом, из представленных изречений Спасителя ясно видно, что как основа церковного суда, так и круг его деятельности чисто нравственно-духовные. Когда однажды некто из народа обратился к Нему с просьбой принять участие в разделе наследованного имущества, Он ответил: «кто Мя поставил судию или делителя над вами?» (Лк.12:13–14). Из этого изречения ясно видно, что Спаситель дела чисто житейского, мирского характера считал не только исключенными из своего ведения, но полномочие для обсуждения и разбирательства их приписывал совершенно иной инстанции: «кто Мя постави…». Он ясно и много раз повторял, что Царство Его не от мира сего; с особенной торжественностью Он произнес это в последние минуты своей жизни (Ин.18:36). Таким образом полную власть и совершенное полномочие Спаситель усвоял своей Церкви только в нравственно-духовной области, основанной на святом союзе веры и любви, имеющей ближайшей своей целью духовное спасение и нравственное совершенствование человека; дела же мирские, чуждые этого духа, Он относил к другой области. Так точно учили и ученики Христовы: они заповедывали своим последователям повиноваться предержащим властям, исполнять их постановления, поминать их в своих молитвах и богослужениях, не смотря на то, что эти власти были языческие; в нравственно-духовной же области в делах братского единения, они советовали обращаться к своим властям, к своим опытным руководителям (см. 1Тим.2:1–5; 1Кор.6:1–5).

C. C.

Отношение епископа к власти соборной

Третье апостольское правило, определяющее отношение епархиального епископа к собору, есть 14 правило. Оно читается так: «не позволительно епископу оставлять свою епархию и в иную преходити, аще бы и от многих убежден был, разве когда будет некоторая вина благословная, сие творити его понуждающая, яко могущаго большую пользу обитающим тамо принести словом благочестия. И сие не по своему произволу, но по суду многих епископов, и по сильнейшему убеждению».

Связь этого правила с 36 очевидна. Там повелевается епископу проявлять свою власть только в той епархии, какую собор ему подчинил; здесь запрещается, без соизволения собора, переходить из одной епархии в другую. Следовательно, это последнее правило есть развитие правила 36 и заключает в себе одну и ту же главную мысль.

Древняя христианская Церковь, сколько можно видеть из сохранившихся памятников ее жизни, союз архипастыря с паствой представляет столь тесным, что уподобляет его союзу брачному, по которому епархия обручается епископу, как дева, для хранения ее чистоты и непорочности; и по которому, в случае смерти епископа или удаления от кафедры, она называется вдовствующей. Этот союз упрочивался еще обычаем первенствующей Церкви избирать епископов преимущественно из клира той же самой епархии и при участии всего народа. При таком тесном союзе, кажется, достаточно было бы и 36 правила апостольского для убеждения всякого епископа, что оставлять свою паству и вступать в союз с чужою есть дело крайне неблаговидное и уставам вселенской Церкви противное. Но в делах церковного порядка и дисциплины недостаточно общих правил, из которых можно было бы делать выводы для применения к частным случаям; эти частные случаи, при стечении различных обстоятельств, бывают так многообразны, что для разрешения возникающих вопросов необходима точная и определенная буква закона. По сей причине св. апостолы, недовольствуясь сказанным в 36 правиле, еще постановили: «непозволительно епископу оставлять свою епархию и во иную преходити, аще бы и от многих убеждаем был», т. е. не только по своим начинаниям и личным расчетам, но и по убеждению многих.

Правило не разъясняет, какие здесь могут быть убеждения многих, и кто эти многие; но не трудно понять, что здесь разумеются убеждения, несогласные с духом нравственного закона и церковных постановлений.

Во времена апостолов и ближайшие к ним, когда господствовала в Церкви нравственная чистота, особенно в представителях ее, конечно, еще не бывало случаев такого убеждения от многих; правило, как видно, издано не для пресечения существующих уже злоупотреблений, а только для предупреждения имеющих возникнуть; поэтому оно и формулируется в общем выражении, без указания на частности, разъясняющие дело. Но в IV веке, когда отцы Церкви стояли лицом к лицу с самыми фактами злоупотреблений, они подробно разъяснили, какие именно убеждения многих осуждает разбираемое нами правило. Антиохийский собор, бывший в 340 году, повторяет правило апостольское уже в таком виде: «епископ от единого предела да не преходит в другой, ни по самовольному вторжению, ни по насилию от народа, ни по принуждению от епископов, но да пребывает в церкви, которую принял от Бога в жребий себе в начале и да не переходит из нее». Здесь, кроме самовольного вторжения, воспрещается переход из одной епархии в другую еще по двум побуждениям, независимым от епископа: а) по причине насилия от народа и б) по принуждению от епископов. Первое, как видно из истории жизни церковной, бывало тогда, когда народ, изгнавший своего епископа или по другим причинам не имеющий его, настойчиво требовал, чтобы перешел к нему соседний епископ; последнее делалось таким образом: или одни епископы упрашивали других поменяться местами, или же одни из них, по своим видам, употребляли меры к удалению куда-либо других. В обоих случаях переход с одного места на другое, хотя и невольный, есть дело не законное; ибо в том и другом случае высшая власть церковная устраняется, а уступка требованиям частных лиц изобличает слабость характера, весьма предосудительную в архипастыре. Сардикийский собор, бывший спустя 7 лет после Антиохийского, своими 1 и 2 правилами показывает, что в его время подобные случаи имели вид еще более предосудительный: епископ, желая занять обширнейшую епархию, где ожидали его большие выгоды и почести, и в то же время стараясь скрыть свои нечистые побуждения, тайно «воздаянием и ценою» склонял на свою сторону некоторых лиц той епархии, которые, как бы от всей паствы, и призывали его к себе. Как ни секретно в этих случаях действовали страсти искателей лучших мест, как ни старались сии последние извинять себя, что «пришло к ним послание от народа», «ухищрение», по словам отцов собора, изобличалось тем, что такие переходы всегда бывали из худших епархий в лучшие и никогда – наоборот.

Апостолы, в своем 14 правиле, объявляя непозволительными все такие переходы из одной епархии в другую, не назначили наказания за непозволенный поступок, как они это обыкновенно делают в других своих правилах. Это обстоятельство опять доказывает, что 14 правило они издали не для пресечения существующих злоупотреблений, а для предупреждения имеющих возникнуть. Они считали достаточным выяснить только недозволенность предполагаемых или ожидаемых поступков, предоставляя Церкви самой, если такие будут, наказывать их, – сообразуясь с важностью вины и обстоятельствами, какие она усмотрит. Основываясь на тесной связи 14 правила с 36, где за уклонение от порученной паствы назначается епископу запрещение, Церковь сначала, конечно, наказывала непозволенные переходы с одной кафедры на другую ничем другим, как только запрещением священнослужения. Но в IV веке, когда нарушение апостольского правила сделалось частым и доходило до последней крайности, явились особые соборные постановления и о наказании за его нарушение. Отцы Антиохийского собора, при усилившихся беспорядках, находя недостаточным обычные запрещения, сочли нужным усилить строгость наказания. В своем 13 правиле они говорят: «не только все соделанное в чужой епархии незаконно перешедшим туда епископом должно считаться недействительным, но и он за бесчиние свое и безрассудное начинание да понесет приличное наказание чрез немедленное извержение из своего чина святым собором». А отцы Сардикийского собора простерли свою строгость в таких случаях еще далее. В своем 1 правиле они высказали требование: «да суровее наказуется такое развращение, яко таковым не должно имети общения ниже наравне с мирянами», а вслед затем во 2 правиле еще прибавляют: «сии ухищрения и козни всеконечно наказывать, да никто из таковых ниже при кончине своей удостоится общения даже наравне с мирянами». Таким образом Сардикийский собор за непозволенные переходы епископов из одной епархии в другую не только осуждает их на извержение из сана, но и на совершенное отлучение от Церкви, даже без надежды получить разрешение при кончине. Строгость чрезмерная и даже, по-видимому, несогласная с характером церковного суда, который есть суд отеческий и, во всяком случае, должен клониться к исправлению, а не к погублению душ. В других правилах церковных мы не находим такой строгости. 25 правило апостольское, подробно разъясненное в 3, 32 и 51 правилах св. Василия Великого, напротив, требует, изверженных из сана священнослужителей, не наказывать еще отлучением от Церкви, но, низводя в разряд мирян, оставлять их в общении с Церковью. А поместный собор Анкирский (правило 16 и 22) и вслед за тем Первый Вселенский собор (прав. 22) предписывают: об отлученных, «находящихся при исходе от жития, да соблюдаются и ныне древний закон и правила, чтобы отходящий не лишаем был последнего и нужнейшего напутствия» (1 Всел. прав. 13). И это говорится о таких отлученных грешниках, каковы скотоложствующие в преклонных летах при жизни жен (Анк. соб. прав. 16), или вольные убийцы (прав. 22). Но отцы Сардикийского собора, преследуя вместе с неповиновением собору любостяжание, честолюбие и гордость и сверх того злоумышления и симонию, имели целью положить предел крайне от того развившимся беспорядкам в Церкви среди смут арианских. Какие же меры оставалось принять отцам Церкви, когда ни правила апостольские, ни повторения их на двух соборах – Анкирском и Антиохийском, ни даже предписания Первого Вселенского собора (прав. 15) нисколько не останавливали постоянно усиливающегося зла? Из самых правил Сардикийского собора (прав. 1) видно, что святые отцы крайне смущены были неудержимым разрушением церковной дисциплины и не находили более средств помочь беде. «Подобает, – говорили они, – из самых оснований искоренити не столько худое обыкновение, сколько вреднейшее расстройство дел церковных». К таким мерам Церковь иногда и после прибегала, когда видела, что нет других средств отвратить грозившую ей опасность; она даже не щадила в подобных случаях лиц давно умерших, хотя они умерли в мире с Церковью, как, например, поступил Шестой Вселенский собор. Разумеем его анафему на Оригена и Дидима. Но все это, как меры временные и местные, не составляют всегдашнего непреложного правила Церкви. Так смотреть на них научает нас Седьмой Вселенский собор, который, принимая в церковный канон правила собора Сардикийского, в тоже время принял и правила собора Анкирского и правила Василия Великого, прямо противоречащие первым. Он тем самым ясно показал, что упомянутые постановления собора Сардикийского не имеют силы постоянно действующего закона; но в крайних случаях, когда Церкви грозит неотвратимая опасность, могут и они быть приводимы в действие, как неотмененные вселенскою властью. В V веке, когда прочнее установился союз между церковною и государственною властями и когда сия последняя издала много постановлений, ограждающих благоустройство Церкви, отцы Карфагенского собора нашли средство другим путем устранять в церкви беспорядки и неустройства, происходящие от страстей человеческих. В своем 59 правиле они разрешили, по требованию необходимости, «для укрощения тех, которые, презрев народ своей паствы, вторгаются в чужую и, не слушая никаких увещаний, не хотят ее оставить, – приступить к начальнику страны по повелению славнейших царей, дабы не восхотевшие покориться кроткому увещанию местного собора и исправить нетерпимое, немедленно остановлены были властью правительства». Пользуясь помощью светского правительства, Карфагенский собор нашел также возможным и всю строгость к епископам, переходящим в другие епархии, ограничить тем только, что постановил исключать их из числа членов собора: «понеже своим презорством и непокорностью подпали светской власти». Так в течении времени развивались церковные постановления относительно наказания епископов, нарушающих 14 правило апостольское. Общий вывод из них тот, что церковная судебная власть может руководствоваться каждым из них как законом, но только при различных обстоятельствах.

Кроме случаев предосудительного перехода епископов из своих в чужие епархии, могут быть случаи и вовсе непредосудительные. Может случиться, что благо самой Церкви потребует отступления от общего правила, воспрещающего такой переход. Представим, что у епископа своя епархия достаточно устроена; в ней уже есть лица, способные взойти на степень епископскую и с честью проходить это высокое служение. Но соседняя епархия страдает от расстройства и беспорядков; ее архипастырь слабый и не деятельный, или она совсем лишилась архипастыря, и не в состоянии найти лице, способное занять праздную кафедру. По ревности ко благу Церкви, по истинно-христианской любви возможно ли доброму пастырю оставаться равнодушным к положению соседней епархии, которая есть часть одной и той же Церкви Христовой? Если сверх того народ вдовствующей и бедствующей епархии умоляет соседнего архипастыря, уже заявившего свою мудрость и опытность в деле пасения стада Христова, принять у ней кормило правления; возможно ли оставить без внимания ее усердные просьбы?¹⁸¹ Такие случаи предусмотрены при издании 14 правила апостольского: поэтому запрещение переходить из одной епархии в другую в нем высказано не безусловно. Предупредив всякую незаконность в этом деле и побуждения со стороны человеческих страстей, апостольское правило далее гласит: «разве когда будет вина благословная, сие творити епископа понуждающая, яко могущаго большую пользу обитающим тамо принести словом благочестия». Такое обстоятельное исключение из общего правила ради вины благословной особенно было необходимо в первенствующей Церкви, когда права высших иерархов, обязанных постоянно наблюдать за нуждами епархии и своевременно удовлетворять им, еще не были расширены и не были определены положительными канонами. Право наблюдения над целой областью, в последствии сосредоточенное в митрополитах и патриархах, в то время еще в некоторой мере разделялось между всеми епископами, хотя они и обязаны были представлять результаты этих наблюдений на обсуждение областного собора. С другой стороны, это обстоятельное исключение из общего правила тогда необходимо было в виду великих опасностей со стороны ересей, которые в некоторых церквах стали появляться еще во времена апостолов и которые в след за тем все более и более усиливались, увлекая недальновидных пастырей, а за ними и целые паствы. Во время смут еретических нередко случалось, что в целом округе церковном оставалось весьма немного православных епископов.

Но давши такое полномочие епископам переходить в другие епархии ради благословной вины, апостолы своим 14 правилом и в этом случае утвердили их зависимость от высшей власти соборной. Они позволили им «делать сие не по своему произволу, но по суду многих епископов и по сильнейшему убеждению». В самом деле, какими бы достоинствами ни обладали епископы, как бы очевидно ни представлялась им польза перехода в другую епархию, полагаться на свое личное воззрение в таком деле, которое должно зависеть от изволения Духа Святого, проявляющегося только в решении соборном, есть дело опасное. С другой стороны, дозволив в одном случае действовать помимо высшей церковной власти, можно было открыть свободу к такому действию во многих других случаях и даже привести к неповиновению этой власти Вот почему апостолы в своем правиле сделали столь ясную и определенную добавку. Под судом многих епископов здесь именно разумеется суд соборный. И недаром здесь прибавлено: «и по сильнейшему убеждению». Что же еще может быть сильнейшим убеждением, как не требование правильно составившегося собора? Ибо простой братский совет соепископов в этом деле, как видно из 21 правила собора Антиохийского, Церковь не только считала недостаточным, но и незаконным побуждением к переходу из одной епархии в другую.

Впоследствии времени, когда высшее наблюдение за нуждами епархий известного округа и попечения об их благоустройстве сосредоточились в лице митрополитов и патриархов, епископы сделались свободнее от обязанностей наблюдать за состоянием других епархий и удовлетворять нуждам и просьбам сих последних. Поэтому в позднейших канонических постановлениях Церкви мы даже не находим повторения или подтверждения того, что сказано в 14 правиле апостольском относительно перехода в другую епархию по благословной вине. Взамен этого, на разных соборах, поместных и Вселенских, мы встречаем правила, определяющие права и обязанности митрополитов и патриархов в отношении к епархиям своего округа. Хотя еще апостолы своим 34 правилом возвышали первого епископа, «яко главу», в целом церковном округе; но тогда власть его, как гласит тоже правило, более опиралась на единомыслии церковном, чем на положительных законах. С IV века, когда союз единомыслия в Церкви стал ослабевать от чрезмеру усилившихся ересей, соборы поспешили утвердить власть первых епископов над областями и точнее определить их начальственные права. Первый Вселенский собор, изъясняя вообще эти права первых епископов или митрополитов, в частности уполномочил их заведовать окончательным определением епископов на места: «аще кто без соизволения митрополита поставлен будет епископом, о таковом великий собор определил: что он не должен быть епископом« (прав. 6). А IV Вселенский собор своим 25 правилом вменил митрополитам в столь непременную обязанность немедленно замещать праздные епископские кафедры, что даже назначил им епитимию, если какая-нибудь епархия их области будет оставаться без епископа более трех месяцев. Митрополиту, как первенствующему иерарху своей области, обязанному заботиться о благоустройстве всех ея епархий, усвоено было право вызывать клириков из подчиненных епархий для поставления на праздные епископския кафедры, по своему собственному усмотрению, или по желанию и просьбам паств. 66 правило Карфагенского собора, изъясняя это право митрополита, предписывает епископам: «аще кто из них имеет единого токмо пресвитера и притом достойного епископства: то и сего единого, по требованию митрополита, должен отдати для рукоположения». Ибо, говорят отцы сего собора, на митрополите лежит «попечение о многих церквах и он имеет необходимость подкрепляти все церкви». Мало по малу, особенно когда учредилось в Церкви достоинство старейших первосвятителей, или патриархов, епархиальные епископы стали почти в такую же зависимость от митрополитов, в какой от них самих находились пресвитеры; а митрополиты так же стали зависеть от патриархов, как от них самих зависели епископы. «Каждый, – говорят отцы двукратного собора в своих правилах – 14 и 15, – должен ведати свою меру: и ниже пресвитер да пренебрегает своего епископа, ниже епископ своего митрополита». «Что определено о пресвитерах и епископах и митрополитах, то самое, и наипаче, приличествует патриархам». При таком прочном порядке иерархическом конечно не могло быть и речи о том, имеют ли епископы право переходить из одной епархии в другую, хотя бы по благословной вине, и что они должны делать, когда благословная вина их к тому не ждет. Они не могли теперь помышлять о таких переходах; даже и временно, по каким-либо нуждам, они могли отлучаться из своей епархии не иначе как с разрешения митрополитов, так как и сии последние с разрешения патриархов (32 прав. Карф. соб. Двукр. пр. 15).

В конце XVIII века раскольники старообрядцы, намучившись беспорядками церковно-религиозной жизни своей, испытанными ими в столетний период их существования в отделении от православной Церкви и без всякой иерархии нашли для себя возможным и полезным обратиться к духовной власти с мирным намерением приискать средства к соединению с Церковью, с удержанием своих обрядов. Первое заявление об этом было подано в 1785 году князю Потемкину одним из видных деятелей тогдашнего старообрядческого мира, стародубским иноком Никодимом. Чрез несколько времени, а именно в 1799 году, подобная же просьба была подана московскими старообрядцами митрополиту Платону, а им, вместе с проектом условий, на каких старообрядцы желали и могли присоединиться к православной Церкви, представлена на благоусмотрение и разрешение св. синода. По рассмотрению этой просьбы, Св. Синод нашел возможным допустить, чтобы тем из старообрядцев, которые присоединяются к православной Церкви, но в тоже время желают оставаться при, так называемых, старых обрядах, даваемы были от епархиальных архиереев священники, которым разрешалось совершать для их прихожан богослужение по старопечатным, т. е. до патриарха Никона изданным книгам, с соблюдением при том некоторых обрядовых особенностей, бывших в употреблении тоже до времени Никона и затем запрещенных на соборе 1667 года. Таким образом у нас явились, так называемые, старообрядческие приходы, состоящие под управлением общих православных епископов, подобно всем другим православным приходам, с тою лишь разностью, что на них не распространяется власть и влияние епархиальных консисторий. Совокупность этих приходов именуется обыкновенно, хотя и не совсем точно и правильно, единоверческой церковью.

Это учреждение единоверия, с каких бы сторон мы ни стали рассматривать его, во всяком случае является со стороны Церкви милостью к заблудшим чадам ее, и раскольникам старообрядцам, по-видимому, ничего более не оставалось, как только поспешить воспользоваться милостью Церкви, принимающей их в свои недра и в тоже время разрешающей им употреблять при богослужении излюбленные ими старые обряды и книги, из-за неумеренной ревности к которым они и отделились от церковного единения. На самом же деле такая милость Церкви, вместо того, чтобы вразумить заблуждающих и привлечь их в недра единоверия, дала некоторым из них только повод к новым нареканиям на православную Церковь. Вскоре же, после учреждения единоверия, некоторые из старообрядцев стали проповедовать, что великороссийская Церковь, дозволившая единоверцам употреблять при богослужении старые обряды и книги, а сама употребляющая обряды и книги исправленные, тем самым впала в противоречие самой себе. Мало того; дозволивши старообрядцам употребление обрядов и книг, осужденных и запрещенных собором 1667 года, великороссийская Церковь, говорили старообрядцы, впала в противоречие с постановлениями этого собора, которым она должна была повиноваться, и тем самым как саму себя, так и единоверцев, подвергла проклятию, изреченному указанным собором. Это-то обстоятельство, по уверению старообрядцев, главным образом и удерживает их от соединения с Церковью на правах единоверия.

Такие и подобные взгляды и суждения старообрядцев, долго и усиленно ими поддерживаемые и развиваемые, в прежнее время могли же обращать на себя внимание; в них и можно и должно было видеть только взгляды партии, враждебной великороссийской Церкви, стремящейся поколебать ее авторитет и законность действий чисто логическими изворотами, всегда неизбежными в напряженной полемике. Совсем иное отношение к этим взглядам вызывается в настоящее время. Дело в том, что эти старообрядческие взгляды на единоверие в последнее время усвоены, к сожалению, и некоторыми из православных писателей, которые усиливаются придать им значение первостепенной важности, выводя из них уже церковный вопрос, требующий будто бы внимательного обсуждения и неотложного решения, и притом не в интересах только старообрядцев, но и в интересах, будто бы, русской Церкви, в интересах самого православия. Единоверие, рассуждают эти писатели, действительно может быть силой, которая сокрушит раскол в самом его источнике; но таким оно будет только тогда, когда Церковь, исправит некоторые недосмотры, допущенные при его учреждении, даст ему несколько иные начала, чем какие выражены в правилах митрополита Платона. Эти писатели также склонны думать, что Церковь, дозволивши единоверцам употребление старых книг и обрядов, может прийти в полное согласие с собою только тогда, когда уничтожить положенную собором 1667 года клятву на старые книги и обряды; только при этом условии единоверие принесет желательные для Церкви плоды и с тем вместе возвысит характер самой православной Церкви в ее вселенском значении. Необходимость этого дела и самый способ его исполнения и составляют, по мнению этих писателей, важнейший церковный вопрос нашего времени. В таком именно духе рассуждал недавно некто Т. И. Филиппов, представивший свои взгляды на обсуждение С.-Петербургского отдела общества любителей духовного просвещения и успевший возбудить, если не церковно-административное решение вопроса, то по крайней мере оживленное обсуждение его в обществе и литературе.

Мысли и желания, высказанные в рассуждении г. Филиппова, как ни обставлялись им благовидными предлогами и целями, отражают в себе взгляды старообрядческой партии. Достоверно известно, с каким восторгом встретили старообрядцы речь г. Филиппова; из Москвы сообщают, что нумера «Правительственного Вестника», в котором речь эта первоначально печаталась, приобретались преимущественно старообрядцами, которые, конечно, находили тут немалый интерес собственно для самих себя. Отсюда мы в праве заключать, что в суждениях г. Филиппова старообрядцы найдут обильный материал для полемики против православия, выведут из них новые укоризны для великороссийской Церкви, и всем этим воспользуются для смущения совести простодушного православного народа и в особенности, так называемых, единоверцев. А это указывает уже на то, что вопрос о единоверии, смело и открыто поставленный г. Филипповым, становится жизненным вопросом, налагающим новые обязанности и вызывающим на новый род деятельности наших пастырей, долженствующих заботиться об успокоении смущаемой совести пасомых. Вследствие этого мы считаем не только не лишним, но и необходимым и полезным ближе ознакомить наших читателей с воззрениями г. Филиппова, совместившими в себе все, что высказывалось другими, единомысленными ему, как православными писателями, так равно и старообрядческими начетчиками. А чтобы дать возможность правильнее оценить эти воззрения и сказать слово в успокоение тех, к смущению которых он направляются, для этого мы изложим, хотя кратко, и то обсуждение их, какое высказано было в С.-Петербургском отделе общества любителей духовного просвещения и теперь еще продолжают высказываться как в духовной, так и светской литературе. И так, обращаемся прежде всего к рассуждению г. Филиппова¹⁸².

Свою речь о нуждах единоверия г. Филиппов начинает общим рассуждением о широкой свободе обряда, всегда и неизменно сохраняемой в Церкви вселенской. «По неизменному началу вселенской православной Церкви, – говорит он, – единство веры состоит в безусловно-согласном исповедании догматов, как Богом откровенных и потому недвижных основ христианского вероучения, и что этому единству отнюдь не препятствует различие в местных церковных обычаях, чиноположениях и т. п. Всеобщее оглашение этого начала относится к самым первоначальным временам церковной истории». Когда епископ Смирнский Поликарп прибыл из Малой Азии в Рим и когда при этом обращено было внимание на то, что малоазийския церкви праздновали Пасху в 14 день нисана, еврейского месяца, в какой бы день недели ни приходилось это число, тогда как в Риме праздновали ее в первый воскресный день после 14 числа нисана, то эта разность в праздновании дня Пасхи не только не послужила причиной какого-нибудь недоразумения между римским и смирнским епископами, напротив, первый представил последнему честь первенства при богослужении. Впоследствии, когда епископ Римский Виктор поднял вопрос о времени празднования Пасхи и хотел подчинить западному обряду восточные церкви, угрожая в противном случае расторжением церковного общения с ними, св. Ириней Лионский предотвратил эту попытку напоминанием о мирном воззрении на этот предмет их предшественников, и тем содействовал новому подтверждению той истины, что разность в обрядах не препятствует единству веры и церковного общения. За этими древнейшими примерами представляется беспрерывный ряд примеров, доказывающих, что разнообразие обрядов, неизбежное в древней Церкви по самой сущности дела, уживалось постоянно с безусловным единством основных положений веры. В доказательство такой безусловной свободы обряда в древней Церкви, г. Филиппов ссылается, между прочим, на то, что в Церкви различные чины установились не вдруг, что они вводились постепенно, и следовательно должны были быть различны в разных церквах; между тем из-за этого единство веры, согласие между церквами не нарушалось; – ссылается, далее, на то обстоятельство, что восточные святители и разные наши единоверцы, посещавшие нашу русскую церковь, в то время, когда у нас содержался дониконовский, так называемый, старый обряд, замечали, конечно, этот обряд, видели его отличие от обряда, который содержала восточная церковь, тем не менее не заявляли никаких недоразумений по этому поводу, ни одним словом не упомянули даже об этой разности в обряде; – указывает, затем, на «Послание» восточных патриархов к англиканской церкви (1723 г.), в котором они, излагая основания, на которых эта церковь может соединиться с православною, засвидетельствовали свободу обряда в следующих выражениях: «что же касается до прочих обычаев и чиноположений церковных, до совершения священных обрядов литургии, то сие, при совершившемся, с Божию помощию, единении, можно будет легко и удобно исправить, ибо из церковных исторических книг известно, что некоторые обычаи и чиноположения в различных местах и церквах были и бывают различны, но единство веры и единомыслие в догматах остаются неизменными». Наконец, говорит г. Филиппов, в наше уже время, на этих днях, Св. Синод наш, по рассмотрении ходатайства о. Иосифа Овербека, задумавшего, вместе со своими единомысленными соотечественниками, смелый план устройства западной православной церкви, во всем существенном единомысленной с православной восточной церковью, но сохраняющей свои обрядовые особенности и свой чин последований литургии, – в послании к Константинопольскому патриарху Анфиму VI (1 апреля 1872 года) выразил такой взгляд: никогда ни у кого не было и тени такой мысли, чтобы между членами Церкви, соединенными в вере, но отличающимися друг от друга в обрядах, можно было положить какое-либо различие в отношении, так сказать, к их церковному состоянию или достоинству, или признать одних более, а других менее православными, но всегда и всюду между теми и другими предполагалось полное равенство прав и чести и церковного всыновления». Отсюда, заключает г. Филиппов, нельзя не признать правильным, вполне согласным с исконным обычаем и неизменным правилом православной Церкви, того распоряжения, по которому русским единоверцам, отличающимся от нас только сложением перстов, предпочтением осьмиконечного креста четвероконечному, сугублением аллилуии и тому подобными особенностями обряда, открыты были с конца прошлого века затворенные дотоле двери Церкви.

Но отдавши должную дань уважения учреждению единоверия, г. Филиппов в тоже время усматривает в нем и некоторую странность. Дело в том, рассуждает он, что по отношению к единоверцам, и только к ним одним, всеобщее начало свободы обряда было применено не вполне и не безусловно, а с некоторыми, и даже весьма важными и стеснительными, ограничениями. Наши единоверцы, несмотря на то, что они называются, как и мы, чадами единой, святой, соборной и апостольской Церкви, в действительности не пользуются всей полнотой прав, соответствующих справедливому их наименованию. Известно, что на 11 пункт просьбы, поданной московскими старообрядцами митрополиту Платону, в котором было сказано: «если кто из сынов греко-российской Церкви пожелает приобщиться св. таин от старообрядческого (единоверческого) священника, таковому не возбранять; равно же, если старообрядец пожелает приобщиться св. таин в греко-российской Церкви, не возбранять оному», – митрополит Платон положил такое, вошедшее потом в силу закона, заключение: «Сын православной греко-российской Церкви не иначе может иметь дозволение, разве в крайней нужде и смертном случае, где бы не случилось найти православного священника и церкви; старообрядцу же дозволить то без всякого затруднения». Что же это значит? спрашивает г. Филиппов. Почему собственно одним нашим единоверцам признано было нужным предложить такое исключительное условие, которого никогда, ни прежде, ни после, не предлагали обществам, искавшим православия вместе с сохранением их местных обрядов? Если мы, как выразился блаженной памяти митрополит Филарет, в одной из бесед своих, обращенной к братии одного из московских единоверческих храмов, если мы единую и тую же с ними (единоверцами) благодать Св. Духа приемлем в одних и тех же таинствах: то отчего же священник единоверческого храма без нарушения закона не может мне преподать, а я не могу от него принять Тела и Крови Господней иначе, как в крайней нужде и в смертном случае? И почему православный епископ может совершать св. тайны и приобщаться им в том самом храме, в котором мне св. причастия не дадут, если я не болен к смерти?

Решение этого-то собственно вопроса и составляет важнейший интерес всего рассуждения г. Филиппова. Главная причина, побудившая митрополита Платона и затем Св. Синод установить для единоверия такие основания, которые ставят это учреждение в положение беспримерное и обоюду, по отношению как к единоверческому обществу, так и к нам, неудобное и вообще неудовлетворительное, состоит, по мнению г. Филиппова, единственно в том, что употребление тех самых обрядов, которые разрешались русской церковью, на основании правил 1800 года, для единоверческих приходов, было некогда, именно на Большом Московском соборе 1667 года, осуждено и воспрещено. Очень понятно, говорит он, что определение собора, на котором, кроме Московского патриарха, присутствовали двое восточных, Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, не могло быть отменено одною местной церковью, без ведома и согласия тех церквей, представители которых участвовали в соборном суждении и постановлении, и так как при учреждении единоверия, по неизвестным причинам, не сочли нужным обратиться к восточным патриархам для согласного и более прочного установления его оснований, то и пришлось по неволе остановиться на такой условной и половинной мере, которая не так резко противоречила бы никем не отмененному соборному определению, и которую, как принятую условно, можно было бы всегда, в случае нужды, объяснить пред восточными церквами требованием обстоятельств и другими подобными причинами. Потому-то митрополит Платон в числе доводов, приводимых им в оправдание его распоряжения о единоверии, отнюдь не ссылается на всегдашнее начало свободы обряда, – потому что в русской церкви эта свобода была связана клятвой, – а основанием для удовлетворения просьбы единоверцев принимает, во-первых, пример апостольского снисхождения к немощным и, во-вторых, надежду на приобретение св. Церкви множества душ.

Итак, главная причина того противоречия, в котором правила 1800 года находятся с постоянным учением Церкви о свободе обряда, состоит в том, что свобода употребления этих именно обрядов, которые нужно было разрешить единоверцам, была связана клятвой собора 1667 года. Относительно клятв собора 1667 года существуют следующие мнения: первое, что они изречены собором на самые особенности обряда, которые содержались русской церковью до книжного исправления при патриархе Никоне; второе, что, не касаясь прошлого, они распространяются на всех тех, которые, несмотря на последовавшее на соборе воспрещение употреблять эти обряды, продолжали держаться их и после собора; и третье, что клятвы, не касаясь ни самых обрядов, ни употребления их, наложены были собором только на тех, кто из-за этих обрядов удалялся от церковного общения, хуля Церковь и ее тайны, так что, по силе этого мнения, члены русской церкви могли употреблять дониконовские обряды и после собора 1667 года, не лишаясь через это возможности оставаться в общении с Церковью. Г. Филиппов усвояет себе второе мнение, и утверждает, что после соборного определения 13 мая 1667 года члены русской церкви не имели свободы следовать, по своему выбору, прежнему или новоисправленному обряду, если только они хотели остаться в согласии с постановлением собора, и что изреченные собором отлучение и клятва отсекали от церковного общения всякого, кто не соглашался изменить прежнему обряду, хотя бы он при этом был во всем прочем покорен Церкви и желал пребывать в ее общении. Такое значение клятв подтверждается, по мнению г. Филиппова, прежде всего самым текстом того соборного деяния, коим клятвы были наложены; сколько раз, говорит г. Филиппов, я ни перечитывал соборное постановление, я не мог найти ничего иного, кроме безусловного повеления принять новоисправленный обряд, под угрозой подвергнуться, в случае сопротивления, отлучению от Церкви и соборной клятве, при чем под сопротивлением разумелось именно стремление удержать старый обряд. Подтверждением этого, по мнению г. Филиппова, служат и дальнейшие распоряжения и постановления церковной власти; многочисленные указы по делам о раскольниках, выходившие из Святейшего Синода в царствование Петра I, Петра II, Анны и Елизаветы, постоянно будто бы воспрещают употребление старых обрядов, видя в них именно такие обряды, употреблять которые никто не мог по силе соборного определения 1667 года. При императрице Екатерине II взгляд на раскольников значительно изменился, отношения к ним сделались гуманнее, снисходительнее. но и в это время взгляд на употребление старых обрядов остался тот же, т. е. употребление этих обрядов считалось воспрещенным. И даже в ту пору, когда в 1799 году подана московскому митрополиту просьба, которая послужила и доныне служит основанием единоверию, большая часть московского духовенства, от которого митрополит Платон потребовал мнения по сему делу, не одобрила его предположений, находя их несогласными как с смыслом соборного постановления, так и вообще с образом действий русской церкви за прежнее время. И вот, не смотря на все это, не смотря, далее, на то, что сам родоначальник единоверия, инок Никодим, просил «клятвы и поречения на двуперстное сложение и на прочие некоторые древние греко-российские церкви содержания – сношением святейших четверопрестольных вселенских патриархов разрешить», – что, подобно сему, и московские старообрядцы, ходатайствуя о единоверии, также поставили в первом пункте своего прошения: «дабы св. синод разрешил прежде положенные клятвы на двосперстное сложение и другие подобные ему обряды»; – не смотря на все это, ни митрополит Платон, ни Св. Синод, учреждая единоверие, не позаботились о том, чтобы законным путем снять или разрешить клятвы, положенные на употребление старых обрядов. Таким образом определение собора 1667 года, коим употребление дониконовского обряда воспрещено безусловно, осталось и доныне остается как бы в прежней силе; в действительности же воспрещенные этим собором обряды разрешены и благословлены для употребления в единоверческих приходах, с известными только ограничениями в церковных правах употребляющих оные лиц. Понятно отсюда, что правила 1800 года, служащие основанием единоверия, кроме противоречия с исконным и всеобщим учением Церкви о свободе обряда, оказываются несогласными и с соборным определением 1667 г.

Из этого вывода – справедлив он или нет, об этом пока говорить не будем, а что он весьма важен – это очевидно само собою, – г. Филиппов делает другой еще более важный и интересный, в котором окончательно выясняются нужды единоверия. это очевидно само собою, – г. Филиппов делает другой еще более важный и интересный, в котором окончательно выясняются нужды единоверия, если не созревшие в голове самого же г. Филиппова, то несомненно, нашедшие в нем рьяного своего поборника. Как бы выясняя неправильности, допущенные будто бы Святейшим Синодом при учреждении единоверия в 1800 году, г. Филиппов говорит между прочим: «Вся беда в том, что власть русской церкви, приступая к столь важному делу, как учреждение среди православного русского народа отдельного общества, и зная, что она дает разрешение на то, что некогда было по тем или другим обстоятельствам воспрещено властью сравнительно высшей (а именно собором, на котором, кроме представителей русской церкви и ее патриарха, были представители прочих единоверных церквей и в том числе два патриарха), не остановилась на мысли о сношении по сему делу с восточными патриархами», не смотря на то, что нужда в этом была очевидна сама собою и притом же прямо и категорически указывалась родоначальником единоверия, иноком Никодимом. Эта нужда сношения с восточными патриархами, по вопросу об устройстве единоверия, не удовлетворенная в свое время, с течением времени обнаруживалась все более и более и теперь сознается уже не одними только единоверцами. Мысль о пересмотре соборного постановления 1667 года не раз уже высказывалась компетентными ценителями потребностей старообрядцев. Ученый исследователь раскола, профессор С.-Петербургской Духовной академии И. Ф. Нильский, года три тому назад, обсуждая вопрос о единоверии, писал между прочим: «Если Церковь, убедившись в правильном смысле обрядов, содержимых единоверцами, нашла возможным дозволить им их употребление, то, без всякого нарушения правды, она может, ограничиваясь частным разрешением каждого вступающего в общение с ней путем единоверия старообрядца, разрешить вообще клятву собора 1667 г., изреченную им на тех, кто не хотел принять указанных собором обрядов, содержимых ныне православием»¹⁸³. Одновременно с г. Нильским и в одинаковом с ним смысле высказывался о том же предмете и сам г. Филиппов – высказывался, правда, стороной, по поводу греко-болгарского вопроса, но тем не менее с достаточной ясностью и определенностью. Упомянув о тех затруднениях, которые должен испытывать честный и умный старообрядец при встрече с совместным существованием благословения и клятвы на употребление прежнего обряда, г. Филиппов заключил свою речь об этом предмете такими словами: «Устранить этого рода препятствия к духовным приобретениям Церкви мог бы только ее общий собор, который один имел бы полное и бесспорное право, рассмотрев дело вновь и убедившись в необходимости отмены запрещения, изложенного некогда при обстоятельствах, ныне уже не существующих, придать этой отмене силу действительного церковного постановления»¹⁸⁴. Статьи гг. Нильского и Филиппова встретили возражение со стороны знаменитого представителя современных единоверцев, о. Павла Прусского; но эти возражения не коснулись однако самой мысли о необходимости нового собора, а коснулись они только смысла того решения, которого следует ожидать от этого собора¹⁸⁵. И о. Павел признает необходимым, чтобы о клятвах собора 1667 года состоялось церковное решение. «Наконец, – говорит г. Филиппов, – мысль о необходимости общецерковного пересмотра соборного определения 1667 г., кроме литературного ее обсуждения, была предметом рассмотрения и нашей церковной власти». В 1864 году московские единоверцы обратились к своему знаменитому архипастырю, прося его ходатайствовать пред Св. Синодом о сношении с восточными патриархами по вопросу о клятвах собора 1667 года. Митрополит Филарет не только не отказал им в этом, но принял их просьбу со вниманием и любовью. В Св. Синоде она встречена была с тем же вниманием и вожделенное сношение с представителями православных восточных церквей, с нетерпением ожидаемое многими тысячами искренних душ, готово было совершиться; но случилось препятствие, возникшее оттуда, откуда следовало бы, по-видимому, ожидать только помощи¹⁸⁶. К счастью, продолжает г. Филиппов, нет никакой причины считать это дело безвозвратно потерянным; из самого его хода видно, что оно только отложено, и от усмотрения Св. Синода, конечно, зависит привести свое прежнее намерение в исполнение, как только представится к тому благоприятный случай. Скоро ли он представится – это вопрос, на который в настоящее время трудно ответить. Но что пересмотр соборного определения 1667 года на новом соборе доставит удовлетворение существеннейшим потребностям современной церковно-религиозной жизни нашей, в этом г. Филиппов не сомневается. «Тогда, говорит он, единоверческая церковь вышла бы из ее настоящего неопределенного положения, которое, как известно, подает повод к существенно важным пререканиям даже между православными писателями и которое составляет главную причину малоплодности ее учреждения. Я не смею брать на себя ручательства в том, что соборное решение, состоявшееся в указанном мною смысле, имело бы своим непременным последствием многочисленные обращения из раскола в православие: успех дела не всегда зависит от правды действующих, и его в подобных случаях следует предоставить промышляющему о своей Церкви Богу. Но то несомненно, что достижением такого результата русская церковь исполнила бы лежащий на ней священный и повелительный долг – что важнее самого успеха».

Таково в коротких чертах содержание длинного рассуждения г. Филиппова о нуждах единоверия. Справедливо рассчитывая, что мысли, высказанные им, встретят возражения, и прежде всего со стороны С.-Петербургского отдела общества любителей духовного просвещения, г. Филиппов нашел нужным выразить их в кратких положениях или тезисах, чтобы тем самым облегчить и, так сказать, упорядочить их обсуждение. Вот главнейшие из этих положений: 1) Ограничение церковных прав единоверцев, изложенное в 11 и некоторых других пунктах правил митрополита Платона, противоречит постоянному и всеобщему православному началу свободы обряда; 2) разрешение употреблять дониконовский обряд. данное обратившимся к Церкви старообрядцам, на условиях, изложенных в 16 правилах 1800 года, с точным смыслом соборного определения 1667 г. не согласно; 3) для устранения этих противоречий, которые связывают не только единоверцев, но и нас самих, необходим пересмотр соборного определения 1667 г., в котором не было предвидено случаев искреннего обращения к Церкви, на условии сохранения прежнего обряда; 4) наиболее удовлетворительным способом для пересмотра этого определения было бы созвание нового собора, который необходим православной Церкви и по другим не менее важным причинам. На этих именно положениях действительно сосредоточились, главным образом, все возражения, предложенные г. Филиппову учеными членами общества, – о. протоиереем И. В. Васильевым и профессорами с. петербургской духовной академии: Чистовичем, Чельцовым и Нильским, из которых одни противопоставили выводам г. Филиппова только краткие замечания, а другие подвергали их критике в обширных речах и рассуждениях¹⁸⁷. К обсуждению этих же положений г. Филиппова хотим и мы привлечь внимание наших читателей.

1

Во всех книжн. магазинах и у автора поступил в продажу учебник по закону Божию:

ОБЪЯСНЕНИЕ СИМВОЛА ВЕРЫ, МОЛИТВ И ЗАПОВЕДЕЙ, с подготовительными к нему рассказами из Свящ. истории – для руководства при первоначальном изучении закона Божия (со многими, художественно исполненными, рисунками в тексте). Состав. законоуч. 2 С.ПБ прогимназии, священник С. Петербургских Градских Богаделен, Григорий Чельцов. Цена без пересылки 20 коп.

2

Об издании Христианского Чтения в 1874 году

«Христианское Чтение» будет издаваться в 1874 году по прежней программе и в том же объеме, как в 1873 году, т. е. ежемесячно книгами от 12 до 15 листов. В первом отделе журнала будет помещаться, с особым счетом страниц, Собрание древних Литургий, восточных и западных, в переводе на русский язык. Во втором мы надеемся представить лучшие в настоящее время опыты исследований по разным отраслям богословских наук, при выборе их обращая внимание сколько на ученое их достоинство, столько же на близость отношения их к современным вопросам науки и потребностям церковной жизни. Затем, в отделе современного обозрения, первая часть будет посвящена обзору текущих явлений внутренней жизни нашей отечественной церкви, а вторая, по-прежнему, обоймет важнейшие современные события в среде православных церквей на Востоке, в кругу вообще славянских церквей и в жизни инославных религиозных обществ, насколько это касается церкви русской.

Редакция считает долгом и в наступающем году оправдать то сочувствие и то доверие к своему журналу, которое продолжает высказываться к нему постоянно более и более со стороны просвещеннейшей части нашего общества, как к органу духовной литературы, который всегда служил лучшим выражением современного состояния у нас духовного образования.

Подписная цена за годовое издание: в С.-Петербурге, без доставки на дом, 6 р., а с доставкой и пересылкой во все губернии 7 р. Книгопродавцам делается уступка по 30 к. с экземпляра.

В избежание замедления в высылке первых номеров журнала, редакция покорнейше просит иногородных подписчиков не опаздывать своими требованиями и адресовать их исключительно в Редакцию Христианского Чтения при Духовной академии в С.-Петербурге, с точным обозначением города или почтовой конторы, в которую следует доставлять журнал, а также – звания, имени, отчества и фамилии подписчика.

В Редакции «Христианского Чтения» можно получать также:

1) «Христианское Чтение» за 1822, 1823, 1824, 1826, 1827, 1833, 1836, 1839, 1840, 1843, 1844, 1845, 1846 и 1847 годы. Цена за экземпляр каждого из этих годов, порознь, назначается 3 р. без пересылки, и 4 р. с пересылкой. Выписывающие журнал за все исчисленные годы вместе (всего за 14 лет) платят и с пересылкой 35 р.

2) «Христианское Чтение» за 1848, 1849, 1856, 1857, 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865, 1866, 1867 и 1868 годы. Цена за экземпляр каждого года 4 р. без пересылки и 5 р. с пересылкой.

3) «Христианское Чтение» за 1850, 1852, 1853, 1854, 1855, 1870, 1871, 1872 и 1873 годы. Цена за экземпляр каждого года 6 р. без пересылки, и 7 р. с пересылкой.

Помещены в «Христианском чтении» следующие беседы св. Иоанна Златоуста:

а) на книгу Бытия – за 1849, 1851, (которого нет в продаже) 1852 и 1853 годы;

б) на книгу Деяний святых Апостолов – за 1856 и 1857 годы;

в) на послания к Ефесянам и к Колоссянам – за 1858 г.;

г) на послание к Солунянам, а также на 1 и 2 послания к Тимофею, на послания к Титу, Филимону и к Евреям – за 1859 г.

Следующие беседы св. Иоанна Златоуста, напечатанные в Христианском Чтении за разные годы, можно получать и отдельными книгами по следующим ценам:

4) на Псалмы, два тома. Цена 3 р.

5) к Антиохийскому народу. Цена 2 р.

6) на разные места св. Писания, три тома. Цена 4 р. 50 к.; отдельно каждый том по 1 р. 50 к.;

7) на разные случаи, два тома. Цена 3 р.;

8) на Евангелие от Иоанна, два тома. Цена 2 р.;

9) на 1 послание к Коринфянам, два тома. Цена 1 р. 50 к.;

10) письма св. Иоанна Златоуста к разным лицам. Цена 1 р.

11) письма преп. Феодора Студита, два тома. 2 р. 50 к.; отдельно: 1 том – 1 р., 2 – 1 р. 50 к.

12) Церковная история Евсевия Памфила. Цена 2 р.

13) Св. подвижницы восточной церкви, сочинение преосв. Филарета. Цена 1 р. 50 к.

14) Древние формы Символа веры православной Церкви, или так называемые Апостольские Символы, – истор. исследование профессора И. В. Чельцова. Цена 1 р. 25 к.

15) Систематический указатель к Христианскому Чтению за 1821–1870 г. Цена 75 к.

16) и Каноническое Право митрополита Андрея Шагуны; перевод с немецкого. Цена 2 р.

Пересылку всех означенных отдельных изданий редакция принимает на свой счет.

Редактор «Христианского Чтения»

Профессор Иван Чельцов

3

От редакции

Издание журнала «Руководство для сельских пастырей» продолжится и в следующем 1874 году. Подписная цена пять рублей с пересылкой. Адресоваться «в редакцию журнала Руководство для сельских пастырей, в Киеве».

В редакции продаются экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870, 1871, 1872 и 1873 годы. Цена экземпляру пять рублей с пересылкой. При требованиях журнала за все означенные годы может быть сделана уступка по особому соглашению с редакцией.

1

Трудное, тяжелое, сердце надрывающее время переживаем мы, братие! Нас посетило бедствие, которого мы всего менее ожидали, о котором, кажется, и совсем не думали. Земля, наша мать-кормилица, доставлявшая нам в прежние годы обильную пищу, в последнее время не уменьшила только свое плодоносие, а как бы совсем отказалась кормить нас. Невесело встречали мы наступавшую весну; она не радовала наших взоров зеленеющими всходами жатвы. Уныние вызывало в нас лето; на нивах наших редко виднелись полные колосья хлеба, и глазу представлялись поля или пустые или покрытые сорными травами. Отчаяние и ужас наводила на нас осень; житницы, прежде до краев наполняемые, теперь остались совершенно пустыми; скоро исчезли из них и те запасы хлеба, какие уцелели от прежнего времени. И вот мало-помалу наступало время оскудения, открывалось все более и наконец явилось в ужасающей наготе своей страшное наше бедствие – голод. Мы и теперь уже видим его ужасы; но что будет дальше, в холодную зиму? Что будет весной, прежде чем дождемся новой созревшей жатвы? И дождемся ли? И созреют ли, и дадут ли плод плохо засеянные поля наши?

Вижу, братия, всю тяжесть жизненного бремени, вами несомого, вижу полноту скорбей ваших, естественных и неизбежных при тех лишениях и страданиях, какие нас постигли. От всей души соболезную вам, от всего сердца хотел бы облегчить скорбь вашу. Но что скажу вам в утешение и облегчение страданий ваших? И какое слово может остановить слезы, льющиеся из глаз несчастного, прекратить вопли и стенания, невольно вырывающиеся из души, надломленной тяжелым и, по-видимому, безысходным горем? Не удивляйтесь, братия, если я, в облегчение, утешение и отраду вашу, скажу вам: «прилагайте слезы к слезам вашим и рыдания к рыданиям! Чаще и чаще изливайте скорбь вашу особенно здесь, в этом святом храме, пред престолом Господа Бога, любвеобильного Отца нашего, пред Его Пречистой Матерью, пред сонмом Его угодников, наших молитвенников и ходатаев!»

«Всё скорбеть и скорбеть, – скажете вы; – всё слезы, всё воздыхания, когда и так, и без них, тяжело жить и горько». Но как же и не скорбеть, когда причины бедствия, нас постигшего, побуждают нас к непрестанному сокрушению пред Господом Богом? Ибо почему поля наши, прежде плодоносные, теперь возрастили нам только сорные травы? Воля Божия, так Богу угодно, – скажете вы, и скажете вполне справедливо. Господь Бог прозябает траву и злак, изводит хлеб от земли, насаждает древа польская, кедры ливанстии (Пс.103:14, 16). По воле Божией, Его мановением и силою, все оживляется и движется: пробиваются из земли источники, истекают реки, составляются облака, падают дожди, земля покрывается растениями во время свое. По Его воле, плодоносящая земля произращает изобильную пищу людям, зверям и всем находящимся на ней животным. Но почему же Господь Бог в одно время утучняет землю необходимыми и полезными для человека растениями, а в другое лишает ее плодородия, возращая на ней лишь сорныя травы? Откроем книгу закона Божия, и она даст нам ответ на это. На первых страницах этой книги человек представляется так счастливым, настолько блаженным, как потом не был уже счастлив никто из людей. Земля, только что вышедшая из рук Творца своего Бога, дана была в полное обладание человеку, и без всякого с его стороны труда, в изобилии произрастала для него все необходимое. Но человек согрешил пред Богом, – и тотчас же лишился обилия благ земных. Господь Бог изрек ему такой приговор свой: «проклята земля в делех твоих; терния и волчцы возрастит тебе; в поте лица твоего снеси хлеб твой» (Быт.3:17–18). И вот растут на земле эти волчцы и терния, молчаливые свидетели человеческих беззаконий, растут тем обильнее, чем более умножаются грехи человеческие. С тех пор какова жизнь и поведение людей, таков порядок и ход природы видимой. «Люди грешат, т. е. портят, низвращают свой нравственный порядок; он портится, по повелению Господа, и в мире природы». «Мы согрешили, преступив закон Твой, Господи: Ты прогневался и заключил небо свое, иссушил землю нашу», – говорится в молебном пении по случаю бездождия.

Итак, вот за что Господь Бог лишил и лишает человека земных благ своих: за грехи, за беззакония! И если наши лишения, наши страдания от недостатка земных благ тяжки и велики, то не велики ли, не многочисленны ли были и наши преступления? Не станем рассматривать всей вообще нравственной жизни и деятельности нашей; посмотрим только на то, правильно ли мы пользовались земным благополучием, правильно ли употребляли земные блага, которые в прежнее время, по воле и благословению Божию, в изобилии возращали нам наши поля? И прежде всего – о чем мы думали в прежнее время, радостно взирая на обильную жатву? Думали ли о Боге, раздаятеле благ земных, спешили ли к Нему с благодарственной своей молитвой? С прискорбием, братия, я должен сказать, что мне всего менее известны благодарственные ваши молитвы за обильную жатву; прибегая к Богу во время бездождия, засухи и других явлений, могущих губительно действовать на поля ваши, вы не имели обычая собираться в этот святой храм, чтобы воздать благодарение Господу, ущедрявшему вас своею милостью. Я видел, что вы, благословенные обилием плодов земных, заботились о том, как бы собрать в житницы свои обильно возращенные плоды земные, чтобы за тем скорее и удобнее предаться наслаждениям земного довольства; но не замечал желания воздать благодарение Господу. Грустно сказать, но нельзя и умолчать, что некоторые из вас, если не выражали словами, то рассуждали в сердце своем подобно упоминаемому в Евангелии богатому безумцу: «Ешь, пей и веселись, душа моя! есть у тебя блага на многая лета». И веселились, и пировали, и без разбора тратили дары щедрости Божией.

Вы пировали, вы наслаждались… А между тем, в тоже время, даже в среде вашей были люди нищие и голодные, для которых истинным утешением был бы кусок хлеба. Этих людей Господь Спаситель наш называет своею меньшею братией; на них Он обращает внимание всех, кто хочет благоугодить Ему: аминь глаголю вам: понеже сотвористе единому сих братий Моих меньших, Мне сотвористе (Мф.25:40). И этих-то людей «вы не видели», а если и видели, то мало обращали к ним благодеющую руку свою. Как часто многие из вас веселились и наслаждались, порой даже не в меру, а об них, людях бедных и голодных, совсем даже не думали! А между тем не для того ли Господь Бог и посылал нам обилие благ своих, чтобы мы делились ими с меньшей Его братией? Вы знаете это и даже думаете об этом при засевании полей своих; бросая в землю первую горсть семян, вы обращаетесь к Богу с таким молитвенным воззванием: «уроди, Господи, на всякую душу православную, на всю братию нищую!» Но когда Господь внимал вашему прошению, вы забывали то, о чем просили, – забывали, что в обильной жатве есть доля или часть, урожденная для бедного и неимущего. И тратилась эта доля на умножение наслаждений ваших…

Вы пировали, вы наслаждались… И какого рода бывали эти наслаждения? Как часто и как много бывало в них противного заповедям Божиим! Как часто они отвлекали вас от мысли о Господе Боге, от молитвы к Нему и дома, и в храме! И не эти ли пирования и ликования, вредные для нравственной нашей жизни, истощали и ваше материальное благосостояние, разоряли вас в урожайные годы, препятствуя вам сделать сбережение на непредвиденные случаи, на черные дни?

Вот где, братие, причины грозного нашего бедствия: мы сами, своей жизнью, своим поведением, достойным наказания, призвали его на свои головы. Своей безрассудной жизнью мы оскорбили Господа Бога; неправильным употреблением даруемых нам благ земных, мы низвели на себя гнев Божий – и вот теперь страдаем не только сами, но с нами страдают и наши семейства, и наши малые дети, ничем не повинные в беззакониях наших. Нам ли не скорбеть, нам ли не изливать слезы сокрушения пред Господом Богом? И не для того ли Господь Бог попустил нам настоящие страдания и скорби, чтобы мы вспомнили о Нем и скорее обратились к Нему? У Господа, Царя вселенной, мы должны искать избавления от всех тех зол, которые постигают нас во внешней природе: от голода, засухи, потопа, смертоносной язвы и других бесчисленных, потребляющих наше достояние, расстраивающих наше здоровье, причиняющих нам страдания и мучения.

Обратимся же всей душей к Господу Богу, изольем пред Ним наши скорби и страдания и Он, увидя наше раскаяние пред Ним, поможет нам своей всещедрой милостью. Тяжело вам, давит вас горе, скорбь мешает молитве; но не унывайте! Скажите Господу Богу: тяжело, горько нам, Господи! и вы почувствуете, как это облегчит ваше горе. Раскаяние обновит вас, слезы пред Богом смоют тяжесть скорбей ваших, молитва веры укрепит вас, а надежда на милосердие Божие облегчит самые страдания. Аминь.

Свящ. А. Одинцовский

11 ноября 1878 г.

Общая и первая мысль длинного рассуждения г. Филиппова направляется им, как мы видели, к тому, чтобы доказать широкую свободу употребления обряда в Церкви православной, чтобы возвести эту свободу в неизменное начало и всегдашнее правило Церкви. Для доказательства этого г. Филиппов употребляет немало усилия; но нам кажется, что с гораздо меньшим трудом и большей верностью исторической правде можно утвердить другую точку зрения на обрядовую сторону христианства. И прежде всего, на основании соображений теоретических, мы не можем допустить безразличного отношения Церкви к вопросу об обряде. Правда, обряды – не догматы веры, не основные начала нравственности; только те и другие неизменны. Но если Церковь имеет право и обязанность заботиться, чтобы мысль верующих была верна, то никто не может отказать ей в праве заботиться и о том, чтобы, и выражение этой мысли было возможно верно и правильно, т. е. чтобы и обряд был точным выражением тех здравых словес, о которых говорит апостол и которых Церковь должна быть верной хранительницей. Если при этом мы возьмем еще во внимание то обстоятельство, что в основе каждого обряда лежит какая-либо вероисповедная мысль, в таком случае мы должны согласиться, что допустить полную свободу обряда едва ли даже возможно. Впрочем, мы забываем, что г. Филиппов не останавливается на подобных соображениях, и свою мысль основывает главным образом на фактах, которые, по его мнению, красноречиво и убедительно доказывают будто бы всеобщее начало широкой свободы обряда. Поэтому и нам, для лучшего разъяснения дела, лучше всего обратиться к историческим о нем показаниям.

В рассуждении г. Филиппова, строго говоря, не видно, по каким данным он составил себе понятие об исконном правиле широкой свободы обряда. Он берет из истории первых веков христианства только один случай, подавший будто бы повод к оглашению начала свободы обряда, именно тот случай, когда между восточными и западными христианами обнаружилась разность во времени празднования Пасхи, а между тем общение мира и единения не прерывалось между держащимися одного и держащимися другого обыкновения. Но этот-то собственно случай, который имеет в глазах г. Филиппова такое важное значение, почему-то не выясняется им до конца. Г. Филиппов не обращает внимания на то, что Первый Вселенский собор счел необходимо нужным прекратить раз и навсегда подобное разномыслие, и в своих постановлениях с настойчивостью требовал, чтобы день празднования Пасхи содержался всеми и повсюду неизменно одинаково, согласно с обычаем, существовавшим на западе. Когда же, после этого определения, некоторые из малоазийских христиан не хотели оставить своего обычая – праздновать Пасху 14 числа нисана, на какой бы день недели ни падало это число – обычая, начало которого положено апостолами и который соблюдали такие мужи, как св. Поликарп, епископ Смирнский, – то Церковь за это преслушание причислила их к еретикам, усвоила им особое название «четыредесятников», и принятие их (по раскаянии) в общение с собою не иначе определила совершать, как чрез таинство миропомазания, наряду с арианами, македонианами и другими еретиками. Спрашивается, можно ли после этого, с достаточным основанием, в вопросе о праздновании Пасхи находить случай ко всеобщему оглашению начала свободы обряда? За этим случаем г. Филиппов усматривает беспрерывный ряд явлений, доказывающих, что разнообразие обрядов в древней Церкви уживалось постоянно с безусловным единством основных положений веры. Но он почему-то не указывает читателю из беспрерывного ряда явлений ни одного в подтверждение своего мнения о широкой свободе обряда. Быть может, г. Филиппов счел это не нужным; но нам кажется, что он для этого не имел и возможности, потому что история представляет скорее ряд явлений, доказывающих совершенно противное высказанному мнению о свободе обряда. В этом отношении имеет особенную важность следующее постановление Карфагенского собора, в котором выразился взгляд африканской церкви на отношение обряда, или внешнего чина, к исповеданию веры. «По изволению Божию, – говорят отцы собора во 2 правиле, – первоначально подобает согласным исповеданием исповедовать церковную веру, преданную нами в сем славном собрании, потом церковный чин по соглашению каждого и всех вкупе должно соблюдати». По ясному и точному изложению этого правила, не иной смысл можно находить в нем, как только тот, чтобы согласному единству исповедания православной веры непременно соответствовало полнейшее согласие внешнего чина или обряда. Из этого общего правила мы не видим исключения ни на одном последующем соборе; но найдем ряд частных явлений, подтверждающих это правило и вместе с тем противостоящих тому положению г. Филиппова, будто разнообразие обрядов постоянно уживалось с безусловным единством основных положений веры. В древней церкви армянской, по преданию ее первосвятителя, святого Григория, вошло в обычай совершать таинство евхаристии на одном вине, без воды, прочие же церкви продолжали держаться апостольского предания, растворяя вино водой. Очевидно, обряд церкви армянской не нарушал единства основных положений ее веры со всеми другими церквами, однако же когда этот обряд был поставлен на вид св. отцам VI Вселенского собора, то они нашли в нем отступление от преданного апостольского чина который сохранялся в прочих церквах, почему нарушителей этого чина определили подвергать извержению, как повреждающих предание нововведениям. Того же собора св. отцы узнали, что обитающие в Риме, в субботы святые Четыредесятницы постятся. Обычай этот тем более не нарушал согласия с основными истинами христианства, и кроме того в своем основании имел многие весьма уважительные мотивы, как например, воспоминание смерти Спасителя и пребывание его в гробе в день субботний, изображение скорби и сетования учеников в это время. Начало своего поста римская церковь производила от времен самой глубокой древности, считала его установлением апостолов Петра и Павла. По всему этому, по-видимому, можно было предоставить римской церкви свободу держаться своего обычая; однако же вселенская Церковь смотрела на дело иначе: она все желала подчинить единому и общецерковному последованию, и потому отцы собора сделали обязательным и для римской церкви следующее древнее правило: «аще кто из клира усмотрен будет в святый день Господень, или в субботу постящимся, кроме единыя (великия) токмо, да будет извержен, аще же мирянин, да будет отлучен» (прав. 55). В правилах того же Вселенского собора можно найти и другие указания на то, как разность во внешнем чине церкви подводилась под один внешний строй¹⁸⁹.

Углубляясь далее в историю христианской Церкви, мы видим там уже не одни только частные факты, противоречащие выводу г. Филиппова о существовании в Церкви широкой свободы обряды, но видим и, так сказать, общий закон, определенное правило, которым руководилась Церковь в своем воззрении на обряды. История свидетельствует нам, что разность в обряде, не противоречившая единству веры, могла существовать в известном месте только дотоле, пока не обращала на себя внимания Церкви вселенской и не подвергалась соборному суждению; собор же, подчиняя и обрядовую сторону общему правилу апостольского благоустройства (1Кор.14:40), изрекал согласное с сим определение, подвергая нарушителей его церковному наказанию, как ослушников церковной власти. Отсюда каждый вообще обряд получает свою силу от повеления или власти Церкви, так что когда в известное время церковная власть повелевает или запрещает известный обряд, то он уже становится не безразличным для членов Церкви, потому что нарушение повеления или запрещения церковной власти есть уже – преступление против власти. С этой точки зрения мы должны усвоить себе то заключение, что в делах касательно обрядов власть церковная имеет право в то или другое время, смотря по обстоятельствам, одну и ту же вещь и запретить, и дозволить¹⁹⁰. Приближая этот взгляд к возбужденному г. Филипповым вопросу, один из оппонентов г. Филиппова, проф. Чельцов, с достаточною убедительностью выясняет, что ни запрещение некоторых обрядов на соборе 1667 года не противоречить всеобщей практике Церкви, ни разрешение единоверцам опять употреблять эти обряды не противоречит определению собора 1667 года. Собор 1667 года, говорит он, торжественно заявив, что обряды вещь изменяемая, отменил за тем известный вид обряда и потребовал после того, чтобы этот отмененный им вид обряда не был более соблюдаем никем из всей паствы русской. Этим определением собор сделал великое дело в истории нашей русской церкви. В то время очень многие из русских христиан смотрели на христианство, как на одну обрядность, приходя к той мысли, что неизменность веры состоит в соблюдении неизменности обряда. Это религиозное воззрение грозило чрезвычайной опасностью русской церкви: в нем была основа совершенной неподвижности в развитии русской церковной жизни; в нем крылось запрещение всякого образования, невозможность какого бы ни было церковного преуспеяния. В то время было именно полезно запретить те обряды, которые запретил собор 1667 года, – полезно было для того, чтобы внушить заблуждавшейся части народа, что обряды не есть что-нибудь неизменное. «В то время было хорошо, запретивши известные обряды, положить клятву на ослушников этого запрещения, чтобы непокорные знали силу церковной власти и не противились ее определениям, упорно считая запрещенный вид обряда неизменным, как учение веры. Подкрепленное клятвой на ослушников, это распоряжение просуществовало около 150 лет. Наконец обстоятельства переменились. Нельзя уже было, нелегко уже стало смотреть на раскол, как на явление мимолетное и скоропреходящее. Полуторастолетний опыт показал, что раскол достаточно упрочился, что не следует более относиться к раскольникам так же легко, как относятся к непослушанию того или другого отдельного лица, что с ними нужно поступать как с отдельной от Церкви сектой. Поэтому, когда в русской церкви, в среде всего православного народа, обобщилось и установилось то убеждение, что обряд есть изменяемая вещь, мудро поступил Св. Синод, дозволивший прежним приверженцам раскольничей секты, под известными условиями, то, что 150 лет тому назад было воспрещено всем вообще членам русской церкви. Противоречия в этом не было и нет никакого, потому что, по свидетельству истории, говорить профес. Чельцов, «в одной и той же церкви, но в различных обстоятельствах, постановления касательно обрядовых вопросов нередко разнообразились; но этого рода разнообразие отнюдь не есть противоречие, так как каждое из этих разнообразных постановлений в свое время было одинаково полезно и необходимо для блага Церкви, и пастырская мудрость именно требовала, в известное время, что-либо касающееся обрядности воспретить, а в другое время тоже самое дозволить, для достижения одной и той же цели»¹⁹¹.

Но русская церковная власть, рассуждает г. Филиппов, виновата в том, что единоверцы не сравнены в правах с православными, т. е. с прочими членами православной Церкви. Когда, говорит он, на востоке вводились чинопоследования Дамаскина, коих в ту пору не знал еще далекий от него запад; когда в половине XV века члены Константинопольской патриархии звали в общение веры гусситов; когда восточные патриархи указывали англиканской церкви на условия ее соединения с Церковью православной; когда, наконец, Св. Синод писал к патриарху Анфиму о признании овербековой литургии: то при всем этом никогда ни у кого не было и тени мысли, чтобы между членами Церкви, соединенными в вере, но отличающимися друг от друга в обрядах, можно было положить какое-нибудь различие относительно их церковного достоинства, но всегда между теми и другими предполагалось полное равенство прав и чести. Между тем наши единоверцы, принятые в общение с Церковью, не пользуются всей полнотой церковных прав, находясь в этом отношении в особом, исключительном, беспримерном положении. На это мы должны прежде всего заметить, повторяя взгляд о. протоиерея И. В. Васильева, что в приводимых г. Филипповым фактах есть существенное различие от фактов, представляемых нашим расколом. Там сношение между независимыми частями христианства чрез посредство их иерархии, здесь борьба мирян против законной иерархии, борьба, представляющая собою невежество, противление Церкви, отрицание ее учительства, ее власти, борьба, выражавшаяся в хульных и бранных словопрениях, в фанатических действиях; там сопоставляются разные обряды, произошедшие в разное время, на разных почвах и при различных исторических условиях; здесь же предметом пререкания служит один и тот же обряд, в который вкрались многие уклонения и искажения. Поэтому прилагать к тем и другим явлениям одну и ту же мерку и желать одинакового к ним отношения Церкви – по меньшей мере не логично. Далее, мы должны заметить, что вне эти факты, рассматриваемые в самих себе, не дают основания для тех выводов, какие хочет извлечь из их г. Филиппова. И тогда, когда в Церкви различные чинопоследования и чиноположения только еще вводились, когда вообще внешний чин не был еще окончательно развит, завершен и установлен, в Церкви не было безразличного отношения к обряду, не было широкой и безусловной свободы его употребления. И тогда, когда восточные святители предлагали англиканской церкви соединиться с православной, обряд также не считался делом безразличным; напротив, о разных обычаях и чиноположениях святители заметили: «все сие, когда состоится единение в вере, легко и удобно будет исправить». Наконец и наш Св. Синод, признавая возможным учреждение на западе кафолической Церкви с особыми обрядами и особым чином последования литургии, нашел в тоже время необходимым исправить представленный Овербеком чин литургии, на что и указывал, как на необходимое условие, в послании к константинопольскому патриарху. Где же во всех этих фактах та широкая безусловная свобода обряда, какую усматривает в них г. Филиппов? И противоречит ли этим фактам учреждение единоверия? Нам кажется, что оно скорее с ними аналогично. Как там признается необходимым исправление, ограничение чина; так и здесь сделанные ограничения относительно пользования церковными таинствами составляют своего рода исправление чинопоследования, произведенное по усмотрению церковной власти, имеющей на то полное право. Мы увидим сейчас, что это ограничение вызвано даже необходимостью и что оно не только не составляет недосмотра со стороны Церкви, а напротив являет в себе проницательную ее мудрость.

Чем, в самом деле, вызвано то ограничение прав единоверия, какое видит г. Филиппов в 11 пункте правил митрополита Платона? Почему, в самом деле, митрополит Платон нашел необходимым воспретить православным свободное пользование таинством евхаристии в церкви единоверческой? Один из оппонентов г. Филиппова, профессор Нильский, представивший так сказать специальный разбор всего рассуждения г. Филиппова, относительно данного вопроса предлагает соображения, уясняющие дело с полною основательностью и очевидной правдой. Для объяснения указанного ограничения единоверия, по мысли г. Нильского, нет нужды прибегать к каким-либо предположениям и соображениям сторонним, а достаточно только внимательно прочитать самую просьбу московских единоверцев, которая была подана митрополиту Платону и на основании которой изданы правила о единоверии. В 5 пункте этой просьбы московские старообрядцы просят, чтобы их (единоверческих) священников не требовать в греко-российскую церковь, т. е. в православные храмы, к соборным молениям, а совершать им эти моления в церквах единоверческих, чтобы их самих не принуждать принимать в свои храмы людей знаменующих себя тремя перстами, бреющих бороды и имеющих другие обычаи, не согласные с их обыкновениями. Этот пункт прямо показывал, что старообрядцы если и признавали истинность и святость Церкви православной, то признавали не так, как мы, не по православному. Другими словами: из этого пункта было видно, что просители не придавали обрядам православия того значения, какое даем им мы, а напротив, они считали эти обряды до того неправильными, что не хотели лиц, содержащих того. эти обряды, принимать вместе с собою на молитву, сторонясь от них, как от неправославных или еретиков. Значит старообрядцы, если и искали Церкви, то не с той открытой душой, как можно бы было желать, но искали с предубеждением против православных обрядов – до того сильным, что не хотели молиться вместе с лицами, содержащими эти обряды. Отсюда-то и объясняется то ограничение, которое высказано в 11 пункте правил о единоверии. Сближение с Церковью, какого искали старообрядцы, имело по преимуществу внешний характер. Опыт и несомненные свидетельства показывают, что большинство единоверцев находится к Церкви почти в таком же внешнем отношении, в каком стоят к ней и сами старообрядцы, что единоверческие священники с предубеждением смотрят на православных, что некоторые из них отсоветывают своим прихожанам подходить под благословение епархиального архиерея, и иные доходят даже до того, что перекрещивают детей своих прихожан, крещенных по каким-либо обстоятельствам в Церкви православной. Ввиду всего этого, дозволить свободный переход из православия в единоверие, или позволить по крайней мере православным свободно пользоваться таинствами в единоверческих церквах, не значит ли увеличивать число лиц, которые с предубеждением смотрят на православную Церковь и ее уставы? Далее: известно, что во всех почти единоверческих церквах вывешены рамки с изображением следующих слов: «в Высочайше утвержденных 27 октября 1800 года пунктах изображено: не принуждать старообрядцев к допущению на общие моления знаменующихся тремя перстами, брады бреющих и прочая имеющих несогласия с древним обычаем». Если же единоверцы относятся к православным так недружелюбно; то есть ли основание желать, чтобы нам дозволено было свободно ходить в единоверческие храмы и пользоваться там таинствами, когда сами единоверцы запирают от нас свои храмы? Это-то и составляет главную причину, по которой доселе существует ограничение касательно полноты церковных прав единоверия. С другой стороны, никто, конечно, не будет спорить, что обряды православия более правильны, чем обряды единоверия и старообрядства, что книги, которые содержит православная Церковь, более верны, чем книги дониконовского издания, содержимые единоверцами. А если так, то какое основание Церкви позволять, чтобы чада ее от обряда совершенно правильного переходили к менее правильному? Такой взгляд на дело имел, без сомнения, митрополит Платон и этот-то взгляд составляет другую, более общую причину, по которой доселе существует ограничение для православных относительно пользования таинствами в церкви единоверческой. Устанавливая и поддерживая это ограничение, Церковь хочет сказать, что чадам, рожденным и воспитанным ею, переходить от правильного обряда к менее правильному нет никакого основания; а зная, что большинство этих чад весьма неразумны, зная пропаганду старообрядчества, Церковь может даже опасаться, чтобы позволение православным пользоваться таинствами единоверческой церкви не послужило в ущерб православию и к усилению единоверия, или вернее, к усилению старообрядчества. По этому, – заключает свое рассуждение г. Нильский, – желать и требовать, чтобы Церковь установила и узаконила полное общение православных с единоверцами не только в молитве, но и таинствах, едва ли возможно¹⁹². По крайней мере, прибавим мы, это весьма опасно для чистоты и высоты православия, при современном низком уровне развития большинства нашего народа.

Заграничный корреспондент «Гражданина»¹⁹³, сообщая в своих «листках» сведения о порядке, в каком совершается богослужение в одном из знаменитых храмов в Лондоне, касается двух обычаев англиканской церкви, которые представляются особенно резкими для православного посетителя англиканских храмов. Обычай эти – продажа для молящихся мест в храмах и получение должностей приходских священников за денежные взносы. Ввиду возбужденного у нас внимания к изучению англиканской церкви как в отношении ее догматического учения, так и стороны обрядовой, в виду того, что некоторые из членов этой церкви обнаружили в последнее время стремление к сближению с православною греко-российскою церковью, мы сочли не лишним сказать несколько слов об этих обычаях англиканской церкви и представить оценку их с точки зрения православного христианина.

При полной религиозной свободе в Англии, даже господствующая в ней епископальная церковь делится на партии, отличающиеся одна от другой незначительными особенностями обрядов или утонченными догматическими вопросами. Принадлежащие к каждой религиозной партии имеют обыкновенно свою церковь и не ходят в чужую. Вследствие этого, храмов обширных и красивых, даже в селах, весьма много. В одной, например, деревне, имеющей не более 500 душ постоянного населения, существует три церкви. Но, несмотря на такое обилие храмов, доступ к ним для общественной молитвы не для всех свободен. Обыкновенно места в церкви покупаются; каждый член прихода имеет свое место на скамье, купленное за известную плату; места богатых и знатных бывают отделаны и украшены, для бедных же членов прихода оставляются места бесплатные только в последних рядах скамей и притом столько, сколько осталось свободных. При входе в храм стоит обыкновенно церковник, обязанный рассаживать по местам и наблюдать, чтобы всякий сидел там, где следует. В силу такого обычая, лица, принадлежащие к высшим классам, не смешиваются с толпой, которая здесь мало заметна, и храм представляется таким же общественным местом, каким вообще бывают места собрания привилегированных сословий.

Странно встречать подобный обычай в христианском храме. Истинная Церковь Христова, со времени основания ее на земле, никогда не полагала никакого различия в составе своих членов ни по состоянию их, ни по положению в обществе. Создавая Церковь свою, божественный Основатель ее более всего внушал последователям своим, чтобы они соблюдали совершенное единение между собою и взаимную любовь (Ин.13:34–35). И апостолы, утверждая Церковь среди уверовавших, более всего заботились о сохранении единства между всеми членами ее и предостерегали их от какого-либо разделения. Так всегда было в древней Церкви христианской, так продолжается доныне в православной Церкви восточной. Развитие гражданского общества, изменившее отношение между отдельными сословиями его, нисколько не нарушило единства жизни церковной. Она всегда остается общим достоянием всех ее членов. В храме каждый забывает о своих сословных и общественных отличиях; от высшего сановника до самого бедного простолюдина – все сливаются в одно собрание церковное для возношения молитв едиными устами и единым сердцем¹⁹⁴.

Обычай англиканской церкви взимать деньги за места во храме падает тяжестью своею более всего на бедный класс людей, который выделяется здесь от людей достаточных, имеющих возможность купить место в храме. Люди бедные, не имеющие средств удовлетворять часто самым необходимым потребностям жизни, покупаемым за деньги, лишены здесь и последнего утешения – забыть о своей бедности даже во храме. Среди невзгод жизни одна только вера может быть утешением для бедствующих, только в церкви они могут найти успокоение от гнетущих обстоятельств. Поэтому долг христианского общества не затруднять для них возможность находить такое утешение во храме, но предоставлять все средства удовлетворять этой первой и самой необходимой потребности, не закрывать дверей храма для тех, которые не в состоянии заплатить за вход, но растворять их шире, чтобы нищий входил в них свободно рядом с важным сановником.

Большая часть англиканских храмов построена или частными лицами-землевладельцами, или на средства правительства. В том и другом случае назначение на места пасторов при этих храмах есть принадлежность или вотчинного права, или короны. Церковная должность составляет привилегию и часто служит предметом торга. Места главных священников при храмах сдаются за известную цену, сложенную из капитализации дохода, о чем публикуется в газетах, в отделе объявлений, с описанием всех доходных статей при известной церкви.

В Англии многие общественные должности, дающие значительное жалованье, или приносящие доход, получаются посредством взноса известной суммы денег. Насколько такой способ назначения на места согласен с идеей общественного служения, насколько он пригоден в государственной службе, судить не беремся; но относительно предоставления церковных должностей за плату не можем не заметить, что обычай этот совершенно противен духу христианской Церкви. Пастырское служение в Церкви Христовой есть прежде всего божественное учреждение, которое условливается особым призванием к нему. Даже и в обыкновенном общественном служении от желающего посвятить себя известного рода занятию, кроме способностей и навыка к труду, требуется расположение к избираемому им делу. Только тот может быть хорошим деятелем, кто, прислушиваясь к природным стремлениям своим, избирает род деятельности, к какому влечет его естественное призвание. Насколько выше всех человеческих занятий служение пастыря Церкви, на столько возвышеннее должно быть и призвание к нему. Оно должно выражаться не в одном только желании посвятить себя на служение церковное, избрать пастырскую деятельность, оно должно быть голосом в душе человека Самого Бога, избирающего для служения Себе людей достойных. Пастырское служение условливается особенным приготовлением к нему. Пастырь есть учитель церковный, и для того он должен обладать познанием истин христианского вероучения и умением прилагать их к научению паствы, он есть строитель Таин Христовых, и потому по жизни своей должен быть достойным орудием для действия через него благодати Божией; он есть руководитель душ в нравственном усовершенствовании их на пути к спасению, а потому должен хорошо изучить духовную природу человека, чтобы уметь пользоваться силой духовной власти своей в руководствовании их. Все эти качества, требуемые от кандидата священства, теряют свое значение, когда условием для получения места пастыря поставляется взнос известной платы. Не тот посвящает себя на служение Церкви, кто обладает всеми требуемыми достоинствами, а тот, кто в состоянии внести деньги за право получения известного прихода. Не тот принимает на себя высокое звание пастыря, кто чувствует божественное – призвание и имеет надлежащую приготовленность к нему; но тот, кто в получении священнического места видит доходную статью, за которую выгодно внести требуемую плату. Подобный обычай в англиканской церкви составляет весьма крупный и важный недостаток.

П. И.

Книги св. Писания и книги исторические, о которых сказано нами в предыдущей статье¹⁹⁵, сами по себе поучительны для народа и заключают в себе множество уроков, которые он всегда может приложить к своей деятельности. Но при этом не можем не заметить, что наш простой народ, не обладающий надлежащим развитием, сам собою, без особого руководства, неспособен делать выводы из предлагаемого ему чтения. На раскрываемые в книгах св. Писания и исторических повествованиях нравственные правила или высокие нравственные идеалы он смотрит как на что-то чуждое себе, относящееся к другому миру, и не в силах делать сближение между ними и своею жизнью проверить сию последнюю по первым. Как руководство для него в этом отношении, мы находим нужным рекомендовать еще особый отдел книг, которым довольно богата наша литература и которым не бесполезно обогатить церковно-приходские библиотеки. Мы прежде всего рекомендуем приобрести книгу, под названием: «Училище благочестия, или примеры христианских добродетелей, выбранные из жития святых» (в двух томах, цена 1 р. 50 к.). Эта книга, состоящая из кратких рассказов, содержащих в себе наиболее выдающиеся факты из жизни святых, служит самым прямым руководством к тому, чтобы видеть в них нравственные уроки и применять их к жизни и деятельности. Она изложена самым простым, общепонятным языком и проникнута сердечной теплотой, возбуждающей в читателях живейшее сочувствие к представляемым примерам благочестия и иногда трогающею их до слез. Нам не раз приходилось замечать особенную любовь народа к чтению этой книги. Если где эта книга бывала в церковных библиотеках, то она постоянно ходила по рукам прихожан и многим, желавшим прочитать ее, долго приходилось ожидать, пока она будет свободна. Мы советуем приходским священникам приобрести ее даже не в одном экземпляре, а в нескольких.

Для этой же цели хорошо приобрести, если есть средства, и следующие книги: 1) «Примеры благочестия из жизни святых», В. Бажанова (Ц. 20 к.); 2) «Мысли и примеры, наставляющие к благочестию и предостерегающие от пороков» (Ц. 1 р. 25 к.); 3) «Доброе чтение православным» (с 14 картин., ц. 30 к.); 4) «Назидательное чтение», – сборник духовно-нравственных рассказов (в двух выпусках, ц. 65 к.)

Кроме поименованных книг, можно приобрести для церковно-приходской библиотеки «Часы благоговения для споспешествования истинному христианству и домашнему богопочтению», перев. с нем. Т. Крылова (в 8 томах, ц. 25 р.). Эта книга составляет очень пригодное чтение для простого народа, имеющего смутное понятие об окружающей природе, о жизни человеческой, об обязанностях людей и их взаимных отношениях. Устанавливая правильное миросозерцание, она может рассеять суеверие и предрассудки, смягчить грубое сердце, исполнить его благоговейных чувствований к Существу Высочайшему, пробудить стремления к предназначенной человеку цели и облагородить взаимные отношения людей. Книга эта написана человеком, который был сильно заинтересован религиозно-нравственным воспитанием простого народа, глубоко изучил духовные нужды его и постарался систематическим путем содействовать постепенному просвещению умственного взора на все предметы, какие нужно знать человеку. При богатом содержании, она отличается живостью и красотой изложения. Читатель очень легко может увлечься чтением этой книги. Но не лишним считаем заметить, что передать силу мыслей и чувствований автора этой книги может только развитой чтец, способный к осмысленному чтению, каких чтецов по селам очень мало, а может быть и вовсе нет. Мы советовали бы заправлять чтением этой книги или даже на себя принять это чтение в кружках народных самому пастырю; это тем более необходимо, что по поводу некоторых высоких взглядов на разные предметы, пробуждающих любопытство, требуется давать объяснения, что, конечно, в состоянии сделать только пастырь или его образованный помощник в деле учительства. По крайней мере, это нужно делать на первых порах, чтобы ознакомить народ с содержанием этой книги и заинтересовать его чтением ее. Это такая книга, что многие не поскучают прочитать ее несколько раз. Польза, приносимая этою книгой, вознаградит за трату денег, употребленных на приобретение ее.

Полезное для народа чтение представляют также и следующие книги: 1) «Часы благоговейных размышлений христианина», содержащие размышления и беседы о разных предметах христианского ведения и нравственности, как-то: об учениях и чудесах Спасителя, о заповедях и постановлениях православной Церкви, о назидательных предметах благочестия и о жизни христианской (в двух частях, ц. 2 р.); 2) «Минуты уединенных размышлений христианина», Кирилла епископа Мелитопольского (Ц. 1 р. 25 к.); 3) «Неизбежный путь» – благочестивые размышления о жизни человеческой, П. Новикова (Ц. 20 к.); 4) «Напоминание православному христианину об его обязанностях, предлагаемое в изречениях слова Божия» (Ц. 15 к.); 5) «Православная вера» – книга для религиозно-нравственного чтения, свящ. Ал. Свирелина (Ц. 60 к.); 6) «Христианские беседы отца с сыном об истинном просвещении и о пути ко спасению», изд. Дмитревским (Ц. 50 к.); 7) «Пастырские наставления как простолюдинам молиться Богу, в кратких беседах предложенные» (Ц. 75 к.); 8) «О любви к отечеству и труду, по слову Божию», пр. г. Дебольского (Ц. 50 к.); 9) «Избранные места из творений св. Димитрия, митрополита Ростовского, с изменением и объяснением некоторых выражений». – Духовно-нравственное чтение для народа, составленное А. Невским (Ц. 1 р. 25 к.)¹⁹⁶.

Считаем нужным указать еще на одну книгу, весьма полезную для чтения народа, именно на «Книгу для назидательного чтения, изданную в память пятидесятилетнего юбилея Киевской Духовной академии». Она представляет сборник лучших и наиболее пригодных для народа статей, выбранных из 33 годов «Воскресного Чтения». В ней есть: а) поучения и наставления святых отцов, б) рассказы и описания, в) беседы и размышления, г) уроки из жизни и опыта святых и д) мысли и притчи. Большей части наших пастырей известно, на какой высокой степени совершенства стоял в свое время этот журнал и следовательно они могут судить о достоинстве этого сборника.

Заканчивая перечень книг, которые могли бы войти в состав церковно-приходских библиотек, считаем необходимым заметить, что мы при этом имели в виду дать возможность священникам – положить прочное основание церковно-приходским библиотекам. Мы уже прежде замечали, что из некоторых отделов рекомендованных нами книг священники сами могут делать выбор по своему усмотрению и применительно к своим средствам. Теперь же вообще повторяем это замечание о всех отделах. Но, кроме рекомендованных нами книг, в настоящее время, при усилившейся литературной деятельности, издается множество других книг, полезных для чтения и пастырей и пасомых. Об этих книгах можно узнавать из периодических изданий, в которых, кроме объявлений о новых книгах, есть и библиографические заметки о достоинстве и недостатках их, по которым сами пастыри могут судить, какие книги будут пригодны для церковноприходских библиотек. Мы старались ознакомить пастырей преимущественно с такими книгами, о которых на селах и даже иногда в городах нет никаких сведений. Надеемся, что мы, в своих статьях «О необходимости и составе церковных библиотек», представили пастырям Церкви посильный ответ на их вопросы о том, какие книги могут входить в состав церковно-приходских библиотек.

Подписчикам Бузулуцкого, Николаевского и Бугурусланского уездов Самарской губернии на журнал «Руководство для сельских пастырей» в текущем году.

Из газетных известий¹⁹⁷ видно, что жители Бузулуцкого, Николаевского и, частью, Бугурусланского уездов Самарской губернии терпят страшную нужду и бедствия по случаю неурожая хлеба в нынешнем и прошедших годах. Нужда и бедствия народные, мы знаем, не могут не отзываться самым чувствительным образом и на пастырях этих местностей; так как пастыри обыкновенно питаются от избытка и щедрости своих прихожан. Откликаясь живейшим сочувствием к бедствующим в постигшем их горе и желая принести на пользу им посильную жертву от трудов своих, наша редакция изъявляет готовность тем своим подписчикам помянутых трех уездов на журнал «Руководство» в текущем 1873 году, которые пришлют в редакцию свои адреса и заявления о желании получать этот журнал также и в 1874 году, высылать оный в течение будущего года бесплатно.

1

Об издании «Современных известий»

С 1 декабря 1873 года «Современные Известия» вступают в седьмой год своего существования. Издание их будет продолжаться в том же виде: ежедневно, не исключая праздничных и послепраздничных дней (360 № в год) в лист большого формата (13/8 вершков).

Содержание состоит из

1) Справочных Сведений (Месяцеслов, Поезды железных дорог, Зрелища, Судебный указатель, Адреса известнейших московских заведений. Цены бумагам на обеих столичных биржах, Биржевые цены заграничные (по телеграфу), Цены товарам на внутренних рынках);

2) Московского Отдела (где сверх ежедневных политических телеграмм от агентств Вольфа, Рейтера, Гаваса и иногда от внутренних корреспондентов помещаются Руководящие статьи по общим вопросам, Заметки и известия о московской общественной жизни и Обзор газетных мнений по текущим вопросам политическим и общественным);

3) Внутренних Известий (Общих по законодательству, администрации и общественной жизни, и Местных, по сообщениям газет и собственных корреспондентов);

4) Иностранных (в систематическом обозрении); и

5) Разных (где помещаются замечательные судебные дела, а также разные новости, не имеющие политического характера, каковы: ученые и художественные, промышленные изобретения, практические и хозяйственные заметки и т. п.

Подписная цена:

Для иногородных, с пересылкой: за год 8 р. 25 к., за полгода 4 р.50 к., за три месяца 2 р.25 к., за один месяц 75 к.

В Москве, с доставкой: за год 7 р.33 к., за полгода 3 р.90 к., за три месяца 1 р.95 к., за 1 месяц 70 к.

Прием подписки:

В Москве: в конторе Современных Известий, на Знаменке, в Ваганьковском переулке, против Румянцовского Музея, дом № 9, Игнатьевой (бывш. кн. Голицына) и у известнейших книгопродавцев.

В С.-Петербурге: в книжных магазинах, на Невском проспекте: Исакова и Базунова.

Типография современных известий

Принимает заказы на печатание книг, бланок, этикетов и проч. Имея, в числе других, скоропечатную машину собственно для печатания этикетов и карточек, типография Современных Известий может исполнять последние заказы с особенной дешевизной.

2

Об издании Домашней Беседы в 1874 году

Вступая в семнадцатый год своего существования, Домашняя Беседа все будет оставаться под тем же знаменем, которое осеняло ее в продолжение столь немалого времени. Богу единому известно, когда слабеющая рука издателя совсем откажется от работы; но пока еще в ней есть сила, пока в голове есть здравый христианский смысл, а в сердце ревность по Богу, до тех пор мы не покинем того рада, за которое взялись, по неисповедимым судьбам Промысла Божия.

И так, вперед, вперед с Божией помощью и с надеждой на внимание и снисходительность давних и недавних, настоящих и будущих читателей Домашней Беседы!

Подписная цена в наступающем 1874 году остается прежняя; именно:

Без пересылки и без доставки на дом пять р.

С доставкой на дом, в Петербурге, пять руб. 50 коп.

С пересылкой во все места империи шесть руб.

Подписка принимается в Петербурге преимущественно в Конторе Редакции, у Измайловского моста, в доме наследников Ждановых, и у всех С.-Петербургских книгопродавцев, которые за комиссию получают двадцать пять коп. от экземпляра.

В Конторе Редакции имеются экземпляры Домашней Беседы прежних годов и продаются по следующим ценам:

Кроме того в той же конторе продаются

1) Письма о духовной жизни. Сочинение епископа Феофана. Цена без пересылки 75 коп., с пересылкой 1 р.

2) История Киевской академии. Цена с пересылкой 1 р.

3) Басни Незамая. Цена с пересылкой 1 р.

4) Марфа Посадница. Цена с пересылкой 1 р.

Редакция покорнейше просит гг. подписчиков заблаговременно заявлять свои требования; потому что слишком поздняя подписка не позволяет хоть приблизительно определить необходимое количество печатаемых экземпляров, остающихся потом на долгое время непроизводительным товаром, что, при теперешней дороговизне бумаги, неблагоприятно отзывается на успешном ведении дела.

Для точности адресов и для облегчения работ конторских покорнейше просим гг. подписчиков, получающих наш журнал, при требовании его на будущий год, прилагать прежние печатные бандероли.

Редактор-издатель Виктор Аскоченский

2¹⁹⁸

Возлюбленные братия! Я вижу, что в настоящие тяжелые для нас дни умножается число богомольцев святого храма сего, и усерднее и искреннее становятся день ото дня ваши молитвы к Господу Богу, к Его Пречистой Матери, скорой Заступнице нашей во всех скорбях наших, к Его святым угодникам, нашим пред Ним ходатаям и молитвенникам. Благо творите вы, усерднее собираясь во святой храм Божий! Если посещение храма Божия всегда приносит нам великую пользу, то тем более оно необходимо и полезно для нас теперь, во дни тяжелого бедствия, потому что только здесь, во святом храме Божием, мы можем находить для себя благопотребные уроки и наставления, как управить пути своей жизни во дни тяжелого бедствия. Еще большее благо творите вы, усугубляя теперь молитвы свои! Если всегда спасительна для нас молитва, то тем более она спасительна для нас во дни скорби и печали, потому что только она вдохновит нас к подвигам мужества и терпения, требуемым от нас самым временем, только она поможет перенести тяжелое время без новых с нашей стороны согрешений, без новых падений, без всего того, чем низводятся на главы наши беды и наказания. Собирайтесь же чаще и чаще во святой храм сей, молитесь же еще и еще, больше и больше, усерднее и усерднее.

Но, призывая вас к усерднейшему посещению храма Божия и умножению ваших молитв в нем, чтобы благодушнее переносить скорби и беды нас постигшие, не могу не коснуться и некоторых частных сторон и условий теперешней жизни нашей, налагающих на нас некоторые особенные обязанности. Нет сомнения, что настоящая жизнь наша слишком тяжела. Не иметь пищи, не иметь возможности удовлетворить насущнейшей своей потребности, испытывать страдания голода, видеть эти страдания в других, нам дорогих и близких людях, слышать вопли и стенания голодающих детей своих, все это слишком тяжело для нас. А там начинаются болезненные страдания, там грозит уже смерть от голода, а впереди стоит еще более грозная будущность, в которой как будто и не просвечивает луч отрадной надежды. Страшно представить все это, но каково пережить, перечувствовать, перестрадать! В такие тяжелые минуты не у каждого достанет силы и твердости духа, чтобы равнодушно переносить свое положение, или предпринимать благоразумные меры для его устранения или исправления, и большей частью в таких обстоятельствах человек подчиняется давлению обстоятельств, становится их покорным рабом, впадает в малодушие, в уныние – и или совсем ничего не делает, или как-нибудь неправильно, обманчиво хочет затопить, заглушить свое горе. Такое поведение недостойно истинного христианина: он не должен упадать духом, какие бы грозные условия жизни ни окружали его, а – напротив – должен всецело возлагать свою надежду на промысл Божий, веруя, что и влас главы нашей не погибнет без воли Отца Небесного (Лк.12:7, Лк.21:18), припоминая, как многократно и чудесно спасал Господь избранных своих от неизбежной погибели, и взывая к Нему вместе с псалмопевцем: аще и пойду посреди сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси (Пс.22:4). И простое благоразумие говорит нам, что бездействием беде не поможешь, и молчание – плохое в беде утешение. При движении и в большой холод тело наше не охладевает: при занятии и в большой беде не упадаешь духом. Заниматься же в беде и горе нужно по преимуществу тем, что так или иначе может поправить дела наши и может быть полезным для нас в настоящих обстоятельствах.

Во время народных бедствий всегда почти умножается число народных преступлений. Много опасностей в этом отношении представляет настоящее наше бедствие. Мучимый страданиями голода, человек ищет средств для его утоления, – и в выборе их всего менее бывает разборчив. В особенности же он увлекается теми средствами, которые, по-видимому, представляют более скорый и менее трудный путь приобретения. В этом отношении особенный соблазн представляет для него чужая собственность; и вот уже ходят слухи, что число краж умножается, что появляются даже примеры грабительства и других способов овладевания чужой собственностью. Но доходят вести и более скорбные. То там, то здесь слышится, что люди становятся менее совестливы, прибегают к подлогам и обманам, что они даже не дорожат своими семейными добродетелями, что не только сами нарушают их, но побуждают к тому и детей своих, насильно ввергая их в бездну разврата. Но не буду углубляться более в область беззаконий, умножающихся в среде вашей во время настоящего бедствия. Страшно от них, страшно тем более, что ими не только не облегчаются скорби и страдания, а напротив, еще более расширяются и умножаются. За что, как не за беззакония наши, Господь Бог посетил нас гневом своим? И чем, как не раскаянием и исправлением, мы можем снова заслужить милосердие Божие? А между тем, вместо нравственного усовершенствования, мы портимся больше и больше, впадаем в новые и более тяжкие преступления. За что же Господь Бог помилует нас, за что переменить гнев на милость?

Нет, братия, мы должны при настоящих обстоятельствах не к таким прибегать средствам для снискания себе насущного хлеба. У нас остались еще силы для труда, привычного нам, хотя и тяжелого, которым мы и вернее, и надежнее можем улучшить свое бедственное состояние. Трудиться и трудиться – вот главнейшая обязанность, возлагаемая на нас требованиями настоящей жизни! И всегда тяжела эта обязанность; но теперь она будет еще тяжелее, потому что вам придется искать работы где-нибудь на стороне, вдали от семьи, от родного крова, и трудиться больше, чем вы привыкли. Но что же делать, когда только этим путем вы можете снискать себе пропитание, облегчить страдания семейств ваших, утолить голод детей ваших, неповинно страдающих за преступления ваши? Что же делать, когда только тяжелым трудом мы можем вознаградить потери, зависевшие главным образом от препровождения времени в безделье, в пированиях, в наслаждениях? Тем терпеливее и усерднее должны вы трудиться теперь над такими работами, которые имеют прямой целью улучшение сельского хозяйственного быта, умножение естественных условий, влияющих на плодоносие полей наших. Многие из вас, то по неведению, то по неразумию, сами лишают землю благоприятствующих ее плодоносию влияний. Так, например, некоторые, без разбора, без толку, без нужды, часто даже по одной прихоти или капризу, истребляли леса, нас окружающие. Чрез это самое оскудевали наши реки пересыхали потоки, иссякали источники, росы и туманы реже и менее сходили на землю и от того засыхали луга, истощались поля, лишаемые орошения. Мудрое правительство теперь призывает вас исправить эти ошибки: оно вознамерилось умножить число лесов искусственным их разведением, очистить и углубить обмелевшие реки, провести новые потоки и т. п. К этим работам оно призывает вас же самих, полагая за то достаточную плату, – и вам ли не откликнуться на призыв этот, вам ли не потрудиться на этих работах, вдвойне полезных и благодетельных для вас? Само собою понятно, что труд ваш должен быть честен, что дело должно делаться как следует, а не для того только, чтобы получить заработанную плату. Исполняя принимаемые работы как-нибудь, кое-как, лишь бы с рук сбыть, вы тем самым нарушите требование долга и закона, как человеческого, так и божественного, и тем самым не только согрешите пред Богом, но принесете прямой ущерб и своему собственному благосостоянию.

Конечно, братие, не велики будут те средства, какие вы приобретете тяжелым и честным трудом; быть может, их не достанет и для того, чтобы удовлетворить естественнейшей потребности насыщения вас и семейств ваших. Но это должно служить для вас только побуждением к тому, чтобы пользоваться ими с большей расчетливостью и аккуратностью. Вы не привыкли вообще к сбережениям; многие из вас, отправляясь в прежнее время на хорошие даже заработки, возвращались домой с пустыми руками, истрачивая приобретенное на грубые удовольствия разгула. Верю и надеюсь, что этого теперь не будет, потому что теперь именно подобные траты приобретенного были бы верхом неразумия и несправедливости. Смотрите, с какими надеждами провожают вас на работы семейства ваши, жены и дети: от вас, от вашего труда, они ждут избавления не только от голода, но, быть может, и от голодной смерти. Не должно ли это самое побуждать вас к большему труду и большей расчетливости в употреблении заработанного? О, как были бы неблагоразумны и даже жестоки те отцы семейств, которые истратили бы хотя несколько копеек на удовлетворение своим прихотям, забывши страдания, крики и вопли голодающих детей своих!

Помолимся же, братие, еще и еще, чтобы Господь Бог помог нам пережить время испытания без новых согрешений и ошибок, по указаниям и требованиям святой Его воли, согласно с нравственным законом, по руководству благоразумной житейской опытности, во благо наше, во благо семейств наших и ближних наших, во благо всего нашего голодающего края. Аминь.

Свящ. А. Одинцовский

Ноября 18 дня

1873 года

В одной из с.-петербургских газет¹⁹⁹ мы недавно прочитали описание типа «современного» священника, составленное будто бы по живым наблюдениям над столичным духовенством. Тип этот представляет весьма замечательное явление в нашей современной религиозно-духовной жизни: с одной стороны этот тип есть жалкое порождение болезненно-религиозного состояния известного класса нашего общества, с другой – есть слабое произведение еще не вполне уясненного, неглубоко понятого собственного отношения священника к общественной среде и современным интересам общественной жизни. Тип этот, по словам самого автора, его изобразившего, пока составляет будто бы принадлежность только Петербурга; но так как условия, какими он вызван и под влиянием коих сформировался (хотя, быть может, и не в том виде, в каком он изображается в газете), могут существовать и оказывать свое содействие и за пределами столицы, то проявление этого типа возможно и в провинции, – хотя разумеется и в несколько ином виде. В виду этого мы считаем далеко не излишним побеседовать со своими читателями об этом, новом типе священника, так сильно занявшем внимание столичного фельетониста и обратившем на себя взоры и вне столицы.

Прежде всего посмотрим, в чем собственно высказывается и обнаруживается новый тип «современного» священника? По словам фельетониста, в современном священнике прежде всего заметно нечто вроде стыда своего звания и отсюда сознание необходимости как бы оправдаться в том, что он носит рясу; в особенности же он стыдится за свое прошедшее, за своих родителей. каких-нибудь сельских попа и попадью, привыкших будто бы кланяться помещикам; чувство стыда относится также к своим сотоварищам священникам вообще… Главная же забота его – заслужить благоволение людей современных, либеральных; из-за этого он не прочь снисходительно относиться к таким разговорам и суждениям, которые должны бы находить в нем строгого судью и обличителя. Увлечение современностью в нем проявляется часто в смешном даже виде: в книжном магазине такой священник отбрасывает с усмешкой духовные книги и так, чтобы прикащик, которого непременно считает либеральным, слышал, говорит: «нет, дайте мне что-нибудь поинтереснее». Во время служения в церкви является также забота понравиться современному и либеральному человеку, вследствие чего во всем тоне слышится что-то современное в виде либеральной развязности: для этого обыкновенно прилагается особое старание все молитвы, от начала до конца, и самое Евангелие читать в одном тоне и скороговоркой, как читают обыкновенную книгу, и по временам во время службы разговаривать о предметах непременно нерелигиозных. Этому стремлению быть современным или, вернее, слыть за него, подчиняется иногда и семейная жизнь, среди которой жене проповедуется о свободном труде женщины, а детям говорится: будьте, чем хотите, только не священниками; причем с детских лет им толкуется о реальном направлении. Вот главные внешние признаки, характеризующие тип «современного» священника. Общим является в них, очевидно, превратное отношение священника ко всему тому, в чем мы обыкновенно привыкли видеть его достойным представителем: он небрежно относится к священнодействию, не дорожит величием и святостью того учения, служителем которого он является в храме, пренебрегает своими обязанностями и т. п. При таком направлении «современный» священник, как справедливо замечает фельетонист, не только уже далек от мысли быть истинным служителем Бога, но, что значительно хуже, является испорченным Его служителем, извращающим самую идею священного служения Богу; с высоты своего современно-либерального разума он нисходит как бы до слабости суеверия, «которое есть де Бог». Вот приблизительно что думает о себе «современный священник», или, вернее, желает, чтобы так думали о нем и его отношениях к Богу либеральные люди, великие физиологи и прогрессисты. «Мы ведь с вами не верим во все эти предрассудки, а пока еще народ груб и невежествен, надо же об них ему толковать». Проникнувшись такими идеями, «современный» священник, по словам фельетониста, нагляднее и осязательнее разрушает религию, а следовательно и соблазнительнее для всех, чем кто-либо другой. Кроме того, такие священники, по замечанию фельетониста, более чем кто-либо из либералов-пропагандистов чувствуют в себе потребность пропагандировать свой тип и вследствие этого усердно хлопочут о том, чтобы занимать кафедры педагогов в духовно-учебных заведениях, и пропагандировать свои идеи между семинаристами, более других способными к восприятию этих идей. В этой наклонности к пропаганде фельетонист более всего видит вред этого нового типа священника.

В таком виде глазам столичного фельетониста представился новый тип «современного священника». Конечно, под этим новым типом фельетонист разумеет не лучшую часть нашего современного духовенства, проникнутого духом истинного Христова вероучения и этим духом освящающего лучшие современные общественные стремления; поощряющего лучших современных деятелей, и вследствие этого пользующегося общественным уважением; пред этою частью духовенства он сам благоговеет и не признает оскудения ее между лучшими его представителями. Он собственно останавливается на той части нашего священства, которая желает приобрести уважение у общества, сблизиться с ним, не честным прямодушным выполнением своего долга, а окольными путями, уступкой своих религиозных верований и убеждений. В этой-то части духовенства фельетонист и находит новый тип «современного» священника. Но и при этом трудно верить, чтобы все, сказанное фельетонистом, было верно и сказано беспристрастно: трудно верить, чтобы наш священник, хотя бы самым поверхностным образом глядящий на свое служение, успел дойти до такого отрицания исповедуемых им истин, при котором решился бы явно кощунствовать над Церковью и церковными учреждениями; еще невероятнее, чтобы он дошел до такой наглости и дерзости, чтобы решился искать преподавательских мест в духовно-учебных заведениях для распространения своих идей с кафедры между молодыми людьми-семинаристами; последнее решительно невозможно при том строгом контроле, которому подчинены духовно учебные заведения. Таким образом, проявление нового типа «современного» священника, если он у нас уже действительно существует, пока возможно только в фальшивом и лицемерном отношении к отправлению пастырского долга и служения, в легковерном и легкомысленном обсуждении истин христианского вероучения, в потворстве лжи и заблуждению. Но и в таком виде оно, без сомнения, весьма печально и прискорбно и наводить нас на раздумье о многом.

Прежде всего новый «современный» священник, чувствуя и ясно сознавая то ненормальное положение, в котором находится наше духовенство среди общества, всеми силами хочет выйти из него, насильно желает завоевать себе место в обществе, приличествующее его званию. Но стремясь собственными силами достигнуть такого значения, помимо воли и желания самого общества, он часто избирает шаткие, непрочные и искусственные пути, не только не ручающиеся за успех, но еще роняющие его служение и звание. В этом отношении новый тип священника проводит резкую грань между тем положением священника, в котором он доселе был, и тем, которое предуказывает ему новый «современный» священник. В священнике, как мы доселе его знали, мы привыкли видеть честного неподкупного труженика на поприще своего служения при всех неблагоприятных обстоятельствах, его окружающих, при всех невзгодах, его поражавших; в нем мы видели человека, закаленного в убеждениях, полного силы и энергии для охраны своих верований; при взгляде на новый тип «современного» священника, мы не можем возлагать на него ни тех надежд, которые мы возлагали на прежнего священника, ни питать к нему того доверия, которым мы награждали прежнего священника. Сравнительно с последним он кажется нам человеком легким и слабым в своих убеждениях. Правда, этот выход нового священника из тесного и замкнутого кружка, в котором он находился, может нравиться некоторым членам общества: в нем они могут видеть залог к возвышению и утверждению влияния духовенства среди общества; наш священник, как мы знали его доселе, за исключением немногих случаев, знал окружающее его общество главным образом только по исповедям и тем требам, которые приходилось совершать на дому, по тем разговорам о религиозных предметах, в которые иногда приходилось ему вступать с людьми верующими, и которые нередко, вследствие необычности, принимали натянутый и искусственный характер; в более близкие сношения с обществом наш священник доселе не вступал. В этом отношении кругозор нового священника, изображаемого фельетонистом, гораздо шире: он вращается в кругу людей более образованных и сведущих, его познания многообразнее и полнее, общество для него доступнее, он знает его не по отправлению одних только церковных треб, а по сравнительно более близкому отношению к нему. Но в помянутых недостатках наш священник сам по себе не был повинен: он терпит все неудобства, всю горечь и весь вред этих случайных недугов не по своей вине, но по вине той среды, среди которой он вращался, по вине того общества, которое унижало и унижает его при всяком удобном случае и не давало ему места, соответствующего его высокому служению и значению. Но с переменой отношений общества к нему может измениться и самое положение среди его; не потеряв своего нравственного достоинства, не унизив своего служения, он легко может занять соответствующее ему место. Новый же, «современный» священник, собственными силами домогающийся завоевать себе приличное место среди общества и для достижения этого нередко жертвующий интересами своего служения, рискует потерять и унизить свое нравственное достоинство и за каждый вновь сделанный шаг на этом пути принимает ответственность на себя. В результате же, после многих, нередко бесплодных усилий, не достигнув искомого, он окончательно теряет свое достоинство и унижает свое служение.

Посмотрим внимательнее, чего обыкновенно достигает так называемый «современный» священник, ставший на новую дорогу в своем служении? Не смотря на свое искреннее желание сблизиться с людьми либеральными уступкой своих религиозных убеждений, он все-таки не сближается с ними: они по-прежнему глядят на него, как на человека, не принадлежащего к их лагерю, чуждого им по своему духу и стремлениям, и с улыбкой посматривают на его неуместные и бесцельные порывы. Они очень хорошо понимают, что личность священника должна удовлетворять другим условиям, чем личность светского человека, и в силу этого далеко не симпатизируют ему. Между тем, своим новым положением, себе усвоенным, он отдаляется от людей, преданных вере и Церкви, или лучше сказать, они сами начинают смотреть на него с недоверием, и мало-помалу совершенно охладевают к нему. Таким образом, в конце концов, он остается особняком. А между тем, каким нелегким путем он должен был достигать этого мнимого сближения? В угоду пустому тщеславию он должен был мало-помалу изгонять из себя постоянное представление о высоте своего положения, и заменять это представление мыслью, что быть современным либералом лучше, чем быть священником по убеждению. Занявшись этим стремлением, он в прекрасный день достигает его, утрачивает, так сказать, «девственность своего священнического звания» и расстается со своим честным и прямым служением Церкви и Христу. Но чем же он заменяет свое прежнее честное и искреннее убеждение? Одним стремлением к чему-то неясному и для него самого не вполне понятному. И в таком шатком и неопределенном положении он далеко не находит спокойствия своему духу. Он чувствует, что в нем нет уже ничего приличного священнику, и это внутреннее беспокойство выдает его в каждом слове, в каждом движении, в каждом проявлении его личности. С этой точки зрения образ священника, до конца остающегося верным идеалу своего служения, указанному Церковию, представляется нам гораздо симпатичнее и величаще типа нового священника. Не нарушая своего долга ни на одну йоту в угоду обществу, он всегда покоен совестью, и в своем ненормальном отношении к обществу всегда может явиться пред ним как жертва своих искренних и честных убеждений.

Да откуда же выходит у нас этот новый тип священника? Он прежде всего отображает на себе ту часть нашего общества, которая совершенно скептически относится к священно-религиозным обязанностям, не придаст им никакого значения, и если еще подчиняется им, то только из нежелания совершенно отрешиться от традиции, хотя в душе давно питает к ним полное пренебрежение и презрение. Смотря на людей этого рода, священник думает, что это лучшие передовые люди нашего общества, в угоду которым следует жертвовать своими заветными верованиями, и, не задумываясь долго над своим призванием, он бросается в этот омут мысли и подражания. Но прилагая труд к тому, чтобы достигнуть уровня великих мыслителей современной нашей интеллигенции в отношении индифферентизма к религии, но успевши уже усвоить себе проповедуемые этими людьми мысли, будто «религию, как дело свободы совести, навязывать не следует», будто «литургия и таинства суть только обряды, установленные для влияния на невежественные массы», – священник все-таки должен исполнять и исполняет те требы, которые, по его мнению, суть обряды, а для верующих суть спасительные таинства. Надевая же на себя двойную маску, он перестает быть честным служителем своего звания; он теряет уже веру и любовь, те две великие силы, которые составляют сущность его высокого положения и посредством которых, возвышаясь сам к Богу, он возвышает к Нему и свою паству. Потеря эта, конечно, еще не так была бы велика. если бы ограничивалась им одним; но в том-то и дело, что его служение связано со многими, и его падение служит соблазном для тех, руководителем которых он считается. Потеряв веру в себя и в свое звание, может ли он быть образцом этой веры для других? В этом отношении справедливо замечание фельетониста: «если все его духовное существо поглощено одной лишь заботой – не казаться слишком верующим, или казаться вовсе неверующим, и эта забота постоянно бросается в глаза, то впечатление, выносимое кем либо из его паствы, не есть ли весьма сильный элемент соблазна?»

Но, обусловливаясь отчасти общественной средой, появление нового типа священника есть также результат, с одной стороны, легковерного и легкомысленного отношения самого священника к христианским истинам, а с другой – неверного отношения к проявлениям общественной мысли. Истины христианские бесспорно суть свет, просвещающий всякого человека, вступающего в мир; в них могут находить озарение, просвещение и поддержание все лучшие человеческие стремления, все лучшие общественные деяния; они одни могут давать последним нормальное развитие и направление. Но лица, желающие во имя этих истин поддерживать и поощрять лучшие общественные стремления и обнаружения человеческого духа, должны в высшей степени обладать тактом и уменьем; по учению Апостола, они должны вся искушающе, добрая держать (1Фес.5:21). Так точно и поступают лучшие представители нашего духовенства; озаряемые сами истинным Христовым светом, они просвещают им и лучших современных деятелей; последние, находя в них поддержку и поощрение, награждают их своим сочувствием и вниманием. Не имеющие же надлежащего такта и умения, и желающие достигнуть значения в обществе только потворствованием ложным общественным стремлениям не только не достигают желаемой цели, но еще роняют свое звание и служение. И это вполне понятно. Не этим путем должен священник искать сближения с обществом; не обществу он должен делать уступки из христианского вероучения и своих убеждений, но от общества должен требовать преклонения пред началами исповедуемого им учения. Светом этого учения он должен просвещать темные стороны нашей общественной жизни и им врачевать ее больные проявления и обнаружения. Так поступая, он останется верным тому служению, которое ему с первых времен предсказали Христос и Его Церковь и которому он доселе следовал неуклонно; общество же с своей стороны когда-нибудь поймет его заслуги, сознает свои слабости, и воздаст ему должное за незаслуженно делаемые ему упреки. Быть может, что этот поворот в нашем обществе совершится и нескоро; но во всяком случае, как верно замечает фельетонист, несомненно одно, что если для завоевания себе положения в обществе священник захочет быть современным, он ничем не будет, кроме как комическим и карикатурным лицом, и вопрос об отношениях духовенства к обществу решится тем, что эти отношения прекратятся вовсе. Такого же результата мы отнюдь не желали бы; наше духовенство всегда хранило в себе самые здоровые нравственные силы, самую достойную уважения энергию и способность к борьбе с превратными общественными явлениями; мы желали бы, чтобы и навсегда оно осталось верным этой священной своей миссии.

С.

Переходим теперь к тому положению г. Филиппова, будто бы церковь великороссийская, допустившая в единоверии употребление старых обрядов, осужденных собором 1667 года, тем самым впала в противоречие сама с собою или, точнее, с определениями вышеуказанного собора. Это положение, после предложенных уже нами замечаний о праве церковной власти в то или другое время, смотря по обстоятельствам, один и тот же обряд и запретить и дозволить, собственно говоря, не должно бы и останавливать на себе нашего внимания, и это тем более, что мы уже видели, как мудро и благодетельно для церковно-религиозной жизни было распоряжение нашей церковной власти, в XVII веке запретившей известные обряды, а потом в самом конце XVIII века опять дозволившей их, под известными условиями. Но дело в том, что, по мысли г. Филиппова, подобное отношение церковной власти к обрядовой стороне богослужения не может быть приложимо к тем именно обрядам, о которых идет у нас речь, во-первых потому, что употребление этих обрядов не просто было запрещено собором 1667 года, но связано будто бы соборной клятвой, а, во-вторых, потому, что власть Св. Синода ниже власти собора 1667 года, и следовательно Синод не мог ни изменить, ни тем более отменить соборного определения. А как скоро положение г. Филиппова обставляется такими доводами, то оно уже не может быть оставлено без более подробного рассмотрения.

Очевидно, что в основании своего положения г. Филиппов поставляет ту мысль, будто бы собор 1667 года безусловно запретил употребление дониконовского обряда. На этой-то, собственно, мысли мы должны теперь остановить наше внимание. Откуда выводит, на каком основании утверждает г. Филиппов мысль эту? Первое доказательство в пользу своей мысли о значении клятв собора 1667 года г. Филиппов почерпает из самого текста соборных определений. Он рассуждает, что еще предварительный, бывший в 1666 году, собор, на котором не было еще восточных патриархов, перечислив подлежавшие запрещению обряды, постановил, что если кто «не послушает, хотя во едином чесом, повелеваемых от нас или начнет прекословити, и мы (говорят отцы собора) накажем таковых духовно»; а при безуспешности такого наказания «приложим и телесная озлобления». Старосте же и десятским (нынешним благочинным), которые стали бы плохо смотреть за ослушниками или укрывать их, собор грозит «церковною казнию без всякия пощады». Здесь нет еще проклятий, но собор 1667 года отнесся к делу гораздо строже. Указывая на важность исправления книг и самых обрядов, собор за непослушание определениям его, за «непокорность святей восточней церкви» и даже за одно «прекословие» – лицо «освященнаго чина извергает и обнажает всякого священнодействия и благодати и проклятию предает», лицо же «мирскаго чина отлучает и чужда сотворяет от Отца и Сына и Святаго Духа, и проклятию и анафеме предает, яко еретика и непокорника, и от православнаго всесочленения и от стада и от Церкви Божия отсекает, яко гнил и непотребен уд, дóндеже вразумится и возвратится в правду покаянием». Эти постановления обоих соборов, говорит г. Филиппов, содержат безусловное повеление принять исправленные обряды, при чем непокорность Церкви состоит именно в непринятии их и влечет за собой проклятие и отлучение от нее; и наоборот, покорность ей, «вразумление и возвращение в правду покаянием» в том и состоит, чтобы оставить дониконовские обряды. Но справедливо ли такое толкование соборных определений? И могут ли вообще эти определения быть источником для точного, безошибочного из них вывода? Один из оппонентов г. Филиппова, проф. Нильский, хорошо заметил, что одни, читая эти определения, приходят к мысли, будто бы клятва собора положена на обряды, как думают старообрядцы и некоторые единоверцы; другие, читая те же самые определения, приходят к мысли, что клятва изречена только на употребление этих обрядов, независимо от отношения чтителей их к Церкви, как думает г. Филиппов; и наконец третьи, как например покойный Филарет, митрополит Московский, проводят еще ту мысль, что клятва касается лиц, которые из-за этих обрядов отделяются от Церкви. В виду этого ссылка г. Филиппова в подтверждение своей мысли на соборные определения теряет силу доказательности. Это чувствует, без сомнения, и сам г. Филиппов, и потому то за подтверждением своего взгляда обращается к дальнейшим действиям церковной власти и последующим обстоятельствам нашей церковной жизни. Последуем и мы за ним в эту область доказательств, изыскиваемых им в подтверждение своего взгляда на значение клятв собора.

Первое доказательство того, что собор 1667 года безусловно запретил употребление дониконовского обряда, г. Филиппов усматривает в двух фактах, касающихся соловецких раскольников и раскольников, действовавших в 1682 году, под предводительством Никиты Пустосвята, которые, желая сохранить свои старые обряды, в тоже время изъявляли будто бы согласие быть в общении с Церковью и которым однако же было предложено принять обряды исправленные, то есть другими словами, было отказано в этом общении из-за нежелания их оставить старые обряды. Но оба эти факта, рассмотренные тщательно, не могут подтверждать мысли г. Филиппова. Соловецкие раскольники, прося позволения остаться при старых обрядах, в тоже время называли веру, содержимую православную Церковью, новой, незнаемой, развращенной верой. Раскольники же, действовавшие в 1682 году, под предводительством Никиты Пустосвята, желали не единения с Церковью, но того, чтобы новые обряды были уничтожены, а место их заняли старые, чтобы власти дали ответ, почему они воздвигают гонение на людей, держащихся старых обрядов; новую же веру, т. е. веру, содержимую Церковью, раскольники-стрельцы называли еретической, латино-римской. Мало того: в челобитной стрелецкой было указано так много заблуждений, ворвавшихся будто бы в Церковь, что когда грамотные люди прочитали ее стрельцам, последние заметили, что они «никогда не слыхали толика описания ересей в новых книгах». Следовательно, мысль – будто соловецкие раскольники и стрельцы-раскольники, желая остаться при старых обрядах, хотели в тоже время находиться в общении с Церковью, как истинной, православной, – совершенно несправедлива.

Далее, г. Филиппов в доказательство своего взгляда приводит следующие факты:

1. В 1721 году Златоустовский архимандрит Антоний обращался к Св. Синоду с вопросом: как поступать с теми раскольниками, которые, желая обратиться из раскола, не соглашаются однако переменить сложение перстное и не проклинают его. Св. Синод отказал в принятии их и составил увещательные пункты, в которых прежние обряды признаны хотя вещью средней, тем не менее препятствующей ко вступлению в Церковь. Мало того: вскоре Св. Синод издал особый указ, которым всех «изображающих на себе крест, двема персты», хотя бы и повинующихся святой Церкви и приемлющих «вся церковная таинства», велено «писать в раскол, не взирая ни на что». Но и этот факт опять имеет не тот смысл, какой придает ему г. Филиппов. Тот же ученый знаток раскола, проф. Нильский, касательно настоящего факта прежде всего замечает, что архимандрит Антоний, говоря о раскольниках, что они двуперстия не пременяют и не проклинают, выражался в этом случае неправильно. Церковь никогда не проклинала двуперстия. Правда, в присяге, изданной в 1720 году, присоединившийся к Церкви должен был проклинать, но не двуперстие, а тех, «которые сложение триех перстов в знамении крестном ересию и печатию антихристовою нарицали». Очень естественно потому, что Св. Синод, в своих «увещательных пунктах» отказал в присоединении раскольников к Церкви; но очевидно, виновато в этом не двуперстие, а хула на Церковь, дух противления церковной власти, обнаруживавшийся в упорстве сохранить свой обряд, признанный неправильным на соборе. А таким образом как донесение архимандрита Антония, так и «увещательные пункты о двуперстном сложении», посланные Св. Синодом в ответ на это донесение, вовсе не подтверждают той мысли, будто бы клятва собора 1667 года касается собственно употребления старых обрядов, независимо от отношения чтителей этих обрядов к Церкви и церковной власти.

2, В распоряжении Св. Синода относительно раскольников, сделанном им в 1722 году, сказано было, между прочим, следующее: «которые хотя Церкви святой и повинуются и все церковные таинства приемлют, а крест на себе изображают двумя перстами, а не троеперстным сложением, тех, кои с противным мудрованием, и которые хотя по невежеству и от упорства то творят, обоих писать в раскол, не взирая ни на что». Здесь, по-видимому, полное подтверждение той мысли, что Церковь преследовала собственно старые обряды и не дозволила употребление их, хотя бы лица, державшиеся этих обрядов, желали быть в общении с ней. Но и это распоряжение синода имеет другой смысл, а не тот, какой придает ему г. Филиппов. Чтобы яснее понять это распоряжение, нужно принять во внимание обстоятельства того времени. Известно, что по указу Петра I, с раскольников взимался двойной оклад. Чтобы не платить такого оклада, а также и для того, чтобы не признавать себя раскольниками, некоторые из них вздумали присоединяться и действительно присоединялись к Церкви, но делали это, разумеется, не искренно. Такие лицемерные прозелиты всего более обличали себя удержанием старых обрядов и по преимуществу двуперстного сложения. Этот-то последний обряд и признан был достаточным признаком для отличия раскольника от православного. Потому, в видах правительства, и велено было всякого держащегося двуперстного сложения, писать в раскол. Таким образом вышеозначенное распоряжение Синода вовсе не доказывает того, чтобы Церковь отказывала в своем общении старообрядцам, желавшим единения с ней под условием сохранения старых обрядов.

3. В 1726 году в Св. Синод было прислано несколько икон, оставшихся после беглых раскольников. Когда, по рассмотрении их, оказалось, что на иконе Божией Матери в облачении был изображен некто молящийся с двуперстным сложением для крестного знамения, то Синод распорядился: написанный на иконе Божией Матери, «без подписи, по раскольническому вымыслу, с изображением двуперстного к крестному знамению сложения, кумир истребить». По поводу этого распоряжения г. Филиппов замечает, что если клятва собора была положена не на содержание, так называемых старых обрядов, а на употребляющих эти обряды с противлением Церкви, то как могла церковная власть образ, на котором изображен молящийся двумя перстами, назвать кумиром? Но Св. Синод имел полнейшее право поступить таким образом: у раскольников в то время вошло уже в обычай изображать на иконах, как святых, своих расколоучителей; так, например, нередко на иконах изображался протопоп Аввакум. Без сомнения, и на той иконе, о которой идет у нас речь, был изображен один из таких расколоучителей. Таким образом, Св. Синод назвал кумиром не самую икону, а изображение некоего молящегося (раскольника), и икона была уничтожена не потому, что на ней было написано лице молящегося двумя перстами, а потому, что было изображено лице неизвестное Церкви и, быть может, даже осужденное Церковью. Следовательно, приводимый господином Филипповым факт ничего не говорит в пользу той мысли, будто Церковь строго преследовала употребление старых обрядов.

4) Подобный же факт усматривает господин Филиппов и в несколько позднейшем времени. Когда, говорит он, в 1737 году были присланы в Св. Синод взятые у одного раскольника иконы, на которых было изображено двуперстие, то Синод велел переправить иконы и затем отдать их раскольнику с обязательством, чтобы исправленные иконы впредь не были переправляемы по раскольническому суемудрию. Но и это распоряжение ни мало не подтверждает той мысли, будто бы клятва собора 1667 года падала собственно на содержание старых обрядов. Зная, какое значение имеет двуперстие для раскольников, Св. Синод еще в 1722 году издал распоряжение, чтобы иконописцы не изображали на иконах противного, по раскольническому мудрованию, перстосложения, т. е. двоеперстия, не потому, впрочем, чтобы двуперстие так было против но церковной власти, – Синод знал, что в православных храмах находится множество самых древних и священных икон, на которых изображено двоеперстие, но только потому, что не хотел давать православным лишнего повода к соблазну и совращению в раскол, а раскольникам лишнего основания к упорству в заблуждении; так как Синод знал, что «раскольники большое упрямство и твердую веру емлют, смотря на противное начертание перстов на иконах».

5) Далее г. Филиппов, в подтверждение своего взгляда, ссылается на следующее распоряжение Синода (1729 г). Когда один священник, совершивший молебен для записного раскольника и лишенный за это сана, раскаялся впоследствии, Св. Синод велел испытать его и, в случае действительного раскаяния, учинить ему очистительную присягу «с публичным всех раскольнических лжеучений и ересей проклятием». Но это не значит, будто Синод велел испытуемому проклинать двоеперстие, сугубую аллилуйю и вообще старые обряды, а значит только то, что он велел ему прочитать присягу, которая была издана, по распоряжению Петра I, в 1720 году и по которой каждый, присоединяющийся к Церкви, раскольник должен был говорить следующее: «проклинаю всех, которые считают Никона еретиком и неправославным, которые называют Церковь неправильною и еретическою, книги церковные исправленные – растленными, таинства Церкви православной – неправославными и неистинными таинствами» и т. п. Правда, в этой присяге речь идет и о старых обрядах, но в каком смысле? «Проклинаю, – должен был говорить присоединяемый, – сложение трех перстов в знамении крестном ересью и печатию антихристовою нарицающих, рикраткое глаголание «аллилуйя» и имя Иисусово, пишемое Иисус – ересью, и крест четверокопечный – идолом, кумиром, мерзостью запустения, стоящею на месте святе» и т. п. Значит, здесь проклятие падает не на старые обряды и не на содержание их, а на отношение чтителей этих обрядов к Церкви православной и ее обрядам. Что же касается того, почему Св. Синод велел произнести присягу раскаявшемуся священнику, бывшему прежде православным, то надобно помнить, что присяга эта была, между прочим, установлена и для тех, кто хотел, в царствование Петра, поступить во священники, дабы священник, связанный присягой, в которой должен был проклинать хулы раскольников на Церковь и ее обряды, не мог впоследствии потворствовать раскольникам и укрывать их.

6) Наконец, как на последнее доказательство своей мысли, г. Филиппов указывает на слова митрополита Питирима, который на вопрос раскольников: может ли священник совершать литургию на 7 просфорах, дал в своей «Пращице» ответ, что поступающие так священники прокляты и отлучены, и потому, при священнодействии их, не может быть преложения хлеба и вина в Тело и Кровь Христову. Но и это доказательство не тверже предыдущих. Разбирая его в С.-Петербургском отделе общества любителей духовного просвещения, профессор Нильский заявил, что оппонент его, т. е. г. Филип Питирим, в данном месте, высказывает следующие мысли. Некоторые чиноположения Церковь с течением времени изменяла и отменяла. Пока то или и другое чиноположение не было изменено или отменено, Церковь не осуждала держащихся его. Но после отменения известного обряда, тех которые продолжали держаться его, Церковь отлучала и извергала. Так, прежде литургия совершалась на семи просфорах, и пока это делалось по неведению, никто не был проклят и отлучен; но когда последовало исправление книг, когда собор ввел пятипросфорие, то противящихся соборному определению изверг, отлучил и лишил священства. Поэтому священники, дерзающие служить на семи просфорах, как ослушники церковной власти, «прокляты и отлучены и извержены и весьма священнослужения обнажены, и от таковых, собором проклятых, и изверженных и священства обнаженных, не может быть сущее святое Тело Христово и Кровь Христова». Но это, очевидно, не по тому, что литургия совершается на семи просфорах, а потому, что она совершается священниками проклятыми, лишенными сана и, следовательно, права священнодействовать.

Таким образом, все главнейшие (второстепенных же мы и не касаемся), приводимые г. Филипповым доказательства не подтверждают той мысли, будто собор 1667 года изрек свою клятву собственно на употребление старых обрядов, не принимая во внимание отношения чтителей этих обрядов к Церкви. Напротив, из анализа этих доказательств вытекает мысль совершенно иная, которую разделял и высокопреосвященный митрополит Филарет, именно та мысль, что клятва наложена собором на людей, из-за старых обрядов отделяющихся от Церкви и хулящих ее, и что употребление этих обрядов само по себе – вне этой клятвы. Мысль эта, вытекая уже и из фактов, приводимых г. Филипповым, еще яснее подтверждается многими другими обстоятельствами, на которые г. Филиппов не обратил своего внимания. Полтора года тому назад эти обстоятельства были уже указаны профессором Нильским в статье его: «О клятве московского Собора 1667 года, напечатанной в Христианском Чтении за 1872 г. (кн. 5). Для большей ясности дела считаем полезным, и мы поставим на вид поборникам нужд единоверия некоторые из этих обстоятельств.

В нынешнем году периодическая печать наша нередко приносила нам известия об открытии обществ трезвости и о составлении мирских приговоров для прекращения пьянства в том, или в другом краю России. Наибольшая часть этих известий относится к северо-восточным, приволжским губерниям.

Открытие обществ трезвости есть явление не новое в нашей общественной жизни. Еще в шестидесятых годах, когда, доживавший свое последнее время, откуп употреблял все меры к извлечению наибольших доходов от продажи вина, а следовательно, и к возможно большему потреблению его, сельское духовенство, исполняя высшее распоряжение о внушении поселянам воздержания²⁰¹, заботилось о распространении между ними обществ трезвости. Появившись первоначально в северо-западных, литовских губерниях, общества эти стали мало-помалу распространяться и в других местах России. Духовная и светская литература с восторгом приветствовала эти первые зачатки общественного противодействия пороку, наиболее распространенному среди простого народа.

Между тем с удешевлением цены на вино, вследствие уничтожения откупов, и с увеличением числа мест для его продажи, послышались со всех концов России жалобы на непомерное распространение пьянства среди народа. Не только в городах, где всегда есть достаточно людей, не имеющих ни постоянных занятий, никакой оседлости, а нередко даже ни дома ни семьи, а потому наиболее способных проводить время за чаркой вина, даже в селах, среди людей семейных и домовитых, зло это начало принимать большие размеры. Корреспонденции из разных мест России в один голос заговорили о непомерном усилении между крестьянами пьянства, расстраивающего их нравственное и материальное благосостояние. При таких обстоятельствах возникновение снова обществ трезвости составляет факт весьма отрадный. Нет сомнения, что важнейшим двигателем в общей решимости целых волостей прекратить существование домов для продажи крепких напитков является внутреннее убеждение народа во вреде, который приносит неумеренное употребление вина как хозяйственному быту крестьян, так и еще более семейной и общественной их жизни. Чем сильнее будет пробуждаться такое сознание у самого народа, тем более может быть ручательств в прочности и продолжительности мер, принимаемых им против этого порока. В таком именно смысле представляются нам последние газетные известия о составлении мирских приговоров для прекращения пьянства. Вот самые недавние сведения об этом.

По словам Пензенских Ведомостей крестьяне шести сельских обществ пензенского уезда, пяти обществ Городищенского и трех волостей Мокшанского и Инсарского уездов составили приговоры о прекращении пьянства. Некоторые из этих обществ решили совершенно закрыть кабаки в своих селах на земле, принадлежащей обществу. Вообще же всех подобных приговоров по настоящее время составлено в Пензенской губернии 890. «Еженедельник» говорит следующее об открытии ропшинского общества трезвости. Ропшинское приходское попечительство со времени основания своего постоянно старалось об искоренении в среде местных обывателей несвоевременной продажи крепких напитков и неумеренного употребления их. Волостной старшина содействовал в этом попечительству и убедил крестьян составить мирские приговоры на закрытие в волости шести питейных домов. Хотя после этого пьянство и уменьшилось в приходе, но не настолько, как желало попечительство, и многие из прихожан, во время местных праздников и особенных домашних событий, напивались сверх меры. Для противодействия укоренившемуся обычаю, в среде членов приходского попечительства возникла мысль основать общество трезвости. В члены-учредители его изъявили желание поступить: местный священник, учитель народного училища и несколько почетных лиц прихода. Они обязались всемерно стараться искоренять в народе непомерное потребление вина и привлекать в общество возможно большее число членов. Члены общества не лишаются права вовсе не употреблять хлебного и виноградного вина, пива и меду, но обязываются пить – первых не более трех рюмок, а последних не более трех стаканов в сутки и то во время праздников, после церковной службы и по другим каким-либо исключительным случаям. Член общества, нарушивший это обязательство, должен оставаться ответчиком пред своей совестью и, после троекратного нарушения правил, исключается из числа членов общества.

Нельзя не пожелать, чтобы пример ропшинского приходского попечительства, при содействии пастырей Церкви, нашел себе подражателей и в других местах. Церковные попечительства, кроме иных целей своих, весьма удобно могли бы принять на себя заботу – поддерживать в среде прихожан пробуждающееся в них сознание необходимости ограничить употребление спиртных напитков.

И.

1

Об издании в 1874 году новой газеты «Церковно-общественный вестник»

С 1 января наступающего 1874 года будет издаваться в С.-Петербурге, без предварительной цензуры, новая газета «Церковно-общественный вестник», по следующей, утвержденной правительством, программе:

1) Передовые статьи по всем отделам программы.

2) Известия по духовному ведомству; распоряжения духовных властей; епархиальная хроника; факты из жизни духовенства; состояние духовно-учебных заведений; сведения о состоянии раскола и движениях, в нем происходящих, и прочее.

3) Внутренние известия: правительственные распоряжения и текущие события и факты из внутренней жизни отечества; хроника учебного дела вообще и в частности народного образования.

4) Судебная хроника: отчеты о замечательных процессах, преимущественно соприкасающихся с делами церкви и духовенства.

5) Иностранные известия из области политической и религиозной, при чем особенное внимание будет обращено на усиливающееся на Западе стремление к сближению с православием.

6) Известия из области наук, искусств и литературы. Библиографический отчет о замечательнейших книгах и журнальных статьях.

7) Разные известия и заметки; сведения по хозяйству, промышленные и биржевые сведения и т. п.

При газете будут рассылаемы по временам бесплатные приложения.

На первый раз редакция «Церковно-общественного вестника» разошлет бесплатно своим подписчикам составленный по особой программе «Календарь для духовенства на 1874 год»; но желающие воспользоваться этой премией благоволят адресовать свои требования на газету до 15 декабря сего 1873 года; подписавшимся же после этого срока «Календарь» разослан быть не может.

«Церковно-общественный вестник» будет выходить три раза в неделю.

Подписная годовая цена с доставкой на дом в С.-Петербург и с пересылкой в другие города шесть рублей. Полугодовая подписка, о которой будет объявлено своевременно, принимается лишь на второе полугодие. Допускается рассрочка платежа подписных денег по третям: для служащих – духовных лиц через о.о. благочинных, для светских через гг. казначеев; для неслужащих по соглашению с редакцией.

Подписка принимается в С.-Петербурге, в редакции «Церковно-общественного вестника» на Песках, в 4 улице д. № 5, кв. № 2. Гг. иногородные благоволят адресовать свои требования просто: В С.-Петербург, в редакцию «Церковно-общественного вестника» (адрес редакции известен почтамту).

Задача новой газеты: содействовать поддержанию в обществе религиозно-нравственного начала, сближению духовенства с обществом, уяснению прав и обязанностей духовенства в сфере общественной и церковной, ограждению ближайших интересов духовенства и возвышению значения его в обществе, преуспеянию духовной школы, уяснению путей и средств для сближения с православием различных неправославных обществ внутри России и за границей, разработке вопросов благотворительности, общественной нравственности, народного образования и прочих, входящих в программу газеты и интересующих общество и духовенство.

Издание «Церковно-общественного вестника» представляет первую в России серьезную попытку основать смешанный, духовно-светский орган, в котором сосредоточивались бы сведения как из церковной, так и из общественной, политической и научно-литературной области, и различные, относящиеся сюда вопросы обсуждались бы с точки зрения религиозно-нравственной, православной и русской. Для духовенства в частности новая газета может служить центральным органом, в котором ему предоставляется свободно высказывать свой взгляд на занимающие его бытовые вопросы и защищать свои интересы, а по разнообразию и полноте своей программы она может освободить его от необходимости выписывать несколько газет.

Ввиду указанной выше задачи «Церковно-общественного вестника», существующие в России религиозные и благотворительные общества, миссии, братства, церковные попечительства, благочиннические советы и собрания, епархиальные и духовно-училищные съезды, училищные советы, разных наименований общества и комитеты для распространения народного образования и прочие тому подобные учреждения благоволят присылать, для напечатания в газете в полном составе или в извлечении, свои отчеты и всякие, относящиеся к их деятельности, сведения. Всякого рода сообщения и корреспонденции для газеты будут принимаемы редакцией с благодарностью.

Редактор-издатель А. Поповицкий

2

Об изданиях общества любителей духовного просвещения в 1874 году

А) Духовного учено-литературного журнала «Чтения в обществе любителей духовного просвещения»

Журнал «Чтения в Обществе любителей духовного просвещения» будет издаваться и в следующем 1874 г.

Поставив своей задачей служить, по мере сил, преуспеянию духовного просвещения в среде своих соотечественников, редакция «Чтений», руководимая опытом, пришла к тому убеждению, что она вернее достигнет своей цели, если посвятить свои силы разработке лишь некоторых отраслей богословской науки, наиболее важных, наиболее удовлетворяющих духовным потребностям времени. Следуя этому убеждению, редакция остановилась на разработке Св. Писания, церковной истории – общей и русской, и апологетики. Выбор этот, по мнению редакции, может быть оправдан тем, что, при распространении в современном обществе неправильных воззрений на жизнь, на начала, которыми она должна руководствоваться, и на ее цели, всего благовременнее так или иначе раскрывать, что единственно правильные и благотворные начала жизни содержатся в Св. Писании, что истина эта фактически подтверждается историей Церкви и что, наконец, благотворность начал, возвещаемых в Св. Писании и исповедуемых православной Церковью, обусловливается их богооткровенным, свыше-человеческим характером. В этом смысле редакция, приступая к изданию «Чтений» в истекающем году, и выработала окончательно их программу. Сверх того, находя не излишним знакомить время от времени своих читателей с текущими событиями в жизни как Церкви православной, так и инославных обществ, а также с наиболее замечательными трудами по разрабатываемым ею отраслям богословской науки, редакция к главному отделению программы своего журнала присоединила второе, именно отделение хроники, критики и библиографии. В наступающем году при издании «Чтений» редакция будет держаться уже выработанной программы. Программа эта следующая:

а) Священное Писание Ветхого и Нового завета. В этот отдел войдут статьи исагогического и истолковательного содержания.

б) Церковная история – всеобщая и русская.

в) Православная христианская апологетика.

г) Церковная хроника.

д) Отдел критико-библиографический.

Как в истекающем, так и в имеющем наступить 1874 г. в «Чтениях» будут помещаемы статьи по преимуществу ученого характера. Редакция, не смущаясь, отдает преимущество таким именно статьям. Ибо не должно быть и речи о том, что при живом интересе к раскрываемому предмету, при вполне внимательном чтении, читателем может быть усвоена и серьезная ученая статья. А между тем, имея в виду давать в своем журнале статьи ученого характера, редакция позволяет себе надеяться, что она внесет хотя малую лепту в сокровищницу отечественной богословской науки и тем, хотя несколько, поможет развитию последней; а это, по убеждению редакции, наиболее верный путь к осуществлению конечной ее задачи. Ибо, по возможности, основательное истинно-христианское просвещение духовное может иметь место лишь там, где развивается православная богословская наука.

«Чтения» в 1874 г. будут выходить ежемесячно книжками от 10 до 12 и более листов. Годовая цена издания – Без доставки и пересылки 6 р. 50 к. сер., с доставкой и пересылкой 7 р.

Б) Московских Епархиальных Ведомостей

Редакция в наступающем 1874 году будет иметь в своем издании следующие постоянные отделы.

Будут помещаемы:

а) Передовые статьи, в которых будут обсуждаться наиболее обращающие на себя внимание факты и явления в современной жизни церкви.

б) Воскресные беседы.

в) Сведения епархиальные.

г) Сведения о современных событиях в церкви отечественной и в иноземных православных церквах.

д) Известия о наиболее замечательных явлениях в жизни инославных обществ.

е) Сведения о деятельности христианских миссионеров.

Сверх того, время от времени предполагается сообщать сведения о новых явлениях в педагогической области, например, о новых методах к обучению по новым замечательных почему-либо педагогических руководствах и учебниках; о духовной учено-литературной деятельности, т.е. о духовных журналах, о книгах и замечательных статьях с кратким указанием их содержания и т. под.

В официальном отделе, который по указу Московской духовной консистории должен быть обязательно выписываем всеми местами, подведомственными московскому епархиальному начальству, будет помещаемо без замедления, как и всегда делалось, все, что разрешается и сообщается для печатания епархиальным начальством.

Согласно указу консистории для обязательных подписчиков цена официального отдела без доставки – 2 р. 50 к., с доставкой в Москве и пересылкой 3 р. 50 к., а за полный экземпляр Ведомостей, т. е. за отдел официальный и неофициальный без доставки – 3 р. 50 к., с доставкой в Москве – и пересылкой 4 р. 50 к. Для недостаточных обязательных подписчиков, если они представят свидетельство от местных оо. благочинных о невозможности по состоянию церковных доходов выписывать полное издание Епарх. Вед. (отделы официальный и неофициальный). Редакция за цену официального отдела высылает и неофициальный отдел.

В) «Воскресных Бесед»

Воскресные беседы, издаваемые Обществом любителей духовного просвещения в Москве и печатаемые первоначально за три недели вперед в «Епархиальных Ведомостях» и из них в то же время переводимые в отдельные оттиски для своевременного получения во всех местностях нашего отечества, будут тем же порядком продолжаемы и в 1874 году. Содержанием их будет объяснение православного вероучения, именно Символа Веры по программе, напечатанной в 48 № Епарх. Вед. 1871 года.

Воскресные Беседы выходят еженедельно. Цена годового издания из 52 листков – 50 коп., без доставки и пересылки; с доставкой в Москве и пересылкой в другие города – 1 р. 10 к. Для оо. благочинных московской епархии цена листков остается прежняя, какая была с 1 года издания. Можно получать и прежние беседы 1870, 1871 и 1872 годов по 50 коп. за экз. За пересылку каждого экз. прилагается по 20 коп. Беседы настоящего 1873 г. до января месяца 1874 г. стоят 1 р. 10 коп., а с января 1874 года – 50 коп. и за пересылку 20 коп. за экз.

Подписка на все издания Общества принимается в Москве в Епархиальной библиотеке, в Высокопетровском монастыре, в редакции изданий Общества люб. дух. просвещения – на Донской, в приход Ризположенской церкви, в квартире священника В. П. Рождественского, в типографии А. В. Кудрявцевой, у большого Каменного моста, дом Котельниковой (быв. Сорокина) и у книгопродавцев Ферапонтова, на Никольской ул., и Соловьева, на Страстном бульваре.

Там же можно получать и прежние издания Общества любителей духовного просвещения.

Чтения: выпуски – III, IV, V (I и II разошлись) VI VII, VIII, IX, X, XI, XII и XIII. Цена каждой книжки 50 к. без пересылки, с пересылкой 75 коп. За все 11 книжек с пересылкой 6 руб.

Цена годового издания 1871 года, состоящего из 12 книжек, без пересылки 3 руб., с пересылкой – 3 руб. 50 к.

Записки на книгу Бытия, митрополита Моск. Филарета. Цена 75 к., с пересылкой 1 р.

Лекции по умозрительному богословию, протоиерея Ф. А. Голубинского, без перес. 75 к., с перес. 1 р.

Московские епархиальные ведомости 1869–1871 и 72 г. по 2 р. за годовой экз., с перес. 2 р. 50 к.: за 1873 год 3 р. 50 к., с перес. и доставк. 4 р. 50 коп.

3

О продолжении в 1874 году изданий: духовного журнала «Странник», политико-общественной и литературной газеты «Современность» и народной газеты «Мирское слово»

Так как многие из тех заманчивых по своим программам и обещаниям объявлений, которыми, в конце старого и в начале нового года, обыкновенно наводняются все журналы и газеты, часто не оправдываются на деле, и чрез то подрывают у читателей доверие ко всяким рекламам вообще: то мы, объявляя, с Божией помощью, подписку на будущий 1874 год, воздерживаемся от разных неудобоисполнимых обещаний и тем более – рассуждений относительно достоинства наших изданий. Самая лучшая рекомендация для каждого периодического издания – это его прошедшее. А прежняя редакторская четырнадцатилетняя деятельность наша позволяет нам надеяться, что читатели хорошо знакомы с нашими изданиями и, по-прежнему, будут иметь к ним полное доверие и сочувствие. С нашей стороны будут употреблены все средства к тому, чтобы наши издания были содержательны, полезны и занимательны.

Духовный учено-литературный журнал «Странник» будет выходить ежемесячно, по прежней программе, с приложением портретов и проч. Сверх того, к изданию «Странник» за 1874 год будет безмездно приложен «Указатель» этого журнала за третье пятилетие его издания, в алфавитном порядке статей его, и с общим их перечнем по содержанию за все 15 лет. Подписная цена на один «Странник» без пересылки четыре рубля, и пять рублей с доставкой и пересылкой во все почтовые места России.

Газета «Современность», сделавшаяся ныне центральным органом провинциального духовенства, по-прежнему будет выходить два раза в неделю и, оставаясь неуклонно-верной своей задаче, постоянно будет открыта для свободного заявления преимущественно о нуждах духовенства, духовно-учебных заведений, сельских школ, земства, народной жизни и т. п. В фельетоне; по временам, будут помещаться библиографические очерки и иногда практические заметки, касающиеся пастырского служения. Передовые и руководящие статьи, принадлежащие уже известному нашим читателям перу постоянных сотрудников нашей газеты, будут посвящаемы обсуждению современных явлений из мира политического, церковного (отечественного и иностранного), общественного и литературного. Подписная плата на «Современность» прежняя. За год без пересылки три рубля 80 коп.; с пересылкой же во все места России пять рублей, и с доставкой в Петербурге пять рублей, 30 коп. Подписка на «Современность» на одно только первое полугодие не принимается.

Народная газета «Мирское Слово», по-прежнему, будет выходить еженедельно; подписчикам его, по-прежнему, будет высылаться безмездно, в виде прибавления, Иллюстрированная «Евангельская История» (2 половина). Цена за «Мирское Слово» два рубля без пересылки, и три рубля с пересылкой.

Выписывающие все три означенные издания за раз платят за них, с пересылкой, вместо тринадцати, только двенадцать рублей; за «Странник» же и «Современность» платят десять рублей; за «Современность» и «Мирское Слово» – восемь рублей, а за «Странник» и «Мирское Слово» – семь рублей.

Мы надеемся, что пастыри Церкви, обогащающие нашу газету своими дельными корреспонденциями, касающимися общественной и бытовой их жизни, не перестанут следить за явлениями и духовной жизни, и своими опытными наблюдениями, благочестивыми размышлениями, биографическими очерками и заметками, по прежнему, будут делиться с читателями «Странника», за что редакция останется весьма благодарною им.

Адресоваться: В Петербург, в редакцию духовного журнала «Странник» и газеты «Современность». В видах своевременного и аккуратного удовлетворения гг. подписчиков, покорнейше просим присылать свои требования благовременно, возможно ранее нового года, отчетливо, определенно и точно обозначая свои адреса, так как сортировка адресов по трактам и отпечатание их требуют значительно продолжительного времени.

Редактор-издатель духовного журнала «Странник» и газеты «Современность», протоиерей Василий Гречулевич

От редакции

Издание журнала «Руководство для сельских пастырей» продолжится и в следующем 1874 году. Подписная цена пять рублей с пересылкой. Адресоваться в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей, в Киеве».

В редакции продаются экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870, 1871, 1872 и 1873 годы. Цена экземпляру пять рублей с пересылкой. При требованиях журнала за все означенные годы может быть делаема уступка по особому соглашению с редакцией.

Вся елика имаши, продай, и раздай нищим, и имети имаши сокровище на Небеси (Лк.18:22).

Временным приобретается вечное; на сокровища земные покупаются сокровища небесные. Царство Небесное приобретается нами по той цене, какую мы в состоянии заплатить за него. Для приобретения его Иисус Христос предлагает нам жертвовать земным сокровищем, которым мы большею частью свободно располагаем. Все, что имеешь, продай, говорит Иисус Христос, и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах.

Бог, как Творец всего, не нуждается в имуществе нашем; но в нем нуждаются многие люди. Мы считаем себя бедными; но поверьте, что много на свете таких людей, которые несравненно нас беднее. Мы все-таки сыты, хотя и не с одинаковой пищи; но часто да в соседстве с нами можно найти такие семейства, которые ложатся спать без ужина. Мало ли не только в целой нашей стороне, но и в нашем селении – людей бесприютных, плохо одетых, плохо обутых, или даже вовсе разутых, – мало ли целых семейств, скитающихся без крова – где день, где ночь, или не имеющих чем отопить в морозное время свою убогую лачугу, и всю зиму дрожащих от холода? Не наше дело входить в разбирательство, что довело этих людей до такого положения; наше дело только видеть их горькое положение и даже еще старательно разыскивать людей, находящихся в таком положении, – и помогать им из нашего имущества. Наша помощь нуждающимся людям так свята, так богоугодна, как будто мы оказываем ее самому Богу (Мф.25:40).

Когда Бог требует от нас, чтобы мы употребляли свое имущество на вспоможение нуждающимся людям, нам всегда представляется, будто нашего имущества едва достаточно на наши собственные, семейные и общественные нужды. Правда, что существуют на свете такие бедняки, которые не только не могут помогать чужим нуждам, а напротив сами нуждаются в помощи других. Кому нечего есть самому, тот, конечно, не может накормить другого голодного; кто сам раздет и разут, тот не может одеть и обуть другого бедняка. Но этого никак нельзя сказать о многих, если не о всех нас. Вот приходит, например, храмовый праздник, – и наши бедные не хотят отставать от богатых в неуместном разгуле. Не жалеют ни хлеба, ни дров для варки пива; являются лишние деньги на вино; накупается множество недешевых съестных припасов, чтобы погубить дорогое время в беспутном веселье. Эти ли люди не могут оказать никакой помощи действительно нуждающемуся бедняку? Тем хлебом и тем топливом, которые идут на варку пива, они могли бы накормить многих голодных и согреть многих холодных; теми деньгами, которые тратятся на покупку вина и многих припасов, могли бы усладить жизнь для тех людей, которым она в тягость. Посмотрим далее, как в угоду ненасытному мамоне растрачивается наше имущество, которого будто бы недостаточно для помощи бедным. Чего стоит каждому домохозяину одна масляница? Однако мы разоряемся без ропота, чтобы провести эту неделю в гульбе, объядении, пьянстве и во всяком невоздержании; а когда закон христианский требует от нас, чтобы мы помогали нуждающимся людям, мы тотчас же принимаемся роптать на собственную бедность и собственные недостатки. Разоряться на попойки по случаю крестин новорожденного члена нашей семьи, и особенно по случаю брака, мы не считаем разореньем; а если вместо крестильных или брачных пиров, от нас требуется помощь в чужой нужде, мы являемся несостоятельными и кричим, что это для нас разорительно. На дорогие поминальные обеды по нашим умершим сродникам у нас всегда есть достаток; а на скромное питание голодного семейства у нас достатка не хватает. Сыну или дочери, а часто самим себе, мы в состоянии купить лишнюю обнову; а одеть чужого человека, ходящего в лохмотьях, мы не в состоянии. На собственные излишние, часто вредные и всегда разорительные прихоти, на удовлетворение своей суетности, на дела худые мы достаточны; недостаточны только на дела добрые. Итак, если мы отказываемся помогать из своего имущества людям беднейшим нас, так это не потому, что мы не можем, а потому, что не хотим.

Правда, прежде чем помогать нуждающимся чужим людям, мы должны исправить не только собственные и семейные нужды, но и нужды общественные. Общественные расходы для нас обязательны. Однако и здесь много лишних и вредных расходов, которые можно и должно употребить на иные добрые дела. Отстраните от сельского управления этих, так называемых, мироедов, которые пропивают в год не одну тысячу рублей общественных денег; прекратите эти нередкие повальные попойки целым сходом, поглощающие значительную сумму денег, – и вот вам богатые средства к благотворению бедным людям. Если настоящий общественный расход на худые дела вам употребить на дела добрые, то вы можете не видеть и не слышать нищеты не только в своем селении, но и в целом околодке; вы можете оказать значительную помощь даже отдаленным странам нашего отечества, где люди от голода едят вместо хлеба желуди, мякину, древесную кору и т. п. От таких добрых дел не разорятся ни общество, ни домохозяева. Не будет общественного пьянства, зато будет хороший общественный порядок; не будет общественных грехов, зато будет к нам милосердие Божие. Хлебные неурожаи, пожары, скотские падежи, мор на самих людей и другие общественные бедствия постигают нас так часто за наши грехи, которые мы творим не только в одиночку, но и целым обществом. Будем вести себя лучше, будем добрее к страждущим людям, будем милосерднее друг к другу, – и Бог будет к нам милосерд. Нас разоряют и делают несчастными только худые дела; дела добрые, напротив, способны избавить нас от разорения и всяких бедствий.

Однако мы подаем нищим милостыни и, по-видимому, вправе думать о себе, что мы люди благотворительные. Но в ком есть истинное расположение помогать нуждающимся людям, тот помогает им совсем не так, как это у нас водится. Ведь мы, например, доподлинно знаем, что этому семейству нечего есть, этому нечем отопиться, этому негде жить и т. д. По правилам христианского милосердия можно было бы ожидать от нас, что мы сами понесем голодному семейству хлеб, бесприютному поможем выстроить хоть келейку и т. п. Но нет, мы требуем непременно, чтобы бедняк сам приходил к нам и просил у нас подаяния именем Христовым; иначе чужую бедность мы и видя не видим, и слыша не слышим. Мы как будто рады случаю повеличаться перед бедняком своим лучшим состоянием; нам как бы приятно унизить перед нами того, кто имеет нужду в нашей помощи. Быть может такое унижение перед нами бедняка вознаграждается щедростью наших ему подаяний? Но этого-то и нет. Кусок хлеба, копейка, яйцо и т. п., – вот по каким мелочным подаяниям мы хотим пользоваться славою благотворителей; за них-то мы надеемся заслужить от Бога мзду милосердия; и за ними-то бедняк должен обходить наши дома с Христовым именем с утра до вечера, от недели до недели, от года до года, не видя конца своим вопиющим нуждам и оставаясь бедняком до гробовой доски. Если бы мы были хорошими христианами, мы не допустили бы, чтобы имя Христово произносилось ради куска хлеба; если бы мы были истинно милосердыми, мы разыскивали бы бедняков и сами несли бы им ту помощь, в которой каждый из них нуждается, а не заставляли бы их ходить по миру. Употребляемый нами способ подаяния отзывается совершенным равнодушием нашим к чужой бедности. Если бы мы, по влечению христианского милосердия, сами потрудились нести известному нам бедняку наши подаяния от наших трудов праведных, то подаяния, в соединении с его собственными трудами, вдвойне исправляли бы его положение: бедняк не терял бы времени на попрашайничество, а мы слышали бы имя Христово не в просьбах о куске хлеба, а в благодарениях за его получение.

В мелочности и ничтожности наших подаяний мы обыкновенно оправдываемся тем, что слишком много нищих: каждому надобно подать, а подавать всем помногу не хватит нашего достатка. Но кто же создал такое множество нищих, осаждающих нас, как не мы сами? По нашему понятию, тот и нищий, кто надел суму и просит нашего подаяния; а по понятию, внушаемому нам Иисусом Христом, только тот нищий, кто действительно нуждается в нашей помощи, и только такому нищему мы обязаны помогать нашими подаяниями. Нищих-попрошаев действительно много, так что оделять их всех даже малыми милостынями едва ли кто из нас в состоянии; между тем бедняков, доведенных до попрошайства действительной нуждой, так немного, что для нас было бы не трудно обеспечить их состояние и вовсе избавить их от нищенства, если бы мы были в отношении вообще к нищим благоразумно разборчивыми. Своим безразборчивым подаянием всякому, кто надел суму и просит милостыни Христовым именем, мы приводим в искушение надевать суму и злоупотреблять Христовым именем много таких людей, которые вовсе не нуждаются в посторонней помощи и нисколько не беднее нас; между тем мы подаем заведомо-достаточному попрошайке нисколько не меньше, как и заведомо-бедному. Безразборчивое наше подаяние всем попрошайкам причиной того, что народ целыми селениями берется за нищенство, как за ремесло. Сколько здоровых рук мы отвлекли от работы нашими неблагоразумными подаяниями! Сколько ханжей, праздношатающихся, пьяниц и различных тунеядцев мы произвели нашими безразборчивыми подачами! Сколько мы потратили своего имущества в пользу странников, которые не достигали и до конца жизни не достигнут святых мест! И вот люди, ни в чем действительно не нуждающиеся, уносят от нас добро наше, а наши односельские бедняки изнывают от голода, холода и всяких нужд. Вникнем хорошенько во все это, и нам нетрудно будет понять, что в наших милостынях и подаяниях нет ни капли милосердия и ни капли добра другим.

Братия! Если мы действительно желаем на наше трудовое имущество купить себе Царство Небесное, то нам нужно раздавать его не так и не тем людям, как и кому мы раздаем его обыкновенно. Если бы мы сами носили наши подаяния туда, где лишь только узнаем действительную бедность, нам уже было бы нисколько не совестно отказывать всем попрошаям, которые не только осаждают наши окна, но и втираются в наши дома. Отирая слезы истинной бедности, мы научились бы различать горькие слезы от слез фальшивых. Встречаясь с горькой нуждой лицом к лицу, мы менее жалели бы своего имущества для ее утешения. Сладость доброго дела сделала бы для нас постылыми эти разорительные и притом положительно вредные разгулы в храмовые праздники, в масляницу и при других принятых случаях, – и из одних христианских благотворений мы постоянно извлекали бы средства к другим и большим благотворениям. Раздавать, по заповеди Спасителя, имущество свое нищим, то есть истинно бедным людям, не значит лишаться его вовсе, а значит сокращать свои личные расходы в пользу чужой бедности и, за такую маловажную жертву, наследовать неоцененное Царство Небесное. Аминь.

Священник Петр Красовский

И приидоша (пастырие), поспешшеся, и обретоша Мариам же и Иосифа и Младенца, лежаща во я́слех. Видевше же, сказаша о глаголе, глаголанном им о Отрочати Сем. (Лк.2:16–17)

В этих словах святого Евангелия для нас, сельских жителей, заключаются особенно назидательные уроки. Эти уроки дают нам такие же, как и мы, сельские жители – вифлеемские пастыри. Послушаем же этих уроков, полезных и спасительных для нас.

Во время рождения Господа Иисуса Христа в Вифлееме, Ангел Господень в глубокую полночь явился в поле сельским окрестным жителям, которые, живя скотоводством, пасли, стерегли там стада свои, и возвестил им радостную весть о рождении Спасителя мира. Услышав такую, давно желанную весть, вифлеемские пастыри тотчас же оставили стада свои в поле, а сами поторопились поскорее дойти до Вифлеема, пошли поспешшеся, чтобы поклониться Бого-Младенцу, по вере в Него, ради спасения своего. Кажется, как оставить стада свои ночью, в открытом поле, оставить на явную опасность, быть может – даже в ущерб себе, – потому что только этим промыслом они и жили, и кормились со своими семьями. Но вифлеемские богобоязненные пастыри так не рассуждали. Они любили Бога крепко, любили искренно, всей душой, не урывками, не минутами, а всецело, и скоро поспешили к городу – поклониться Господу, родившемуся в Вифлееме. Как бы так говорили они друг другу: «Пойдем-те скорее туда, куда указал нам Ангел Господень; пусть будем мы в убытке, пусть стада наши будут уведены, или пусть лишимся мы платы за свои труды; но пойдем поклониться Родившемуся Христу». Такую ревность, такое усердие к служению Богу имели боголюбивые вифлеемские пастыри.

Братие! Имеем ли мы такое усердие, такую ревность? Нет; мы чаще говорим иные речи. Когда святая Церковь, подобно ангелу Божию, явившемуся вифлеемским пастырям, призывает нас во святой храм для нашего же спасения, то мы часто ропщем, часто так рассуждаем: «вот к утрени звонят, да идти далеко, да и служба долго идет, да и устали мы, да и дома нужно бы сделать то или это, да и дети кругом – как их оставить? ну, уж Господь простит, либо после когда сходим, либо поближе куда дойдем в церковь, либо успеем к концу службы придти» и прочее и прочее. Но чем же, братия, озабочены мы более пастырей вифлеемских? Не легка наша сельская жизнь, да ведь не сладка была и жизнь вифлеемских пастырей. Чем мы нежнее и слабее этих простых поселян вифлеемских? Чем мы беднее их, что так излишне радеем о своей плоти, что и храм Божий часто стоит пуст во время богослужения, от лености и небрежения многих, поспешающих не в храм Божий, а на дела житейские. Нет, не похожи мы на вифлеемских пастырей по усердию и любви к Господу. Сколько у простых вифлеемских жителей было усердия к славе имени Божия, столько у нынешних сельских простолюдинов лености и небрежения к Господу.

Далее. Пастыри вифлеемские, поклонившись родившемуся Спасителю, с радостью рассказывали о том, что видели, и проповедывали, и славили Христа Бога. Так оно и быть должно, кто кого любит, о том и думает, о том и речь ведет, говорит и не наговорится. Мы православные христиане, знающие, что Господь Бог и родился собственно для нас, для нашего спасения, что делаем теперь, в праздник Рождества Христова? Святая Церковь поет о Рождестве Христовом, и все слышим: «Христос рождается – славите»! А мы, как нарочно, бесчестим имя Божие и всегда, а в эти святые дни особенно, по преимуществу! Святая Церковь внушает нам: «Христос с небес – срящите»! А мы, вместо памятования о Господе, не только не обращаемся к Нему умом и сердцем, но кидаемся на заботы, гоняемся за обычаями мирскими. Наконец Церковь еще говорит нам: «Христос на земли – возноситеся», – то есть обращайтесь умом и всей душой на небо к Господу. А мы, дождавшись праздника сего, спешим привязаться к земле, к старым, грешным привычкам, не заботимся бросить грешных дел своих. В эти святые дни мы еще больше предаемся невоздержанию, и разгульное поведение наше как бы нарочно усиливается в это время, как будто все сообща вздумали низвести, привлечь на себя гнев Божий! Знаю – вы скажите на это: «мы люди темные, не понимаем, что делать нам». Но не говорите, не извиняйтесь так. Не образованнее вас были и простые вифлеемские поселяне; они были такие же, как и вы, темные люди – и однако же они не забыли того, что видели в Вифлееме, не забыли Рождества Христова, а всем о том рассказывали – и не предавались ни лености, ни разгулу, ни другим делам тьмы греховной. Где же наше извинение, где же оправдание?

«Рождейся от святыя Девы, Боже, помилуй нас!» Аминь.

Священник Иоанн Рождественский

Когда в 1668 году Питириму, митрополиту Новгородскому, бывшему председателем собора 1666 года и членом собора 1667 года, «ведомо учинилось», что многие попы его епархии служат литургию по старопечатным книгам и на семи просфорах, то он сделал такое распоряжение: призвав к себе поповских старост и десятских священников, он повелел им учинить крепкий заказ всем священникам, которые служили по старым книгам, чтобы они оставили эти книги и купили исправленные новые книги; а у просфорниц велел отобрать старые печати и обязать их подпиской купить новые. Здесь нет ни наказания, ни проклятия виновных священников. Затем, когда Питирим узнал, что многие священники и после такого распоряжения продолжают служить по старым книгам, он потребовал, чтобы непокорных священников выслали к нему в Новгород с провожатыми, очевидно, для употребления над ними дисциплинарных мер, угрожая жестоким наказанием тем, которые стали бы продолжать служить по старым книгам. Но на это нужно, во-первых, заметить, что наказание, хотя бы и жестокое, все-таки не есть клятва, а во-вторых, наказание полагается, очевидно, не за служение собственно по старым книгам, а за то, что священники оказались непокорными распоряжению епархиальной власти. В том же духе действовали и другие новгородские митрополиты, как, например, Корнилий и Евфимий. Снисходительное отношение последнего к двуперстному сложению для крестного знамения выразилось, между прочим, в грамоте его к иверскому архимандриту Антонию, в которой он заповедует только «надзирать, чтобы игумены и строители и черные и белые попы… крестились и детей своих духовных и приходских людей поучали креститься же троеперстным сложением». Само собою разумеется, что если бы двоеперстие было проклято собором 1667 года, Евфимий не мог бы ограничиться одним только повелением креститься тремя перстами, а, вероятно, сопровождал бы свое распоряжение об этом, если не анафемой непокорным, то но крайней мере, угрозой отлучения. А митрополит Тобольский Игнатий, св. Димитрий Ростовский и др. представляют свидетельство того, что епархиальные архиереи снисходительно относились и к другим обрядам, запрещенным собором 1667 года, – чего, разумеется, не могло бы быть, если бы собор наложил клятву на эти обряды, как утверждают старообрядцы, или на их употребление, как утверждает г. Филиппов.

Старообрядцы могут сказать (как и действительно некоторые говорили), что снисходительность некоторых из указанных нами лиц к старым обрядам и книгам зависела от их тайного сочувствия к ним. При том же, действия этих лиц, как действия частные, не могут служить выражением взглядов церковной власти. Но это объяснение, само по себе уже не правдоподобное, опровергается следующими фактами, ясно доказывающими, что церковная власть смотрела на старые обряды также снисходительно. Патриарх Иоаким, узнав, что в Новгородской епархии некоторые служат по старым книгам, не разражается проклятием виновным, а приказывает только отобрать старые книги и прислать в Москву, а на будущее время, если бы кто стал продолжать службу по ним, устанавливает лишь штраф в 10 рублей. Далее, когда на соборе 1682 года царь Феодор Алексеевич заявил, что «на Москве всяких чинов люди продают книги прежних печатей», и просил отцов собора изъять из употребления, те книги; собор не только не изрек проклятия на тех, кто продавал или покупал старопечатные книги, но даже не счел нужным и запретить подобную торговлю. В следующем году вспыхнул в Москве, так называемый, стрелецкий раскольничий бунт. Один из фанатиков, вместе с другими раскольниками, врывается в комнату патриарха, и требует объяснений: зачем их жгут за крестное знамение и молитву? Патриарх отвечает, что не за это жгут их, а за то, что они называют православных еретиками, хулят Церковь и соблазняют народ. Еще яснее выражен такой взгляд патриарха Иоакима на старые обряды в его сочинении: «Увет духовный», написанном в опровержение челобитной, поданной старообрядцами на соборе в грановитой палате. В этом сочинении патриарх Иоаким не только не произносит анафемы на, так называемые, старые обряды, признанные собором 1667 года неправильными, а – напротив, говорит о них с почтением, хотя и советует всем держаться обрядов, одобренных на соборе, чего, разумеется, не могло бы быть, если бы собор безусловно запретил употребление старых обрядов. Что же касается до вопроса – за что преследовали старообрядцев и подвергали разным мучениям; то патриарх и здесь опять отвечает, что старообрядцы страждут не за старые обряды, а за свои хулы на Церковь православную и ее установления. Указав разного рода злохуления, которые старообрядцы, современные патриарху, изрекали на православную Церковь и ее обряды, на «благочестивых царей и архиереев и иереев и всех православных христиан», называя их еретиками, Иоаким замечает, обращаясь к старообрядцам: «сих ради злохулений ваших, наипаче же веры ради святыя, юже хулити дерзнусте, страждете», и при том «страждете» по распоряжению гражданской власти. Точно также смотрел на обряды и преемник Иоакима, патриарх Адриан. Изданная им инструкция поповским старостам ограничивается лишь напоминанием старостам наблюдать, чтобы богослужение совершалось по новым книгам, а о проклятиях и наказаниях здесь нет и помину.

Переходим ко времени Св. Синода. Здесь мы должны снова указать на те «увещательные пункты» относительно двуперстия, о которых мы уже упоминали. Читая эти пункты, говорить проф. Нильский, право, нельзя не придти к тому заключению, что церковная власть, если и допустить, что она не принимала в Церковь тех, кто не хотел оставить своего двуперстия, действовала так не потому, чтобы употребление этого обряда считала невозможным в союзе с Церковью, а потому, что видела в двуперстии символ противления употребляющих его законным властям и духовному правительству, свидетельство их непокорливой, злой, немиролюбивой и гордо еретичествующей совести, и была уверена, что человек, который, присоединяясь к Церкви, не хотел в тоже время оставить двуперстия, обращается к ней не с доброй совестью, но лукаво, лицемерно, неискренно, что в царствование Петра случалось очень часто. А что так именно нужно понимать увещательные пункты, это всего яснее доказывается следующим обстоятельством. Феофилакт Лопатинский, который занимался делами по расколу в приказе церковных дел и к которому, между прочим, были присланы увещательные пункты, в своем сочинении «Обличение неправды раскольничей» говорит, что «сложение перстов в знамении крестном не только раскольническое, но и всякое другое, не есть член веры, всякому ко спасению потребный, и затем на вопрос: почему же присоединяющийся к Церкви в своей присяге должен проклинать двуперстие? говорит, что виновато не двуперстие собственно, а то, что раскольники возвели его в догмат, то, что Церковь они безмерно хулят, называя ее еретичествующей, лишенною всякой святыни. Таким образом, по мысли Феофилакта, преследовалось собственно не двуперстие, а оппозиционное отношение чтителей его к Церкви. Другие пастыри последующего времени точно также относились к старым обрядам. Из длинного ряда этих пастырей мы остановимся лишь на митрополите Платоне. В своем «Увещании» он прямо говорил, что как православное, так и старообрядческое перстосложение одинаково выражают веру творящих крестное знамение во Святую Троицу и в два естества во Иисусе Христе, и горько сетовал, что старообрядцы отделяются от Церкви из-за такого маловажного разногласия: «Перестаньте вы о сложении перстов много волноваться, – писал он, обращаясь к старообрядцам, – – это одно упорство, чтоб в вере о Святой Троице быть согласным, а за пальцы спорить; осудит вас Святая Троица, что вы, стоя за пальцы, любовь нарушаете: а любовь есть приятнее Святой Троице, нежели сложение перстов всех рук, сколько их ни есть на свете. Не о том много спорьте, как разделенные персты соединять, но о том более подумайте, как бы разделенные от Церкви души соединить во едино стадо под предводительством единого пастыря Иисуса Христа». Но если митрополит Платон думал так именно, то почему же, – спрашивает г. Филиппов, – в своем ответе на просьбу единоверцев он не только ничего не сказал о смысле клятв, положенных собором 1667 года, но даже не упомянул ни одним словом о самом соборе? Проф. Нильский замечает, что это возражение не совсем верно. Митрополит Платон вот что отвечал единоверцам: «Разрешить их от клятвы нужно, ибо хотя она положена на них правильно, что они и сами признают, но так как ныне они сближаются или паче соединяются с Церковью, и истину ее, и таинства и священство признают действительными, то и нужно разрешить клятву, чтобы совесть их не была отягощаема ею, хотя клятва остается и впредь на отторгающихся от Церкви», то есть на тех, которые из-за обрядов отторгаются от нее. А отсюда ясно, что самые обряды и употребление их, по мысли митрополита Платона, находятся вне соборной клятвы. Впрочем, это достаточно доказывает уже самый факт учреждения единоверия, которого не могло бы быть, если бы святитель признавал подлежащим клятве одно употребление старых обрядов.

Из всего сказанного с достаточной ясностью можно видеть, на кого и за что изречена клятва собором 1667 года. Все, кто не хотел оставить, так называемых, старых обрядов и принять обряды исправленные, одобренные собором, подвергались соборной клятве, но не за употребление своих старых обрядов, которых клятва не касалась, хотя собор и признал их неправильными, а за то, что Церковь православную, принявшую обряды исправленные, они неправильно обвинили в перемене веры, в ереси, и вследствие этого не только не хотели покориться освященному собору, но совершенно отделились от Церкви и ее иерархии, не стали принимать ее таинств и составили свое, отдельное от Церкви, самочинное общество. Другими словами: собор 1667 года проклял не обряды, признанные им неправильными, хотя и не нарушающими существо веры, а раскол, отступничество от Церкви из-за этих обрядов неразумных и упорных ревнителей мнимой старины. А если так, то уже не трудно определить и то, на кого ныне падает соборная клятва и на кого она не простирается. Старообрядцы, не только содержащие обряды, неодобренные собором, но из-за этих обрядов удаляющиеся от Церкви, употребляющей обряды исправленные, как от неправославной, еретической, не признающие ни ее иерархии, ни таинств, а составляющие самочинное, независимое от Церкви общество, подлежат соборной клятве, «яко еретики и непокорники». Единоверцы, признавшие святость Церкви православной и, во свидетельство признания ее истины, покорившиеся и ее иерархии – свободны от клятвы собора, не смотря на то, что, с дозволения Св. Синода, остаются при своих, отличных от православия, обрядах, которых собор не проклинал. И Святейший Синод, допустивший единоверие, с его особенными обрядами, не впал в противоречие с собором 1667 года, а напротив поступил вполне согласно с его определением, так как, повторим, собор изрек свою клятву не на обряды, дозволенные в единоверии, а на противников из-за этих обрядов святой Церкви, хуливших ее разными именами, не признававших ее святости, какими единоверцы, вошедшие в мир и единение с Церковью, быть перестали²⁰³.

После этого не трудно уже понять, насколько справедливо и дальнейшее положение г. Филиппова, в котором он высказывает заявление о необходимости, для устранения вышеуказанных (мнимых) противоречий, вновь пересмотреть соборные определения 1667 года. Собором 1667 года не было сделано ничего такого, чтобы требовало или совершенной отмены, или даже только изменения; а стало быть и пересмотр соборных определений с той целью, какую указывает г. Филиппов, не представляет никакой необходимости для самой церкви русской. Этот пересмотр может быть допущен и, пожалуй, даже желателен, но только в ином отношении и для других целей, не в самой Церкви лежащих. Не видя в позволении единоверцам употреблять старые обряды никакого противоречия с постановлением собора 1667 года, мы в тоже время не можем не видеть, что клятва собора понимается неправильно старообрядцами, многими единоверцами и, как оказывается, некоторыми даже православными, смущает тех и других и, может быть, действительно служит причиной того, что успехи единоверия доселе слишком слабы. В виду этого можно желать, чтобы вопрос о клятвах собора 1667 г. получил свое церковное решение. Но какого рода должно быть это решение? «Не в том оно должно состоять, – писал три года тому назад достоуважаемый о. Павел Прусский, – что клятвы сии соборне были сняты или упразднены, а только, чтобы соборне был разъяснен смысл оных: за что и на кого оне положены, кто подлежит им и на кого оне простираются, да еще необходимым признаю, чтобы церковною властию уничтожены были слишком резкие выражения, смущающие чтителей старых книг в некоторых полемических сочинениях»²⁰⁴. С этим мнением о. Павла Прусского согласились и некоторые (прот. И. В. Васильев) из членов «С.-Петербургского отдела общества любителей духовного просвещения», при устном обсуждении вопроса, выдвинутого г. Филипповым.

Как и в какой форме должно последовать решение вопроса о клятвах собора 1667 г., это, конечно, принадлежит мудрости самой Церкви. Во всяком же случае разъяснение клятв собора Церковь наша может сделать своей собственной властью, не прибегая к авторитету восточных патриархов. Так именно высказался об этом предмете один из оппонентов г. Филиппова, прот. И.В. Васильев. Другой из оппонентов, проф. Нильский, имея в виду жалобы единоверцев, находит, что для решения вопроса о клятвах было бы весьма полезно сношение Св. Синода с востоком; но как это сделать, он решать не берется. Во всяком случае всего менее можно согласиться с положением г. Филимова, будто наиболее удовлетворительным способом для пересмотра соборного определения 1667 года было бы созвание нового собора. На это положение, составляющее заднюю мысль всего рассуждения г. Филиппова о нуждах единоверия, проф. Чельцов заметил, что, если бы даже и справедливо было то предположение, будто бы собором 1667 года было сделано что-нибудь требующее отмены, то и в таком случае еще никак не следовало бы отсюда, что для отмены этого требуется созвать новый собор. Много было соборных постановлений и правил, которые, в известное время быв положены более или менее односторонне, с течением времени сами собою теряли силу, без формальной отмены их какими-либо новыми постановлениями; так как вообще постановления церковных властей касательно вещей средних, сделанные в данное время, имеют для христиан последующих веков столько значения и силы, сколько признает это за ними существующая церковная власть того или другого, последующего времени, подтверждая их силу и значение, или же не подтверждая сего своим авторитетом. Такое же значение имела и клятва, которая была положена собором 1667 года. В соборном определении нет указания на то, чтобы запрещения старых обрядов простирались на все будущее время до скончания веков. Да и в этом даже случае Церковь всегда имела право отменить их, потому что только догматы должны оставаться неизменными, прочие же формы церковной жизни подлежат переменам. Но вновь созывать для этого собор нет никакой нужды. «Та форма церковного управления, – говорит г. Чельцов, – которая существует у нас в настоящее время, т. е. синодальная форма церковного управления, может также быть соборной, и в практическом применении своем иногда может даже более подходить к идеалу действительно церковного управления, нежели обыкновенная форма собора. В синодальной практике нашего времени принято и, по видимому, стало обычным порядком, что каждый более или менее серьезный вопрос, требующий разрешения высшей церковной власти, после предварительного обсуждения его в особо составляемой для того при Св. Синоде комиссии, предлагается на рассмотрение всех епархиальных преосвященных, мнения которых и принимаются в уважение при окончательном решении дела членами Св. Синода. Таким образом, хотя существующая у нас форма церковного управления и не есть обыкновенная форма собора, но в действительности она является соборной, тогда как и при обычной форме собора может не быть соборности или церковности в управлении»²⁰⁵.

Не считая необходимым созвание собора по вопросу о нуждах единоверцев, г. Чельцов обращает далее внимание на то, что не соборы, а совсем другие средства могут быть полезными для единоверцев и для успокоения их смущаемой совести; это именно – заботливость о развитии между ними просвещения, заботливость о том, чтобы между ними действительно было сознано общецерковное, можно сказать, вселенское учение, что обряды сами по себе не составляют неизменяемого предмета веры, что их церковная власть имеет право изменять, смотря по нуждам и обстоятельствам Церкви, и что повиновение церковной власти в этом отношении несравненно спасительнее неизменного соблюдения тех или других обрядов. Когда в отношении всех раскольников, а не только одних единоверцев, будут приняты всевозможные меры терпимости и употреблены достаточные средства на народное образование и на приготовление возможно большего числа просвещенных служителей Церкви; то это гораздо действительнее успокоит единоверцев, нежели всевозможные соборы, с какой бы торжественностью их ни собирали. Когда же, прибавим к этому, вместо того, чтобы выводить наш простой народ из мрака невежества, облегающего его в виде раскольнических бредней, чтобы раскрывать пред ним ту догматическую аксиому, что Церковь есть столп и утверждение истины, и что Дух Святой пребывал и пребудет с нею до скончания века, чтобы убеждать, что существенное в деле веры и спасения состоит в точном знании истин христианства по учению Церкви и в деятельном усвоении главных начал благочестия, без чего и христианином быть нельзя, когда, вместо всего этого, станут давать народу такие рассуждения о нуждах единоверия, с какими выступил г. Филиппов, то это послужит только к смущению людей простых, какими, за немногими исключениями, должны быть признаны наши старообрядцы и даже большинство единоверцев. Эти и подобные рассуждения не могут способствовать скреплению тех уз, которыми связывается единоверие с православием, и которые, надо сознаться, до сих пор еще слабы в силу симпатии, естественно питаемой бывшими отщепенцами Церкви православной к своим прежним собратиям, упорно коснеющим в своих заблуждениях.

К.М.

Задача настоящего обозрения. Ученость журналистики. Излюбленные предметы научных занятий: Священное Писание и церковная история. Статьи собственно богословского и философского содержания.

Обращаясь от времени до времени к обозрению духовной журналистики, мы как прежде не имели, так и теперь не имеем при этом в виду каких-нибудь собственно критических целей, которые могли бы выражаться или в оценке общей деятельности того или другого журнала, или же в разборе частностей тех или других журнальных статей. Наша задача совершенно иная и, можно сказать, чисто практическая, определяемая потребностями собственно наших читателей. Прежде всего духовная журналистика должна служить, и без сомнения, в некоторой мере служит отражением современного церковно-религиозного состояния нашего общества, указывая и разрешая те вопросы, какие в данную минуту обращают на себя общественное внимание. С этой стороны духовная журналистика может быть полезной для пастырей Церкви в двух отношениях: прежде всего она возводит их религиозное сознание на такую степень, на какой стоят в данную минуту религиозно-нравственные потребности общества, и следовательно помогает пастырям следить за этими потребностями; а затем, указывая различные вопросы многосодержательной церковно-религиозной жизни, занимающие в данную минуту ту или другую часть общества, и не только указывая, но и разрешая их, или определяя их смысл и значение с точки зрения веры и науки, духовная журналистика оказывает пастырям необходимое пособие при руководстве общества в его религиозно-нравственных нужд в видах и потребностях. В виду этого, мы как прежде желали, так и теперь должны заявить желание, чтобы наши пастыри относились к духовным журналам с особенным вниманием, изучая по ним (насколько возможно) церковно-религиозную жизнь в ее современном состоянии, чтобы быть достойными руководителями общества к надлежащему выполнению требований и нужд этой жизни. Но так как чтение всех духовных журналов, по многим причинам, не для всех возможно и удобно, то мы и берем на себя труд указать для таковых если не все, то, по крайней мере, наиболее важные вопросы или предметы, обсуждаемые в духовной журналистике, стараясь при этом, чтобы наше обозрение, хотя отчасти, заменило чтение журнальных статей, и таким образом хотя несколько восполняло тот ущерб, который приносит сельским пастырям невозможность непосредственного знакомства с духовной журналистикой.

Определивши так свою задачу, приступаем к самому делу. Мы должны прежде всего заметить, что некоторые из духовных журналов, по-видимому, не удовлетворяют тем целям, какие мы указали, в общем определении их деятельности. Некоторые из журналов, как, например, Труды Киевской Духовной Академии, Христианское Чтение и Православный Собеседник, издаются при высших духовно-учебных заведениях, то есть академиях, и вследствие этого являются уже органами не современной церковно-религиозной жизни, но прежде всего современного состояния и развития научной деятельности в тех заведениях. Равным образом и некоторые из таких журналов, которые прямо объявляют себя органами общественной церковно-религиозной жизни, также наполняются большею частью статьями научного направления, имеющими значение прежде всего для духовной науки. Таким образом можно сказать, что большая часть духовно-литературной деятельности нашей – чисто научного характера. А если так, то могут сказать, что пастырям Церкви и нет особенной нужды и прямой цели следить за духовной журналистикой. На это мы должны прежде всего заметить, что одну из важнейших обязанностей пастыря составляет забота о раскрытии и постоянном возвышении своего религиозного сознания; только при этом условии возможен успех благотворного воздействия пастыря на современное общество; и если пастыри не оказывают такого воздействия, то главным образом потому, что их религиозное сознание остается на той степени, на какую было поставлено школой, и притом остается уже не в полной свежести, которая естественно утрачивается с течением времени. Помогать же возвышению религиозного сознания может, главным образом, только внимательное отношение к духовной науке, только постоянное наблюдение над ее развитием, которому и служит главным образом духовно-литературная деятельность, находящая для себя место в ученых духовных журналах. С другой стороны нужно сказать и то, что в большей части ученых статей, помещаемых в духовных журналах, берутся для научного обсуждения такие предметы, какие имеют близкое отношение к современным потребностям церковно-религиозной жизни, и обсуждаются по преимуществу с тех сторон, какие представляют наибольший интерес для данного времени. С этой точки зрения ознакомление пастырей с учеными статьями и трактатами, появляющимися в духовных журналах, представляется еще более необходимым и полезным. Таким образом журнальная ученость, с первого взгляда как бы не нужная для духовенства, и особенно сельского, является имеющею для него немаловажную цену и значение. Поэтому мы и обратим прежде всего внимание наших читателей на ученые труды, появившиеся в духовных журналах в течении второй трети текущего года.

На чем прежде всего и более всего сосредотачиваются ученые журнальные статьи? Излюбленными занятиями наших ученых стали в последнее время занятия по Священному Писанию, на которые нужно было давно обратить особенное внимание. Изучением Священного Писания особенно занимаются московские ученые; один из московских журналов – «Чтения в обществе любителей духовного просвещения», в большей половине своей занят статьями по Священному Писанию. С некоторыми из этих статей мы уже знакомили наших читателей в прежнем обозрении духовной журналистики (№ 23); таковы статьи: г. Елеонского «О Евангелии от Марка» и г. Полотебнова «О Евангелии от Луки», посвященные разбору мнений о евангелиях одного из видных представителей современной отрицательной критики, доктора Ф. Х. Баура. Этот немецкий ученый, основатель так называемой «тюбингенской школы», выходя в своих исследованиях новозаветных писаний из совершенно ложных философских, религиозных и исторических предположений, высказал о Новом Завете такие мнения, какие могут нравиться только бессмысленности нынешнего поверхностного образования и льстить разрушительным наклонностям нашего времени. Общее мнение его о Евангелиях состоит в том, что они не принадлежат тем писателям, под именами которых известны; так, например, происхождение третьего Евангелия он относит ко второй половине второго века. Сообразно с тем, и в содержании Евангелий Баур видит не те божественные глаголы, какие были возвещены миру Христом Спасителем, но собрание мыслей, вызванных позднейшими церковно-историческими событиями, и по преимуществу появлением в Церкви разных лжеучений. Против таких-то и подобных воззрений Баура и направляются труды вышеупомянутых сотрудников «Чтений в общелюб. дух. просвещения». И справедливость требует заметить, что не только общие воззрения Баура, но и частные его положения находят здесь достаточные опровержения, так что критика Баура, какой он хочет принизить авторитет божественных писаний, сама является ничтожной, оказываясь лишь сводом постоянных противоречий его же собственным положениям, сводом постоянных обличений его же самого, словом – постоянным доказательством всей бессильной отрицательной критики пред необоримой истиной всего христианского, священного, непоколебимо стоявшего более 18 веков. К ослаблению воззрений отрицательной критики на евангелия и евангельскую историю направляется и другая статья Чтений: «Апостол Павел, как свидетель истинности евангельской истории». Чем более споров и сомнений относительно подлинности евангелий и достоверности передаваемых ими событий возбуждается духом отрицания, тем большая является потребность искать для изображений жизни Христа других источников, кроме евангелий. Наибольшую важность и значение имеют здесь свидетельства предания, и значение этих свидетельств увеличивается соответственно их древности и авторитету свидетелей. Если таким образом потребно искание возможно древнейших свидетельств о подлинности и достоверности наших евангелий, то, постепенно углубляясь в древность, мы достигаем наконец апостольского времени, самых апостолов. Поэтому свидетельствам апостольских посланий за достоверность евангельской истории должно быть приписано высшее значение, – и настоящая статья, указывающая и группирующая эти свидетельства, имеет цену труда вполне благовременного и полезного. Защищая от нападений отрицательной критики новозаветные священные книги, «Чтения в общ. люб. духовного просвещения» представили статью и в ограждение священной (важности ветхозаветных писаний; это – статья г. Елеонского: «Краткий очерк истории подлинного текста», в которой доказывается, что свящ. текст Вет. Завета дошел до нас целым, неповрежденным и неизменным.

Представивши ряд статей, направляемых против возражений отрицательной критики на книги Свящ. Писания, «Чтения в общ. люб. духовного просвещения» дали читателям обильный материал для положительного изучения и изъяснения книг библейских. Сюда относится прежде всего ряд статей «О пророческих книгах ветхого завета», извлеченных из академических лекций высокопреосв. Филарета, митрополита Московского, бывшего профессором священного Писания в С.-Петербургской Духовной академии. В этой академии, в начале текущего столетия, на изучение священного Писания было обращено самое серьезное внимание; тогдашние ученые не чуждались западной богословской науки, и усвояли себе лучшие и беспристрастнейшие ее исследования. Все это отражается в настоящих лекциях высокопреосв. Филарета, сообщая им значение труда ученого не для своего только времени, но даже и для настоящего. За тем мы должны указать на труд свящ. М. Боголюбского: «Замечания на текст Псалтири по переводу LXX и славянскому». В виду того, что славянский перевод Псалтири во многом неясен, составитель «Замечаний» сличает его с текстом LXX переводчиков и оригинальным текстом еврейским; это сличение уже значительно помогает правильному разумению неясных мест Псалтири. Но составитель «Замечаний» оказывает нам и еще большую услугу; на все, трудные для понимания, места Псалтири он приводит святоотеческие толкования, принадлежащие лучшим толкователям Псалтири, каковы напр. Афанасий Великий, Феодорит и др. Все это делает труд священ. Боголюбского полезнейшим пособием при толковании Псалтири, в котором у нас настоит нужда самая настоятельная; мы знаем, насколько народ наш привязан к Псалтири, с каким вниманием он читает ее, начиная с детства и до старости, и тогда как древняя Русь имела особые списки «Толковой Псалтири», наше время не дает народу ничего подобного; объяснение народу Псалтири должны пока брать на себя пастыри народа – и в этом деле они найдут для себя много полезного материала в статьях священ. Боголюбского. Кроме пособий к изучению и изъяснению священ. Писания, в «Чтениях» напечатаны и статьи собственно экзегетического характера. Одни из них представляют опыт научного изъяснения священ. текста, какова напр. статья: «История небес и земли», представляющая опыт истолкования 3 главы кн. Бытия, составленный по руководству ученого немецкого комментария Кейля и Делича. Другие имеют целью, так сказать, популярное изъяснение священ. Писания, такова напр. статья: «Общедоступное истолковательное чтение книги Деяний св. апостолов», имеющая некоторые несомненные достоинства, но в тоже время слишком растянутая, так что в ней предложено пока объяснение только трех стихов книги Деяний. Такой же характер имеют и статьи о. архимандрита Михаила: «Беседа 1. Христа по исцелении расслабленного» и «Беседа о хлебе жизни»; обе они составляют отрывки из приготовленного автором к изданию третьего тома «Толкового Евангелия».

Другие журналы сравнительно меньше занимаются изучением священ. Писания; но и в них находится не мало статей по этому предмету. В «Православном Обозрении» печаталось продолжение статьи свящ. Маркова: «Евангелие от Матфея», где, как и в статьях «Чтений», представляется также опровержение возражений против этого евангелия отрицательной критики Баура. В «Христианском чтении» напечатана статья г. Елеонского: «Разбор мнений современной отрицательной критики о времени написания Пятокнижия»; кроме того, здесь продолжалась «История новозаветного канона» г. Рождественского и окончена «История перевода Библии на русский язык» – г. Чистовича; значение всех этих статей уже было указано в Руков. в прежнем обозрении журналистики (№23). «Труды Киевской Духовной академии дали читателям «Введение в св. книги Ветхого Завета», составленное из лекций, читанных бакалавром иеромонахом Арсением, ныне высокопреосвященнейшим митрополитом Киевским и Галицким, – студентам С.-Петербургской Духовной академии в 1823–1825 г. В том же журнале появилось критико-экзегетическое исследование г. Олесницкого: «О книге Екклезиаст». Значение этого труда усматривается уже из тех причин, какие побудили автора к его составлению. Эти причины заключаются в неправильном отношении к книге, существующем в западной экзегетической литературе. Ни с одною книгою Св. Писания, говорит автор, западные экзегеты не обращались так жестоко, как с книгой «Екклезиаст». О ней говорили, что она проводит ложно-философские понятия и сектантские взгляды, считали ее недостойной быть в каноне, видели в ней только черновую тетрадь набросанных без порядка мыслей, исполненную повторений, ошибок, противоречий и т. п. Рассмотреть такие воззрения на книгу, оценить их достоинство и защитить богодухновенность книги и священный авторитет ее, – вот важнейшее побуждение, руководившее автором при составлении своего исследования. Чтобы достигнуть своей цели, автор обращается к подробному анализу книги как в отношении ее содержания, так и плана и всего вообще внешнего построения. Критические приемы автора заслуживают особенного уважения. Автор не находит возможным приписать сию книгу Соломону и самое происхождение ее относит к позднейшему времени. Согласны ли такие выводы с священным авторитетом книги, об этом мы скажем после, когда исследование г. Олесницкого будет вполне окончено; теперь же поспешим обратиться к другим статьям по священному Писанию. Не останавливаясь на длинном ряде статей «О священном Писании», занимающих большую часть «Духовной Беседы», и представляющих самые краткие, ничего нового не говорящие, библиологические сведения о книгах ветхозаветных, не останавливаясь, далее, на деятельности о. архимандрита Михаила, ила, печатающего под разными заглавиями отделы из третьей книги «Толкового Евангелия» то в «Душеполезном Чтении», то в «Страннике», скажем несколько слов о «Беседовательном толковании второго послания к солунянам» преосв. епископа Феофана, печатаемом в «Душеполезном Чтении». Об этом труде критика отозвалась уже как о лучшем произведении нашей экзегетической литературы за последнее время. Преосв. Феофан дает всем нашим толковникам образец того, каково должно быть в собственном смысле православное, общедоступное толкование слова Божия. Толкование преосв. Феофана составлено главным образом по святоотеческим толкованиям, при чем мнения святых отцов не поставляются только как нечто стороннее для подтверждения мысли, а составляют органическое целое в ходе мыслей самого толкователя. Речь толкования везде ясная, точная и состоит больше из кратких предложений, и в этом отношении может служить образцом для многих наших толковников, говорящих и пишущих немецкими оборотами речи.

Другой предмет, наиболее разрабатываемый в ученых журнальных статьях, составляет церковная история. Во главе статей по этому предмету, по праву, может стоять статья г. Розова: «Мироздание и история человечества, напечатанная в «Трудах Киевской духовной академии»». Статья эта представляет опыт ученого введения в историю всего вообще человечества; задача ее – выяснить и установить связь между историей мироздания и историей человечества и отсюда открыть условия или причины дальнейшего развития человечества, насколько они даны в самой природе человека. Для выполнения этой задачи автор находит нужным рассмотреть следующие вопросы: о сходстве и различии человеческой и животной природы, о древности человека, о единстве рода человеческого и о первоначальной родине человека. Некоторые из этих вопросов решаются и в науках философских и богословских; но они должны входить и в историю, так как предметы, рассматриваемые в них, составляют тот исходный пункт, с которого должно собственно начинаться исследование исторического быта человечества. Таким образом важно уже и то, что, г. Розов поставляет эти вопросы на надлежащее место; еще важнее самое решение этих вопросов (пока, впрочем, не всех), всюду основанное на фактах, и потому отличающееся особенной жизненностью, а вследствие этого и особенным интересом для читателей. Затем, группируя другие исторические исследования приспособительно к хронологическому порядку разбираемых в них явлений или предметов, мы должны отметить, печатаемые в «Душеполезном Чтении», академические чтения по библейской ветхозаветной истории – свящ. Побединского–Платонова. Древнейшая история собственно христианской Церкви излагается в целом ряде очерков, печатаемых в «Духовной Беседе». Сравнительно большее внимание обращено на историю Церкви позднейшего времени. Особенно приятное впечатление вызывают в нас исследования церковно-религиозной жизни у единоверных и родных нам племен славянских, с церковным бытом которых, во многих отношениях весьма интересным, мы до последнего времени были совсем не знакомы. Таковы, например, напечатанные в «Православном Обозрении» исследования г. Попова: «Православие в Боснии и его борьба с католической пропагандой и протестантскими миссионерами» и «Православная Церковь в Далмации под венецианским и австрийским владычеством»; такова статья г. Березина: «Краткий очерк истории сербской православной церкви в Хорватии, Славонии и Далмации», напечатанная в «Христианском чтении». Исследованию церковно-исторической жизни на западе посвящено также несколько статей; из них особенно интересной, имеющей даже практическое значение, представляется статья г. Нечаева: «Пиэтизм и его историческое значение», напечатанная в «Православном Обозрении». С именем пиэтизма у нас иногда связывается понятие о высоком христианском благочестии, а некоторые, развивая этот взгляд до крайности, даже отождествляют пиэтизм с истинным христианством. Автор названной статьи, не скрывая добрых сторон пиэтизма, в тоже время раскрывает и его фальшивую, болезненную сторону, начало которой лежит в субъективном благочестии, с которым соединяется еще невнимание к теоретической стороне христианства. В статье мы ясно видим, что есть отталкивающего в позднейшем пиэтизме; разлад между словом и делом, лицемерное благочестие, леность, отвратительное пресыщение, пренебрежение обычных правил честности – вот обычные явления в жизни пиэтистов. Рельефно очерченные, эти явления хорошо вразумляют тех, которые прельщаются мнимым благочестием пиэтистов. Далее мы должны указать на некоторые статьи из истории собственно русской церкви. Более видные из них помещены в «Чтениях в обществе любителей духовного просвещения»; таковы напр: «Вассиан Патрикеев и его полемика против монастырских вотчинных имуществ; Св. благоверный князь Михаил Черниговский и боярин его Феодор; Святейший патриарх Филарет Никитич Романов». Последняя статья представляет обработанную историческую монографию; она знакомит нас со всем вообще периодом междуцарствия, тяжелым по многим смутам, и патриарх Филарет является в ней великим деятелем на защиту и спасение отечества, каким он был и на самом деле. В «Страннике» помещена интересная статья г. Гаврилова: «Отношение патриарха Иоакима к Киевской митрополии и киевским ученым в Москве». Здесь мы видим прежде всего краткий очерк подчинения Киевской митрополии Московскому патриарху, и затем деятельность Иоакима на защиту русской религиозной мысли от влияния некоторых пришельцев в Москву, распространявших там, во имя европейской цивилизации, ложные понятия – то католические, то протестантские. Особенно же важное в практическом отношении значение имеет небольшая статья г. Ивановского, напечатанная в «Православном Собеседнике» под заглавием: «Случайные старообрядческие архиереи 18 столетия, как доказательство истинности беглопоповщинского согласия». Известно, что представители австрийского священства, защищая себя, защищают и прежнюю беглопоповщину, доказывая, что и она была истинной Христовой Церковью. Основанием их доказательств служит та мысль, что Церковь Христова может существовать и не имея у себя епископского чина, и довольствоваться от инуду приходящими священниками. Но все усилия доказать эту мысль остаются напрасными. В последнее время беглопоповщинские учители прибегли к другому доказательству: они составили таблицу своих архиереев, имеющую целью доказать, что у них была иерархия и до митрополита Амвросия. Но при самом поверхностном обозрении ряда этих архиереев, сразу очевидно, что у них не было преемственной иерархии. Это и доказывает автор настоящей статьи, обращая внимание на время, в которое жил каждый из старообрядческих архиереев, на лица их поставлявшие, на обстоятельства, при которых они были рукоположены, и на самое их деяние. Все это приводит автора к тому очевидному заключению, что старообрядческие архиереи не могут служить утешением для старообрядцев и существование их не может быть приводимо в подтверждение законности беглопоповщинского согласия. Существование случайных старообрядческих архиереев должно подрывать, а не подтверждать законность белокриницкого священства.

Не оставлена в духовной журналистике без внимания и область науки собственно богословской и философской. Для науки богословской немаловажное значение имеет статья А. Д-ского: «Подлинность посланий св. Игнатия Богоносца и учения св. Игнатия о лице Иисуса Христа и церковной иерархии». Статья эта напечатана в «Чтениях в обществе люб. дух. просвещения». Автор говорит в предисловии: «Реформаторы западной церкви отвергли авторитет и обязательное значение свящ. предания. Но они знали, что древнейшие писатели предания были непосредственными учениками самых апостолов, а потому и содержание их писаний имеет происхождение от апостолов же; а допустивши это реформаторы должны были произнести обвинительный приговор против самих себя, так как в древнейших памятниках предания содержится ясное обличение их заблуждений. И вот они делают попытку заподозрить подлинность тех в особенности писаний мужей апостольских, в которых сильно и грозно обличаются их заблуждения; а так как таким характером отличаются по преимуществу послания св. Игнатия, то они и подверглись более других нападениям протестантских богословов». В виду этого автор доказывает прежде всего подлинность упомянутых посланий, а за тем раскрывает учение св. Игнатия о Церкви и по преимуществу об отношении к Церкви членов ее. В посланиях св. Игнатия он находит веское подтверждение иерархического начала Церкви, а вместе с тем делает из них и тот вывод, что основное начало протестантства, или принцип свободной религиозной критики, не подчиняющейся никакому внешнему авторитету, есть принцип, изобретенный только в новейшие времена и во все не знакомый первоначальной Церкви. К опровержению же протестантских заблуждений направляется и статья г. Смирнова: «Богослужение апостольского времени, напечатанная в Трудах Киевской духовной академии». Известно, что протестантство отвергло многие из форм церковного богослужения, основываясь на том мнимом убеждении, будто бы во времена апостольские в богослужении господствовала чистая бесформенность. Настоящая статья показывает, что протестантизм, принимая на себя роль восстановителя первобытного, простого и безыскусственного богослужения, становится в противоречие с историей и хочет внести в богослужение личный произвол и беспорядок, противный сколько образованному вкусу, столько же и здравому смыслу. Другие статьи богословского содержания имеют в виду защитить христианскую истину от нападений современной философской науки – то пантеистического, то атериалистического, и во всяком случае антирелигиозного направления. Материалистическая наука отрицает, между прочим, то решение вопроса о происхождении мира, какое сообщает нам откровение. Это заблуждение материализма может быть решаемо и с точки зрения исторической. Было ли и оставалось ли библейское решение вопроса о происхождении мира единственным в своем роде, не повторяющимся в других системах древности, или же его знала и разделяла языческая древность – вот вопрос самой серьезной важности. Решение этого вопроса может дать только рассмотрение религиозных и философских систем языческой древности, которым и занимается г. Лебедев в напечатанной им в «Чтениях в общ. люб. дух. просвещения» статье: «Имела ли языческая древность истинные понятия о происхождении мира?». Далее материализм отрицает и библейское решение вопроса о происхождении человека, утверждая, что человек произошел путем постепенного развития, продолжающегося бесчисленное количество веков, от низших животных и ближайшим образом от обезьяны. Это положение материализма, поддерживаемое главным образом английским ученым Дарвином, опровергается в статье «Православного Собеседника»: «Научная несостоятельность Дарвинова учения о происхождении человека». Одинаковую с этой статьей задачу имеет и статья свящ. Малеванского: «О духовной природе человека», напечатанная в «Православном Обозрении»… О. Малеванский останавливается главным образом на рассмотрении вопроса о психических особенностях человека и животного, которых, т. е. особенностей, материализм не признает. Опровергнув все посылки материализма, на которых он хочет утвердить качественное тождество психических проявлений, как в человеке так и в животном, он тем уже самым сокрушает и лжеучение дарвинизма; ибо, как скоро дух человеческий не имеет ничего общего с тварями природы по существу своему, то человек очевидно не может быть отождествляем с животными и по своему историческому происхождению. Все эти сочинения рассматривая предметы, относящиеся главным образом к области богословских вопросов, в тоже время могут быть причислены и к сочинениям философским. Но в духовных журналах есть еще статьи и чисто философского содержания; такова, например, напечатанная в «Христианском Чтении» статья г. Коринского: «Критический обзор последнего периода германской философии»; такова статья г. Милославского: «Современное учение о субстанциях», напечатанная в «Православном Собеседнике». Эта последняя, при всей отвлеченности трактуемого в ней предмета, отличается возможной жизненностью и потому может быть прочитана не только с интересом, но и пользой; здесь указываются такие условия человеческого познания, которые дают смысл и жизнь человеческому разуму, которыми созидаются умственные и нравственные идеалы и стремления человека к истине, добру и красоте, то есть слагаются его отличительные черты, по которым он есть именно человек.

1

Об издании в 1874 году еженедельной газеты «Неделя»

В 1874 году газета «Неделя» будет издаваться на тех же главных основаниях, как и в предыдущие шесть лет. Она будет выходить еженедельно, по воскресеньям, в количестве 52 номеров в год; каждый номер от 2 до 3 листов убористого шрифта.

Газета «Неделя» имеет целью давать публике еженедельные обозрения всех важнейших событий, как в России, так и в Европе, интересующих всякого образованного человека.

Существенное ее отличие в этом отношении от газет ежедневных заключается в том, что сведения об этих событиях она сообщает не в сыром, отрывочном и необработанном виде, а в более или менее цельных, законченных очерках, дающих читателю возможность составить ясное понятие о состоянии той или другой страны в каждый данный момент.

Кроме того, в ней помещаются передовые статьи, посвященные наиболее крупным вопросам русской жизни, повести и очерки, касающиеся преимущественно действительно совершившихся фактов, критические и библиографические статьи, корреспонденции, фельетон из области провинциальной жизни и т. д.

Кто требует от периодического издания только легкого чтения, каково бы оно ни было, – того «Неделя» не удовлетворит. Но кто желает иметь возможно верное понятие о действительной жизни, как в России, так и за границей, кто чувствует потребность, при помощи газеты, хоть сколько-нибудь уяснять истинный смысл происходящих перед ним общественных явлений, чтобы не растеряться в массе разнообразных, сбивчивых и по наружности очень обманчивых событий – тот встретит в «Неделе» газету, которая поставила главной целью своего существования удовлетворять именно этим требованиям.

О внешнем характере «Недели» желающие могут получить понятие по тому сокращенному изложению содержания «Недели» за 1873 год, которое напечатано ниже.

Подписка на 1874 год открыта

Цена за годовое издание «Недели», с 1 января 1874 по 1 января 1875 г., или за 52 номера ВОСЕМЬ рублей с пересылкой и доставкой.

Цена за полгода, с 1 января по 1 июля, или за 26 номеров, ПЯТЬ р. с пересылкой и доставкой.

Желающие выписать годовое издание «Недели» вместе с изданным редакцией Сборником «Русские общественные вопросы» (цена которому в отдельной продаже 4 р. с.) пользуются уступкой и высылают только 11 р.

ПОДПИСКА ПРИНИМАЕТСЯ В Санкт-Петербурге, в редакции «Недели» на углу Ивановской и Кабинетской, №6/12, и в книжном магазине Черкесова, Невский, 54.

Ответственный редактор В. Кандауров

Издатели-Сотрудники: П. Гайдебуров, Е. Конради и Е. Рагозин

Сокращенное содержание «Недели»

1. Передовые статьи

Скорбный год.

Параллель.

Наш пролетариат.

Новые гимназические экзамены.

Частные интересы в земстве.

По поводу одного циркуляра.

Любопытное военно-судебное дело.

Офицерские суды и гласность.

Современный университетский вопрос.

Земско-медицинский консилиум.

Земство и корреспонденты.

Праздник и будни в нашем суде.

Поземельный кредит в России.

Мировые судьи, как примирители.

Изнанка железнодорожного дела.

Теории закона и нужды жизни.

Наши церковники.

Современное помещичье хозяйство.

Регламентация частной адвокатуры.

Земские деньги.

Одно из явлений бесконтрольности.

Рабочий вопрос и вопрос о рабочих.

Наши молодые инженеры.

Что нам всего нужнее.

Голоса из интеллигентной публики, и т. далее.

2. Текущая жизнь России давала содержание следующим заметкам в отделе «Внутренняя хроника»

По поводу проекта нового тюремного устава. – Спрос на судебных следователей. Итоги ссудосберегательных товариществ. – Любопытные факты из деятельности земства. – Об упразднении института мировых посредников. – Камеры судей, превращенные в балаганы. – Чайные лавочки и общественные кабаки. – Проект закона об отмене заключения за долги. Реформа гербовых и крепостных пошлин. – Новый род спекуляций. – Современное положение вопроса об опеках. Финал московского столкновения. – Новые права и старые привычки. – Ходатайства наших городов. – Скопческие дела. – Удивительная диссертация и замечательный диспут. – Переселение 4½ тысяч крестьян. – Эпидемия на городских голов. – Образчик провинциальных интриг. – Положение вопроса о средствах духовенства. – Ужасы хивинских степей – Панцырные бояре. – Эпидемия самоубийств. – Факты из монастырской жизни. – Представители захудалого рода. – Случай из области семейного права. – Поучительная книга. – Отмена взысканий за чины. – Призрачные приговоры о прекращении пьянства. – Передача в казну монастырских имений. – Данные о проституции в Одессе. – Новая религиозная секта и ее происхождение. – Из жизни провинциального корреспондента. – Уголовная статистика России за 1872 год. – Женщины на городских выборах. – Закрытие частной гимназии в Петербурге. – Кризисы в земстве, и т. д.

3. Политические известия сообщались в отделе «Политическое обозрение», которое представляло свод важнейших событий во всех странах западной Европы и Америки.

4. Более общие вопросы, касающиеся как Европы, так и России, составляли содержание, между прочим, следующих статей:

Современное взяточничество.

Задачи нашей интеллигенции.

Хозяйственная филантропия.

Типы псевдо-самоуправления.

Гувернантки.

Крестьянские высшие школы.

Опыт народно-экономических исследований.

Пропадающие силы.

По поводу одной международной полемики.

Современный русский недуг.

Суд шеффенов и суд присяжных.

Французский панславизм.

Громкие драмы интимной жизни.

История одного большого наследства.

Дети преступники, и т. далее.

5. Повести и рассказы

Мировой суд в степи (сцены с натуры).

Из записок русского офицера.

Недоимщик.

В сумасшедшем доме.

Пол комнаты.

В институте.

Учет старшины.

Из жизни уездного города, и т. д.

6. По вопросам практическим были помещены, между прочим, следующие статьи:

Скопщина в Малороссии.

Земский кредитно-комиссионерский банк.

Проект центрального банка поземельного кредита.

Трехлетний опыт общественных кабаков.

Эфемерное артельное предприятие.

Московское техническое общество.

Тамбовские земледельцы.

Новый двигатель, заменяющий паровую силу.

По поводу новых правил о питейных заведениях.

Оленоводство и моховинокурение в Архангельской губ.

Как помочь нашему земледелию.

Предохранительные средства от холеры по новейшим исследованиям, и т. д.

7. По вопросу о воспитании печатался целый ряд статей под следующими рубриками:

Честная пассивность рассудка.

Память.

Воображение.

Слово.

Ум и чувство.

Пропадающие силы.

Реальное мышление.

Навыки и привычки.

Стыд.

Чувство удовольствия и неудовольствия.

Гнев, доброта, страх, смелость.

Бездеятельность.

Воля.

Характер, и т. д.

8. Статьи литературные и критические

Детская журналистика.

Свежая струя в русской литературе.

Несколько слов «Судебному Вестнику».

Джон Стюарт Милль.

Провинциальный обличитель столичной печати.

Современный русский недуг.

Комическая драма. И т. д.

9. Явлениям иностранной жизни, кроме «Политического обозрения», были посвящены следующие статьи:

Общество «Зофинген» в Швейцарии.

Гибель парохода Нортфлит.

Люди второй империи.

Избирательная агитация в Париже.

Организация учебного дела в Женеве.

Падение Тьера.

Современная Персия.

Праздник швейцарской молодежи.

Французский панславизм.

Перевороты в Испании.

Швейцарские университеты.

10. Письма из провинции

Продуктивная благотворительность.

Провинциальные интриги.

Своеобразный уезд.

Неосмысленные затеи.

Земско-врачебный разгром.

Трагический случай с гимназисткой

Незамужницы в народе

Саратовская эпопея

Новые порядки

Домашний суд в заводе

Хищники золота

Не лишний довод

Чернички на Кавказе

Из Финляндии (ряд писем)

Что скажет действительность

Один из последних бандуристов

11. Статьи смешанного содержания и разные заметки

Публичные елки

Д. И. Каченовский (некролог)

Судьбы Сибири

Наши губернские земства

Приходское духовенство в России (по поводу соч. Знаменского)

Курьезное опровержение, и т. д.

12. Фельетон

В «Неделе» постоянно печатается фельетон из провинциальной жизни под рубрикой «Заметки провинциального философа».

13. Книжная хроника

Краткие отзывы о более выдающихся книгах и список всех выходящих в России книг.

14. Разные известия

Письма в редакцию, отчеты Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым. Тиражи выигрышных займов. Объявления, и т. п.

В сборнике «Недели» помещены статьи следующих лиц: И. С. Беллюстина, П. Д. Боборыкина, Князя А. И. Васильчикова, П. А. Гайдебурова, А. Ф. Жохова, Е. И. Конради, барона Н. А. Корфа, И. Г. Оршанского, В. О. Португалова, Н. Флеровского; М. К. Цебриковой, Н. В. Шелгунова, С. Г. Шапиро и А. В. Яковлева; а в «Неделе», кроме того, напечатаны статьи: А. Н. Веселовского, Ф. Ф. Воропонова, Н. Е. Гациского, А. Я. Герда, Я. И. Полонского, А. И. Пестржецкого, Е. И. Рагозина, И. И. Ядринцева и др.

2

Вышло в свет сочинение, под заглавием: «Книга Премудрости Соломона, ее происхождение и отношение к иудейско-александрийской философии». Историко-критическое исследование. Профессора Киевской Духовной академии Д. Поспехова. 1873 г. 502 стран. Цена 2 р. 50 к., с пересылкой 3 руб. Получать можно у автора и в редакции журнала «Труды Киевской Духовной академии».

3

Об издании журнала «Духовная Беседа» с «Церковной летописью» в 1874 году

Намереваясь, с помощью Божией, издавать «Духовную Беседу» и в будущем году, с которого начнется 17 год ее существования, мы считаем не лишним сказать несколько слов о том, как мы понимаем задачу духовного журнала. Духовный журнал, по нашему мнению, должен иметь в виду не одно духовенство, более или менее образованное, но и светских читателей, вообще – народ. Сколько бы ни говорили о важности тех или других «современных вопросов», главнейшим и существенным всегда останется вопрос о лучшем и неотложном воспитании народа, чрез духовенство, в духе православной веры и нравственности. Этот вопрос составляет основание и венец всех вопросов; без него решение прочих вопросов если бы и было возможно, то не принесет существенной пользы ни Церкви, ни государству. Но многолетний опыт убеждает нас, что отрывочные сведения из Закона Божия, разные случайные статьи, печатаемые в духовных журналах и книгах, мало приносят пользы, если народу православному не будет преподано учение христианское в возможно-доступном изложении, стройном порядке, с искренностью убеждения, достаточною полнотой и ясностий.

С этой целью редакция «Духовной Беседы», не изменяя своей программы и направления, решилась изложить, в последовательном порядке статей, главнейшие предметы, познание которых необходимо всякому православному христианину. Прежде всего православный христианин должен иметь ясное понятие о слове Божием, или священном Писании, о спасительных истинах православной веры, об обязанностях к Богу и ближнему; далее – он должен знать историю своей Церкви, значение ее богослужебных действий и, наконец, иметь настолько твердое и основательное убеждение в истине православия, чтобы мог дать ответ сомневающимся, или неправомыслящему в деле веры.

Итак, мы будем продолжать в следующем году печатать: обзор и анализ священных книг Нового Завета (обзор канонических книг Ветхого Завета уже кончен в 1873 году), катихизические беседы, краткие очерки из истории христианской Церкви, обязанности христианки; сверх того, надеемся сообщить изъяснение Богослужения православной Церкви, статьи по истории Ветхого Завета, и продолжение «Писем к отступнику православия». Само собою разумеется, что в «Духовной Беседе» найдут, как и прежде, себе место поучения, речи, размышления, ученые исследования и проч.

В официальном отделе «Церковной Летописи» будут, как прежде, печататься статьи, официально сообщаемые в редакцию из Святейшего Синода и хозяйственного при нем управления, Высочайшие манифесты, указы, грамоты и рескрипты, церковные узаконения, перемены в иерархии, списки награжденных лиц, по духовному ведомству. В неофициальном отделе будут печататься: библиографические указания, рассказы о современных назидательных событиях, корреспонденции, соответствующие серьезному направлению журнала, разнородные сведения, касающиеся русской и заграничных церквей, заметки и объявления.

Читатели «Духовной Беседы» вовлечены были в недоумение толками и объявлениями о предполагавшемся, но несостоявшемся «Церковном Вестнике». В этих объявлениях было сказано, между прочим, что церковно-официальные сведения будут печататься в «Вестнике», вместо «Духовной Беседы». Последняя фраза дала некоторым повод думать, что «Духовная Беседа» прекращается и заменяется «Вестником». Читатели уже знают, как ложно было это мнение. И потому, в предупреждение подобных мнений, объявляем нашим читателям, что «Духовная Беседа» имеет самостоятельное, довольно упроченное существование и не прекратится, сколько бы ни появилось новых журналов.

В 1874 году «Духовная Беседа» с «Церковною Летописью» будет выходить, по-прежнему, каждую неделю, в объеме 2–3 листов на белой бумаге, печатаемых красивым и убористым шрифтом. Цена годового издания журнала: пять рублей, с пересылкой во все города и почтовые конторы и доставкой на дом – живущих в С.-Петербурге: а без пересылки и доставки четыре рубля; за полгода три рубля с пересылкой. По той же цене можно получать «Духовную Беседу» и за текущий и за прежние годы (кроме 1858, 1859, 1860 и 1861 годов). Редакция покорнейше просит подписчиков сообщать свои требования заблаговременно и четко прописывать свой адрес, то есть, название города или станции, свое имя, отчество и фамилию, если подписывается частное лицо, и название церкви и учреждения, если подписывается причт или общество. Адрес редакции: В С.-Петербург. В редакцию «Духовной Беседы». Лиговская набережная № 118.

Редактор протоиерей И. Яхонтов

4

От редакции

Издание журнала «Руководство для сельских пастырей» продолжится и в следующем 1874 году. Подписная цена пять рублей с пересылкой. Адресоваться «в редакцию журнала Руководство для сельских пастырей, в Киеве».

В редакции продаются экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870, 1871, 1872 и 1873 годы. Цена экземпляру пять рублей с пересылкой. При требованиях журнала за все означенные годы может быть делаема уступка по особому соглашению с редакцией.

Отношение епископа к собору

36 и 14 правила апостольские, поставляя епархиального епископа в зависимость от собора относительно места его служения, в тоже время внушают мысль о неразрывности его с епархией, в какую собор его поставил. Эта последняя мысль в людях, не отрешившихся от мирских понятий, могла иногда утвердить взгляд на епархию, как на свою неотъемлемую собственность, как на свое поместье, которое можно передавать или завещать наследникам. Как ни высока была нравственность христиан, особенно предстоятелей Церкви, во времена апостолов, все же такие недоразумения были возможны. Новозаветная иерархия, только что устроившаяся, видимо для всех заменяла собою иерархию ветхозаветную и во многих отношениях имела с нею сходство. А в иерархии ветхозаветной господствовало родовое право, утвержденное Божественным законом. К этому присоединялось еще другое обстоятельство: в церкви иерусалимской, которая была матерью церквей христианских и, следовательно, образцом для них, епископская кафедра от Иакова, брата Господня, перешла к его сроднику Симеону. Конечно, при высоком учении апостолов о епископском служении, на чреду которого поставляет сам Дух Святой, при их положительных правилах об избрании и поставлении епископов только соборной властью, ни пример ветхозаветной иерархии, ни преемственное епископство достославных сродников в церкви иерусалимской, не имели никакого значения; но человеческие страсти в том и другом легко могли находить для себя оправдание и, ко вреду церкви, незаметным образом могли ввести обычай, несообразный ни с достоинством епископства, как дара благодати, ни с правилами вселенской Церкви. По сему святые апостолы, в дополнение к своим правилам 36 и 14, издали еще 76. Оно читается так:

«Яко не подобает епископу из угождения брату, или сыну, или иному сроднику поставлять во епископа, кого хочет. Ибо нет праведно творити наследников епископства и собственность Божию давать в дар человеческому пристрастию. Не должно бо Церковь Божию под власть наследников поставляти. Аще же кто сие сотворит, поставление да будет не действительно, сам же отлучением наказан да будет».

Главная мысль в этом правиле, как с первого раза видно, та, чтобы ни один епископ не передавал своей власти над епархией в наследство своим сродникам и не поставлял их епископами.

Может показаться странным, как мог епископ поставлять в достоинство епископа, по своему желанию, когда в других, разобранных нами, правилах ясно было показано, что избрание и рукоположение есть дело целого собора, а не частных лиц. Но в древние времена каждому епископу, в случае распространения его епархии, дозволялось иметь у себя помощника, так называемого хорепископа, которому обыкновенно отделялось несколько сел для управления. Эти помощники или хорепископы вполне зависели от епархиального епископа и, как видно из 10 правила собора Антиохийского, должны были поставляться не от кого другого, как только от епископа града, т. е. избрание их мог производить епископ града самостоятельно, а для епископской хиротонии над ними, во исполнение уставов Церкви, конечно приглашал одного или двух из соседних епископов²⁰⁷. Таких помощников или хорепископов, как видно из практики древней Церкви, у некоторых епископов бывало много, например, у Кесарийского епископа св. Василия Великого их было до пятидесяти. Имея законное право поставлять себе помощников или хорепископов, епископы легко могли воспользоваться этим правом для поставления себе наследника из угождения брату или сыну или иному сроднику.

Правило апостольское говорит только о сродниках, запрещая их делать наследниками епископской власти, но разумеет не сродников только, но и вообще кого бы то нибыло. Это видно из 23 правила Антиохийского собора, в котором изъясняется 76 правило апостольское. Отцы сего собора запрещают епископу вообще ставить себе преемника, не ограничивая этого запрещения одними родственниками. «Епископу не позволяется, – говорят они, – поставлять другого в преемника себе, хотя бы он был и при конце жизни».

Силу запрещения, высказанного в 76 правиле, святые апостолы основываются на высоком понятии о Церкви, по которому она есть собственность только Христа, стяжавшего ее кровью своей, и по которому каждый епископ есть не более, как только доверенное лицо невидимой Главы Церкви. Это высокое понятие, изложенное в писаниях Нового завета и подробно раскрытое в устном предании, они теперь напоминают словами: «Несть праведно творити наследников епископства и собственность Божию даяти в дар человеческому пристрастию. Не должно бо Церковь Божию под власть наследников поставляти».

Если Церковь есть собственность Божия, а каждый епископ только доверенное лицо в известной части ее, то понятно, чего заслуживают те епископы, которые стали бы смотреть на епархию, как на свое имущество, и дарить ее своим наследникам. С ними следует поступить также, как с теми домоправителями, которые вздумали бы присвоить собственность домовладыки и передать ее своим наследникам, т. е. все их распоряжения о таком наследстве должны оставаться недействительными и сами они, как неверные распорядители чужого имения, должны быть лишены доверия. Такое определение далее и высказывается в 76 правиле апостольском: «Аще кто сие сотворит, поставление да будет недействительно; сам же отлучением наказан да будет», т. е. отнятием всех прав над епархией и удалением от кафедры. Лишение епископского сана за такой поступок еще не назначается в правиле, конечно в видах раскаяния погрешившего.

Запрещая епископам поставлять себе наследников или преемников под угрозой лишения епископских прав, святые апостолы в 76 правиле ни слова не говорят о том, кто же должен заведывать замещением одних епископов другими и какому порядку при этом нужно следовать. О том и другом они умолчали, конечно, потому, что предполагали это известным из других правил, а еще более из устного предания, которое тогда у всех верующих сохранялось в свежей памяти. Но с течением времени, когда некоторые стали перетолковывать не только устное предание апостолов, но и писание их, отцы Церкви сочли нужным издать точное и определенное дополнение к рассматриваемому правилу апостольскому. Антиохийский собор, бывший спустя почти 300 лет после апостолов, изъясняя их 76 правило в своем 23 правиле, говорит: «Да соблюдается постановление церковное, определяющее, что епископа должно поставлять не иначе, разве собором и по суду епископов, имеющих власть произвести достойного, по кончине преставльшагося». Итак рассуждать о преемнике какого-нибудь епископа должно по кончине его и никому более, как областному собору.

Разбираемое нами правило апостольское, как мы видели, собственно преследует человеческое пристрастие, посягающее на достояние Божие и предпочитающее временные выгоды частных лиц благу Церкви. Уже это самое показывает, что оно не есть правило безусловное, недопускающее никаких исключений. В истории древней Церкви мы встречаем немало примеров, как знаменитые пастыри Церкви сами назначали себе преемников. Так Александр, епископ Александрийский, назначил себе преемником Афанасия, а сей последний – Петра; Александр епископ Константинопольский – святого Павла; Наркисс Иерусалимский – Александра, Валерий Иппонийский – блаженного Августина, Августин – Ерадия. Все такие отступления от канонических постановлений бывали в особых чрезвычайных обстоятельствах Церкви, именно: когда она была возмущаема ересями и расколами и разными внутренними беспорядками, когда число православных епископов незначительно и когда, следовательно, трудно было надеяться на строгий и справедливый выбор епископов. Благочестивые пастыри, всей душой преданные благу Церкви, видели, какая грозит ей опасность от еретиков и раскольников и сами спешили предупреждать выбор каких-либо недостойных лиц. И такие распоряжения, как проистекающие из ревности ко благу Церкви, отнюдь не могли считаться нарушением ее уставов. Церковные историки, описывающие эти случаи, не только не осуждали их, а напротив относили к особенному действию промысла Божия о Церкви. Иногда православные епископы, озабоченные судьбой своих паств, просили знатнейших пастырей о назначении им достойных преемников и желали иметь их при себе. Замечателен ответ Василия Великого на такую просьбу одного епископа. Святой отец не только не порицает ее, но называет прекрасной и благоразумной. «Ты желаешь, – пишет он епископу, – при жизни знать, кто по тебе будет управлять избранным стадом Господним; и блаженный Моисей желал знать это и узнал». Святой Василий Великий с таким участием занялся исполнением этой просьбы, что, нарочито обозрев весь сонм градских пресвитеров, выбрал, по словам его, честнейший сосуд, мужа строгого в вере, и немедленно уведомил просителя, обещаясь в скором времени выслать к нему сего мужа. Все описанные примеры христианской древности показывают, В каких случаях 76 правило апостольское, а за ним и 23 правило Антиохийского собора, допускают возможность исключений.

Нужно однако заметить, что во всех указанных нами исключительных случаях не мало не допускалось отступления от коренного устава Церкви о поставлении епископов соборной властью. Поименованные благочестивые пастыри только указывали «себе преемников», но не поставляли их. Указанные лица, по смерти сих благочестивых пастырей, подвергались обычному избранию от собора и от него принимали рукоположение. Так святой Афанасий, по смерти Александра, избран и поставлен был всеми представителями православной церкви Александрийской. Сколько потом ни старались ожесточенные враги его заподозрить законность сего поставления, ничего не могли сделать. Точно так же, только указаны были Петр Афанасием, святой Павел Александром Константинопольским и Наркисс Александром Иерусалимским. Если же некоторые из поименованных нами пастырей и рукополагали указанных преемников в епископский сан, то для того только, чтобы при старости иметь их сотрудниками в пастырском служении, что в те времена мог сделать каждый епископ. Но утверждение таких сотрудников в звании действительных преемников епископства на известной кафедре все-таки принадлежало собору. Так Валерий Иппонийский, поставив Блаженного Августина епископом, имел его при себе в качестве сотрудника и, указывая на него как на своего преемника, никого не обязывал считать это указание непреложным законом. А сам Блаженный Августин, когда призвал Ерадия разделять труды с собой и назначил его своим преемником, во исполнение церковных правил, не хотел, чтобы Ерадий прежде смерти его рукоположен был во епископа. Так глубоко отцы Церкви сознавали исключительное право собора на поставление епархиальных епископов.

О 76 правиле апостольском и 23 правиле Антиохийского собора следует заметить, что они нужны были преимущественно в первые четыре или пять веков христианской Церкви, когда права митрополитов и патриархов еще не были вполне определены каноническими правилами. Когда же вселенская власть исключительно им одним предоставила заботиться о замещении епископских кафедр, епископы конечно не могли и думать о передаче своего достоинства кому-либо в наследство. Посему после Антиохийского собора мы уже не встречаем речи об этом предмете в канонических правилах. Что касается до митрополитов, то на их избрание имели сильное влияние патриархи, а сии последние могли вступать в свое достоинство не иначе, как с изволения верховной государственной власти, которая обыкновенно избирала одного из представленных ей от собора кандидатов или сама предлагала собору обсудить достоинство известных лиц.

Древний обычай, по которому епархиальные епископы имели право самостоятельно поставлять себе хорепископов или помощников, еще давал им некоторую возможность нарушать 76 правило апостольское. Но поставление хорепископов, по мере того, как устанавливалось более правильное распределение епархий, мало-помалу выходило из обычая. Сардикийский собор, бывший в половине IV века, решительно запрещал в западных пределах церкви «поставлять епископа в какое-либо село или в малый город, для коего довлеет и един пресвитер» (пр. 6). К концу IV века собор Лаодикийский точно такое же распоряжение сделал и относительно восточных стран (пр. 57), требуя, чтобы хорепископы заменяемы были периодевтами, то есть пресвитерами обходящими, подобными нашим благочинным. VI Вселенский собор, усвоив каноническое значение правилам соборов Сардикийского и Лаодикийского, тем самым распространил силу их на всю вселенскую Церковь. Сами епархиальные епископы не отстаивали своих прав на поставление хорепископов, которые иногда не мало причиняли им огорчений, заявляя притязания на равные с ними права в епархии. О хорепископах еще упоминается в правилах VII Вселенского собора, бывшего в конце VIII века (прав. 14). Но уже из самых этих правил видно, что таким именем означается не более, как доверенное от епископа должностное лицо, не имеющее епископского сана. Ибо оно, по своему значению, сравнивается с игуменом. Когда же уничтожились права епархиальных епископов возводить в епископский сан своих помощников, то в месте с тем уничтожилась и всякая возможность «творити наследников епископства».

Кто из нас не слушал в детстве сказок от нянюшек и бабушек? Едва только дитя станет понимать смысл слов, как ему уже начинают рассказывать сказки, чтобы убаюкать его. И это делается равно в убогих хижинах, как и в палатах боярских. Да и не дети только, а и возрастные люди слушают с охотой сказки. В прежнее время у богатых, но малообразованных людей, за неимением охоты к чтению книг, были даже нарочитые сказочники, обязанные потешать барина сказками в длинные осенние и зимние вечера. После этого не должно и удивляться, что сказки нравятся простому народу и были искони, да и теперь у него в употреблении. Неграмотные сказочники рассказывают сказки, дошедшие к ним по преданию от прежних поколений, а для грамотных существует издавна особенный сказочный род литературы, чрезвычайно распространенный и все более и более распространяющийся. Посмотрите из любопытства, какие книги, хотя бы в настоящем году, выходят в свет в большом количестве экземпляров, и вы с изумлением увидите, что это – сказки, составленные как для детей, так и для взрослых простолюдинов²⁰⁸. Наконец не читали ли и вы с удовольствием литературных сказок Пушкина, Жуковского, Ершова и других? Многие из них читаны и перечитаны и почти заучены каждым мало-мальски учившимся. Из этого видно, что сказочный мир очень широк и сказка, так сказать, убаюкивает всех нас от колыбели до могилы. Производя на людей такое обаяние, сказка, конечно, не может не оставить следов в деле нашего воспитания. Но каковы эти люди? Можно ли по ним идти неуклонно к истине и добру, и если нет, то не настоит ли надобность ограничить влияние сказки на народное воспитание и заменить ее чем-нибудь более целесообразным и пригодным? Вот вопросы, на которые надобно обратить теперь внимание.

Имея в виду разъяснить кое-что по этим вопросам, начнем с обозрения детских сказок. Из бесчисленного множества их, мне помнятся или те, которые были слышаны мною в детстве и удержались доселе в памяти, или читанные после в детских учебниках и сборниках. С какою целью сказывают маленьким детям сказки? Не думаю, чтобы с целью умственного и нравственного развития их; тут дело гораздо проще: нянька хочет занять внимание беспокойного ребенка, а иногда и запугать его и для этого начинает рассказывать, как какой-то Змей-Горыныч, о ста головах, с огненным хвостом прилетел ночью и ухватил какую-нибудь капризную девочку, и подобные ужасы. Дитя, из страха, чтобы и его не ухватил огненный змей, притихает и часто засыпает, не дослушав конца сказки, где богатыри убивают Змея Горыныча и привозят домой украденную им девочку. Положим, что дитя, выросши, поймет, что никакого Змея-Горыныча не водится; но тот страх ночной, который внушали ему рассказы о разных чудовищах, остается у него иногда до совершенного возраста, и служит готовым проводником к суеверию. Или, рассказывают иногда, как у батюшки да у матушки были три сына, – два умные, а третий дурень, и как дураку во всем везло счастье, а умные оставались в дураках. Еще хуже, – рассказывают невинным детям о том, как старший брат убил меньшего «за того кабанчика, что в саду рыл». Какое наставление может остаться в душе дитяти от таких безнравственных и нелепых сказок! Не говорю уже о том, что действующие сказочные лица берутся всегда почти, если не из языческой мифологии, то по крайней мере из фантастического мира и наполняют воображение дитяти дикими образами, которые долго, долго возмущают его душу. Не вижу я также толку и доброй цели и во многих из тех сказок, которые предлагаются иногда в нынешних книжках для детей младшего возраста. Говоря правду, какую пользу можно извлечь не только дитяти, но и более возрастному, из сказок: о лисе и дрозде, о снегурушке и лисе, о зимовке зверей, об оси и чеке и прочее? Не спорим, что для чтения и рассказа эти статьи пригодны о легкости своего содержания и изложения; но не можно ли было бы представить для той же цели статей более пригодных, более содержательных и назидательных, хоть бы для этого пришлось составить и новые, но более соответствующие доброму направлению религиозно-нравственного воспитания детей? Но, к сожалению, надобно заметить, что в упомянутых сказках для детей как бы с намерением нет нигде и помину о Боге и религии. Только в сказке Андерсена «О соловье» маленькая, бедная девочка сказала как-то: «О Боже ты мой, как мне не знать соловья!» Но и это, заметьте, сказала девочка китайка, а не русская. Такими сказками религиозное воспитание не только отодвигается на задний план, но, по видимому, и вовсе устраняется. Воля ваша, а к таким сказкам не может отнестись не только почтительно, но даже с безразличием каждый, сколько-нибудь желающий детям своим благочестивого воспитания.

Скажут, что впечатления от сказок, различные фантастические образы со временем исчезнут, – так сказать, выветрятся из головы детей при дальнейшем здравом развитии их духовных сил. К сожалению, этой утешительной надежды мы не можем иметь в отношении к простолюдью. Простолюдин и пришедший в возраст, но не получивший образования, не отстает от привычки к сказкам. Сидят в длинные зимние вечера мужички, и от нечего делать зачинают речь о леших и ведьмах, о домовых и русалках, о водяных и кикиморах, о змеях перелетных и т. п. Много здесь рассказывается невероятного, много бестолкового – и если что может еще нас успокоивать, так это, что простой народ, благодаря здравому смыслу, никогда не придает этим сказкам большого значения. Наговорившись про всякие сказочные диковины с вечера, крестьяне наши к утру встанут и пойдут на работу, а к следующему вечеру позабудут, о чем были рассказы в прошлую ночь.

Таким образом, от подобных сказок остается тот только вред, что ими более и более укореняются и развиваются в народе суеверия, да и то не у всякого. Но есть другого рода сказки, занесенныя к нам от инуду и проникающия в народную массу не посредством устных пересказов, а печатным путем. Спросите у любого Офени-коробейника, нет ли у него между книжицами, которые он разносит по селам для продажи, каких-либо занимательных сказок? «Как не быть», – отвечает он, и вынимает из короба своего одну за другою книжицу и причитывает: «вот сказка про Бову Королевича, печатаемая с разными фигурами, вот другая про Еруслана Лазаревича, вот эта про Картуша французского славного мошенника, – вот про Ваньку Каина» и т. далее. Сказки покупаются и читаются в досужее время грамотеями неграмотному люду. Что ж из этих сказок приобретает народ в свою душевную пользу? И говорить нечего, что не только простолюдин, но и другой, посмышлёнее его, не вынесет ровно ничего полезного из чтений и слушания нелепых рассказов о небывалых и невозможных приключениях королевичей и богатырей и о проделках отъявленных мошенников. В иной буйной и нетрезвой голове, пожалуй еще, может зародиться гибельная мысль: «уж как бы и себе сделаться мошенником, в роде Картуша и Ваньки Каина, а там бы, сбивши копейку, можно сделаться и королевичем, найти себе какую-нибудь Мелектрису Кирбитьевну и жить с ней поживать, – добро наживать». Дай Бог, чтобы такие думы не привели простодушного ленивца к ожиданию нечаянного случая, по которому он, ничего не делая, очутится вдруг и паном, и князем. А могло статься и то, что не одного лентяя сгубили подобного рода сказки и что, слушая их и поддаваясь их обаянию, он сам потом становился героем народных рассказов.

Наконец, сделаем несколько замечаний о сказках литературных. В них народный миф возводится в поэтическое создание. Сказки о царе Берендее, об Иване царевиче, жар-птице и сером волке, о мертвой царевне, о рыбаке и рыбке, о коньке горбунке и другие, подобные им, читаются с наслаждением, потому что представляют нам поэтические образы природы и жизни. В них и самый миф до обмана чувств приближается к действительности. Так, в сказке о войне мышей и лягушек, мы не только даем детям изучить характеры этих животных, но вместе с тем даем им указание и к изучению людских характеров; в сказке о рыбаке и рыбке мы любуемся изображением волнующегося моря и перемен в жизни человеческой и вместе с тем получаем урок о вредных последствиях от недовольства своим состоянием. В сказке об Иване Царевиче нас прельщает поэтическое изображение многих предметов, например, сонного царства и пр. проч. Но к сожалению, и между литературными сказками попадаются нередко такие, которые, хоть и имеют поэтический колорит и игривость рассказа, но, изображая противoнравственные поступки, не оставляют в душе доброго впечатления. Не говоря о многих из таких сказок низшего достоинства, осмелимся сказать, что и пресловутая сказка знаменитого Пушкина «О купце остолопе и работнике его Балде» не только не учит ничему доброму, но даже и не пленяет нас своим содержанием. И замечательно, что вот такие-то сказки и нравятся грубому простому народу. Мы видели, что недавно последняя сказка, о которой мы сейчас упомянули, напечатана в числе 20 тысяч экземпляров. Не напрасно же она издана в таком огромном количестве, предполагается, конечно, что она непременно будет раскуплена.

Таким образом из всех сказок, какие ходят в народном употреблении, мало есть пригодных для нравственно-воспитательной цели. Сказки, так сказать, колыбельные для детей все почти бестолковы и не приводят к доброй цели; сказки простонародные – устные располагают к суеверию и праздности, а печатные даже к противонравственному направлению, наконец и самые литературные сказки не все оказывают добрую услугу в деле народного образования. Как же быть? Неужели, заметить мне, вам желательно отменить вовсе сказки? Неужели вы хотите, чтобы поэтические образцы народного мировоззрения были вовсе истреблены и изглажены из народной памяти? И чем вы замените их и удовлетворите любознанию народному? Что предложите народу для развлечения в часы досуга и безделья? На такие и подобные вопросы нам приходится отвечать, что мы и не имели в виду ни отмены, ни упразднения сказок. Они сами собой выйдут из употребления при дальнейшем развитии народа. А пока он еще, так сказать, в детском состоянии, то ему, как и детям, пожалуй, были бы пригодны и сказки, только более нравственные и толковые, чем нынешние. Из этого же самого обширного сказочного мира надобно было бы выбрать только то, что в нем есть лучшего, и только это лучшее предлагать и детям и народу для слушания и чтения. Пусть сказка будет занимательна, пусть она даже введет в область фантазии, только бы была не бесцельна и не безнравственна. Но как легко и пригодно было бы, по нашему мнению, заменить мифическое и фантастическое бесцельное, а иногда и безнравственное содержание сказок рассказами о предметах, лицах и событиях мира действительного, а не сказочного! Они удовлетворяли бы не праздному только любопытству, но и благонамеренным требованиям общественной педагогики. Пусть себе в научных целях наши ученые разбирают мифические сказания древности. Наука от этого выиграет; но для народа мало выигрыша от этой науки; она еще не для народа, особенно, если иметь в виду нравственно-религиозное воспитание его, и радеть об нем. Памятование и даже разбор сказок не приведет тут ни к какому доброму результату. Гораздо полезнее было бы рассказывать детям что-либо успокоительное и вместе с тем занимательное о предметах их окружающих, но еще не совсем понятных для них. Гораздо пригоднее было бы предлагать для простого народа рассказы о разных изобретениях, например, хлебопашества, мореплавания, книгопечатания, паровых машин, о разных местностях и городах, нравах и обычаях народных, или знакомить их с произведениями природы, ремесел и искусств и проч. Было бы не бесполезно указать простолюдину, как из простых же людей выходили полезные общественные деятели. Можно быть уверенным, что история жизни Ломоносова в состоянии заменить любую сказку и принесть несравненно больше пользы, чем сказка о похождениях Францыля Венециановича. Известно, что в заатлантических образованных странах детское чтение часто начинается с истории Франклина, или Вашингтона Ирвинга. Почему бы и у нас не дать народу для развлечения и вместе для пользы легких и живых рассказов о славных старинных и недавних общественных деятелях в нашем отечестве? Рассказы о великих князьях и царях наших, а еще более – рассказы о великих деятелях, вышедших из простого быта, о Ермаке, Кузьме Сухоруком, Сусанине и других подобных им личностях могли бы быть и поэтичны и назидательны. Поверьте, что народ променял бы нелепые сказки на интересные сказания, взятые из действительной жизни. Доказательством может служить хоть, например, недавно вышедшее в свет издание Сорокина: «Михаил Васильевич Ломоносов». Это издание напечатано не даром в числе десяти тысяч экземпляров. Да мало ли и еще даровитые и желающие добра народу люди могли бы найти материалов для занимательных рассказов не из сказочной, а из действительной жизни!

Но и такими рассказами удовлетворено было бы воспитательное требование народа только с одной стороны, – со стороны житейской. А для удовлетворения высших потребностей души, стремлений к нравственно-религиозному совершенству, позволительно желать еще иных религиозно-нравственных рассказов, которые укрепляли бы ее в вере и благочестии. И пусть себе иные господа силятся, сколько есть мочи, отодвинуть религиозное воспитание на задний план и закрыть от очей народа веру, благочестие и Церковь, а мы стоим твердо в том убеждении, что религиозно-нравственное воспитание должно занимать в строе христианского государства первое место, тем более, что и народ сочувствует ему и относится к нему не только с уважением, но и с благоговением, что в православной русской земле есть еще десятки миллионов таких людей, которые охотнее слушают и читают душеполезные жития святых, чем сказки, растлевающие воображение и бесполезные в жизни. Справьтесь в книжных лавках Киево-Печерской лавры и Московской Синодальной конторы, в каком количестве расходятся у нас книги духовного содержания, или посмотрите в «Указателе по делам печати», сколько хоть в этом только году напечатано житий разных святых, и в каком огромном количестве экземпляров. Берем на выдержку один только 18 № «Указателя» и на странице 264 читаем: «(вышли в свет) житие преп. отец наших Антония и Феодосия Печерских, – 12 тысяч экземпляров; житие Евстафия Плакиды и супруги его Феопистии, – 13 т. экз.; жизнь и страдание св. мучениц Веры, Надежды и Любви, – 12 т. экз.; жизнь и страдание священномученика Антипы – 12 т. экз.; житие преп. отца нашего Ксенофонта, жены его Марии и двух сынов их пр. Иоанна и Аркадия – 12 т. экз.; житие преподобного Алексия человека Божия – 6 тыс. экземпляров». Это в одной Москве и в одну неделю (с 9 по 15 сентября) напечатано столько житий святых, сколько же их печатается во всех других типографиях в больше продолжительное время! А печатаются книжки в большом количестве, – стало быть предполагается на них и большое требование. Не спорим, что остается еще многого желать в обработке подобных изданий; но прибавим, что кроме житий святых, доселе любимого народного чтения, много бы дано было народу занимательного и полезного чтения, если бы для него хоть по частям обрабатывались и печатались сказания из библейской и церковной истории. Рассказы по Библии о первобытном состоянии людей и их грехопадении, о всемирном потопе, об Аврааме и других патриархах, о Моисее и чудесах Божиих с ним и при изведении Израильтян из Египта, о некоторых судиях, царях и пророках, о земной жизни Спасителя, об апостолах и первенствующей Церкви, о царе Константине и торжестве христианства при нем, о равноапостольных Ольге и Владимире, об Александре Невском и пр. и проч., – да разве такие рассказы по занимательности и назиданию своего содержания не превзошли бы в тысячу раз сказок не только о Полкане богатыре, но даже об Илье Муромце и Добрыне Никитиче? Этим путем можно бы познакомить народ мало-помалу с подлинною историей религии и Церкви и благочестивые сказания со временем заменили бы сказки, пресловутые, но малопригодные для воспитательных целей народа, в духе христианского благочестия и заменили бы не ко вреду народа, а в действительную пользу душ христианских.

К. Думитрашков

Сочинения нравственно-назидательного характера: рассуждения, размышления и т.п. Беседы, поучения и другие проповеднические произведения. Материалы и пособия для пастырской деятельности. Обсуждение современных явлений церковно-религиозной и общественной жизни. Известия и заметки.

Ученые трактаты и исследования, помещенные в духовных журналах, в значительной мере содействуют научному ознакомлению читающего общества с истинами христианской веры, то раскрывая их положительный смысл и значение, то защищая их величие и святость от придирчивой критики лжеименного разума. Но этим духовная журналистика делает только половину своего дела; она должна еще дать надлежащее руководство к нравственной деятельности общества, нуждающегося в добром христианском совете, вразумлении, назидании, поучении и т. п. На такую деятельность журналистики ясно указывает то обстоятельство, хорошо всем известное, что многие читатели, открывая книгу духовного содержания, прямо ищут в ней назидательного чтения, иначе – уяснения и раскрытия требований и задач религиозно-нравственной жизни христианской. Но эта-то именно деятельность журналистики и представляется слабой, сравнительно с разобранной нами в первой статье. В «Христианском Чтении», «Православном Собеседнике», Трудах Киевской духовной академии и «Чтениях» в Обществе любителей духовного просвещения нет ни одной статьи нравственно-назидательного характера. То же самое почти можно сказать и о «Православном обозрении»; только в июльской его книжке напечатана переведенная с французского статья: «Нравственный сон». Она взята из сочинений французского проповедника Вине, пользующегося европейской известностью. Поставивши эпиграфом слова ап. Павла: «пробудись ты, который спишь и воскресни из мертвых: и осветит тебя Христос» (Еф.5:14), автор рассматривает то состояние нравственного усыпления, когда люди лишаются способности различать мечту от действительности и действуют в виду цели несуществующей, когда не полагают границ своей любви к конечному и ограниченному, когда живут, не зная Бога и, по неизбежной последовательности, сами для себя становятся богом. Это рассуждение отличается такою глубиной и высотой благочестивой христианской мысли и такою живостью и силой религиозного чувства, какие редко встречаются в религиозно-нравственной литературе не только у нас, но и на западе. Поэтому можно сказать, что указанная статья составляет украшение страниц Православного Обозрения, занятого большей частью историческими исследованиями. Затем за отысканием статей религиозно-нравственного содержания мы должны обратиться к Душеполезному Чтению, Страннику, Воскресному Чтению, Духовной Беседе и Домашней Беседе.

О «Душеполезном чтении» мы должны заметить, что оно дает нам лучшие статьи нравственно-назидательного характера. С особенным искусством здесь избираются самые предметы для возбуждения нравственного чувства человека, а если же и берутся для обсуждения предметы обыденной жизни, то рассматриваются с таких сторон, в каким мы относимся с безразличием, не видя в них ни каких нравственных требований. Лучше всего мы увидим это, посмотревши на содержание двух-трех статей. Вот напр. статья свящ. Владимирского «Одеяние земли»: она обращает взоры читателя на невозмутимый порядок и спокойную правильность природы, на ее мир, меланхолическую красоту и уединенное великолепие, где плеск озера, таинственный шепот леса, гуденье тростника, пенье лесных птиц и жужжанье насекомых, вся эта богозданная музыка своими мелодиями усыпляет волнение крови и страстей, призывает душу к спокойствию, к созерцанию, и возносит превыше земных тревог, печалей и суеты. Вот, далее, статья свящ. В. Нечаева: «Речи живой воды». Указавши в чтении слова Божия, общении таинств и молитве неиссякаемые родники той духовной воды, к питию которой Христос Спаситель призывает всех жаждущих, автор развивает далее ту мысль, что вода благодати Св. Духа, даруемая через Христа верующим, не в них только утоляет духовную жажду, но через них распространяет свое спасительное действие на других. И в наши, не светлые в духовном отношении, дни, говорит он, не оскудевают избранники Божии живые сосуды благодати, из которых она реками изливается и напояет жаждущие души. Эти избранники Божии скрываются главным образом в монастырских обителях. Говорят, что наши монастыри в том виде, в каком доселе существуют, не своевременны, что живущие в них не приносят пользы обществу; но, замечает автор, строгие судьи монастырей не обращают внимания на ту несомненную пользу их, что горящий в них светильник горит не под спудом, но на виду всех и следственно к духовному наставлению всех. Кому неизвестно, что нигде больше, как в монастырях, процветает церковная жизнь, строго соблюдается богослужебный чин, и потому нигде лучше, как там, можно отдохнуть душой от суеты мирской, позабыть хоть на короткое время невзгоды и мелочи этой жизни, под влиянием не мирской обстановки? В противоположность этому, автор указывает, как в мире токи благодати Божией преграждаются в своем течении, встречая на своем пути стоячие, гнилые и смрадные воды, какими поить и отравляет людей дух мира. Гнилой и смрадной водой поят людей: писатель, который, рассчитывая на дурные влечения человеческого сердца, подкапывается под основания веры, нравственности, общественного благоустройства; адвокат, искусно пред судом и публикой доказывающий, что преступление есть только несчастье и следственно не подлежит вменению; учредитель бесстыдных зрелищ, распространитель безнравственных картин и песен; не благонамеренный учитель, во имя односторонне понимаемой им науки, ратующий против божественного откровения и веры. Вот еще статья того же свящ. Нечаева: «О плотоугодии». Тема не представляет ничего нового, и однако ж в развитии ее заключается особенный интерес, потому что автор указал такие стороны плотоугодничества, на какие мы почти не обращаем внимания. Плотоугодничает, говорит он, тот, кто ни о чем столько не думает, как о состоянии своего здоровья, ничего столько не читает, как врачебные книги, и признаки описываемых в них болезней отыскивает в себе. Особый род плотоугодничества составляет привычка к заграничным путешествиям, предпринимаемым не по нужде, но по прихоти; тоже самое говорит автор и о летних переселениях на дачи, которые для многих составляют также прихоть и даже хуже – требование своего рода моды. Подобному же тонкому анализу подвергает автор и многие другие явления обыденной нашей жизни, измеряя и оценивая их с религиозно-нравственной точки зрения. Таким же характером отличаются и другие статьи свящ. Нечаева, напр.: «Чудо на браке в Кане Галилейской», «Памятование о скоротечности жизни». Не малое назидание доставит читателям и перевод кондаков на неделю всех святых, на день св. апостолов Петра и Павла, а также перевод с греческого древнего патерика, знакомящего с деятельным благочестием христианских подвижников.

В «Страннике» нравственно-назидательных статей немного. Как на особенно полезные мы можем указать на «Прощальное слово старика-литератора» Н. Кульжинского, где хорошо оценивается свобода печатного слова, доводимая до крайности современными писателями, и на статью прот. Дебольского: «Недостатки русского народа», где указывается на невнимание нашего народа к образованности и как бы пренебрежение к грамотности, на склонность к суевериям, на неряшество и неопрятность во всем, на грубость, проникающую взаимные отношения, пьянство, неосторожность, лень, бродяжничество и, наконец, на загнанность народа. О всех этих недостатках автор статьи говорит кратко, но и краткое их указание может быть полезным в том отношении, что возбудит к ним внимание тех, которые всего более должны заботиться о нравственном воспитании народа. Затем нравственно-назидательным характером отличаются в «Страннике» заметки о некоторых особенных знамениях Божиих в жизни человеческой. таковы напр. рассказы: свящ. Успенского: «Кара Божия за дерзость маловерия»; прот. Богородицкого: «Доброму делу Бог помогает» и прот. Полидорова: «Боящиеся Господа не лишатся всякого блага». В «Домашней Беседе» постоянно печатаются назидательные размышления епископа Феофана о различных проявлениях нравственной жизни человека; таковы напр. размышления: «Главнейшие ступени умного восхождения к Богу»; «Согласие внутреннего с внешним»; «Вера и учреждение веры»; «Молитва-сеяние»; «Жизнь растения – подобие жизни душевной»; «Образчики сатанинства в уме»; «Утешение в скорби» и др.; во всех этих размышлениях виден ум опытного моралиста, проникнутого притом горячей любовью к христианской добродетели. Переходя к Воскресному Чтению, мы должны заметить, что оно хочет выполнить цель назидания путем изъяснения свящ. Писания, которому и посвящена большая часть статей; таковы напр., перевод толкования Псалтири Евфимия Зигабена, «Мысли и размышления при чтении книги Деяний» и др. Но эта задача трудно выполнима, – и нужно сознаться, что многие статьи по священному Писанию почти не содержат в себе назидательного элемента. В особенности это нужно сказать о толковании Псалтыри Ев. Зигабена, которое более полезно для научного ознакомления с псалмами, чем для возбуждения религиозно-нравственного чувства. Впрочем, в «Воскресном Чтении» есть довольно статей и не имеющих отношения к Священному Писанию. Так, здесь помещен ряд трактатов о нравственности христианской, составленных по Лутгарду, одному из лучших западных богословов. С особенной полнотой и обстоятельностью здесь раскрываются отношения христианина к семейству и обществу, при чем постоянно развивается та мысль, что только христианство вводит в эти отношения начала, вполне благодетельные для жизни семейной и общественной. Затем заслуживают внимания следующие статьи: «Призвание женщины в истории и жизни христианской»; «Многоженство и одноженство; «Обязанности христианской супруги», «Внимание к частностям и кажущимся мелочам»; «Гнев грешный и безгрешный» и др. Во всех этих статьях главное внимание обращается на такие стороны христианской жизни, которые всего более в современном обществе понимаются ошибочно или превратно. Что же касается до самого раскрытия предметов, избираемых для обсуждения, то оно отличается тем, что авторы не витают в области отвлеченных суждений, а спускаются в область действительной жизни, и из нее извлекают подтверждение и разъяснение своих положений. Наконец, в «Воскресном Чтении» есть немало кратких размышлений то о предметах и явлениях мира внешнего, то о некоторых частных проявлениях собственно человеческой жизни и деятельности. Таковы, например, размышления: «Небо и земля»; «Посев»; «Хорошее дерево дает хороший плод»; «Для чего даны нам глаза?» «Не отлагайте этого»; «Начинай с Богом»; «Думай о том, что говоришь» и прочее.

Таковы статьи нравственно-назидательного характера, появившиеся в духовной журналистике за вторую треть настоящего года. Этих статей, пожалуй, и немало, но если мы сравним их с количеством статей ученых, появившихся в духовных журналах за то же время, то получим процент слишком незначительный. Общее количество их едва ли составит десятую долю всего, напечатанного в журналах. Может быть, недостаток нравственно-назидательных рассуждений и размышлений восполняется разнообразными проповедническими произведениями, еще прямее преследующими цель назидания, наставления и вообще руководства общества к нравственной жизни и деятельности? Но и здесь мы должны, к сожалению, заметить, как и прежде уже замечали, что в последнее время проповеди не пользуются особенным почетом в нашей журналистике. Некоторые из духовных журналов совсем не печатают проповедей, в других – появление проповеди обусловливается какими-нибудь случайными обстоятельствами. Постоянно же печатаются проповеди только в трех журналах: «Духовной Беседе», «Страннике» и «Воскресном Чтении». В первых двух журналах печатаются проповеди исключительно на дни воскресные и праздничные; так в «Духовной Беседе» напечатаны слова: в день Сошествия св. Духа, в день св. апостолов Петра и Павла, в день рождества честного славного Пророка Предтечи и Крестителя Иоанна, в день Преображения Господня, в праздник Успения Божией Матери, в неделю о слепом, в неделю четвертую по Пятидесятнице; в «Страннике»: в день св. Николая, в день Вознесения Господня, в день тезоименитства Государыни Императрицы, в день перенесения Нерукотворенного Образа Спасителя и др. По своему содержанию, все эти проповеди могут быть названы догматическими, и берут для разъяснения по преимуществу такие истины, какие так или иначе указываются самыми событиями, воспоминаемыми Церковью. Против такого рода проповедей мы, конечно, ничего возразить не можем; проповедь догматического характера может иметь для общества такое же важное нравственно-воспитательное значение, как и проповедь практического направления, получающая в наше время все большее и большее развитие. Для этого нужно только, чтобы проповедники в раскрытии догматических истин тщательно избегали отвлеченности в изложении и менее находились под давлением форм, предписываемых старыми гомилетиками; но этого-то собственно мы и не видим во всех почти перечисленных проповедях. Исключение составляет только слово в день перенесения Нерукотворенного Образа Христа Спасителя, принадлежащее высокопреосвященнейшему митрополиту Арсению. Раскрывши значение чудес, совершенных от образа Христа Спасителя, проповедник берет далее для обсуждения жизненный вопрос: от чего потребно столь много и столь сильных доказательств для уверения в истине дел Божиих, тогда как самые невероятные рассказы о делах человеческих легко находят себе веру и без всяких доказательств и при доказательствах весьма слабых? Решение таких-то собственно и подобных вопросов и может привлекать высшие слои нашего общества к слушанию церковных проповедей, и чем оно обстоятельнее, чем более в нем христианской мудрости, тем более вразумляющею и поучающею будет самая проповедь. Что же касается до поучений, предназначаемых главным образом для простого народа, то за отысканием таковых мы обращались к «Воскресному Чтению», которое обещало уделить им особенное внимание и видное место. Но здесь мы встретили только три поучения свящ. Богородского: в день пророка Илии, о неопустительном хождении в храм Божий и должном стоянии в Храме.

Мы указали почти все проповеди, помещенные в духовных журналах; оказывается, что и всех их не много, и еще меньше таких, которые могли бы служить образцами для пастырей в составлении собственных поучений, приспособленных к современным нуждам народа. Таким образом, можно сказать, что духовная журналистика весьма мало помогает развитию нашего проповедничества, в настоящее время, по многим причинам, весьма и весьма желательному. В прежнее время духовная журналистика давала иногда духовенству если не образцы, то, по крайней мере, практические советы и указания как относительно проповедничества, так и вообще относительно способов нравственного влияния на общество; в рассматриваемых нами книжках журналов почти нет статей и этого рода. В руководство собственно проповеднической деятельности одно только «Воскресное Чтение» предлагает проповеднические темы, составляемые сельским священником П. Красовским; но мы прежде замечали уже, что эта услуга незначительна. Правда, развитие тем, предлагаемое о. Красовским, в последнее время становится менее отвлеченным, чем каким было оно в начале года; но и теперь мы можем сказать, что указать рамки для проповеди не значит еще облегчить проповедника; слово проповедника должно иметь в виду те нужды и запросы поучаемых, какие возникают в данное время, при известных обстоятельствах, весьма часто изменяющихся, а потому вложить это слово в заранее составленную рамку значит лишить его жизненности и современности. Руководство к нравственно-воспитательной деятельности пастыря дает только одна статья «Православного Обозрения»: «Св. Иоанн Златоуст». С именем Златоуста история соединяет представление о неутомимом энергическом деятеле в области нравственного воспитания современного ему общества. Его пастырская деятельность относится к той замечательной поре в истории христианства, когда оно, пережив долгий период гнета и преследований со стороны правительства, стало наконец лицом к лицу с тогдашним языческим обществом и вступило в открытую борьбу со всем строем тогдашней общественной жизни. Теперь оно направило свои мысли на его внутреннюю бытовую сторону, стараясь внести в жизнь идеалы и правила христианские. Златоуст по преимуществу действовал на этом поприще. Ни один из древних проповедников не развивал с такой энергией и постоянством идеал практического христианства, ни один так настойчиво не проводил этого идеала в сознание своих современников, как св. Златоуст. Эту-то нравственно-воспитательную деятельность св. Златоуста по отношению к современному обществу, достойную великого уважения и во многом представляющую полезные уроки и для современной нам пастырской деятельности, и изображает автор указанной статьи. Затем для пастырей Церкви, как блюстителей религиозного обучения и нравственного воспитания в народной школе, не лишена интереса и значения, напечатанная в «Православном Собеседнике», статья: «Закон Божий, как школьный предмет обучения». Высочайше утвержденное «Положение о народных училищах» дает почетное место закону Божию в народной школе; самая задача школы определяется как воспитание народа в духе религиозно-нравственном. Но в настоящее время в нашем школьном деле совершается некоторый кризис. Народные школы уходят из рук духовенства; священнику оставлена только его специальность – уроки закона Божия, и этою своею профессией он переживает положение едва ли завидное. Наши педагоги начинают вопиять против какого-то клерикализма нашей школы, и на законоучителей смотрят подозрительно как на проповедников обскурантизма и формализма. Ввиду этого пастырское законоучительство в народной школе должно обратить на себя особенное внимание. С другой стороны нужно помнить, что в религиозном обучении, более нежели в каком-либо другом обучении, скрывается чисто воспитательный элемент. Воспитание и обучение сливаются в лице законоучителя. Вследствие этого законоучитель должен хорошо понимать задачу и сущность религиозно-нравственного развития, чтобы оттуда почерпать указания относительно частных дидактических начал преподавания закона Божия. Анализ цели религиозного обучения, а затем и характера самого учебного материала, употребляемого для этой цели, и представляет указанная статья «Прав. Собеседника».

Кроме обязанности – руководить общество в деле религиозно-нравственного развития, а пастырей Церкви – в содействии обществу в этом отношении, духовная журналистика должна еще обратить внимание на современное состояние церковно-религиозной жизни нашей, и это тем более, что здесь в последнее время заметно особенное возбуждение и движение. Но и в этом отношении духовная журналистика опять не делает того, чего мы вправе ожидать от нее. Этим мы не то хотим сказать, будто духовные журналы наши совсем не дают или же мало дают сведений о текущих событиях и явлениях церковной жизни нашей; нет, – читая все журналы, можно узнать хорошо, что делается у нас в той или другой области церковной жизни. Так, например, «Духовная Беседа», в отделе «Церковной Летописи», передает распоряжения высшей церковно-административной власти; кроме того, здесь же сообщаются сведения о деятельности разных благотворительных обществ и учреждений, а в последнее время стали появляться сведения и более видной деятельности разных лиц из среды духовенства, занимающих не только высокие посты, но и скромные должности приходских пастырей. В «Христианском Чтении» сообщаются сведения о важнейших мероприятиях по духовному ведомству, то предписываемых и рекомендуемых епархиальными начальствами, то предпринимаемых самим духовенством относительно его благоустройства, лучшего исполнения ими своих обязанностей и т. п. «Православное Обозрение» ведет подробную хронику всех, по чему-либо выдающихся явлений в жизни духовенства, духовно-учебных заведений, ученых учреждений, благотворительных обществ, братств и т. п. «Домашняя Беседа» постоянно открывает свои страницы для сведений и счетов о состоянии и деятельности нашего миссионерского общества и частных миссий, трудящихся над проповедью евангелия в отдаленных краях Азии, каковы, например, миссии камчатская и японская, о деятельности которых напечатаны там подробные отчеты. Таким образом, повторяем, духовную журналистику нельзя упрекнуть в недостатке сведений о современном движении нашей церковной жизни в различных ее направлениях. Но как для всего общества, так и в особенности для духовенства, недостаточно только знать, что делается в области церковной нашей жизни; им нужно уяснить внутренний смысл и значение вопросов, вновь возникающих в этой жизни; им нужно еще указать то отношение, в каком они должны стоять к этим вопросам, к этому движению жизни вперед. А этого-то и нет в нашей журналистике. Возьмем, например, вопрос о духовно-судебной реформе. Когда опубликован был проект основных положений этой реформы; то он целиком был перепечатан в некоторых журналах, например, в «Страннике», «Христианском Чтении» и «Православном Обозрении». Естественно, при этом было приложить и свое суждение о проекте, для чего он и был передан Святейшим Синодом во всеобщее сведение, и что сделали многие даже из светских газет и журналов, имеющие в числе своих сотрудников менее компетентных судей собственно церковного дела. И однако же одно только «Православное Обозрение» сказало «несколько слов по поводу проекта основных положений преобразования духовно-судебной части». Это пока единственное в духовной журналистике суждение о проекте нового духовного суда, и потому несправедливо было бы пройти его молчанием. Отдавая во многом дань уважения новому проекту, автор указанной статьи в то же время высказывает и недоумения относительно некоторых частных положений. Так, он находит неудовлетворительным решение вопроса о пределах церковной подсудности – о лицах и предметах, подлежащих ведомству церковного суда. Комитет, составивший проект, прежде всего должен был, по мнению автора, выработать определенный принцип, на основании которого должно производить разграничение подсудности. Таким принципом, рассуждает автор, должен служить вовсе не характер лица, духовного или светского, клирика и мирянина, но свойства, действия поступка, подлежащего обсуждению. Между тем, комитет совершенно отказался от установления какого-либо общего, основного принципа и заменил определение круга церковной подсудности простым перечислением предметов, которые должны быть отнесены к ведомству духовного суда. Вследствие этого вышло полное смешение принципов, из которых ни один не проведен последовательно. А так как комитет, определяя пределы подсудности, обращал больше внимание не на характер преступлений, а на лица преступающие, то принцип личный взял перевес над свойством действия; и вследствие этого некоторые проступки, совершенные мирянами, хотя и имеют ближайшее отношение к религии и Церкви, подлежат уже суду и наказанию государства, а не Церкви. Под влиянием такого взгляда, говорит автор, проект создал суд исключительно сословно-должностной, на подобие суда военного и морского, опустив из виду, что если всякий русский человек, покуда он не солдат и не моряк, не имеет действительно никакого отношения к судам этих ведомств, то тот же русский, хотя бы он и не принадлежал к духовной профессии, как православный христианин, есть непременно член своей Церкви, имеет определенные к ней права и обязанности, и может подлежать формальному открытому суду ее. Недоумения автора касаются и некоторых других сторон проекта; но передавать все их не позволяют пределы нашей библиографии²¹⁰.

Тоже самое нужно сказать и об отношении нашей журналистики к текущим событиям церковно-религиозной жизни как в православных церквах восточных, так и в церкви католической и обществах протестантских. Более крупные из этих событий передаются в наших журналах иногда даже с мельчайшими подробностями. Постоянную и аккуратную хронику их ведет главным образом «Христианское Чтение»; здесь мы встречаем постоянные известия о ходе и движении так называемой греко-болгарской распри, а из церковно-религиозной жизни на западе – по преимуществу подробные сведения о старо-католическом движении. О тех же самых явлениях передают с меньшими подробностями и «Чтения в обществе любителей духовного просвещения» и «Православное Обозрение»; последнее, кроме того, следит с особенным вниманием за борьбой католических в Германии епископов с прусским правительством, вызванной новыми церковными законами в Пруссии. Но о всех этих событиях передаются только голые известия, не дающие указаний на их смысл и значение. До сих пор еще ни один духовный журнал не позаботился разъяснить, что такое, например, греко-болгарская распря, как смотреть на нее с точки зрения канонической и т.п., – разъяснить, по крайней мере, настолько, чтобы читатель мог хотя приблизительно понять, кто более прав и более виноват – греки или болгары. Равным образом и старо-католическое движение в сущности своей остается для нас еще неразъясненным. Мы сочувствуем старо-католикам, готовы протянуть им дружескую руку; но почему? для чего? что из этого выйдет и выйдет ли хоть что-нибудь доброе? – на все эти вопросы журналистика не дает ясно определенного ответа, хотя это – прямое ее дело, даже ее долг.

К. М-ов

1

О продолжении издания журнала «Труды Киевской Духовной академии» в 1874 году

«Труды Киевской духовной Академии» будут издаваться в 1874 году по прежней программе.

В «Трудах Киевской духовной Академии» будут помещаться:

1. Перевод с еврейского ветхозаветных книг.

2. Лекции наставников Академии и произносимые ими церковные собеседования.

3. Трактаты, очерки и исследования по разным предметам богословской науки.

4. Переводы сочинений иностранных ученых, замечательных по отношению к богословской науке.

5. Статьи, имеющие предметом критическое обозрение произведений современной, по преимуществу богословской и философской литературы, как отечественной, так и иностранной.

6. Памятники, относящиеся к истории русской церкви и русской духовной литературы, могущие иметь интерес не для одних только специалистов, но и для большинства читателей духовных журналов.

7. В приложении к журналу будут печататься протоколы заседаний академического Совета.

Труды будут выходить ежемесячно книжками от 12 до 20 печатных листов. Цена годовому изданию 5 рублей, с пересылкой в другие города 6 рублей.

Подписка принимается в редакции издания при Киевской духовной Академии, а также в Москве – у книгопродавца А. Н. Ферапонтова, в Петербурге – у книгопродавца С. И. Литова.

В редакции можно получать «Труды Киевской духовной Академии прежних годов (1860–1873 г.) и «Воскресное Чтение» за 34 года существования журнала при Академии (1837–1838–1870–1871 г.), кроме годов: III (1839–1840), IV (1840–1841), VIII (1844–1845), IX (1845–1846), XIII (1849–1850), XIV (1850–1851), XVI (1852–1853), и XXVI (1862–1863), которые раскуплены.

«Труды Киевской духовной Академии» продаются по уменьшенной цене: за 1860–1869 годы по 2 руб.; а за 1870–1872 годы и за 1873 год (начиная с января 1874 года) по 3 р. 50 к. на месте. На пересылку первых годов (1860–69 г.) прилагается за 5 фунтов, на пересылку последних (1870–1873 г.) за 10 ф. по расстоянию.

«Воскресное Чтение» продается на месте по 2 р. за годовой экземпляр; на пересылку прилагается за 5 фунтов по расстоянию.

Выписывающим единовременно не менее 10 годовых экземпляров «Трудов» и «Воскресного Чтения» делается уступка по 25 к. с рубля; покупатели «Воскресного Чтения» получают сверх того указатель к первым 25 годам этого журнала.

В редакции кроме того продаются книги:

1. Толкования на первые 26 псалмов, Высокопреосвященного Арсения, митрополита Киевского «Ц. 3 р.», вес 3 фунта.

2. Беседы сельского священника с прихожанами. 25 бесед (дополнение к 5 раскупленному уже изданию). Ц. 40 к., вес 1 фунт.

3. Книга для назидательного чтения. Издание второе. Ц. 40 к., вес 1 фунт.

4. Сборник статей из «Воскр. Чтения» (для народных школ). Ц. 20 к., вес 1 фунт.

5. Пятидесятилетний юбилей Киевской духовной Академии, 28 сентября 1869 года. Ц. 1 р. 25 к., вес 1 фунт.

6. Исследование о Талмуде. Ц. 40 к., вес 1 фунт.

7. 9 исторических книг святого Писания Ветхого завета, в русск. перев, с евр., М. Гуляева. Ц. 1 р. 50 к., вес 2 фунта.

8. Список начальников, наставников и воспитанников Киевской дух Академии первых XXIV курсов (1819–1860 г.). Ц. 5 г., вес ½ ф.

9. Жизнь и творения блаж. Августина. Ц. 40 к., вес 1 фунт.

10. Яков Косьмич Амфитеатров. Ц. 60 г., вес 1 фунт.

11. Последние дни жизни преосв. Филарета, митрополита Киевского Ц. 40 г., вес 1 фунт.

12. Описание 50-летнего юбилея Высокопреосвященнейшего Арсения, митрополита Киевского и Галицкого. Цена без пересылки 50 к.; вес 1 Ф.

Примеч. При покупке этих 12 сочинений на большую сумму редакция делает уступку с цены книг и с пересылочной суммы: 10 коп. с рубля при покупке их на 10–15 руб.; 15 с рубля при покупке на 15–20 рублей и 25 коп. с рубля выписывающим более чем на 20 рублей.

13. Очерки быта древних евреев. Ц. 50 к., вес 1 ф.

14. Об авторе сочинений, известных с именем св. Дионисия Ареопагита, К. Скворцова. Ц. 65 г., вес 1 фунт.

15. Философия отцов и учителей Церкви (период древних апологетов христианства), Б. Скворцова. Ц. 1 р. 85 г., вес 1 фунт.

16. Христианская наука, или основания св. герменевтика, творение блаж. Августина. Ц. 75 к., вес 1 фунт.

17. Блаженный Августин, как психолог, К. Скворцова. Ц. 1 руб. 35 к., вес 1 фунт.

18. Учение св. отцов-подвижников о благодати Божией. Ц. 50 коп., вес 1 фунт.

19. Император Феодосий, Ц. 30 к., вес 1 фунт.

20. Императора Юстиниана и его заслуги для Церкви. Ц. 50 к., вес 1 фунт.

21. Софроний патриарх Иерусалимский. Ц. 40 к., вес 1 фунт.

22. Михаил Керулларий. Ц. 50 к., вес 1 фунт.

23. Патриарх Кирилл Лукарис и его заслуги для православной Церкви. Ц. 75 к., вес 1 фунт.

24. О времени крещения св. Ольги. Ц. 10 к., вес ½ фунта.

25. Киев с его древнейшим училищем – Академией. Два тома. Ц. 2 р. 50 к., вес 4 фунта.

26. Синайское дело, А. Воронова. Ц. 80 к., вес 1 фунт.

27. Записки по церковному законоведению, прот. И. М. Скворцова, изд. 4-е. Ц. 90 к., вес 1 фунт.

28. Историческое обозрение богослужебных книг. Ц. 60 коп., вес 1 фунт.

29. О богослужении православной Церкви, И. М. Скворцова. Ц. 65 к., вес 1 фунт.

30. О чине православия. Ц. 50 к., вес 1 фунт.

31. Ветхозаветная история, И. М. Скворцова. Ц. 55 к., вес 1 фунт.

32. О видах и степенях родства, прот. И. М. Скворцова. Ц. 35 к., вес 1 фунт.

33. О богослужении воскресном и праздничном в соединенной церкви Англии и Ирландии. Киев. 1870 г. Ц. 35 к., вес 1 фунт.

34. О первоначальном переводе св. Писания на славянский язык. Ц. 20 к., вес 1 фунт.

35. Библейская хронология. Ц. 60 к., вес 1 фунт.

36. Руководство к начальному обучению. Ц. 60 к., вес 1 фунт.

37. Сборник из лекций бывших наставников Киевской дух. Академии, архим. Иннокентия, прот. И. М. Скворцова, П. С. Авсеньева (архим. Феофана) и Я. К. Амфитеатрова. Ц. 3 р., вес 3 фунта.

38. Мелетий Пигас и его участие в делах русской церкви, т. 1-й, Ив. Иг. Малышевского. Цена без пересылки 3 р. 50 к.; с пересылкой – 4 р.

39. Учение о Церкви в первые три века христианства. Архим. Сильвестра. Цена без перес. 1 р. 20 к., с перес. 1 р. 50 к.

40. О происхождении и составе римско-католической Литургии и отличии от православной, И. М. Бобровницкого. Ц. за экземпляр, без пересылки 65 коп., с пересылкой 80 коп.

2

Об издании «Православного собеседника» в 1874 году

«Православный Собеседник» издается Казанской Духовной академией с 1855 г. Поставив своей задачей противодействие расколу и магометанству, «Православный Собеседник» с самого начала своего существования и доселе оставался неизменно верным этой задаче и по возможности выполнял ее добросовестно. Кроме статей общего, научно-богословского содержания, и в частности капитальных статей по истории русской церкви и церковному законоведению в Православном Собеседнике напечатано очень много оригинальных сочинений, специально направленных против раскола и магометанства и представляющих очень важное пособие для всякого, занимающегося изучением того и другого, в особенности для тех пастырей Церкви, которые ведут полемику с тем и другим. Православным Собеседником издано также несколько памятников древней русско-церковной письменности, весьма важных в миссионерском противораскольническом отношении, равно как и вообще для изучения истории отечественной церкви и истории древней отечественной письменности. Таковы – сочинения Максима Грека, «Просветитель» Иосифа Волоцкого. «Истины показание» Зиновия Мниха, Остен, Стоглав. Сверх сего при «Собеседнике» напечатано шесть томов Деяний вселенских соборов (печатание седьмого, начатое в настоящем году, будет продолжаться и в будущем), составляющих драгоценное приобретение для церковно-богословской науки и вообще для всякого, кто интересуется судьбами вселенской Церкви и в частности составляющих необходимое пособие для тех, кто посвятили себя самостоятельной разработке древней церковной истории. Столь же драгоценным вкладом в отечественно-богословскую литературу служат изданные при «Собеседнике» Толкования блаженного Феофилакта почти на все книги Нового завета, представляющие интерес ученый и назидательный.

В будущем 1874 г. «Православный Собеседник» будет издаваться по прежней, утвержденной Святейшим Синодом программе, в том же строго-православном духе и в том же ученом направлении, как издавался доселе, ежемесячными книжками, заключающими в себе от 10 до 12 печатных листов. Кроме статей оригинальных, относящихся к различным отраслям богословской науки, из которых по истечении года составится три тома, будет издаваться, в виде приложения, перевод Деяний седьмого Вселенского собора. Новые подписчики на журнал получать безвозмездно первые листы Деяний этого собора, отпечатанные в 1873 году. При этом Редакция покорнейше просит гг. новых подписчиков, при подписке на журнал, заявлять, что в предыдущем году они не получали его, а также просит всех подписчиков с возможной точностью и ясностью обозначать адреса, куда высылать журнал.

Кроме оригинального и переводного отдела при «Православном Собеседнике» будут печататься журналы заседаний совета Казанской академии, из которых составится по истечении года особый том с особым счетом страниц.

Редакция употребит возможное с ее стороны старание о том, чтобы содержание оригинального отдела издаваемого ею журнала соответствовало его программе и современным требованиям публики, интересующейся вопросами богословской и церковно-исторической науки.

Цена за полное годовое издание «Православного Собеседника» на 1874 год, со всеми приложениями к нему, остается прежняя: с доставкой на дом по г. Казани и с пересылкой во все места Империи – СЕМЬ РУБЛЕЙ СЕРЕБРОМ.

Подписка принимается в Казани в редакции «Православного Собеседника» при Духовной академии.

Известия по Казанской епархии

издаваемые при «Православном Собеседнике» с 1867 года, будут выходить и в 1874 году, два раза в месяц, номерами, по 2 печатных листа в каждом, убористого шрифта.

Цена «Известий» для мест и лиц других епархий и других ведомств: а) отдельно от «Православного Собеседника» четыре руб., б) а для выписывающих и «Православный Собеседник» три руб. (всего за оба издания десять руб.) сер. – с пересылкой.

Подписка принимается также в редакции «Православного Собеседника».

В той же редакции продаются следующие книги:

А. «Православный Собеседник» в полном составе книжек (т. е. с приложениями): за 1855, 1856 и 1857 годы (по 4 книги в каждом) по 3 руб. за год, за 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865 и 1866 годы (по 12 книг в каждом) по 4 руб. за год, за 1868 г. (12 книг в году) 6 руб., за 1871 и 1872 годы (по 12 книг в каждом) по 7 руб. сер. Полных экземпляров за 1867, 1869 и 1870 гг. в продаже нет. Можно получать и отдельные книжки Собеседника за 1855, 1856, и 1857 гг. по 75 коп., а за остальные годы по 60 коп. за книжку.

Б. Отдельно от приложений один «Православный Собеседник»: за 1855 г. один том, цена 75 к.; за 1856 г. один том цена 75 коп., за 1857 г. один том, цена 1 руб.; за 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865, 1866, 1868, 1870, 1871 и 1872 годы, по три тома в каждом, по 2 руб. сер. за год.

В. Отдельно от «Православного Собеседника» приложения к нему:

1. Послания св. Игнатия Богоносца (с сведениями о нем и его посланиях). Один том. 1855. Цена 75 коп.

2. Деяния Вселенских соборов. Шесть томов. 1859–1870. Цена за первый том 4 руб., за второй 2 руб. 50 коп., за третий 3 руб. 50 коп., за четвертый 3 руб. 50 коп., за пятый 3 руб., за шестой 3 р. 50 к., за все шесть томов 20 руб.

3. Благовестник, или толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского, на св. Евангелия – Матвея и Марка (с предисловием), два тома. 1855–1857. Цена 3 руб. за оба тома. – Тоже, том четвертый – на Евангелие Иоанна. Цена 2 р. 50 к – Третьего тома в продаже нет.

4. Его же толкование на соборные послания святых апостолов. Один том. 1865. Цена 1 руб.

5. Его же толкование на послание к Римлянам. Один том. 1866. Цена 1 руб. 25 коп.

6. Его же толкование на Деяния святых апостолов. Один том. 1872. Цена 1 р. 50 к.

7. Святого отца нашего Григория Двоеслова Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души (с предисловием). Один том. 1858. Цена 1 руб.

8. Сказания о мучениках христианских, чтимых православною кафолическою Церковью (с предисловием). Том 1. 1865. Цена 1 руб. 75 коп.

9. Послания Игнатия, митрополита Сибирского и Тобольского (с предварительными замечаниями). Один том. 1855. Цена 75 коп.

10. Просветитель или обличение ереси жидовствующих. Творение преподобного отца нашего Иосифа, игумена Волоцкого (с предисловием). Один том. 1855–1857. Цена 3 руб.

11. Сочинения преподобного Максима грека (с предисловием). Три тома. 1859–1862. Цена за первый том (с портретом преподобного Максима) 2 руб. 50 коп., за второй 1 руб. 50 коп., за третий 1 руб., за все три тома 5 руб.

12. Стоглав (с предисловием). Один том. 1862. Цена 2 руб.

13. Сочинение инока Зиновия: Истины показание к вопросившим о новом учении (с предисловием). Один том. 1863–1864. Цена 2 руб. 50 коп.

14. Остен. Памятники русской духовной письменности XVII века (с предисловием и с портретом патриарха всероссийского Иоакима). Один том. 1865. Цена 75 коп.

15. Сборник древностей Казанской епархии и других приснопамятных обстоятельств, архимандрита Платона Любарского. Один том. 1868. Цена 1 руб. 25 коп.

16. Житие преподобного отца нашего Трифона, Вятского чудотворца. Памятник русской духовной письменности XVII века. Один том. 1868. Цена 50 коп.

17. Житие преосвященного Илариона, митрополита Суздальского, бывшего Флорищевой пустыни первого строителя. Памятник начала XVIII века. Один том. 1868. Цена 50 коп.

18. Устройство управления в церкви королевства греческого. Ф. Курганова. 1872. Ц. 2 р. 25 к.

19. Западные миссии против татар-язычников и особенно против татар-мусульман Н. Красносельцева. 1872. Ц. 1 р. 25.

20. Ересь антитринитариев III века Д. Гусева. 1872. Ц. 1 р. 25 к.

21. Проскинитарий. 1871. Ц. 75.

22. Указатель статей, помещенных в «Православном Собеседнике» с 1855 по 1864 год. Цена 30 коп.

23. Портрет патриарха всероссийского Иоакима. Цена 20 коп.

Из той же редакции и от издателей можно выписывать книги:

1. Слова к смоленской пастве преосвященного Антония, бывшего епископа Смоленского. Цена 1 р. 50 к. сер.

2. Церковная история. соч. Гассе, перевод с немецкого, под редакцией профессора Каз. Д. академии Н. Соколова. Первый том. Цена: без пересылки 1 р., с пересылкой 1 р. 20 к., для воспитанников духовно-учебных заведений и с пересылкой 1 р. сер. Второй том. Цена такая же.

3. Руководство к русской церковной истории. Составил П. Знаменский. Цена 1 р. 25 к. Пересылка 15 к. сер.

4. Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях. Исследование И. Порфирьева. Цена 2 р. с пересылкой.

5. Бог и природа. Соч. Ульрици. Перевод с немецкого. Два тома. Цена 3 р. с пересылкой. Том второй отдельно – 1 р. 50 к.

6. Творение Блаженного Августина «De civitate Dei», как апология христианства в его борьбе с римским язычеством. Сочинение М. Красина. Казань. 1873. Цена 2 руб.

3

О продолжении издания народного журнала «Мирской вестник» в 1874 году

Журнал «Мирской Вестник» вступает ныне в двенадцатый год своего существования и в 1874 году будет издаваться по той же основной программе как и в прежние годы. Цель журнала «Мирской Вестник» содействовать первоначальному научному самообразованию, основанному на нравственных и религиозных истинах православной веры. Журнал «Мирской Вестника» одобрен Министерством Народного Просвещения для начальных народных училищ; Учебным Комитетом состоящим при IV Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, журнал признан полезным для заведений Императрицы Марии; Военное Министерство циркуляром 5 Мая сего года за № 108 предложило выписывать народный журнал «Мирской Вестника» также и в войска.

Журнал «Мирской Вестник» признан полезным для распространения в сельских и приходских училищах, так как цель сего журнала одинакова с целью Высочайше Постановленною для этих училищ, а именно утверждать в народе религиозные и нравственные понятия и распространять первоначальные полезные знания.

Условия подписки на журнал «Мирской вестник»

Журнал «Мирской вестник» издается ежемесячно книжками от 96 до 112 страниц в каждой. В 12 книжках журнала помещено будет до 50 рисунков, исполненных лучшими художниками.

В книжках журнала в 1873 году помещено было более 100 рисунков.

При первой книжке журнала в 1874 году приложен будет Православный месяцеслов с рисунком и описанием вновь воздвигнутого в С.-Петербурге монумента Императрице Екатерине II Великой. Кроме того, подписавшиеся на журнал «Мирской вестник» получат в продолжении 1874 года бесплатно шесть хромолитографированных снимков с древних икон св. Угодников Божиих, особенно чтимых каждым православным, а именно: – при 1 книжке житие и страдания св. апостола и евангелиста Матвея; – при 3 книжке житие и страдания св. апостола и евангелиста Марка; – при 5 книжке житие св. апостола и евангелиста Луки; – при 7 книжке житие и труды св. славного и всехвального апостола и евангелиста Иоанна Богослова; – при 9 книжке житие и страдания св. великомученика Корнилия Сотника; – при 11 книжке житие преподобного и Богоносного отца нашего Симеона Столпника. Объяснение жития означенных святых будет сделано согласно Четий Миней.

Цена за годовое издание журнала «Мирской вестник» с бесплатными приложениями остается прежняя, то есть 2 руб. 90 коп. сер., а за пересылку в пользу почты следует прилагать 50 коп. сер., а всего 3 руб. 40 коп. сер.

Для получения квитанции следует высылать в контору журнала кроме подписных денег одну 10 копеечную почтовую марку.

Желающие получить в 1874 году журнал «Мирской Вестник» посылают свои требования исключительно в Главную контору Редакции сего журнала, находящуюся в С.-Петербурге, по Екатерининскому каналу близ Вознесенского моста в доме г. Франка № 89.

Желающие помещать свои статьи в журнале «Мирской Вестник» благоволят присылать оные в Главную Контору сего журнала. Вознаграждение за статьи, признанные соответствующими цели журнала, Редакция предлагает сравнительно в таком же размере, как установлено в лучших наших периодических изданиях.

Статьи, признанные неудобными для помещения в журнал, сохраняются в Конторе Редакции в продолжении одного года, и могут быть возвращены авторам: в Конторе Редакции, по их личному востребованию или через доверителей.

Редактор Генерал-Майор А. Гейрот

4

Об издании «Народной школы в 1874 году

Год шестой

Одобрен Министерством народного просвещения и Главным штабом военного министерства и признан органом С.-Петербургского Комитета Грамотности и Обществом распространения полезных книг в Москве.

«Народная Школа» будет издаваться в 1874 году под той же редакцией и по той же программе, как издавалась в продолжении первых пяти лет. В состав ее войдут следующие отделы: 1) Законодательство. 2) Педагогика и дидактика. 3) История народных школ и народного образования. 4) Статьи научного содержания. 5) Критика и библиография, и 6) Смесь и Новости.

Сверх того, по примеру прежних лет, при «Народной Школе» будут выходить постоянные и временные приложения. К первым мы относим:

1. Портреты Высочайших особ, общественных деятелей и педагогов русских и иностранных.

2. Календарь на 1874 год.

3. Сборник статей по естествоведению и технике.

4. Сборник поэтических произведений русской литературы.

5. Библиографический листок.

6. Летопись С.-Петербургского Комитета Грамотности.

7. Журналы заседаний московского Комитета Грамотности.

8. Политические известия для народных учителей.

Кроме перечисленных постоянных и обязательных для редакции приложений, она надеется выдать еще особые приложения, количество и объем которых будет в полной зависимости от числа подписчиков. Вообще, редакция, чуждая всяких реклам и обещаний, выдавала, по сознанию самих подписчиков, в чем мы имеем прямые доказательства, более, чем позволяли ее весьма ограниченные средства.

«Народная Школа» будет выходить, по-прежнему, раз в месяц, выпусками, без приложений, от 2 и более листов, в 8 долю и в два столбца; с приложениями объем ее увеличивается вдвое и даже втрое.

Цена «Народной Школы», со всеми имеющими быть приложениями, назначается, с пересылкой и доставкой, четыре рубля пятьдесят копеек.

Подписка принимается: для иногородных исключительно в редакции «Народной Школы» (Васильевский остров, Средний проспект, дом № 1), для городских же подписчиков, кроме редакций, во всех известных книжных магазинах.

Ответственность за доставление журнала лежит на прямой обязанности почтамта. Но так как почтамт не отвечает за пропажу в дороге высланных номеров, а редакция, с своей стороны, не имеет никакой возможности производить контроль – действительно ли не доставлен почтой вышедший высланный нумер, а не потерян самим подписчиком, то редакция установила раз навсегда следующие два правила, без соблюдения которых не будут ею удовлетворяться жалобы подписчиков:

1) Не получивший какого-либо нумера журнала обязан представить в редакцию свидетельство местной почтовой конторы о том, что он действительно не получил такого-то № журнала, и 2) Редакция, при соблюдении первого условия подписчиком, будет удовлетворять только тех из них, которые заявят свои жалобы не далее двух месяцев со дня выхода неполученного ими нумера журнала.

Желающие получить квитанцию о высланных в редакцию деньгах прилагают 10 копеечную почтовую марку.

В редакции имеются в продаже экземпляры «Народной Школы» 1869, 1871, 1872 и 1873 гг. по 4 руб. 50 коп. за каждый год, с пересылкой.

Портреты, приложенные при журнале 1873 г., продаются отдельно, за каждый, с пересылкой, по 40 коп.

Редактор-издатель О. Медников

5.

Поступил в продажу «Киевский Народный календарь» на 1874 год, (Год десятый) с картой железных дорог.

Содержание: Православные святцы, римско-католический календарь, праздники еврейские и магометанские, алфавитная роспись святым, древний славянский месяцеслов, таблица русских государей, митрополитов, гетманов малороссийских и генерал-губернаторов киевских. Даниил Романович Галицкий. Статистические сведения о России и об иностранных государствах; железные дороги и телеграфы на всем земном шаре. Статья, относящаяся к народной гигиене, под заглавием: «Грехи против здоровья детей». Словарь употребительнейших в житейском быту иностранных слов; замечательные явления природы: четвероногие рыбы, белый уголь, медоносные муравьи; о вулканах земного шара, колокол гора; разные заметки: сколько времени нужно, чтобы объехать земной шар, изменение цен на жизненные припасы в течении последних 300 лет; хозяйственные заметки: окраска тканей домашним способом, исправление дурной картофели, предостережение пасечникам, сбережение сена, способ сделать подошвы непромокаемыми; хронологический указатель важнейших открытий и изобретений. Справочные сведения: таблица для поверки часов, сведения для родителей, определяющих детей в учебные заведения, справочные сведения по медицинской и по судебной части, сведения о народных банках, о гербовой бумаге; сведения по почтовой и телеграфной части; о железных дорогах, пароходстве и ярмарках. Летопись 1873 г. Некрологи замечательных русских деятелей, умерших в 1873 г. Предсказание погоды на 1874 год.

Цена 20 коп., на веленевой бумаге 40 коп.; весовых за фунт. Книгопродавцам, покупающим в один раз тысячу экземпляров, 25%, покупающим сотнями 20% уступки.

6

Об издании газеты «Друг Народа» в 1874 году

(Год седьмой)

Вступая в седьмой год своего существования, газета «Друг Народа» остается верною своей основной задаче – доставлять своим читателям возможность следить за внутренней жизнью отечества, и, в то же время, знакомиться с более крупными явлениями жизни иностранной. Программа газеты 1873 г. будет в точности выполняема и в 1874 г.; но вопросы о народном образовании, о сельском кредите, об этих двух главных двигателях человеческих обществ настоящего времени, будут поставлены на первом плане. Редакция, кроме того, имеет в виду прилагать в будущем году при своем издании статьи для детского чтения в школе и дома, по всем предметам, входящим в круг элементарного обучения.

Цена газеты «Друг Народа», по случаю увеличения платы за почтовую пересылку (с 20 на 60 коп.), а также вследствие возвышения цены за бумагу и типографский труд, назначается, вместо двух, три рубля за годичное издание, с пересылкой во все места империи, а также и городским подписчикам. Подписка принимается в редакции газеты «Друг Народа», при Киевской 1 гимназии и в Южно-русском книжном магазине, на Крещатике, дом де-Мезера.

Об издании в 1874 г. педагогического журнала «Детский сад», одобрено Главным Управлением военно-учебных заведений. (год девятый)

В будущем 1874 г. «Детский Сад» будет издаваться под той же редакцией и по той же программе, как и в текущем, а именно:

1) Статьи по воспитанию вообще, т. е. различные педагогические системы, новейшие теории воспитания и применение их на деле.

2) Образцовые уроки по разным предметам преподавания.

3) Педагогические рассказы и повести.

4) Статьи для чтения детям, по преимуществу естественно-исторического содержания.

5) Педагогическая хроника (русская и иностранная).

6) Критика и библиография по детской, учебной и педагогической литературе.

и 7) Смесь: мелкие известия из жизни детей, игры, забавы, разные педагогические новости и проч.

«Детский Сад», по прежнему, будет выходить раз в месяц, с отделом для детского чтения в особых приложениях.

Цена без доставки 4 р. 50 к., с доставкой на дом в С.-Петербурге и с пересылкой по почте внутри России пять р.

Подписка Принимается:

В самой редакции: в С.-Петербурге, по Стремянной улице, д. № 5, кв. № 7, и у всех известных книгопродавцев.

Так как Д. С. за первые три года его издания весь распродан, а между тем требования на него продолжаются то редакция приобрела от прежней издательницы Д. С. и приступила уже к печатанию свода педагогических статей, которые были помещены в нем в течении этих трех лет, под заглавием:

Практические заметки об индивидуальном и общественном воспитании детей

Статьи из Детского Сада за 1866, 1867 и 1868 гг., пересмотренные, исправленные и дополненные Аделаидою и Яковом Симонович

Сочинение это будет заключать в себе около 30 печатных листов текста и 7 печатных же листов таблиц и песен с нотами для подвижных игр в детских садах, и выйдет в декабре месяце текущего года.

Цена 3 р. 50 к. (пересылка за 2 ф.), а для подписчиков Д. С. 3 р. с пересылкой.

Редактор-издательница Е. Бороздина

Редактор Вл. Толмачев