№ 13. Июль. Книжка 1

В дальнейшей истории мусульманства противоречие между сунной и действительной жизнью обнаруживалось всё резче и резче. Вместе с тем всё более и более созревало учение об «иджмаа», согласному убеждению и практике общины мухаммедовой. Этот принцип впоследствии нашёл себе санкцию в приписанном пророку изречении: «согласное мнение моей общины никогда не будет заблуждением». В настоящее время этот принцип глубоко проник в сознание мусульман и служит противовесом стремлениям благочестивцев – перестраивать и направлять жизнь общества, согласно своим односторонним взглядам. Он «является верховным регулятором духовной и общественной жизни мусульман, и этому авторитету приносятся в жертву и наиболее ясно и определённо формулированные предписания священных текстов»⁴⁰¹.

В царствование династии омайядов на первом плане для всех последователей Мухаммеда стоял вопрос о том, нарушает ли и – как именно нарушает – государь закон веры? Вопрос этот был тесно связан с другим: как благочестивый мусульманин должен был относиться к такому государю? Вопросы эти решались весьма различно. Убеждения партий формулировались в виде хадисов. Каждая партия стремилась создавать хадисы, которые подтверждали бы её мнения. Отсюда естественно стала развиваться наклонность к выдумыванию хадисов, которая особенно усилилась во время третьего халифа – Османа. Как известно, при Османе в самом исламе возникла ожесточённая распря из-за прав наследия власти. Это случилось как раз в то время, когда ислам делал блестящие успехи, когда владычество мусульман быстро распространялось огнём и мечом, когда, наконец, ислам грозил даже самому Константинополю. И вдруг среди такого победоносного шествия явилась распря, разделившая поклонников пророка, весь тогдашний мусульманский мир, на две враждебные партии: с одной стороны, суннитов, – приверженцев первых трёх халифов – Абу-Бекра, Омара и Османа; – с другой, шиитов, противников первых преемников Мухаммеда и сторонников Али, зятя и двоюродного брата пророка⁴⁰². Каждая из этих партий старалась выпустить хадисы, которые подтверждали бы её мнения о преемстве власти Мухаммеда. Шииты фабриковали предания, в которых прославлялся Али и его потомки и проповедовались их наследственные или основанные на предсмертных распоряжениях пророка права на халифат. Сунниты не менее усердно приводили хадисы, которыми совершенно отрицались всякие наследственные права на халифат и вообще отвергалась мысль о том, что пророк перед смертью делал какие бы то ни было распоряжения. Такова была одна из главных причин, обусловивших выдумывание новых хадисов.

Но были и другие причины, создаваемые самой жизнью. Когда возникал спор или разногласие по известному вопросу догматического или обрядового характера, когда появлялась какая-нибудь ересь или новшество, спорившие старались облекать свои мнения в форму нового хадиса, придуманного с этой целью, или старого, но для этой же цели подновлённого и исправленного. Бывали случаи, когда совершавшиеся события отмечались хадисами, в которых они являлись предсказанными самим Мухаммедом с большей или меньшей ясностью. Вот другая причина сочинения хадисов. Наконец, фабрикация хадисов происходила ещё в интересах патриотизма отдельных областей, городов или стран. Здесь, нужно заметить, хадисы сочинялись без всякой меры и границ. Появление такого рода хадисов обусловливалось любовью сочинителя к своей родине, а отсюда желанием – придать ей особенное, сравнительно с другими местностями, значение в жизни ислама. В дальнейшем своём развитии эта теория дошла до того, что где бы ни поселялись благочестивые учёные, они создавали предания, трактующие о преимуществах и религиозном значении данного места. При этом фантазия сочинителей хадисов очень часто впадала в анахронизмы и всякого рода несообразности, но на это не обращалось никакого внимания. В конце концов дело дошло до того, что с точки зрения хадисов выходило, будто не было ни одного места на земле, о котором не упоминал бы сам Мухаммед. Такая крайность была замечена и самими мусульманскими учёными.

Когда сочинение хадисов достигло полной бесцеремонности, благочестивые мусульмане невольно призадумались над этим. Явилось стремление отыскать средства для прекращения столь легкомысленного и неумеренного производства хадисов; явилась реакция, выразившаяся в трёх формах. Самой первой и вместе с тем самой оригинальной из них было сочинение новых хадисов. Сочинялись такие хадисы, в которых пророку Мухаммеду влагались в уста строжайшие запрещения и порицания сочинения и фальсификации хадисов. Подобное оружие употребляли те из благочестивцев – ревнителей старины, которые фальсификацию хадисов находили вредной и опасной; особенно это важно и нужно было тогда, когда хадисы сочинялись с вольнодумной тенденцией, направленной против ислама и его прежних основ.

Вторым видом реакции была насмешка. Сочинители хадисов дошли до апогея в своём деле. В хадисах ясно отпечатлевалось легкомыслие и невежество их авторов. В более образованной части мусульманского общества 2 и 3 века гиджры было очень много вольнодумцев, которые и ополчились против «людей хадиса». Легкомыслие и легковерие, отличительные признаки «хадисов», давали неисчерпаемый материал для остроумных и злых насмешек в стихах и прозе. Подобные нападки производили своё влияние, и – вообще у «людей хадиса» были серьёзные противники в этом случае, и сочинителям хадисов приходилось серьёзно подумать о своей защите. Что же говорили они в своё оправдание? Люди хадиса чаще всего прибегали к тому аргументу⁴⁰³, что-де все те нелепые басни, которые передаются в хадисах, внесены в мухаммедову общину из еврейских и христианских источников⁴⁰⁴.

Третья форма реакции – постепенное возникновение в среде самих мусульманских традиционалистов критики хадиса. Эта форма самая плодотворная и самая важная, – тем более, что она выходит из среды самих авторов хадиса. Автор «Muhammedanische Studien» говорит: «всего продолжительнее было действие той формы реакции, которая развилась среди учёных традиционалистов, как противовес распространяющейся сущности преданий при выработке формы традиционной критики»⁴⁰⁵.

История мусульманства, по смерти пророка, показывает очень ясно, с каким легковерием благочестивые его последователи принимали всё, сообщаемое им в форме предания, как слово самого пророка. Единственным критерием достоверности хадиса в то время служило, по-видимому, признание его таковым общиной. Богословы мусульманские, очевидно, очень рано распространили теорию иджмаа и на достоверность хадиса; и высшим судьей достоверности преданий признали общественное мнение. Нельзя не привести по этому поводу слов Ибн-Аббаса: «если вы услышите от меня сообщение, основанное на имени пророка, и найдёте его несогласным с книгой пророка, или не находящим отклика среди людей, то должны знать, что я ложь сообщил о пророке». Таким образом, Ибн-Аббас решающее значение в вопросе о достоверности приписываемых пророку слов и действий усваивает иджмаа, общественному мнению, общественному согласию: что иджмаа признает за истинное, то и на самом деле таково⁴⁰⁶.

Но добросовестные учёные традиционалисты остерегались судить так скоро и легко о достоверности собранных в большом изобилии преданий. Ввиду опасности, угрожавшей правоверному обществу от массы тенденциозных хадисов, для признания достоверности последних ставили другие требования и основания. Ближайшим поводом к более точному разбору и определению достоверности того, что распространилось среди людей в форме хадиса, служило следующее обстоятельство. Благодаря влиянию и содействию уважаемых и значительных лиц, в известных областях мусульманского мира враждебные правоверному учению хадисы могли получить значение, распространиться и в значительных областях ислама быть признанными и одобренными общественным мнением. На направление сунны в известной провинции особенно влияли те богословы, которые пользовались в ней доверием. Через распространяемые ими хадисы они влияли на настроение народа, среди которого действовали. «Люди Куфа, – рассказывает Ваки⁴⁰⁷, – совершенно не знали бы хадисов, если бы не породнил их с ними Джабир-аль-Джуфи». Отсюда понятно, что распространители предания, принадлежавшие к той, или другой партии, могли действовать на народные массы в интересах своей партии. Поэтому, в тех округах, где желали охранить хадис от обманов и подделок, тщательно следили за тем, на чей авторитет опираются передаваемые, как слова Мухаммеда, хадисы, – каковы те мужи хранители, которые удостоверяли истину отдельных хадисов. И только те хадисы считали истинным и подлинным выражением религиозного сознания всей правоверной мусульманской общины, носители которых как по своим личным достоинствам, так и в отношении исповедания веры и учения пророка не возбуждали никакого сомнения. Эта точка зрения определяет весь ход мусульманской критики предания. В этом случае обращали внимание не столько на содержание преданий, сколько на мужей – хранителей иснада, на благонадёжность последних. От целости иснада зависит вера в неповреждённость и хадиса. Иснад, поэтому называли «ногами хадиса», так как на нём утверждается существование и признание преданных изречений; – «скалой хадисов», которая единственно может непоколебимо держать их. На первых порах, когда не было опасности со стороны тенденциозных и легкомысленных традиционалистов, на мужей-хранителей иснада не обращали большого внимания. Но с того времени, как явились, и усилились выдумки партийных и тенденциозных преданий, мусульманские богословы стали обращать особенное и исключительное внимание на мужей хранителей каждого отдельного хадиса, и действительность и достоверность его определяли их достоинствами.

Критическое отношение к хадису началось в первой половине 2 века гиджры. Вот сведения, которые дают основание так думать. Относительно Шугба, ум. в 160 году гиджры, есть сообщение, что он первый – в Ираке – исследовал свойства распространителей преданий, устраняя ненадёжное и подозрительное. На этом основании Гольцигер и говорит: «время ибн-Айна⁴⁰⁸, Шугба, Абдаллаха-бен-Мударака⁴⁰⁹ и других его современников, очевидно, было таким временем, в которое началась критика мужей хранителей»⁴¹⁰. «Сильнее всего критика началась в Ираке и на дальнем востоке, где религиозные и политические партии более враждовали между собой и – для достижения победы своих тенденций разнообразнейшим образом пользовались и мирскими, и духовными средствами»⁴¹¹.

В третьем столетии критика хадиса ещё более усилилась. Обусловливалось это тем, что, вследствие систематического собирания хадиса, явилась настоятельная необходимость – выбрать истинное и несомненное и отвергнуть ложное и подозрительное. В этот период времени критика хадиса принимает научный характер, делается наукой, полный расцвет которой падает на III и IV столетия. Критика хадиса в отношении его хранителей и передатчиков зашла так далеко, что впоследствии стали стремиться к определению достоинства и характера каждого отдельно мужа-хранителя. Старались узнать и определить: правоверен ли и твёрд ли он в религиозно-нравственном отношении, не пользуется ли хадисами в целях противосунитской пропаганды; отличается ли он вообще любовью к истине; способен ли он верно передавать слышанное; заслуживает ли он того, чтобы свидетельство его было признано несомненным судьёй в гражданском смысле. По результатам, полученным из этих исследований, и мужей-хранителей называют различно: «надёжный», «точный», «твёрдый», «доказательный», «добросовестный», «верно сохраняющий и передающий слышанное». Более глубоких традиционалистов обозначают так: «говорящий истину», «его место достойно правдивости», «несомненно». Следующую ступень, меньшую сравнительно с предыдущей, обозначают салихуль-хадиси⁴¹². Самую меньшую степень доверия заслуживают те лица, которых критики оценивают только отрицательным выражением, что «они не обманщики». Кроме указанных ступеней, есть ещё много таких, которые занимают посредствующее между ними место.

Твёрдости и достоверности мужей хранителей противополагаются, с другой стороны, доказательства невероятности и ненадёжности их. Недостаточность достоверности традиционалиста по терминологии этой науки называется «раной». Если недостаток достоверности обнаруживается не с полной уверенностью, но только в форме сомнения, подозрения, то при имени подозрительного мужа обыкновенно «мигают глазами»⁴¹³. После обыкновенного исследования достоинство мужа хранителя определяют различными терминами. Его называют «неясным в отношении хадиса», указывая этим на его не вполне раненую надёжность. Меньшую вероятность характеризуют выражением: «он не силен»; следующие нисходящие ступени таковы: «слабый», «лжец» и друг.

Кроме исследования личных качеств мужей-хранителей внимание критиков обращалось также и на внутреннюю правильность иснада, – т. е., на хронологическую возможность личной передачи их в непосредственном, восходящем до самого пророка порядке. Здесь открывались иногда поразительные анахронизмы. Вот пример у Гольцигера⁴¹⁴. В иснаде приводится Абдул-Ррахман-бен-Аби-Лейля как слушатель Муагда-бен-Джабаля. Мугад-бен-Джабаль умер в правление Омара, а Абдул-Ррахман ранее его на 17 лет. Ввиду таких случаев задачей критиков предания было – узнать, не вкралась ли в иснад хадиса хронологическая ошибка. Если, напр., утверждают, что Хасан-Басрийский передавал Абу-Гурайра, то необходимо узнать возможно ли хронологически, чтобы эти люди стояли в личных сношениях между собой? Известный собиратель преданий Аль-Бухари относительно иснада – «Кабус-бен-аби-Зубьяна-от-Сельмана» – замечает, что эта цепь не могла быть правильной, потому что Сельман умер, прежде чем аби-Зубьян стал способным слушать предания. Из числа «лжецов» мужей-хранителей предания были и такие, которые вводили в цепь иснада совсем неизвестное лицо. Отсюда для критиков предания явилась новая задача – обратить внимание на то, не возбуждают ли эти неизвестные лица подозрение в справедливости иснада? Через строгие исследования мухаммеданским критикам удалось открыть многих лжецов, и связанным с их именами хадисам дать настоящую цену. Как далеко заходила дерзость изобретателей преданий, видно из следующего. Не удовлетворяясь – по примеру обыкновенных обманщиков-традиционалистов – приписыванием выдуманных положений известным авторитетам, они выставляли на вид и таких, которые в этом отношении не имели никакой известности и значения. Что касается критиков преданий, то и они, в своём увлечении, иногда заходили очень далеко. Некоторые критики отрицали даже лиц, несомненно, существовавших в действительности⁴¹⁵.

Мухаммеданская традиционная критика имеет почти исключительно формальный характер: предания исследуются только с внешней стороны. Ценность и истинность их содержания обусловливается только правильностью иснада. И если иснад выдерживает пробу формальной критики, если ряд приведенных в нём авторитетов непрерывен, если, наконец, возможность взаимного их сношения между собой доказана, то, хотя бы в предании замечались внутренние противоречия и несообразности, такое предание признается вероятным. Вот почему никто не может сказать, напр., следующее: «так как текст предания содержит в себе логическое и историческое противоречие, то я сомневаюсь в правильности иснада». В преданиях есть примеры, когда под одним и тем же правильным иснадом передаются взаимно противоречащие положения. Как же поступали в этом случае критики? Путём разных диалектических выводов и софизмов они выработали такое правило: «в противоречии двух традиционных повествований, из которых одно положительного, а другое отрицательного характера, предпочтение должно отдать положительному». Пример⁴¹⁶. Биляль⁴¹⁷ говорит, что пророк совершал молитву в Каабе. Противоположное предание тот же факт приписывает ибн-Аббасу. Как в том, так и в другом случае формальные условия правильности иснада налицо. Критика, руководствуясь своим выработанным положением – отдавать предпочтение положительному повествованию, считает сообщение Биляля выше сообщения ибн-Аббаса.

До вопроса о грубых анахронизмах мусульманскому критику нет никакого дела, лишь бы иснад был в порядке. Слишком уже грубые и явные анахронизмы объясняются пророческим даром Мухаммеда. Эту оригинальную особенность традиционной критики Гольцигер поясняет следующим примером. Среди многочисленных тенденциозных преданий особенно выдаётся группа таких, которые можно было бы лучше всего назвать «школьными преданиями». Это – хадисы, придуманные в определённом богословском школьном направлении с целью выставить превосходство одного направления пред другим и возвысить силу и авторитет своего собственного мнения. Нужно, напр., решить какой-нибудь спор, касающийся догматической стороны религии, – тотчас призывают пророка в качестве высшего третейского судьи. Тот же приём применялся и к вопросам менее важным. Последователи Абу-Ханифы, чтобы указать на него, как на лучшего учителя религиозного закона, нашли следующего содержания хадис, вложенный в уста пророка: «в моём обществе явится некогда муж, по имени Абу-Ханифа, который будет светильником общества»⁴¹⁸. Такова выдумка школы иракской. Мединцы, в интересах своей школы, выдумали подобный-же хадис, приурочив его к Абу-Гурайра.

«Некогда, – говорится в этом хадисе, – вы предпримете большое путешествие, чтобы отыскать религиозную науку, и никого не найдёте учёнее, как учёный из Медины». Абу-Гурайра, действительно, считался в то время учёнейшим из мединцев.

Из сказанного о критике мусульманских преданий ясно, что она опирается на два главные пункта: достоверность мужей-хранителей предания и внутреннюю прочность цепи инсада. Что же сказать о них? Как велико их значение? В требовании внутренней прочности цепи иснада можно ещё достигнуть объективной уверенности; стоит только внимательно следить за тем, не заключается ли в иснаде анахронизма, т. е., действительно ли допустимо, с хронологической точки зрения, общение между собой лиц, находящихся в иснаде. Что-же касается достоверности мужей хранителей предания, то эта точка зрения очень шаткая и допускает много произвола. Она сильно зависит от личного вкуса, от субъективного мнения критика. Часто об одном и том-же муже – риджаль встречаются самые противоречивые мнения и суждения, – и только в редких случаях можно достигнуть здесь согласия. Напр. относительно Джубайра бен-аль Хасана один выражается так: «он совершенно недействителен»⁴¹⁹; другой⁴²⁰ – «я не вижу ничего дурного в его хадисе»; третий⁴²¹ «слабо», т. е. недостоверно. Да и терминология, которую создали критики, так эластична, что часто трудно доискаться здесь определённого и точного смысла. Относительно Ляйса бен-аби-Суляймана, напр., имеется следующая цензура: Аль-Бухара говорит о нём: «достоверен, но иногда погрешает»; Ахмед-бен-Ханбаль выражается: «нет никакой радости в его хадисе; он часто доводит свои сообщения до пророка; между тем эти сообщения в параллельных сообщениях других не доводятся так далеко; посему его считают слабым»⁴²².

На основании приведённых мнений трудно сказать, какое же место занимает Ляйс-бен-аби-Суляйман в иснадах предания – считается ли он за достоверного передатчика, или признаётся недостоверным.

Заключим речь о критике мухаммеданских преданий отзывом о них Абу-Нуйяма-аль-Исфагани⁴²³: «размышление над хадисами часто приводит к тому заключению, что таким преданиям недостаёт света и – что в них господствует тьма». Гольцигер добавляет к этому: «их стиль и содержание носят в себе несомненное свидетельство подложности»⁴²⁴.

(Продолжение следует)

Обозревая свою миссионерскую деятельность в районе Буконского стана за минувший год, я прихожу к убеждению, что очень трудно и тяжело одинокому миссионеру бороться с магометанским лжеверием на громадном пространстве 55.000 кв. вёрст при 95.000 мусульман со множеством аульных и волостных мулл и фанатичных татар из Казани, поселившихся среди киргизов под именем чалоказаков. Если взять во внимание число аульных школ и мулл, имеющихся в каждом даже малочисленном аульном киргизском обществе, то что значит против такой силы одинокий православный миссионер, живущий около какого-нибудь маленького общества новокрещёных? К тому же мусульманская вера, в сравнении с нашей христианской религией, так соответствует условиям и привычкам жизни киргизов-кочевников, что легко и охотно усваивается и скоро и естественно входит в нравы и обиход их жизни. Муллы всегда близки к киргизам, потому что живут вместе с ними и их жизнью, а их руководство и школа являются спутницей их всегда и везде: кочуют ли они, живут ли оседло – всё равно.

По своим умственным и моральным качествам Магомет был простой кочевник. Его личность и вероучение потому и обаятельны для киргиза, что каждый киргиз узнает в них свои свойства, как бы запечатлённые в Коране. И нравственное учение Магомета и блага, которые он обещает своим последователям, вполне понятны и нашим кочевникам, очень привлекательны и приятны для них. «Молитва, благовония и женщины» – вот три предмета, которые Магомет называл любимыми. Среди киргизов ходит предание, что Магомет всех превосходит в шести вещах: в молитве, силе, щедрости, массивности кулака, силе к супружеским наслаждениям и войне с неверными. Эти качества любезны и киргизам и делают их усердными исполнителями подобных предписаний религии. Подражая внешней магометовой молитве, теперь каждый киргиз старается совершить пятикратную молитву, предварив её омовением, чего он прежде не делал. Физическую силу киргиз, как и всякий дикарь, ценит высоко и всякое – хотя бы грубое и дикое, – проявление этой силы возбуждает в нём уважение и восхищение, – напр., во время обычной борьбы на праздниках, съедание на спор одним целого барана, поднимание одной рукой барана, останавливание за хвост скачущей лошади и т. д. За такие подвиги киргиз прославляется силачом, богатырём. Щедрость, приписываемая Магомету, у киргизов проявляется в широком гостеприимстве; по народному обычаю киргиз обязан заколоть барана и даром накормить проезжающего, кто бы он ни был. За несоблюдение этого обычая у них полагается на виновного штраф «ат-чапан» (лошадь и халат). И всякий проезжающий киргиз может без издержек путешествовать по степи.

Массивность кулака Магометова – у киргизов выражается в баранте (разбой и угон скота). Баранта считается у киргизов удальством, молодечеством, но теперь уже прекращается благодаря влиянию русского закона и власти. Свойственная грубым восточным племенам чувственность находит, как известно, в магометанстве полное оправдание, – и этой своей стороной ислам едва ли не больше всего нравится и привлекает кочевников. И у киргизов в обычае и очень распространены – многожёнство, ранние браки и вообще нравственная распущенность.

Между киргизами очень распространены разные сказания мусульманского происхождения, которыми они стараются доказать своё превосходство пред русскими. Так, напр., они говорят, что сначала, с сотворения мира все люди были мусульманами и все вели кочевой образ жизни, также и Магомет. Ислам проповедовали все бывшие раньше его пророки: Адам, Авраам, Давид, Моисей и Иисус. Мусульманами были и русские, а отшатнулись они в христианство уже после, как люди недостойные звания мусульманина.

Ещё характерный рассказ. В той стране, где жил Магомет, однажды было большое ненастье; по улицам – непролазная грязь. Киргиз и русский, желая взять себе по другой жене, явились к Магомету за советом и разрешением. Магомет жил в богатых горницах, где пол был устлан дорогими, новыми и чистыми коврами. Благодаря своей смелости первым вошёл русский; но он не привёл в порядок свою одежду, не очистился от грязи, не совершил омовения, не снял в передней грязных калош, не сделал даже положенного приветствия пред пророком, запачкал его ковёр и этим разгневал пророка.

– Зачем ты пришёл сюда? – грозно спросил Магомет русского.

– Желаю взять другую жену, прошу твоего совета и позволения, – ответил русский.

– Ах, ты!.. как ты смел зайти сюда весь грязный, без омовения, приветствия? сам за собой не можешь усмотреть, не можешь иметь и другую жену, так живи только с одной женой, – был строгий приговор пророка. – Так за непочтение просьба русского осталась без удовлетворения.

Немного погодя, совершив омовение, очистившись от уличной грязи, сняв в передней калоши, заходит к пророку со страхом и трепетом киргиз.

– Салям агалейкум, таксыр (мир тебе, пророк), – низко кланяясь благоговейно приветствовал его киргиз.

– Магалейкум ассалям (и тебе мир), – благосклонно ответил пророк.

Такое приветствие, опрятность и соблюдение приличия понравились Магомету.

– Что тебе нужно? – благосклонно спросил Магомет киргиза.

– Хочу взять вторую жену, прошу у тебя, пророк, совета и позволения? – жалобно обратился киргиз.

– За своё благонравие, опрятность и соблюдение приличия ты можешь взять двух, трёх и четырёх жён, – милостиво ответил Магомет.

По мнению киргизов, с тех пор русские стали иметь одну жену, а киргизы – четырёх. Теперь у киргизов мнимая опрятность, выражающаяся в омовении пред намазом, мытье рук пред принятием пищи и после, служит эмблемою их религии, и приводится как доказательство её превосходства пред христианством, хотя на самом деле христиане, т. е. русские – на языке киргизов, живут много чище и опрятнее киргизов. Киргиз никогда не переменяет белья, не моется в бане, не признает никаких ванн; от этого от них всегда идёт своеобразный и противный запах, по всему телу вечно кишат паразиты. Мыться в бане киргизы не решаются, так как высокая температура бани напоминает будто бы адские мучения, а париться веником – значит самого себя наказывать телесно и недостойно звания киргиза. Магомет заповедал ещё своим последователям, как высокую нравственную обязанность ненависть и войну со всеми, не признающими его учения и необращающимися в ислам, – он сказал: «когда встретитесь с неверными (т. е. христианами), то ссекайте с них головы до того, пока не сделаете им совершенного поражения»⁴²⁵. Эта жестокая заповедь находит себе сочувствие и в киргизах, которое выражается в притеснении и гонении новокрещёных и желающих креститься. Родные и ближние магометане употребляют все способы, чтобы не допустить своих членов к принятию св. крещения, пуская в ход хитрость, наглое насилие, мщение и даже покушение на их жизнь. – Словом, – свойства лжепророка, дурные и ложные предписания его религии находят благоприятную почву в сердцах диких кочевников киргизов; они увлекаются ими и стараются быть строгими исполнителями Ислама, фанатизируясь с каждым годом.

Людям с такими понятиями и с таким настроением и приходится веропроповеднику глаголать слово Божие со дерзновением⁴²⁶.

Нелегко его дело, – с великим трудом и медленно прививаются кочевникам христианские понятия и верования. Трудно внушить, напр., неразвитому киргизу творить молитву умную, сознательную, чтобы он, во время молитвы вошёл в клеть и, затворив двери, помолился Отцу втайне⁴²⁷, а не поставлял молитву только во внешнем соблюдении молитвенных обрядов и не молился напоказ, по-мусульмански. Между тем в мусульманской молитве находит себе удовлетворение тщеславный киргиз, так как окружающие его за строгое соблюдение обрядов хвалят, а это степняку нравится. Трудно убедить киргиза, чтобы он физические силы употреблял на честный и полезный труд вместо бесполезной борьбы и других пустых и безрассудных занятий. Полезный и честный труд для киргиза унизителен, так как, по его мнению, счастье заключается в покое и ничегонеделании, а труд, работа – унизительны, и ими занимаются только бедные по нужде.

Физическая сила и ловкость, выражающаяся у киргизов в баранте (разбое и угоне скота), тоже не одобряется христианским учением, которое внушает: «не противитися злу; но аще тя кто ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую»⁴²⁸.

Христианское учение ограничивает и ставит в строгие пределы и чувственные влечения человека. Положительно запрещая беззаконное их удовлетворение, оно дозволяет человеку жениться, но только на одной жене; развод дозволяется только в особых и очень редких случаях. Грубому и чувственному киргизу не нравится это возвышенное учение, налагающее узду на животные влечения человеческой природы; ему больше по душе магометово учение, предоставляющее полный простор этим влечениям, освящённый примером самого пророка.

Наше слово к киргизам: любите враги ваша, благословите кленущия вы, добро творите ненавидящим вас и молитеся за творящих вам напасть и изгонящия вы⁴²⁹, в противовес словам Корана: убивайте многобожников, т. е. христиан, где ни найдёте их⁴³⁰. Непреложная истина в словах Евангелия и явная ложь в словах Корана, но, к сожалению, последняя легче воспринимается грубым и жестоким сердцем кочевника киргиза, который считает месть обидчику и врагу своей священной и непременной обязанностью.

Следует ещё обратить внимание на привольную и кочевую жизнь киргиза в мусульманстве, тогда как с принятием христианства он должен жить оседло, в селении близ храма, да иначе и невозможно крещёному среди родичей исповедывать христианскую религию: будут притеснения, мщения, угрозы и пр. Между тем киргиз ещё находится на той ступени развития, когда привольная кочевая жизнь составляет его потребность; она ему не только нравится, но составляет его гордость и преимущество, которое он не променяет ни на какие удобства оседлой жизни; его юрта, широкий степной простор и горизонт для него дороже каменных палат.

В 1891 году в проезд через Омск Наследника Цесаревича Николая Александровича, ныне благополучно царствующего Государя, некоторые киргизы-депутаты попросили позволения выйти из роскошной квартиры в каменном здании с меблировкой, за город в бедную и дырявую юрту пастуха-киргиза. В роскошных и чистых палатах им было душно и тесно, а за городом в грязной и маленькой юрте пастуха, но среди природы, они чувствовали себя лучше. И это обстоятельство служит немаловажным тормозом к переходу в христианство.

Сравним ещё христианский пост, предписывающий питаться исключительно растительной пищей, с магометанским. Последний может быть соблюдаем всяким киргизом благодаря тому, что ему разрешается употреблять всякую пищу, какая имеется, и предписывается воздержание от неё только в известное время. Киргиз живёт очень близко к природе, питается больше молочной и мясной пищей, которую он получает от скотоводства, и организм его привык к этой именно пище. Резкая перемена пищи на мучную и растительную может на большинстве из них отозваться и действительно отзывается неблагоприятно: от ржаного хлеба и твёрдой пищи является у них, напр., изжога и прочие желудочные болезни. Не лишение свободы и чести чувствительно арестанту киргизу в тюрьме, а ржаной хлеб и чай без молока, по их выражению. Киргизы даже думают, что это нарочно придумано в наказание именно киргизам. По понятию киргиз, человек не должен питаться растительной пищей, назначенной для скота, а напротив – от скота. Правда, известны советы некоторых архипастырей-миссионеров, что нужды ради можно дозволять инородцам употребление постом молочной и животной пищи, но только в меньшей мере. Да; но достаточно новообращённому встретиться при этом с русским, который не преминет заметить ему оскорбительной фразой: «как был ты собака, так собакой и остался».

Магометанство, жизнь его последователей, их понятия, свойства, взгляды, нравы радикально противоположны христианству с его Божественным учением. Между тем в инородце крепко убеждение, что больше всего на свете следует любить и хранить свои родовые обычаи и обряды; это убеждение у киргизов вкореняется с малолетства, так сказать, всасывается ими с молоком матери и они строго исполняют этот долг на деле. И что особенно прискорбно – с каждым годом киргизы крепнут в учении Ислама и обращение их с каждым годом становится всё труднее и труднее.

Православный миссионер один на несколько тысяч жителей на громадном пространстве, а киргизские муллы в каждом маленьком ауле. Мы не успеваем объехать и малую часть своего района однажды в год, а киргизские муллы всегда присутствуют среди своих прозелитов. Мы живём оседло, чуждой им жизнью, употребляем несвойственную им пищу, напр., капусту (капусту, по мнению киргизов, грех есть, как траву, положенную употреблять только животным), носим чуждую одежду, употребляем чуждый язык, а мулла из киргиз или татар для них свой родной человек – живёт их жизнью, питается их пищей, носит их одежду и говорит на их языке. Разумеется, здесь все на стороне и в пользу мусульманства. Вот почему мы, веропроповедники, не имеем должного успеха в обращении не ведущих Христа-Спасителя и как бы несём тяготы службы всуе. В последнее время, предлагаемое нами учение киргизы слушали неохотно, а некоторые даже лицемерно. И в минуты скорби невольно иногда закрадывается в душу малодушная мысль: не напрасно ли трудишься и сеешь слово Божие на бесплодную и каменистую почву грубых и чувственных сердец мусульман? Но это малодушное сомнение исчезает пред верой, что человек, работающий на ниве Божией, по слову Апостола, только насаждает и поливает, а возращает Бог⁴³¹. Не много обращённых нами при помощи благодати Божией, но они уже избавлены от сети магометанства и по слову Божию имели веру и крестились, следовательно, спасены будут⁴³². Вот те скорби и радости, которые я испытывал в течение своей восьмилетней службы.

(Окончание следует)

К этому разряду людей должно отнести калмыков, занимающихся коннозаводством, хлебопашеством, калмыцких учителей, переводчиков, чиновников из калмыков и разных станичных властей. Класс этот немногочислен, но представляет собою цвет калмыцкой нации. Ими простолюдины гордятся и беспрекословно подчиняются их авторитету, хотя последний всегда может переходить в грубый деспотизм. И в этом классе нас поражает религиозное невежество, которое сильнее, чем среди самого жречества. В своей религии они совершенные невежды. Правда, некоторые учителя из калмыков кое-что и знают из своей религии, но замечательно то, что эти познания они почерпают не от гелюнов и не из священных книг на своём родном языке, а из известных сочинений на русском языке по этому предмету. Так, среди грамотных калмыков в большом ходу следующие сочинения на русском языке:

1) «Буддизм, рассматриваемый в отношении к последователям его, обитающим в Сибири», архиепископа Нила.

2) «Свет Азии», Арнольда; и

3) «Быт буддийских монастырей и духовенства в Монголии», А. Позднеева.

Из первого сочинения калмыцкие учителя делают выписки, по-своему систематизируют их и преподают их в калмыцких школах, под названием Закона Божия. Выписки эти не представляют цельной буддийской религиозно-нравственной системы. Арнольдовское сочинение, написанное в форме поэмы от лица как бы самого буддиста, весьма уважается калмыками, потому что оно и действительно написано в буддийском духе. Это сочинение грамотные калмыки дают читать всем интересующимся ламайской религией. Русские читают и увлекаются поэтической окраской произведения. В степи среди русских коннозаводчиков и среди чиновников не редкость встретить таких людей, которые хвалят буддизм, так что предпочитают его самому христианству. Некоторые даже высказываются, что с буддийской религией, как с гуманнейшей в мире, не мешало бы познакомиться и нашей учащейся молодёжи!.. Сочинение профессора А. Позднеева уважается калмыками, главным образом, за то, что в нём хорошо воспроизведены рисунки ламайских бурханов и др. Некоторые из рисунков калмыки вырывают из книги, заводят в рамы и вешают в хурулах для поклонения. При том же в этом сочинении есть один портрет ламы в костюме докшитского служения. Лама этот есть никто иной, как бакша донских калмыков Аркад Чубанов. Вот почему грамотные калмыки почти все знакомы с сочинением Позднеева, хотя вряд ли кто полностью прочитал его...

Как ни невежественен этот класс калмыков в своей религии, однако он более всего, кажется, и симпатизирует ей. Это зависит, главным образом, от того, что этот класс людей стоит во главе калмыков; не будь он на этой линии, он, пожалуй, был бы более склонен к христианству. Помимо того «цаган ясыта» материально заинтересованы своей религией, которая даёт им первенство, могущество, силу и власть. Дело объясняется следующим. С образованием калмыцких станиц, на каждую станицу были отрезаны особые участки земли. Беспредельные кочёвки и свободные переходы по степи запрещены; теперь представлялась возможность кочевать только в пределах нарезанного станичного юрта. В силу этого калмыки должны были волей-неволей заняться хлебопашеством. В настоящее время, действительно, большая часть калмыков обрабатывает землю. Но в степи есть много таких бедняков, которые при всём своём желании не могут заняться этим трудом. Это происходит частью от неумения взяться за дело, большею же частью – от неимения рабочего скота и земледельческих орудий. Есть в степи такие бедняки, которые не имеют даже собственной кибитки. Эти-то лица отдают землю свою в аренду богатым калмыкам, хотя законом это воспрещается. И вот богатые калмыки пользуются не только земельными участками бедняков, но даже владельцами их, которые по бедности своей идут в услужение к богатым калмыкам за ничтожную плату. Богатый калмык, таким образом, эксплуатирует и чужую землю и личность бедняка-калмыка. Всё это создаёт положение богатых калмыков, которым они очень дорожат. Гелюны на это не обращают никакого внимания, потому что они ни во что не вмешиваются такое, где может произойти неприязнь и столкновения. Богатым калмыкам симпатизируют и сами гелюны, потому что они надеются получить от владельцев бóльшие источники доходов, чем от бедняков. Конечно, таким лицам, благосостояние которых зиждется на чужой земле и на чужом труде, не пойдут в голову мысли о любви к ближним, о невымогательстве, об уважении чужой личности и проч... Кроме того, из этих-то семей богатых, по преимуществу, выходят гелюны; а семья, в которой есть родственник гелюн, самая упорная, чтобы не сказать, фанатичная, по отношению к христианству.

На этот класс едва ли может рассчитывать миссия: он тяготеет более к язычеству, так как материально заинтересован им. Учителя из калмыков слишком дорожат своим положением в калмыцких школах, чтобы жертвовать им в пользу принятия христианских идей. Помимо того, все вообще калмыки, вкусившие малую толику русского образования, становятся какими-то двоеверами – ни далай-ламаистами, ни христианами. В теории эти лица, пожалуй, и предпочтут христианство пред далай-ламайской верой, но на практике они выполняют все обряды и требования своей религии. Одни из таких калмыков, нахватавшиеся верхушек европейского просвещения и занимающие даже чиновный пост в округе, в обществе довольно цинично заявляют: «Я знаю свою веру и вашу христианскую, но не придерживаюсь ни той, ни другой, потому что и у вас и у нас гелюны обманывают»... Одному учителю из калмыков был задан такой вопрос: «ужели вы и до сих пор веруете, что на свете существует центральная, высочайшая гора „Сумэр-ула“, диковинные тибы, океаны увеселения, диковинное дерево Замбо и проч.?»

– Конечно, нет, – отвечал он решительно и даже обидчиво.

– Но обо всём этом говорится в ваших священных книгах, неужели вы не веруете в авторитет своих священных книг?

– Этому не верю, а остальному верю.

– Но этим самым вы подрываете авторитет своих же священных книг? Какое же это священное писание, когда оно трактует вам о том, чему вы не верите?

– Для меня всё равно, я думаю, что и у вас то же самое.

– Не зная наших священных книг, вы жестоко ошибаетесь! Укажите в христианском вероучении хоть одно такое место, которое бы противоречило самому себе или здравой логике?

– Я не могу вам указать этого. Но ведь всё равно, как ни молись Богу, по-калмыцки, по-русски ли, Бог один и Он всегда услышит молитву человека.

– Вопрос не в том, услышит ли Бог или не услышит молитву язычника и христианина, а в том, что в религиозной вашей системе есть много таких несообразностей, которым вы сами не верите. И выходит, таким образом, что вы по религии далай-ламаит, а сами в этой религии многому не верите; хорошо ли это?

– Да всё равно, ведь и, по-вашему, нехорошо бросать веру своих отцов; вот и мы придерживаемся этого.

– По-нашему не так: по-нашему следует держаться той стороны, где свет и истина, просвещающие всякого человека, живущего в мире; во мраке сидеть не особенно приятно. Наши предки были язычниками, но, узнав истинность и богооткровенность христианской религии, бросили язычество, веру своих отцов, приняли христианство и крестились. Посему и калмыки, познавшие истинность христианства и превосходство его пред далай-ламайской верой, должны принимать христианство и креститься и тогда они станут членами Церкви Христовой!

– Всяк по-своему с ума сходит, – не сдержался калмык, – а бросить веру отцов своих нехорошо!

именуемый «хара-ясыта» или «хара-кюн» – т. е. чёрным людом, который действительно чересчур грязен, темен и по религиозным воззрениям, и по внешнему своему житью. Эти несчастные работники трудятся не для одних только себя, но и для целого полчища жрецов. Религиозных представлений у простолюдинов не имеется никаких. Они умеют читать только свою шестислоговую молитву «Ом-ма-ни-пад-мэ-хом», не понимая смысла её, изредка обойти хурулы с произнесением той же молитвы; знают ещё, что нужно давать гелюнам деньги и скот, больше этого они ничего из своей религии не знают. Если бы простолюдин и пожелал узнать больше, то не у кого, негде, да и не к чему с его точки зрения. Простолюдин вполне спокоен и за настоящую, и за будущую свою участь: «кюрдю», подёргиваемая за верёвочку, или, проще, движимая ветром, может молиться за него Богу⁴³⁴; «дарцок», развевающийся пред входом в кибитку, удаляет от жилища его всякое зло, несчастье⁴³⁵, какой-нибудь «керек» или «гӱрӱм», с приличной подачкой гелюнам, низводит благословение на всех ламаитов, на стада, землю, словом – на всё хозяйство кочевника. Если бы в семье калмыка и случилось какое-нибудь несчастье, то он призывает в свой дом несколько гелюнов, которые отчитыванием и перечитыванием тибетских книг, да пощёлкиванием пальцами отгоняют от дома всякую болезнь и воздыхание и в полном смысле выщёлкивают из кармана милостынедателя своего презренный металл, от которого, по учению буддизма, до́лжно отворачивать глаза. Всё это для простолюдина делает гелюн. Он сделал для него «кӱрдӱ» и «дарцок», он же может накликать на его голову несчастье и счастье, благословение и проклятие. Поэтому, калмыку ничего не остаётся делать, как только покуривать трубку, попивать свою национальную водку – «арки» (она выгоняется из кислого молока), да иногда, от нечего делать, почитывать по чёткам молитву «Ом-ма-ни-пад-мэ хом». Калмыки, действительно, таковы и есть на самом деле: бедные⁴³⁶, чёрные, тёмные, трепещущие пред гелюнами, кое-как изо дня в день перебивающиеся чаем да буданом⁴³⁷. Незавидна жизнь простолюдинов при постоянном почти деспотизме гелюнов; – не может она посему и нравиться простолюдину, как бы ни была сильна у него привязанность к своей национальности. Можно встретить таких бедняков, которые с удовольствием мечтают о куске хлеба, о русских щах и о русском довольном житье-бытье. В степи же калмыку с малым достатком жить не приходится: все приберут к своим рукам гелюны. Это такой народец, который для увеличения собственных средств ничем не постеснится. С малых лет воспитанный в хуруле и не испытавший нужды, лишений, горя, недостатка, голода, холода, гелюн не может войти в безвыходное положение человека; наоборот, на нём-то, кажется, более всего он и строит собственное благосостояние. При таких плохих условиях жизни, среди простолюдинов, естественно, развиваются хищнические наклонности к лёгкой наживе. Воровство, достигшее в последнее время в степи грандиозных размеров, ничем другим нельзя объяснить, как бедностью калмыков. Говорят, калмыки крадут по укоренившейся привычке, считая это занятие удовольствием, удальством, своего рода забавою, игрой. Хороша игра, когда она кончается побоями, гласным судом, а подчас и тюрьмой! Крадут от бедности, недостатка, а гелюны не сдерживают хищнических наклонностей простолюдинов.

Если просмотреть статистику воровства, ведущуюся при каждом калмыцком станичном правлении, то просто приходишь в ужас от одних только этих официальных цифр. В одном станичном правлении значится 200 случаев воровства.

Это официальных, а сколько их не заносится?!.. Крадут калмыки и у своих, и у русских в особенности; крадут скот, по преимуществу лошадей, даже из собственных станичных коннозаводств. У некоторых воровство обратилось в промысел; у других оно соединяется с насилием, грабежом, разбойничеством. Отыскать в степи вора почти невозможно; пресечь воровства до тех пор нельзя, пока калмыки окончательно не освоятся с оседлым бытом и земледелием, пока русское просвещение не осветит этих седящих во тьме неведения и заблуждения. Калмыки воруют, мало опасаясь за последствия. Если бы преступление было и открыто, то у него всегда найдётся масса подставных свидетелей, которые под присягой (калмыцкой, разумеется) покажут, что в день совершения воровства известный субъект находился дома, а если свидетелями станут гелюны – то в хуруле и ни на шаг из него не отлучался. Под присягу гелюны приводят заведомо подозрительных личностей, про которых сами же знают, что они воры. Но гелюнам до того мало дела; в этом случае они готовы даже покривить душой, оправдать преступника, надеясь через это получить от него приличное вознаграждение. Гелюны, вообще, в неприятности с народом не входят. Где бы нужно наставить, обличить, убедить, уговорить, гелюн постыдно молчит и созерцает своих бесчисленных Будд. Это от того, что выговор, обличение порождает в народе неприязнь к гелюну; прослывёшь ещё строгим моралистом; а неудовольствие народа для гелюна хуже всего на свете, потому что оно имеет своим следствием умаление доходов. И выходит, таким образом, что калмыцкое жречество вместо того, чтобы посодействовать пресечению воровства, смотрит на него сквозь пальцы, а в иных случаях само становится свидетелем заподозренных личностей. Иногда случается следующее. Калмык, слишком заворовавшийся, чтобы скрыть следы своего существования на свете, является к гелюнам и просит их за приличную плату переменить его старое имя, якобы несчастное, на другое новое – более счастливое. Гелюны совершают обряд перемены имени, и с тех пор калмык разгуливает в степи под новым именем. Русская администрация ищет его по старому имени, а он уж щеголяет под новым. Легко ли разобраться в этой путанице? А есть калмыки, которые переменяют своё имя несколько раз. Если взглянуть на калмыцких жрецов с этой точки, то мы придём к печальному заключению, именно, что жречество не только не влияет благотворно на простолюдинов, но даже окончательно деморализует их. Жрецы не учат простолюдинов, не утверждают их в нравственности, не обличают в пороках, не сдерживают хищнических наклонностей; они умеют только обирать темных несведущих простолюдинов. Но этот-то грязный и тёмный люд, несмотря на всю свою зависимость от гелюнов и калмыцкой аристократии, более всего и подаёт надежду на обращение в христианство. Удивительно! Всегда и везде те люди, которых Апостол Павел называет отребьем мира, всеми попираемым⁴³⁸, становятся первыми приемлющими свет Христов. И Христос Спаситель избрал своих апостолов из простого люда, и все, принявшие первоначально Его учение, были не книжники и фарисеи, а тот люд, который по-калмыцки называется «хара-кюн». И здесь должно случиться то же.

Материалы для истории православно-христианского миссионерства в России

До поступления на Самарскую кафедру настоящего преосвященного Гурия на просвещение местных инородцев вообще, и в частности чуваш, обращалось мало внимания, хотя и принимались меры к просвещению их как со стороны епархиальной власти, так и со стороны местных священников, но не в таких широких размерах и не по такой обширной программе, как в настоящее время. Теперь вся инородческая просветительная деятельность ведётся по системе незабвенного Николая Ивановича Ильминского, а тогда об этой системе и понятия не имели в Самарской епархии, и многие не знали о существовании самого Н.И. Ильминского. Если были попытки просвещать чуваш посредством совершения богослужения по деревням и посредством устной проповеди, то не на понятном родном языке, а на русском, который чуваши понимали очень плохо, а женский пол и совсем не понимал, при том же не во всех чувашских селениях, а только в некоторых.

Начало просвещения чуваш в Самарской епархии восходит к 60 годам настоящего столетия, когда в 1867 году, по ходатайству преосвященного Герасима пред Св. Синодом были открыты миссионерские станы в сёлах: Стюхине и Красном городке, Бугурусланского уезда, и через шесть лет ещё в селе Туарме, Бугульминского уезда. Миссионерами по просвещению чуваш назначены были: в село Стюхино священник Андрей Глинский, в село Красный городок – священник Дмитрий Панормов и в село Туарму – священник Матвий Лепоринский.

Обстоятельства открытия миссионерского стана в Бугульминском уезде против язычников чуваш были следующие:

1) Благочинный II благочиннического округа, Бугульминского уезда, священник Черемшанской крепости Михаил Спиридонов, рапортом от 8 июня 1873 года, за № 186, донёс преосвященному, что священник села Туармы Матвий Лепоринский владеет чувашским языком весьма хорошо. А так как в Бугульминском уезде живёт много язычествующих чуваш и там доселе нет официальных миссионеров, то священник Лепоринский мог бы быть между чувашами небесполезным деятелем тем более, что он, при добром поведении, отличается ревностью о славе Божией. В случае определения его на должность миссионера, переводить его в другое место не предвидится надобности, потому что в районе II округа около 900 душ обоего пола язычествующих; если же миссионерская деятельность его потребует продолжительной отлучки из прихода и за черту округа, то Туарминский приход, как двухштатный, не останется без священника. Самарский Комитет Православного Миссионерского Общества, с назначением Лепоринского миссионером, не может нести излишних расходов на его содержание, потому что он не отчисляется от прихода. Во избежание расходов при разъездах желательно было бы, чтобы Комитет принял на себя, за неимением таковых от духовенства в Бугульминском уездном земском собрании, труд снестись, с кем следует, относительно обеспечения миссионера общественными подводами.

В виду того, что в настоящее время литература ещё недостаточно богата переводами на чувашский язык, кроме псалтири, Евангелия и вопросов при исповеди, переведённых на совершенно непонятный для туземных чувашей язык, никаких руководств, кроме живого слова, при беседах с язычниками пока не нужно.

2) Содержание настоящего рапорта было сообщено на заключение Самарского Комитета Православного Миссионерского Общества, а от благочинного Спиридонова потребованы сведения, много ли и когда священник Лепоринский обратил в христианство язычников из чувашей.

3) Местный миссионерский Комитет в случае открытия миссионерского стана в Бугульминском уезде, признал возможным назначить миссионеру из своих средств до 150 руб. в год, в вознаграждение за труды по миссии. Благочинный же Спиридонов, рапортом от 22 августа 1873 года, за № 231, донёс, что священником Матвеем Лепоринским обращено и окрещено язычников из чуваш: в 1863 году 9 душ мужского пола и 6 женского; в 1864 году 1 женского пола, в 1865 году 7 мужского пола и 6 женского, в 1867 году 1 женского пола; в 1870 году 1 женского пола и в 1873 году 1 женского пола.

На основании вышеизложенного епархиальное начальство в виду настоятельной нужды иметь миссионера в Бугульминском уезде для просвещения язычников из чувашей, священника с. Туармы Матвея Лепоринского определило миссионером в Бугульминском уезде, с назначением ему из средств Комитета жалованья по 150 руб. серебром в год, каковое выдавать ему по третям года с тем, чтобы священник Лепоринский представлял отчёт миссионерский по полугодно. А преосвященный нашёл полезным священника Лепоринского вызвать в г. Самару, в мае месяце для нужного руководства его в новой должности⁴⁴⁰.

Считаем не лишним привести здесь миссионерские отчёты первых миссионеров по просвещению чуваш Самарской епархии, как материалы для истории христианского православного миссионерства в России.

Миссионер 4 стана по обращению язычников, магометан и сектантов в православную веру, учреждённого в селе Стюхине, Бугурусланского уезда, священник Андрей Глинский представил, от 26 декабря 1867 года, Преосвященному отчёт о своей миссионерской деятельности за истекший год, следующего содержания:

«Напутствуемый наставлениями и благословением Вашего Преосвященства на дело проповеди Евангельской между язычниками и магометанами, я прибыл в село Стюхино в конце третьей недели Великого поста. Четвертую неделю я совершал в местном храме службу; говевших было из прихожан чуваш более 150 душ обоего пола. На шестой неделе совершал богослужение в приходской деревне Ганькиной, население коей почти на половину состоит из чувашей язычников. Говевших было немного, около 30 человек, частью потому, что народ в это время был озабочен приготовлением к полевой работе в наступающую весну, частью по равнодушию к вере. Свободное время от службы я посвящал на сближение с чувашами язычниками; читал им Евангелие на чувашском языке. В страстную седмицу совершал богослужение в приходской храме. И так как, по укоренившемуся обычаю, крещёные чуваши, а равно и язычники из них в здешней местности, начинают празднование Святой Пасхи с вечера среды Страстной седмицы и продолжают до четверга светлой недели, то я, будучи отвлекаем службой в это время, отложил беседы о вере с язычниками до времени хода со святыми иконами в святую пасху. Во вторник светлой седмицы я отправился с иконами в д. Ганькину, где в шести домах, после пропетия пасхи, читал, в присутствии гостей язычников, Евангельскую историю на чувашском языке о рождестве Христа Спасителя; непонятное для слушателей объяснял тем, что мы, люди, многого не понимаем в мире; не можем, например прибавить или убавить роста своего, не знаем, что такое наша душа, а между тем не можем сказать того, что у нас её нет, и пр. Если в нас и около нас много есть такого, чего мы не понимаем, то как же можем понять дела Того, Кто сотворил нас, т. е. Бога; стало быть, прежде всего нужно питать доверие к наставнику, который ведёт нас к познанию или усвоению лучших совершенных понятий обо всём. Вот и вы, чуваши, веруете в своих кереметей, ирихов и тюргилей – злых духов, а между тем их вы никогда не видали и не понимаете, что они такое, и пр. Некоторые из более любознательных чуваш, заметно, с большой охотой вслушивались в чтение и объяснение того, что для них казалось непонятным. Были случаи, что сами чуваши просили меня почитать им историю о рождении Христа Спасителя и о Его делах. Нужно заметить, что чтение Евангелия на родном языке производит удивительное впечатление на чувашей. При чтении, всегда бывают между чувашами переговоры по поводу читаемого, свои соображения вслух, пояснения. Жаль только, что Евангелие, которое я имел в руках, издано ещё в 1820 году: перевод его, как я заметил, не точно и не совсем понятно передаёт смысл текста, так что мне постоянно приходилось прерывать чтение и входить в объяснение не только смысла текста, но и самых слов, – что значительно ослабляет интерес чтения. Желательно было бы, для успеха дела, иметь под руками Евангелие на чувашском языке издания г. Золотницкого. Заводил я речь о распространении между чувашами грамотности. Только поддакивают моим словам, но – на самом деле несочувственно относятся к ней; для них была бы только успешная работа – будет и хлеб, будет и довольство в хозяйстве, будет и значение общественное. На их глазах было много примеров, что чувашенин, научившийся грамоте и добравшийся до волостных писарей, или спивался с круга, или бросал свой дом и родных и выселялся в другие общества.

В чувашской деревне Рысайкиной, в коей половину населения составляют язычники, я также ходил со святыми иконами. Евангелие, положенное на молебне⁴⁴¹, читано было мной также на чувашском языке. Чуваши и чувашки, особенно девицы, охотно принимали участие в перенесении св. икон, как из дома в дом, так и в приходский храм. За иконами в праздничных нарядах ходило также много чувашек – язычниц. В летние месяцы, за выбытием всех чуваш (кроме старых и детей) на полевые работы, я занимался исправлением треб и богослужения в своём приходе и устройством хозяйства. 9 июля мной, по предварительном оглашении и научении основным догматам православной веры, просвещена св. крещением язычница д. Рысайкиной, женщина Унеби Таманева, наречённая во святом крещении Ульяной, а по крестном отце – Прохоровой. 12 числа того же месяца, по поручению Епархиального Начальства, ездил в село Натальино, Бугурусланского уезда, для увещания старшины Натальинского Волостного Правления И.В. К-ва.

5 ноября открыл в своём доме бесплатную школу. В неё пока ходят четыре мальчика из чувашских детей. Обучаются дети грамоте по чувашским азбукам звуковой системы, присланным Вашим Преосвященством. Способ обучения грамоте по этой системе очень хорош, потому что дети скоро усвоят себе первые основания грамотности. 20 октября просвещена Св. Крещением ещё одна язычница деревни Рысайкиной, девица Пичислу Ехвинова, наречённая во Св. Крещении Варварой, а по крестном отце – Михайловой. 14 числа января прошлого же года мной просвещено Св. Крещением в деревне Ганькиной из чуваш-язычников три души муж. пола и одна женского»⁴⁴².

Тот же миссионер от 5 марта 1868 года, за № 17, представил Его Преосвященству отчёт о своей миссионерской деятельности за январь и февраль месяцы 1868 года, в котором, между прочим, прописал:

«В январе месяце, частию за болезнью, частию за занятиями по приходу в селе Стюхине, я не мог побывать у чуваш в д. Ганькиной и Рысайкиной. 4–11 февраля, согласно распоряжению Начальства, отлучался в г. Самару, для принятия от Вашего Преосвященства наставлений по деятельности миссионера. Возможность возвратиться к миссии я получил только в начале Великого поста. Отправив богослужение в первую неделю поста в с. Стюхине (говельщиков из чуваш было 4), во вторник утром, на второй неделе я прибыл в деревню Ганькину и основал квартиру и для себя, и для богослужения в доме чувашенина Осипа Алексеева, человека достаточного, но скрытного по характеру. Он с своим семейством не соблюдает постов во весь год, по средам и пяткам есть, как вообще все чуваши, мясную пищу, зимой преимущественно зайчатину, до которой чуваши большие охотники. По мере того, как собирался народ к часам, я вёл беседу с хозяином и некоторыми пришедшими к богослужению. Беседа шла о необходимости соблюдения постов. После часов я, заметив утомление в некоторых, пригласил их присесть и прочитал из „Чуваш кнеге“ историю патриарха Иосифа; чтение это я закончил нравоучением, что Господь прославляет тех, кто переносит скорби с терпением. Перед вечерним богослужением учил собравшихся детей, как изображать на себе крестное знамение и как следует для сего слагать персты. Осмотрел при этом, имеют ли они на себе крестики, и оказалось, что имеют только очень немногие. Поэтому я предложил всем, у кого есть дети, приобрести для последних кресты и отнюдь не дозволять им ходить без оных. После великого повечерия, с хозяином я ходил к чувашину, лет 10 тому назад обратившемуся со своим семейством в магометанство. Имя его Ильдиар Илингин. Я слышал, что одна из его внучек тихонько от семейных вышла прошлым летом в замужество за татарина в д. Керенку, но, не ужившись с другой женой мужа, бежала к отцу своему и будто бы изъявила желание креститься и выйти в замужество за крещённого чувашенина. К несчастию моему, я не застал её дома – она уехала погостить к своей тётке в д. Бакайкину, а дед её Ильдияр, от стыда ли, или по другой какой причине, сказал, что она с мужем своим живёт хорошо и если теперь уехала к тётке, то только потому, что давно с нею не видалась. В среду, после утреннего богослужения и беседы о необходимости соблюдения постов, по крайней мере во дни говения, ходил на дом к язычнику, по имени Слеку. Он человек хороший; давно со мной знаком, и бывал у меня в доме. Прошлой осенью, во время праздников, он виделся со мной в д. Рысайкиной и однажды спросил меня:

– Хорошо ли будет, если я крещусь.

Я сказал: – хорошо.

Он обещал подумать. Теперь, застав его одного дома, я напомнил ему о нашем разговоре. На мои слова он отвечал лаконически: „раздумал“.

– Почему? спросил я.

– Мне не велят креститься. Ты знаешь моего родственника – Елле; он не велит, он обещается, в случае нужды, помочь мне деньгами до 100 руб.; не велит жена, а жить с нею врозь в своём доме не приходится – сам знаешь.

Действительно, язычник Елле человек уже пожилых лет, зажиточный и пользуется почётом у своих односельцев. Мне хотелось поверить слова Слека, и потому, посидев у него немного, я ушёл в свою квартиру с намерением побывать, в свободное время, у Елле.

В четверток у часов чуваш было более, чем в предыдущие богослужения. После часов я убеждал их праздновать Св. Пасху не с вечера среды Страстной недели, а с первого дня Пасхи. Что будет, – одному Богу известно, но чуваши дали слово праздновать Св. Пасху как следует. В этот же день я читал чувашам статью из „Салдалык кнеге“ о взятии г. Казани Иоанном Грозным и статью об осенних чувашских поминках. В пятницу, после богослужения, ходил к язычнику Елле. Он во всём заперся: и креститься Слеку не запрещал и денег не обещал. На возвратном пути от Елле, я встретился с грамотным чувашенином-язычником Саюком и подарил ему две книжки „Селдалык кнеге“ и „Чуваш кнеге“ с тем, чтобы он читал их всякому, кто пожелает слушать. Вечером, после богослужения, чувашенин Степан Матвеев заявил мне, что племянник его Яков Емельянов, крещённый, 20 лет проживает в д. Балыкле в работниках у татарина Непи и не исполняет никаких христианских обязанностей. К этому другой чувашенин Осип Иванов присовокупил, что Яков одевается по-татарски и тюбетейку носит.

– Уж не совращён ли он в магометанство? – спросил я.

– Не знаем, – отвечали они мне.

Вот ещё новое дело, о котором нужно разузнать! – В субботу я читал за обедницей по-чувашски Евангелие⁴⁴³. После обедницы исповедал и причастил запасными Св. Дарами 7 человек больных, окрестил 1 младенца и исповедал 60 человек говельщиков, которым велел в следующий день, рано утром явиться в церковь для принятия Св. Таин. Вечером ходил к крестнику своему Макару Андрееву, живущему вместе с язычниками отцом и братом. Последним я советовал креститься.

– Подумаем, – был ответ.

Наконец, по пути в Стюхино, заезжал в дом новокрещёных чуваш к Афанасию и Павлу Антоновым. Они живут вместе с язычниками матерью и сестрой-девушкой. Последним я предложил креститься. Старуха и слышать не хотела, а сестра отвечала, что она скоро выйдет замуж. 28 февраля я прибыл в д. Рысайкино и остановился в доме церковного старосты Родиона Иванова, человека хотя недостаточного, но кроткого и гостеприимного. Вскоре я заметил, что у младшего сына его Афанасия нет на шее креста и сказал об этом его матери; она немедленно вынула из сундука медный крестик и надела его на сына, говоря, что не наготовится на него крестиков – всё он их теряет. Собрались чуваши, и я им предложил ходить к богослужению эту неделю и говеть. Все согласились. Вечером в этот день, после службы, чувашам я читал на чувашском языке историю патриарха Иосифа. – 29 февраля, после богослужения, чуваши спрашивали меня, когда будут Евдокии, т. е. 1 число марта? Я сказал, что завтра, и при этом объяснил, что такое високосный год; потом учил детей, как следует изображать на себе крестное знамение. 1 марта, по окончании богослужения, я просил чуваш оставить пагубный обычай праздновать Св. Пасху со среды Страстной седмицы. Чуваши дали мне слово праздновать Св. Пасху по-христиански. Думаю, что сдержать своё обещание, имея в виду их расположение ко мне и надзор за ними двух-трёх семейств русских, живущих в д. Рысайкиной. В этот день я узнал, что один мой прихожанин-чувашенин Антон Васильев, вдовый после третьего брака, проживает, с двумя малолетними дочерями в доме вдовы-язычницы, у которой также есть дочь. Я пошёл узнать местожительство Антона, и оказалось, что в избе, где помещается Антон с семьёй своей и хозяйкой, нет и св. иконы, а дети, увидев меня, разбежались. Пригласив к себе в квартиру Антона, я публично сделал ему внушение – оставить квартиру, где он живёт, а вдове-язычнице посоветовал выйти, если пожелает, замуж, для поддержания хозяйства, оставшегося после покойного мужа. 2 марта, после обедницы, я исповедал 126 человек обоего пола и, отпуская по домам, внушил каждому говельщику непременно приехать на завтра в село для принятия Св. Таин. Уже вечером, когда я собирался отправиться домой, пришёл ко мне прихожанин Василий Даниилов и спросил, не слышно ли чего о наборе? Узнать об этом просил его один язычник. Поняв в чём дело, я велел передать язычнику, что если он пожелает принять Св. Крещение в видах освобождения от рекрутства, то пусть приедет сам ко мне на совет. 3 марта, после утрени, я сам прочёл правило съехавшимся говельщикам, за литургией их приобщил Св. Таин и с миром отпустил домой»⁴⁴⁴.

(Продолжение следует)

После смерти Теодора Гармса, в начале 1885 г. в истории миссии наступил новейший, последний период, опять открывшийся затруднениями, кризисами. Эти невзгоды явились, с одной стороны – вследствие разных церковных споров, с другой – вследствие поднявшегося вопроса о выборе преемника Т. Гармсу. Всё угрожало весьма печальными последствиями для миссии. Тем не менее дело кое-как уладилось. Директором миссии был избран сын Т. Гармса Эгмонт. При этом положения общества были снова пересмотрены, причём некоторые, согласно с требованиями времени и опыта, были изменены. Главное же положение – держаться в деле распространения христианства учения евангелическо-лютеранской церкви – осталось в прежней силе. Для облегчения директора назначен был к нему помощник в лице пастора Эпке. Это дало первому возможность произвести так называемую «визитацию», т. е. осмотр, ревизию миссионерских областей общества. На первый раз была избрана Африка, как наиболее нуждавшаяся в ней, в виду неблагоприятных слухов о тамошних миссионерах. По возвращении его между обществом и консисторией государственной ганноверской церкви снова установились дружественные отношения. Та и другая церковь – свободная и государственная – с равным участием стали относиться к предприятиям общества. В начале 1890 г. Эпке скончался, и на его место был избран секретарь общества, пастор Гакциус, поставивший себе целью действовать во всём согласно с директором. В 1892 г. Гармс ездил в Индию для визитации тамошних миссионерских станций. В результате её были некоторые изменения в ведении миссионерского дела. Между прочим, ввиду трудности климата, для поправления здоровья миссионеров была устроена в одной здоровой местности особая станция – санатория Пальмберген. В 1896 г. директор ездил в Африку, где ему предстояла трудная и сложная задача по упорядочению миссионерских предприятий.

Рост германсбургской миссии за всё это время был больше внутреннего характера. Она организовалась, устраивалась внутри себя, в своей внутренней деятельности. Совне же её миссионерские области даже уменьшились, сократились. Из-за церковных недоразумений она потеряла свои станции в Австралии и Новой Зеландии. И в Африке от неё отошли два миссионера и три немецких общины. К большему её огорчению, они там же, по соседству с ней, открыли своё собственное миссионерское дело. И только очень немного в отделившихся от неё пунктах осталось сохранивших ей верность.

Современное состояние Германсбургской миссии, после пятидесятилетнего существования, представляется в следующих цифрах. В её ведении среди зулусов находится 20 станций и 33 отделения с 23 миссионерами, 97 туземными помощниками и 4572 христианами; среди бечуанов 26 станций и 62 отделения с 29 миссионерами, 319 туземными помощниками и 40078 христианами. В Индии в племени телугу она содержит 9 станций, 18 отделений и 4 постоянных проповеднических пункта, с 13 миссионерами, 83 туземными помощниками и 1722 христианами. В её 23 зулусских школах обучалось в конце 1898 г. 712 учеников, в 94 бечуанских – 5374 и наконец в 29 телугусских школах – 142 ученика.

Дома, в Германсбурге, в обоих миссионерских домах-семинариях общества в настоящее время готовятся к миссии 27 воспитанников. Программа их образования сравнительно с прежним временем несколько расширена. Теперь из иностранных языков, кроме английского, ещё изучаются древнегреческий и латинский и, по желанию, еврейский. Последний введён как вспомогательное средство для изучения св. Писания и отцов церкви и более быстрого усвоения африканских языков, на месте службы. Равным образом и время обучения, вместо прежних четырёх лет, растянулось на шесть, а со включением приготовительного года – на целых семь. Все воспитанники распределяются на три курса, считая в каждом по два года⁴⁴⁶.

Всего до настоящего года в германсбургском миссионерском доме получило образование и было выслано на службу 290 воспитанников. Из них 72 отправились в зулусскую миссию, 52 в бечуанскую, 30 в Индию, 37 в Австралию, 5 в Новую Зеландию, 84 в С. Америку, 1 в Бразилию, 1 в юго-западную Африку 1 в Персию, 1 в морскую миссию среди матросов, 6 остались в Германии.

Насколько развилось и расширилось миссионерское дело общества со времени его открытия, показывают также различные учреждения, основанные им в Германсбурге в истекшие 50 лет. Так, кроме уже упомянутых двух миссионерских домов с большим земельным владением при них, уже в первое время были открыты ещё типография, переплётная, книжный склад. Все они выросли теперь до весьма значительных размеров. Земельное владение общества состоит из двух отдельных участков, находящихся по соседству друг с другом. На одном, пожертвованном обществу одним расположенным к миссии лицом, устроена хорошая ферма с полным, живым и мёртвым, инвентарём. Получаемые с неё сельскохозяйственные продукты – хлеб, молоко, масло, овощи, плоды идут на содержание учащихся в доме. На другом участке устроен приют для детей германсбургских миссионеров, где они воспитываются и получают первоначальное образование. Ввиду нездоровости климата миссионеры не держат при себе своих детей, а отсылают их к себе на родину, в Германию, где об них и заботится германсбургское общество. В приюте помещаются одинаково и мальчики и девочки; для приготовления их в средне-учебные заведения в приюте устроено по особой школе – мужской и женской. Переплётная и типография владеют всеми техническими усовершенствованиями для облегчения и ускорения своей работы. Здесь имеется скоропечатная машина, дающая возможность отпечатывать в час от одной до двух тысяч листов. Тут печатаются два собственные журнала общества, учебные книги и пособия, употребляющиеся в его семинарии, а также все разнообразные книги, идущие в просвещаемые им страны. Переплётная снабжена разными прессами, обрезальными машинами, благодаря которым она быстро справляется с обильным материалом, доставляемым ей из типографии. В книжном складе, кроме книг, продаются ещё миссионерские сборные кружки в виде просящего негра с кивающей головой и с надписью: «Я был жалким язычником, а теперь я знаю своего Спасителя и потому прошу всякого: помогите бедным язычникам». Далее нужно назвать обширную литографию, богатую миссионерскую библиотеку, образцовый миссионерский музей и миссионерский зал для разных миссионерских собраний, торжеств, праздников. В музее собраны разные предметы из миссионерских областей общества: из Африки и Индии – предметы, более или менее рисующие естественные природные условия этих стран и нравы, и обычаи населяющих их народов. Тут имеются различные изображения языческих богов, идолы и истуканы, военное оружие – мечи, щиты, копья, стрелы, разные домашние принадлежности, утварь, и проч., из естественных произведений – змеи, скорпионы – конечно, в спирту – черепахи, крокодилы, птицы и звери. Музей даёт ясное представление о тех условиях и обстановке, в которых трудятся германсбургские миссионеры.

Во главе общества стоит директор, который управляет всеми его делами совместно с особым миссионерским комитетом из 14, частью духовных, частью светских, членов. Само же общество, в лице своих членов, высказывает свои мнения и суждения по интересующим его делам миссии или на своих миссионерских праздниках, беседах (Missionsstunde), ежегодных годовых собраниях или в своём печатном органе Hermannsburger Missionsblatt, издающемся с 1854 г. С недавнего времени – с 1898 г. для юношества обществом выпускается ещё особый миссионерский журнал. Из миссионерских праздников с особенной торжественностью проходит годовое собрание общества 21–22 июля, привлекающее к себе тысячи участников.

Несмотря на то, что европейская цивилизация распространяется в Индостане с каждым годом всё шире и шире, несмотря на более или менее успешную христианскую проповедь, касты продолжают существовать и кастовые условности и обязанности крепко держат в своих тисках индусов. Нельзя отрицать того, что вопреки кастовому запрещению иметь дело с иностранцами, индус начинает сходиться ближе с теми миссионерами (протестантскими или католическими), которые живут с ним и проповедуют христианскую веру. Южные индусы выбиваются из-под гнёта своих духовных лиц, которые издавна опутали их сетью всевозможных суеверий, обрядов, постановлений, за которыми индусы не видят сущности своей религии. Но касты браманов, кшатриев (воинов), вайсиев (купцов) и судров существуют и это деление составляет даже одну из главных основ буддийской религии. До сих пор существуют и парии, эти внекастовые люди, к которым все относятся с величайшим презрением и отвращением. Парии не смеют обладать какой-либо собственностью, не могут селиться близко к людям, принадлежащим к кастам.

Нарушение кастовых постановлений считается грехом, а постановлений этих множество, индус не может ни в каком случае своей жизни поступить по своему воззрению – ему всё предписано, все случаи жизни предусмотрены, рассчитаны все его молитвы, все омовения, все движения его духа продиктованы и душа его, поставленная в известные рамки, застыла; в ней развилось равнодушие к религии своей страны, к религии, которая не оживляет, а как бы умерщвляет его дух и не даёт никакой светлой надежды в будущей, загробной жизни.

Подавляющее влияние буддизма отразилось на общем характере индусов. Преобладающей чертой у них является какое-то холодное равнодушие. Вся жизнь представляется индусу сном, иллюзией, у него нет энергии. Западноевропейская цивилизация приобрела себе не мало сторонников в высших кастах индусов, западноевропейская наука и литература заинтересовали молодое поколение Индии, не осталась без влияния и христианская проповедь. Индусы принимают христианство, поступают в коллегии и школы миссионеров, поступают на службу английского правительства и, благодаря этому, кастовая рознь начинает сглаживаться, но нельзя сказать, что касты уничтожаются, они ещё сильны, и буддизм ещё не отжил свой век.

В противоположность южным индусам, начинающим охладевать к буддизму, индусы цейлонские твёрдо его держатся.

Цейлон издавна считался и считается до сих пор сердцем буддийской религии; здесь она сохранилась в своём чистом, первоначальном виде, на этом острове находятся важнейшие буддийские святыни: дерево Будды, храм, где хранится зуб будды, отпечаток его ноги. На этом острове воздвигнуто множество храмов, сюда стекаются поклонники из Бирмы, Сиама, Китая и Японии, здесь жители всегда ревностно стояли за свою веру и сурово противились всякому иностранному вторжению. Первые шаги христианских проповедников были неудачны, всеобщая вражда встретила их, и цейлонцы отстаивали свою религию, как нечто близкое, связанное с их родиной. Это враждебное отношение несколько ослабло с того времени, как Цейлон подпал под власть английского правительства, которое стало относиться безразлично к вероисповеданию туземцев; – с другой стороны намеренное поддерживание духовными лицами суеверий и невежества в народе не могло возбуждать его ревность к буддизму. Можно предположить, что и на Цейлоне, так же, как и на юге Индии охлаждение к буддизму и переход в христианство рано или поздно произойдут постепенно, но в 1880 году главные деятели Теософического Общества полковник Олькотт и г-жа Блаватская посетили Цейлон и открыли целый ряд лекций о буддизме. Эти лекции привлекли массу слушателей и представили им их же религию в новом свете, дали ей новый смысл. Буддисты, видя рвение теософов, начали думать, что Европа сочувствует их религии и предпочитает её христианству. Буддизм начали изучать, как религию будто бы с высоконравственным учением, был составлен (теософами) буддийский календарь, были основаны школы по западноевропейскому образцу, где с детства преподавались основы буддизма, день рождения Будды был сделан праздником и в этот день совершались торжественные процессии. Появилось множество проповедников, собирающих толпы народа и говорящих им о Будде, который в их изображении является каким-то необычайным совершителем чудес, проповеди свои они пересыпают грубыми нападками на христианство.

Возрождение буддизма очевидно и Цейлон крепко держится за свою религию, которой теперь придана философская и даже нравственная окраска. Положим, – это в более образованных слоях общества; народ же по-прежнему невежествен, суеверен, но он подавлен авторитетом духовных лиц, у него не может быть и подъёма религиозного духа. Когда индуса постигает какое-нибудь несчастье он прибегает к авторитету духовного лица и, если оно ему не может помочь, он не борется с несчастьем, и покоряется ему, как роковой необходимости. Индус из простонародья верит всем легендам, которые ему рассказываются о Будде, верит в тёмную, злую силу, ищет от неё защиты у заклинателей духов и всю сущность своей веры полагает в жертвоприношениях и процессиях.

Индус городской, знакомый с европейской цивилизацией отбросил все суеверия, но его философский необуддизм не иное что, как сознательный атеизм: теоретически он признает нравственный закон Будды, но на практике он далёк и от него.

Возрождение буддизма проявляется ещё в основании множества буддийских обществ, члены которых стремятся к изучению буддизма и к деятельности в его духе. Долго ли продержится возродившийся буддизм и увлечение им сказать трудно, но возрождение это составляет в настоящее время одно из очень серьёзных препятствий к распространению христианства на острове. Однако нельзя думать, чтобы потух окончательно луч христианской веры, блеснувший во мраке язычества и невежества на Цейлоне⁴⁴⁷.

– Слухи о судьбе нашей миссии в Пекине.

– Число католических миссионеров и христиан в Китае.

– По-прежнему нет вполне достоверных сведений о судьбе нашей миссии, как и вообще европейцев, запертых в Пекине, а те слухи, которые доходят оттуда нерадостны. Так на днях напечатана запоздалая телеграмма (от 2 июня) из Пекина г. Покатилова на имя Министра Финансов, в которой сказано, что наша Православная миссия сожжена, так как в виду невозможности ослабить отряд, охраняющий посольства, её нельзя было защищать. Но о судьбе миссионеров ничего не сказано – живы ли они или убиты?

– По имеющимся в Ватикане официальным сведениям, в настоящее время в Китае имеется 759 католических миссионеров, 409 католических духовных лиц из крещёных китайцев и до 532.448 китайцев-католиков. В Китае 3.930 католических церквей и часовен, 49 духовных семинарий и 2.913 католических школ.

(Продолжение)

...ходятся ещё в состоянии устроения. Это надобно сказать и о главном, центральном стане миссии, который постепенно, с каждым годом приобретает вид зарождающегося миссионерского монастыря и с этой стороны является учреждением особенно симпатичным. Число послушников в нынешнем году здесь колебалось от 15 до 18 человек. Те же постоянные молитвы, общие трапезы с неукоснительным чтением житий святых, распределения послушаний, коемуждо по силе, составляли отличительную черту жизни стана, и в отчётном, как и в прошлом году. Приходящие и обращаемые ко спасению степняки-киргизы поселялись среди наличных послушников и за всё время своего пребывания втягивались в монотонную для светских, но отрадную для иноков жизнь. Большею частию учителями прозелитов являлись послушники, с большой охотой, любовью и терпением обучавшие киргиз молитвам и первоначальным сведениям о вере православной. Здесь нельзя не отметить того обстоятельства, которое невольно обращает на себя внимание, что киргизы, во дни оглашения жившие в стане, изъявляли горячее желание и по принятии св. крещения поступить на житье в центральный стан и жить в нём в качестве послушников. Так нравится, – приходится им по душе строй монастырской жизни. Печать благоустройства носят также станы Преображенский (бывший Буконский) и Тумарашский (бывший Больше-Нарымский). Особенностью этих станов, составляющей их завидное преимущество пред другими станами, служит то, что в них новокрещёные сгруппированы и теперь группируются на особо отведённой земле, в отдельные посёлки, центром которых служит храм Божий, быв поставлены под ближайшее непосредственное пастырское влияние и руководство миссионеров. Не подлежит сомнению, что именно такая, и только такая организация миссионерских станов, может гарантировать всем без исключения нашим миссиям прочность достигаемых ими веропроповеднических результатов, но тут является препятствие в виде так называемого земельного вопроса, по отношению к которому пока допускаются в отдельных лишь некоторых случаях благоприятные миссии и новокрещённым инородцам разрешения в виде особых исключений...

Деятельность в отчётном году киргизских миссионеров в своих конечных результатах выразилась в присоединении к православной церкви трёх новых членов из язычества и шестидесяти трёх из магометанства. Наибольшее число крещений инородцев было совершено в станах: Центральном (19 крещений) и Больше-Нарымском (12 крещений).

В районе киргизской миссии в отчётном году находилось 9 школ, из коих четыре содержались на средства Миссионерского Общества, а остальные пять – на средства Сибирского Казачьего ведомства. Во всех означенных школах обучалось 207 мальчиков и 65 девочек, всего 272. При миссионерских станах Центральном и Преображенском существуют приюты для инородческих детей. В целях миссионерских эти приюты представляются совершенно необходимым учреждением и потому постепенно заводятся и при других станах миссии.

Енисейская миссия может быть разделена на две отдельные миссии: Минусинскую и Туруханскую, которые не только разделены одна от другой 3.000 вёрст расстояния, но и резко отличаются по составу инородческого народонаселения, языку, складу его жизни и также по характеру деятельности в них миссионеров.

1) В Минусинской миссии числится 8 миссионерских приходов: Усть-Абаканский, Синявинский, Усть-Фыркальский, Аскызский, Усть-Есинский, Верхне-Усинский, Божье-Озерский и Покровский (Чебаки), из них первые шесть – Минусинского уезда, а последние два, почти смежные с первыми – Ачинского уезда.

Все означенные приходы населены инородцами Тюркского племени, известными под названием «татар», которые разделяются на такое множество племён, что почти каждый миссионерский приход заключает в своих пределах особое племя, а иногда два и более. Все почти инородцы означенных приходов уже просвещены светом Христовой веры, и некрещёные составляют весьма редкое явление.

Но, однако же, этих крещённых инородцев нельзя ещё назвать истинными христианами. Они ещё не могут вполне освободиться от прежних языческих религиозных воззрений, верований и освящённых веками обычаев. Так, хотя шаманство, как религиозный культ, потеряло свою прежнюю силу, но тем не менее инородцы нередко и в настоящее время обращаются к шаманству и, в случае болезни кого-либо из близких, приглашают шаманов, как врачевателей всяких недугов, умолить Бога об отогнании шайтана (лукавого), который, по их верованию, во время болезни овладевает человеком, причём в то же время обращаются и к священникам с просьбой помолиться за них.

Очень низок уровень и их нравственной жизни. Ввиду этого печального религиозно-нравственного состояния инородцев, миссионеры стараются укреплять и развивать среди них семена веры Христовой. Они посещают улусы своих приходов, и в этом объезде улусов заключается самая тяжесть их миссионерской службы. При значительном пространстве инородческих приходов, которые нередко доходят до 3.000 квадратных вёрст и при разбросанности улусов, число которых доходит в приходах до 65, миссионеры употребляют на разъезды до 3 месяцев в разное время года.

Мерами, необходимыми для поднятия религиозного и нравственного уровня инородцев, миссионеры считают: умножение школ, распространение грамотности, построение часовен в более населённых улусах, в которых в настоящее время приходится ограничиваться только молебствиями в домах инородцев и совершением таинства крещения, но нет возможности совершать Божественную Литургию, которой многие инородцы, по отдалённости их жительства от приходского храма и молитвенных домов, никогда не слыхали. Разбросанность улусов, отдалённость их от храма и вследствие сего редкое сравнительно общение с ними пастыря – довольно сильные причины медленного роста инородцев в религиозно-нравственной жизни.

2) В Туруханской миссии числится 6 приходов: Туруханский, Верхне-Инбатский, Тазовский, Дудинский, Хатангский и Ессейский. Все эти приходы населены инородцами-тунгусами, юраками, долганами, якутами и самоедами. Не обращённых в христианство между ними имеется ещё очень значительное количество, причём весьма многие ещё сильно упорствуют в язычестве, особенно тунгусы, но точно цифру необращённых в христианство, по причине кочевого образа жизни инородцев, определить нельзя. Шаманство между ними ещё весьма сильно, в особенности между юраками и тунгусами. Среди обращённых в христианство инородцев также ещё сильны остатки язычества.

Причинами, неблагоприятствующими развитию религиозно-нравственной жизни инородцев Туруханского края, нужно признать

1) незначительное число храмов и молитвенных домов, при громадных пространствах приходов, разбросанных на целые тысячи вёрст;

2) кочевой образ жизни инородцев, почему туруханские пастыри – миссионеры видят значительную часть своих прихожан редко и на короткое время и последние редко пользуются их наставлениями и нравственным воздействием;

3) незнание большинством миссионеров языка туземцев, – это обстоятельство, если не служит помехой в миссионерской деятельности минусинских миссионеров, так как их прихожане почти все понимают русский язык, служит большим затруднением для миссионеров турханских, так как турханские инородцы русского языка почти не знают; наконец,

4) неблагоприятно влияют на развитие религиозно-нравственной жизни инородцев русские поселенцы и пробирающиеся в этот край русские торговцы, которые, злоупотребляя доверием, простотой и малоразвитостью инородцев, развивают в них недоверчивость, особенно гибельную по отношению к миссионерам, скрытность и другие пороки.

Служба туруханских миссионеров, сравнительно со службой Минусинских миссионеров, несравненно тяжелее. Непроходимая тундра в летнее время и отсутствие всяких переправ через многочисленные реки и речки делают невозможным общение пастырей с прихожанами в это время года. Поэтому, только с ноября по февраль открывается возможность миссионерам объезжать свои приходы. Эти объезды обыкновенно продолжаются месяца 1,5, а иногда и более. Запасшись провизией и дровами, отправляется в путь миссионер на своём «болке» (местный зимний экипаж), снабжённом железной печкой. При постоянных пургах, когда на два шага не видно бывает оленей, среди безбрежных равнин тундры, в утлом болке, как в маленькой шлюпке среди океана, за сотни вёрст кругом не имея ни одного дымного чума, при роковой опасности «закружать» (закружиться, ходить около одного места) и без вести погибнуть вместе со скотом, выбившимся из последних сил, или стоять на одном месте в ожидании, когда стихнет пурга, дующая иногда по нескольку дней сряду, и быть занесённым снегом и сравненным с окружающей тундрой, или же, и без пурги, при 40–60 градусах морозов по Реомюру, когда массивные части экипажа ломаются как прутики, когда всякая вещь на морозе, неосторожно взятая голой рукой, жжёт, как раскалённое добела железо – при указанных сейчас условиях путешествия Туруханских миссионеров не только трудны, но и в высшей степени рискованны для здоровья и жизни. Главным предметом деятельности миссионеров во время их разъездов было: поучение инородцев, совершение богослужений, совершение таинств крещения, исповеди, причащения, браковенчания, напутствование больных, отпевание умерших, совершение разных других христианских треб, по просьбе инородцев. Плоды этой деятельности миссионеров ещё очень незначительны, но всё же, по замечанию их, христианская вера с каждым годом приобретает всё более и более влияния на инородцев этого отдалённого края. Школьное дело во всех означенных миссионерских приходах находится в неудовлетворительном положении. На 30.000 населения в 8 приходах Минусинского и Ачинского уездов имеется только восемь школ, а на весь Туруханский край имеется всего только четыре школы (в г. Туруханске, миссионерская в Туруханском монастыре и в с. с. Верхне-Инбатском и Дудинском). Увеличение числа школ в этих приходах, несомненно, в значительной степени способствовало бы искоренению между инородцами прежних языческих суеверий и лучшему усвоению истин христианства.

Личный состав миссии, деятельность миссионеров и её результаты в отчётном году. Инородческий пансион в Обдорске. Рыболовная артель при означенном пансионе в лето 1899 года. Инородческий пансион при образцовой школе Тобольской Духовной Семинарии. Переводческая деятельность Обдорской миссии.

В пределах Тобольской епархии действует Обдорская миссия. Личный состав её следующий: исправляющий должность настоятеля миссии иеромонах Иринарх, его помощники: иеромонах Василий и священник Иоанн Егоров, диакон на вакансии штатного псаломщика Николай Карпов, исправляющие должность псаломщиков Иоанн Наумов и Иоанн Попов и сверхштатный псаломщик Мартемьян Мартемьянов.

В отчётном году Обдорскими миссионерами совершено 9 поездок по юртам оседлого и стойбищам кочевого инородческого населения. Поездки к оседлым инородцам, как более частые и совершаемые систематически, без сомнения, оказывают благотворное на них влияние, хотя уровень религиозно-нравственной жизни как оседлых, так и, в особенности, кочевых инородцев вообще остаётся очень невысоким. И это потому, что пастыри-миссионеры не более одного раза в год имеют физическую возможность посетить инородческие зимние кочевья, да и то далеко не всё; передвижная жизнь самоедов положительно не позволяет видеть их всех, говорить со всеми, беседовать и многие поэтому не видят священников годами. К глубокому прискорбию, надобно ещё отметить тот факт, что и русские, и зырянские купцы и промышленники, в меркантильных расчётах спаивая инородцев водкой, сильно стесняют деятельность миссионеров во время их и без того редких посещений кочевой паствы. Все оо. миссионеры единогласно утверждают, что в тех зимних стойбищах кочевников, куда понаехали кочевники – промышленники, инородцы находятся в такой степени опьянения, что и речи не может быть о проповеди, беседах и проч.

Деятельность миссии, собственно, в Обдорске если не так широка и разнообразна, как вне его, то во всяком случае более плодотворна. Это не подлежит никакому сомнению уже по одному тому, что во время разъездов беседы оо. миссионеров с инородцами могли быть лишь кратковременны и не сложны, тогда как в Обдорске они более продолжительны и систематичны. Главным образом в Обдорске производятся оглашение в истинах св. православной веры, преимущественно в Обдорске инородцы получают нравственное удовлетворение в простых запросах их религиозно-нравственной жизни.

В отчётном году просвещено св. крещением взрослых инородцев 21 человек, из коих 20 были крещены за время с января по июль и в ярмарочное время (в декабре) один инородец. По сравнению с 1898 г. число просвещённых упало на семь человек. Это объясняется тем обстоятельством, что в большинстве случаев крестятся самоеды-оленеводы, перекочёвка которых к Обдорску находится в зависимости от времени установления зимы; продолжительная же осень истекшего года задержала приезд кочевников до января 1900 года.

Обдорский инородческий пансион, открытый в феврале 1898 года для детей остяцкого и самоедского происхождения с преподаванием на родных наречиях учеников, ныне оканчивает второй год своего существования. Открытый едва при пяти учениках, пансион к концу второго года существования имеет уже 22 ученика и случаев привода учеников, по личной инициативе родителей, было восемь. Осенью двое учеников по просьбе родителей были отпускаемы в юрты на побывку и назад они вернулись даже раньше срока.

В состав служащих Обдорского инородческого пансиона входили: священник Иоанн Егоров, как заведующий обучением и содержанием учеников с жалованьем в 220 руб. в год и сверхштатный псаломщик Мартиниан Мартемьянов, как надзиратель и учитель ручного труда, с жалованьем в 144 руб. в год. Кроме того, состоит в качестве сторожа пансиона отец учеников братьев Ядончу, остяк Феодор Ядончу с платой 8 руб. в зиму на готовом содержании.

Заметив, что ученики пансиона, часто посещая церковь, запоминают и поют в пансионе, иногда коверкая слова, довольно большие фразы, из слышанных ими церковных песнопений, священник И. Егоров решил написать чин литургии для учеников пансиона с возможными подстрочными переводами слов на остяцкий язык.

Из предположенных свящ. Егоровым к составлению на остяцком языке первой и второй книги для чтения, первой и второй книги по закону Божию, задачника и руководства по арифметике, в настоящее время готовы: Ветхий Завет, заключающий в себе 21 статью и первая книга для чтения из 18 статей. Эти две книги с кратким молитвенником, брошюрой первоначальных христианских знаний, словом на Пасху и Рождество, с тремя остяцкими сказками Альквиста составляют весь материал для чтения и обучения.

Инородческий пансион в Обдорске, научая учеников чтению и письму, доселе не давал ученикам никаких, кроме вязания сетей, практических занятий и навыков. Чтобы придать обучению детей какой-либо практический интерес, священник Иоанн Егоров, стоящий во главе инородческого пансиона, ходатайствовал пред Тобольским Епархиальным Комитетом Миссионерского Общества об устройстве летней рыболовной артели для учеников миссионерской школы. Тобольский Комитет Миссионерского Общества, соглашаясь в принципе с проектом о. Егорова, заведение рыболовной артели при инородческом пансионе в Обдорске дозволил, в виде опыта, организовать в лето 1899 года, на каковой предмет и отпустил 150 руб. из сумм Комитета, назначенных по смете на содержание пансиона; заведывание артелью поручено главным образом псаломщику Попову, под наблюдением о. Егорова, а также и прочих членов миссии. Священник Иоанн Егоров, получив разрешение и субсидию в 150 руб., снял в аренду на лето свободный в то время песок «Тар-Вайнуй», приблизительно в 150 вёрст ниже Обдорска, и сформировал из 8 учеников, оставшихся в пансионе на лето, состав артели. На арендованном песке был поставлен дом для летнего помещения состава артели, сарай для соления рыбы и кухня. Был также куплен каюк, поднимающий до 500 пуд. груза, лодки, якоря, невода и бочки разной величины для соления рыбы. Всего расхода было произведено на 1.106 руб. 50 коп. В работах артели участвовали добровольно в свободное от миссионерских разъездов время псаломщики миссии Иоанн Попов и Мартиниан Мартемьянов. Первого числа июня месяца, тотчас по вскрытии вод Оби, весь состав артели, во главе с организатором, отбыл из Обдорска на рыболовный песок. Ученики пансиона помещались в доме со священником Иоанном Егоровым; большую часть дня проводили под открытым небом. Тут они пели утреннюю и вечернюю молитвы и молитвы пред обедом и после обеда, тут они обедали и пили чай, тут работали и играли. Двое старших учеников, принимая участие в неводьбе со священником и псаломщиками, по словам отчёта миссии, чувствовали себя особенно хорошо. Они как бы гордились своим положением, своим участием в такой артели. Прочие ученики также принимали участие в работах, оказывая мелкие услуги. Только в средине лета, когда улов рыбы почти прекратился, ученики были посажены за повторительные классные занятия. Для этой цели в помещении артели были сделаны две парты-скамейки, за которыми дети и проводили по часу в день. В воскресные и праздничные дни была совершаема утреня и литургия в деревянной складной палатке, с разрешения Комитета построенной для употребления при разъездах миссионеров. В жаркие дни ученикам разрешено было купаться в отведённом для этой цели удобном месте.

По отзыву организатора артели, место попалось не богатое рыбой, и потому улов был незначительный – рыбы продано на сумму 441 руб. 94 коп. Выключая эту цифру, дохода из затраченных 1.106 руб. 50 коп. получается недобор в 664 руб. 66 коп., из них 563 руб. 19 к. находятся в имуществе и постройке, а 100 руб. 97 к., разделённых на учеников пансиона в виде их пая, составляют чистый убыток. За энергию и понесённые о. Егоровым тяжёлые физические труды по рыбному делу, им же проектированному, Тобольский Комитет Миссионерского Общества выразил одобрение и благодарность.

Инородческий пансион при образцовой школе Тобольской духовной семинарии помещался в нижнем этаже здания Знаменского мужского монастыря, в котором помещается и сама школа. Здесь пансион занимал пять просторных и светлых комнат, которые пансиону с 1891 года предоставлены монастырём бесплатно.

Попечителем и ближайшим руководителем инородческого пансиона в отчётном году состоял о. ректор семинарии, протоиерей П.Д. Головин, а воспитателем – младший учитель школы, студент семинарии Антонин Виноградов, оставивший в мае месяце службу за назначением на священническое место.

В 1898/1899 учебном году детей в инородческом пансионе было 16, из коих 11 остяков, 2 зырянина и 3 русских, при чём один из последних сирота, уроженец низового края. Русские мальчики приняты были в предыдущие годы, с целью приготовления их для служения на севере. Все воспитанники пансиона обучались в образцовой школе, где распределены были таким образом: 6 – в старшем отделении второго класса, 1 – в младшем отделении того же класса и 9 – в первом классе.

Учебное дело в пансионе поставлено было согласно требованиям программы двухклассных церковно-приходских школ и велось с достаточным успехом.

Кроме того, чтобы дети-инородцы не забывали свой родной язык, а русские знакомились с ним в целях будущей их просветительной деятельности в северном крае, требовалось, чтобы воспитанники-инородцы в рекреационное время разговаривали между собой на своём наречии, для чего при пансионе существует особый учитель-практикант, знающий остяцкий и зырянский языки. Таковым в отчётном году состоял бывший воспитанник Обдорской церковно-приходской школы Тимофей Рочев. Кроме практических упражнений в разговорной речи с инородцами Рочев обучал всех воспитанников остяцкому языку по азбуке священника Егорова.

Трое из остяцких мальчиков, окончивших курс учения в начале текущего учебного года, вернулись снова в пансион с целью практического приготовления в образцовой школе к учительской деятельности. В настоящее время они через чтение методических руководств по предметам школьного обучения и путём непосредственного участия в занятиях в школе, под руководством учащих, всесторонне знакомятся с ведением дела обучения. Вместе с этим все они достаточно ознакомились с переплётным ремеслом, ежедневно, по очереди, посещая в рабочее время переплётную мастерскую при типографии епархиального Братства; с начала же 1900 года имеют обучаться столярному ремеслу у одного из Тобольских мастеровых.

В заключение надобно сказать и о переводческой деятельности Обдорской миссии. Иеромонахом Василием в отчётном году переведены на остяцкий и самоедский языки 5 глав Евангелия Мф., молебен св. Николаю и 7 поучений. Означенные переводы, по журнальному постановлению Тобольского Комитета, препровождены на предварительное рассмотрение и заключение знающих инородческие наречия священников – с. Мужи – В. Миловского, с. Сосвинского – В. Молокова и с. Щекурьинского о. Герасимова, но отзывов их в Комитет ещё не поступало. Знаток остяцкого и самоедского языка, священник Иоанн Егоров, кроме упомянутых выше трудов его, в отчётном году составил азбуку самоедского языка, которая Комитетом рассмотрена, одобрена и напечатана в достаточном количестве экземпляров в Братской типографии.

Чукотская миссия и её деятельность в отчётном году

В Якутской епархии все приходы миссионерские, так как вся деятельность их сосредоточена преимущественно среди инородческого населения, разбросанного на громадные пространства и живущего за десятки и даже сотни вёрст от своих церквей. Приходское духовенство для совершения среди инородческого населения христианских треб и укрепления его в истинах св. веры и правилах христианской нравственности разъезжает по своим районам раз-два в год на сотни и даже тысячи вёрст. Кроме приходского духовенства, на поприще миссионерства трудятся ещё так называемые «походные священники» и члены чукотской миссии. Походных священников в Якутской епархии четыре. Один из походных священников о. Иоанн Попов проживает в Якутске. Он заведует тунгусами 7 кангаласских родов, кочующими по р. р. Алдану, Амге и их притокам. В минувшем году о. Иоанн с 13 июня по 15 июля посетил тунгусов, кочующих в верховьях р. Амги, на расстоянии 1.000 в. от Якутска. Приобщил св. Таин 225 тунгусов, окрестил младенцев 87, браков повенчал 15, отпел умерших 24 чел. Кроме обычных требоисправлений, о. Иоанн вёл с тунгусами приличные случаю беседы на якутском языке, так как все тунгусы его района отлично говорят по-якутски. Тунгусы, по словам о. Иоанна, выражают полное и непритворное уважение к священнику. Все христианские требы они исполняют с большой охотой и благоговением.

Другой из походных Священников – Иеромонах Парфений живёт на юго-восток от Якутска за 1000 вер., в сторону Охотского моря. Он заведует тунгусами и частию якутами Оймяконского улуса. В течение минувшего года о. Парфений для исполнения христианских треб сделал всего пути до 1.300 вёр., совершая переезды по безлюдным пространствам от 60 до 100 в., ночуя под открытым небом, на снегу, при трескучих зим них морозах. Переезды были очень затруднительны, при бездорожье и глубоких снегах. Третий походный священник о. Александр Попов проживает в Вилюйском округе, при Угулятской церкви, за 950 вер. от Якутска. Он, при своих разъездах, достигает урочищ Туруханского края, Енисейской епархии. В начале минувшего года, с 23 января по 12 февраля, посетил дальних якутов и тунгусов; последние ведут бродячий образ жизни, за небольшими исключениями. В эту поездку им сделано вперёд и обратно 1.270 в.; переезды совершались при глубоких снегах. Есть якуты и тунгусы его района, которые находятся от церкви на расстоянии от 300–1.000 в. и среди них, особенно в отдалённых захолустных пунктах, ещё крепко держится шаманство, находя поддержку и покровительство со стороны влиятельных между инородцами лиц.

Четвёртый из походных священников, о. Александр Попов, проживает в Ср. Колымске, за 2800 в. от Якутска. Он заведует ламутами, тунгусами и, отчасти, якутами Колымского округа. В отчётном году им сделано всего пути до 3,5 тысяч вёрст. В течение отчётного года им исповедано и приобщено св. Таин 652 челов., из них 30 прокажённых, окрещено младенцев 60, совершено браков 13, отпето 28 умерших, из них двое прокажённых.

Личный состав Чукотской миссии в отчётном году был тот же, что и в 1898 г., а именно: 3 миссионера и 3 псаломщика. Настоятель чукотской миссии, иеромонах Виктор имеет постоянное местожительство в Нижне-Колымске. Он в 1898 г. с 27 января по 13 апреля, за отсутствием миссионеров – Иеромонаха Венедикта и о. Петелина, которые находились в пределах Анадырского округа, Владивостокской епархии, посетил чукчей западной тундры, между реками Колымой, Алазеей и Индигиркой, сделав пути вперёд и обратно, приблизительно до 2300 вер. Все чукчи, посещённые им, были уже крещёные. Не видя долгое время миссионера, они, сообщает о. Виктор, очень были обрадованы приездом миссионера, просили его провести у них лишних два-три дня, в которые он, по совершении у них христианских требоисправлений, пользуясь их расположением, вёл с ними в доступной форме беседы об истинах христианской религии и правилах христианской нравственности.

Миссионер Сен-Кельского стана иеромонах Венедикт закончил 6 марта минувшего года своё продолжительное и трудное путешествие, начавшееся ещё с 12 ноября 1896 года, на северо-восточную оконечность азиатского материка к Берингову проливу, к Носовым Чукчам.

Утомлённый долгим и трудным путешествием, иеромонах Венедикт остался для отдыха в Анадырском округе, в селе Маркове, куда он прибыл 7 марта 1898 года. Отсюда 28 октября 1898 года о. Венедикт направился в Нижне-Колымск с двумя проводниками на собаках в две нарты. Спутником его отсюда был и Чукотский миссионер Эламбальского стана, священник Михаил Петелин, проживавший в летние месяцы в Анадырском округе. О. Михаил ехал на собаках же в две нарты с одним проводником. Путь из Маркова в Колымск, по совету проводников и других опытных лиц, был избран, в видах объезда горных перевалов, вместо прямого, кратчайшего, более окружный, но зато более, по их предположениям, удобный. Путь – вверх по реке Анадыри и её притокам, а затем спуск к верховьям реки Малого Анюя, – приток реки Колымы, – и по нему через Островное и посёлок Пантелеиху в Нижне-Колымск. Провизии на 5 человек и для 38 собак было взято, приблизительно, дней на 25, с таким расчётом, что если и не хватит, то можно будет запастись в пути у чукчей и ламутов, кочующих в этих пределах. В верховьях реки Анадыри и её притоках изредка встречались ламуты и чукчи, переезжавшие из Колымского округа в Анадырский для закупа там необходимых припасов. Затем, с продолжением пути, такие встречи стали реже, а запас провизии истощался и путникам дневную порцию приходилось сокращать до minimum’а и быть впроголодь. 2 декабря спустились на реку Малый Анюй. 6 декабря случайно напали на след кочевавших чукчей и ламутов и только 8 числа подъехали к их стану. Здесь миссио-