№ 15. Август. Книжка 1

Указ Его Императорского Величества, Самодержца Всероссийского, из Святейшего Правительствующего Синода, Синодальному Члену, Преосвященному Владимиру, Митрополиту Московскому и Коломенскому, Свято-Троицкой Сергиевой Лавры Священно-Архимандриту.

По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод слушали: предложение Г. Исполняющего обязанности Синодального Обер-Прокурора, от 10 сего июля за № 4983, о том,

1) что, по представлении Г. Синодальным Обер-Прокурором на Высочайшее благовоззрение Августейшей Покровительницы Православного Миссионерского Общества Государыни Императрицы Марии Феодоровны об определении Святейшего Синода от 21 апреля / 8 мая 1900 года за № 1574-а, о разрешении названному Обществу принять под своё покровительство Американскую православную миссию, последовало, в 19 день минувшего июня, Высочайшее Её Величества на сие соизволение, и

2) что на всеподданнейшем по настоящему делу докладе Его Императорскому Величеству Государю Императору, в 8 день текущего июля, благоугодно было собственноручно начертать: «Согласен». И, по справке, приказали: Приняв к сведению настоящее предложение об изъяснённом в оном Высочайшем Его Императорского Величества соизволения уведомить указами Ваше Преосвященство и Преосвященного Алеутского, а редакциям Церковных Ведомостей и Правительственного Вестника, для напечатания во всеобщее известие, сообщить по принятому порядку. Июля 28 дня 1900 года. № 5266.

Предметом занятий педагогического совета курсов служили главным образом вопросы, касающиеся учебно-воспитательной деятельности курсов.

По окончании переводных экзаменов, в конце учебного года, педагогическим советом курсов для практического изучения языка и быта инородцев были командированы: Николай Шемелин в Астраханскую губернию к астраханским калмыкам, Василий Глоба в Ставропольскую губернию и Область Войска Донского к тамошним калмыкам и Пётр Ильин в деревню Кульбаш, Казанского уезда, к татарам.

Занятия преподавателей состояли в преподавании слушателям курсов каждым своей науки.

А именно – в отчётном году было преподано:

1) По Св. Писанию. Под руководством преподавателя А. Вознесенского были прочитаны с надлежащим истолкованием неудобопонятных мест следующие книги Ветхого Завета: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие, кн. Иисуса Навина, кн. Иова, Псалтирь, Притчи Соломоновы, Екклезиаст, кн. Пророков – Исаии, Иеремии и Иезекииля. При чтении и истолковании названных книг преимущественное внимание обращалось на те места их, которые отмечены в программе по Св. Писанию для духовных семинарий.

2) По Богословской энциклопедии:

а) на татарском отделении курсов преподавателем М. Машановым изложено христианское нравоучение параллельно с нравоучением магометанства и выяснено превосходство первого пред последним.

б) На монгольском отделении преподавателем священником И. Поповым – пройдён отдел о христианском нравоучении с показанием превосходства христианского нравоучения пред нравоучением буддизма.

3) По практическому Богословию. Наблюдателем курсов Архим. Палладием для слушателей 1 курса изложено учение о богослужении: дано подробное изъяснение богослужения в его изменяемых и неизменяемых частях, при постоянном практическом ознакомлении с церковным уставом и терминологией богослужебных книг. Слушателям второго курса сообщены важнейшие сведения из церковного права, а именно: о составе церковного общества, о церковном управлении в древней церкви и России, о церковном законодательстве, о правилах апостольских и вселенских и поместных соборов.

4) По церковной истории наблюдателем курсов Архимандритом Палладием слушателям первого года изложен курс общей церковной истории до разделения церкви, а слушателям второго года – очерк истории русской церкви в Синодальный период, при чём особое внимание было обращено на историю распространения христианства и историю подвижничества.

5) По истории и обличению мухаммеданства преподавателем М. Машановым изложено догматическое учение ислама с его опровержением.

6) По этнографии татарских племён – преподавателем протоиереем Евфимием Маловым слушателям первого и второго курса (совместно) изложены сведения из этнографии казанских татар, при этом всегда сообщались те или другие факты об обращениях инородцев к христианской вере.

7) По арабскому языку преподавателем М. Машановым со слушателями первого года изучена грамматика и переведены некоторые места из Корана; со слушателями второго года переводилась книга Пиргили. Кроме того, слушатели в разговорном арабском языке упражнялись с практикантами П. Жузе и П. Ахмеровым.

8) По татарскому языку преподавателем протоиереем Евфимием Маловым слушателям первого года прочитан сначала очерк татарской грамматики, а потом они ознакомлены с мухаммеданским букварём. При чтении этого букваря объяснялись всегда грамматические формы татарского языка. Кроме того, переведены десять глав из Евангелия от Матфея по изданию Г. Залемана. Со слушателями второго года переведено всё Евангелие от Матфея по изданию Казем-Бека, при чём повторялись грамматические и синтаксические правила языка. Кроме того, слушатели упражнялись в разговорном татарском языке с практикантом священником Тимофеем Егоровым.

9) По истории и обличению ламайства преподавателем священником И. Поповым изложено: История ламаизма в Тибете, учение ламаизма о мирах и их обитателях, о мировых переворотах, о буддах, о путях спасения; нравственное учение ламаизма, о ламайской иерархии, монастырях и ламайских идолослужениях.

10) По истории миссии среди монгольских племён преподавателем И. Ястребовым изложена история распространения христианства среди сибирских инородцев от покорения Сибири до настоящего времени; деятельность современных инородческих миссий: калмыцкой, бурятской, амурской, якутской, туруханской, алтайской, обдорской и сургутской; современное религиозно-нравственное состояние крещёных инородцев и усвоение ими русской христианской культуры.

11) По монгольскому языку преподавателем священником И. Поповым изложена этимология и синтаксис монгольского языка и переведено несколько глав из Евангелия от Иоанна.

12) По калмыцкому языку преподавателем И. Ястребовым на первом курсе изложены этимология и синтаксис калмыцкого языка и переведено пять глав Евангелия от Матфея и «История калмыцких ханов», изд. А. Позднеева; второму курсу изложены правила монголо-калмыцкого стихосложения и переведено житие и чудеса святителя Николая, и космологическая буддийская книга Иэртэмчиин-толи (зеркало мира). Кроме того, с тем же преподавателем слушатели курсов упражнялись в разговорном калмыцком языке.

13) Сверх этих обязательных предметов слушателям курсов, применительно к их миссионерской подготовке, Преосвященным Антонием, ректором академии, был изложен необязательный курс пастырского богословия. Предметами чтений по пастырскому богословию в минувшем году были: о приготовлении к пастырскому служению и о пастырской деятельности; о внутренней духовной жизни самого пастыря, об исповеди, проповеди и богослужении.

В целях наилучшего усвоения преподаваемых предметов некоторыми преподавателями были предлагаемы курсантам темы для классных и домашних письменных работ, а по предмету практического богословия требовалось от них составление проповедей и произношение их.

Кроме своих прямых (преподавательских) обязанностей некоторые из преподавателей несли в отчётном году ещё особые побочные обязанности. Так, проф. М. Машанов заведовал библиотекой миссионерских курсов, а священник И. Попов состоял делопроизводителем курсов.

Согласно требованию устава миссионерских курсов (§§ 83 и 96), занятия слушателей курсов состояли в неопустительном посещении уроков и в ежедневном приготовлении работ, задаваемых на дом, в составлении сочинений и проповедей и в сдаче переводных и выпускных экзаменов.

Экзамены были производимы особо для того составленными комиссиями из преподавателей курсов, при чём на некоторых из них присутствовали Его Высокопреосвященство Высокопреосвященнейший Арсений, Архиепископ Казанский и Свияжский и Преосвященные Антоний епископ Чистопольский и Иоанн епископ Чебоксарский.

По окончании экзаменов педагогический совет курсов, рассмотрев ведомости об успехах и поведении курсистов, постановил: слушателей первого года, за исключением Вениамина Гизетуллина и диакона Ильи Кашалувы, оставленных по малоуспешности на повторительный курс, и иеродиакона Мефодия, не державшего экзамена по калмыцкому языку, перевести на второй курс, а слушателей второго года, кроме не державшего по болезни экзаменов иеродиакона Василия, считать окончившими курс.

Кроме обязанностей собственно учебных, слушателями курсов, согласно требованиям устава (гл. 11), исполняемы были ещё особые обязанности и послушания религиозно-нравственного характера. Говоря вообще, жизнь курсистов по возможности устроялась так, чтобы она всегда носила строго-церковный характер. От курсистов требовалось строгое исполнение установленных православной церковью постов и непременное исполнение христианского долга исповеди и св. причастия в пост Рождественский, а также в первую и страстную седмицы Великого поста. В дни воскресные и праздничные курсисты неопустительно должны были присутствовать при всех церковных богослужениях. Сверх этого, разделившись на чреды, курсисты ежедневно до начала уроков присутствовали на литургиях, совершаемых в монастырском храме, участвуя в клиросном пении и чтении и исправляя служебные обязанности в алтаре. Утренние и вечерние молитвы ежедневно были совершаемы под надзором и руководством наблюдателя курсов по уставу монастырскому.

Все курсисты обязаны были носить установленную духовную одежду. Замена духовной одежды светской вменялась в нетерпимый проступок, как доказательство пренебрежительного отношения к своему званию.

Выход курсистов, живущих в миссионерском общежитии, за стены монастыря позднее шести часов вечера, а в праздничные дни до литургии, допускался с разрешения наблюдателя лишь в случаях исключительных.

Нравственное и дисциплинарное состояние слушателей курсов в истекшем году в общем было удовлетворительно. Особо выдающихся проступков, грубо нарушающих нравственные и дисциплинарные требования – не наблюдались. Поведение курсистов за отчётный год отмечено баллом (5), за исключением четвертых слушателей, получивших балл четыре (4).

В смысле показателя религиозно-нравственной настроенности слушателей курсов нельзя не указать здесь на бывшие в отчётном году случаи пострижения их в монашество. Таковых пострижений в минувшем году было три. А именно пострижены – слушатель второго года Пётр Александров с именем Платона, и первого курса – Владимир Васильев с именем Валентина и Василий Оконешников с именем Алексия.

В случаях заболевания слушатели курсов, на основании § 64 уст., пользовались медицинской помощью у академического врача и, если то было необходимо по роду и степени заболевания, помещались в академической больнице.

В общем состояние здоровья слушателей курсов в отчётном году было удовлетворительно. Всех случаев, в которых слушатели обращались за советом и помощью в академическую больницу, было в отчётном году 100.

На основании § 85 уст. слушатели миссионерских курсов пользовались как академической фундаментальной библиотекой, так и предоставленной в пользование⁴⁸⁸ библиотекой православного миссионерского общества. Собственной библиотеки, достаточной для удовлетворения учёных и учебных нужд курсов, последние пока не имеют. Главное содержание собственной библиотеки, образовавшейся за последние два года отдельного от академии существования курсов, составляют учебные пособия и несколько книг, принесённых в дар авторами их. Только в отчётном году, кроме приобретения учебных пособий, было положено, так сказать, начало весьма ценному приобретению богатой миссионерской библиотеки О.М. Ковалевского. Но за неимением достаточных средств приобретена для курсов только незначительная часть этой библиотеки; остальная большая часть её приобретена местной духовной академией.

Академической библиотекой слушатели курсов пользовались в свободные от урочных занятий утренние часы, а миссионерской библиотекой, находящейся в самом помещении курсов, и в утренние, и в послеобеденные часы по особому расписанию. Последняя библиотека в отчётном году состояла в заведывании преподавателя курсов, э. о. профессора академии М. Машанова.

«Долгое время, – говорит Гольцигер, – по аналогии с иудейством, господствовало ложное воззрение, что в древнейший период ислама для записывания назначался будто бы исключительно и единственно Коран, – хадис же должен был употребляться наряду с ним, только как устное учение, о записи которого первоначально не заботились⁴⁹⁰. При более же внимательном исследовании хадиса, подобная мысль оказалась неверной, – что доказал известный немецкий учёный ориенталист Шпренгер. Он в своём сочинении „о сущности преданий у арабов“, напечатанном в 1856 году, предложил множество данных, опровергающих господствовавшее мнение о хадисе, как исключительно устном предании. Такой взгляд, помимо европейских учёных, находил себе приверженцев и среди мусульман.

Запись хадиса началась очень рано. Из повествований от первых времён ислама видно, что даже сам пророк Мухаммед записывал внекоранические положения и что, с другой стороны, очень рано стали обозначать письменно внекоранические выражения основателя ислама. Есть мнение, что ещё современники Мухаммеда начали запись выражений пророка⁴⁹¹. Абу-Гурайра говорит: „никто не может лучше меня повторить за пророком хадис, пусть это будет Абдаллах-бен-Амр-бен-аль-Ази, хотя этот записывал, а я нет“»⁴⁹². Такое известие показывает, что уже в древнейшее время выражения пророка были записываемы. Однако, за неимением достаточных данных, нельзя доказать, что в конце первого века гиджры хадис был изложен письменно. Во время Загри предание сохранялось в отдельных записях – тетрадях. Сам Загри записывал предания на своих жёлтых сапогах и потом воспроизводил их с ясностью⁴⁹³. О нём рассказывается, что он всегда был окружён массой книг и за ними забывал и семью, и друзей⁴⁹⁴. Что же это были за книги? Вероятнее всего – это были сборники отдельных выражений, сборники, – принадлежащие к различным временам мусульманства и сохраняемые для частного употребления⁴⁹⁵.

История преданий мусульманских свидетельствует, что записывание хадиса имело и своих врагов. Противодействие записыванию хадисов было следствием позднее явившихся предрассудков. Абдуль-Ррахман бен-хармаля-аль-Аслями⁴⁹⁶, мог записать предания только тогда, когда заручился разрешением на это от учителя своего – Саида-бен-аль-Мусайяба. Причиной записывания было то обстоятельство, что Абдуль-Ррахман, при плохой памяти, не способен был буквально запомнить слышанное. Отсюда можно бы думать, что записывание хадиса было допускаемо только в особых исключительных случаях. Но «учёные традиционалисты в это и позднейшее время, избегавшие книг и бумаги», всегда представляются лишь исключениями.

Итак, уже в первые моменты жизни ислама явилось различие мнений о том, сохранять ли хадис только в памяти, или же неизменно записывать его. Спор этот восходит далеко раньше того времени, когда уже явились критически проверенные сборники преданий, завоевавшие себе значение канонического текста. В ходу и употреблении был, очевидно, и тот, и другой способ сохранения преданий и обучения им⁴⁹⁷. В то время, когда шейхи пользовались, при обучении преданиям, своими тетрадями⁴⁹⁸, были люди, которые предпочитали древний способ (устный) обучения преданиям. Таким образом явилось два противоположных взгляда, и последователи их старались защищать свой взгляд преданными от самого пророка выражениями. Одна сторона уверяет, будто пророк сказал: «ничего не записывайте от меня, за исключением Корана, а кто что записал, уничтожь». С другой стороны, от Абдаллаха-бен-Омара идёт такое предание. Омар спрашивал пророка: «должен-ли я наложить цепи на науку?» и пророк отвечал утвердительно. На вопрос же: «что под этим следует разуметь?» – ответил, что разумеет письменное изложение её. Ещё замечательнее следующее предание. Хаммад-бен-Саляма рассказывает, что дед его – Амр бен-Шайяб спрашивал пророка: «должен ли он записывать всё, что слышит от него?» Пророк ответил утвердительно. «Говоришь ли ты это в гневе или в весёлом юморе?» Пророк подтвердил и это, заметив, что «он во всех своих состояниях говорит только истину». Абу-Гурайра передаёт, что один из ансаров сидел у пророка и слушал его сообщения, но не был в состоянии запомнить слышанное, и когда стал жаловаться на это пророку, то последний сказал: «призови себе на помощь свою правую руку» и сделал при этом движение, употребляемое при письме. Шииты приводили выражение Хасана бен-Али, в котором рекомендуется письменное сохранение изречений пророка.

Противники записывания хадиса выражают опасение, что пророческое слово, заключённое в книгах, изложено не с подобающей ему честью. На этом основании, говорят они, писание таких книг лучше запретить. Кроме этого аргумента приводили ещё многие другие. Особенно оригинален из них следующий. Ислам, – рассуждали противники записывания хадиса, – мог бы оказаться в той же опасности, как и предыдущие религии, т. е., иудейство и христианство, которые (будто бы!) забыли своего Бога и обратились к книгам своих учёных. Подобным же образом, – заключают они, – и хадис в позднейшие времена мог бы принести вред Корану. Так было положено начало борьбы защитников записи хадиса и противников её.

От приведения оснований из жизни пророка они обратились к менее важному способу доказательства своих мнений – сочинению сентенций и эпиграмм. И та, и другая партия имела своё основное положение, которое уже потом дополнялось и развивалось дальше. У защитников записи хадиса господствовали изречения: «погибла та наука, которая не записана»; «сохранённое в памяти – преходяще, а записанное – продолжительно». Учёному традиционалисту Аль-Шааби приписывают выражение: «лучший распространитель преданий есть написанная книга»; а Имаму Ахмад-бен-Ханбаль влагают в уста следующие два изречения: «распространяй предания только по написанному тексту», «книга передаёт вернее всего». За выражениями отдельных лиц последовали целые рассказы, в которых разъясняется и иллюстрируется мысль о том, какой опасности подвергалась бы верность текста хадиса, и какие изменения и прибавления к ним могли бы произойти, если бы сохранение и распространение их предоставить только памяти и устному пересказу⁴⁹⁹.

Противники записывания хадиса сентенциям защитников его противопоставляли свои сентенции и рассказы, которые рекомендуют исключительно устное распространение хадиса. Вот одно повествование, касающееся вышеупомянутого Шааби. Шааби слушает хадис от халифа Габдуль-Малика и спрашивает у него позволения записать его. Но Малик даёт ему следующий ответ: «мы – общество, которое никогда ничего не должно записывать». От третьего столетия гиджры имеется мнение о предпочтении устного хранения хадиса. Современник аль-Бухари и Муслима – Абу-Гали-аль-Ба̀сри предпочитает тех мужей, которые «с ревностью и напряжением смотрят на своё ухо, как на чернильницу, а на своё сердце, как на записную тетрадь; тогда как исследователи науки ничему другому не учатся, как только тому, что увековечено в книгах». В 4 столетии Абу-Саад-Габдуль-Рахман говорит: «ты должен в сердце сохранять, а не в книгах собирать; так как опасны те друзья, которые уничтожают их, вода затопляет их, огонь уничтожает, мышь пожирает, вор крадёт». Наконец, в VI веке историк из Дамаска Абуль-Хазим, ум. в 571 г., рекомендует устное распространение преданий: «мой друг! ревностно стремись получить предания, и от мужей – непосредственно без пропуска. Получай их не из письменных источников, чтобы они не были поражены болезнью испорченного текста». В мухаммеданской учёной истории встречаются примеры устного сохранения преданий⁵⁰⁰. Так, кади из Мосула Абу-Бекр-Мухаммед бен-Омар-Темими, ум. в 335 г., знал на память тексты не менее 200.000 преданий. При таком способе сохранения хадиса прежде много обращали внимания на скрупулёзную верность текста⁵⁰¹. С течением же времени стали забывать об этом и стали придерживаться более содержания преданий, чем мёртвого слова, отсюда само собой явилась свобода в передаче. Защитники такой свободы ссылались в этом случае на слова одного мусульманского учёного: «если я вам говорю, что я передаю так, как слышал, то не понимайте этого буквально: я разумею только смысл»⁵⁰². Постепенное накопление материала преданий, естественно, не давало возможности долгое время требовать обязательно буквальной верности при передаче хадиса. IV век гиджры констатирует тот факт, что большинство, довольствуясь воспроизведением содержания хадиса, относилось свободно к сохранению точности его текста. Абуль-Ляйс-аль-Самарканди, ум. в 383 г., склоняется на сторону либерального взгляда. Очевидно, последний взгляд получил в это время значение. Что же касается людей, которые были хранителями хадиса и знали, кроме текста, пунктуально и цепь иснада, то они были очень редки. Последним представителем в таком роде называют Омара-ибн-Гата, андалузского учёного, родом из Хетива, умершего в 609 году гиджры. Так постепенно подготовлялась почва для признания необходимости письменного сохранения хадиса. И, действительно, это мнение скоро восторжествовало. На запись хадиса стали смотреть, как на благочестивый акт. Вскоре же начали устанавливаться для записи и нормы, в которых ярко видно направление религиозной мысли мухаммедан.

(Продолжение следует)

Чтобы освежиться, обновиться и запастись свежими силами, я нынешним летом предпринял поездку в Европейскую Россию. Главная цель моя при этом была та, чтобы побывать на родине в Казанской губернии, и помолиться у могил моих родителей и сродников, умерших два года тому назад. Мне хотелось ещё посетить некоторых благотворителей и поблагодарить их лично за их помощь и пожертвования на постройку церкви и других зданий во вверенном мне стане. Преосвященный наш Григорий сочувственно отнёсся к моей просьбе и разрешил мне четырёхмесячный отпуск. По пути я остановился в Уфе, был в здании Оренбургского мусульманского духовного собрания, познакомился с его составом и правлением, хотел повидать муфтия, но, к сожалению, его не застал в городе.

3 июня я был уже на родине в крещено-татарском селе Шеморбашах, Казанской губернии. Два года тому назад (1897 г.), когда истекло уже пять лет моей службы в миссии, я мысленно радовался скорому свиданию с родителями, тогда ещё живыми. Но не суждено было мне свидеться с ними! В этот год начались постройки в новом селе Преображенском под моим наблюдением, так что отлучиться было невозможно ни на один день. Эти постройки продолжались и в 1898 году. Окончились постройки, вот свободен я, но, увы, моим мечтам не суждено было сбыться; летом 1897 г. не стало моих родных, умерших в один год: отец, мать и воспитавший меня брат. И теперь я приехал в свои родные поля не радоваться и веселиться, а плакать и молиться.

Скажу несколько слов о моей родине. Село Шеморбаш состоит из крещёных татар и русских. Теперь есть церковь и благоустроенная школа. Прежде жители были мало просвещены, а теперь – неузнаваемы: ко храму Божьему усердны, большинство грамотные, чистоплотные, вежливые. 6 июня, в день Св. Троицы служил в храме местный приходский священник о. Василий Кибяков из крещёных татар. Служба совершалась торжественно и благоговейно. Среди немногих русских в храме, здесь и там, пестрели головные уборы крещено-татарок. Священник читал поучение на русском языке по книге, а по-татарски прямо произнёс без книги и очень искусно и вразумительно. Мне передавали, что так же делается инородческими священниками во всех крещено-татарских приходах. Я слышал одобрительные отзывы от неграмотных стариков крещёных татар, которые прежде не слыхали не только проповеди, но не знали и о существовании двунадесятых праздников христианских. Дело просвещения инородцев пошло вперёд. Это меня очень обрадовало. Этот факт ещё раз подтверждает действительность и полезность системы инородческого просвещения, выработанной покойным Н.И. Ильминским. Много сделано в Казанском крае, но много ещё дела и впереди. По пути в Казань я заехал в крещено-татарскую деревню Ташкирмень, где я был учителем. Но, к прискорбию, узнал, что там нет церкви и по сие время, а деревня чуть ли не в 200 дворов, жители инородцы, требующие воспитания и учения со стороны церкви.

Приехал я в родную Казань, где учился. Посетил своих наставников и профессоров. Побывал в родных мне учебных заведениях: Крещено-татарской школе, Инородческой учительской семинарии, на миссионерских курсах в Духовной Академии. Везде я радовался, вспоминая прошлое счастливое время учения. Но не было уже в живых учредителей наших инородческих школ и наших просветителей Н.И. Ильминского и священника о. Василия Тимофеева; помолился на могилах их. Да упокоит Господь души их в светлых райских обителях!

Затем я посетил Москву и Петербург. В Москве я прожил полтора месяца, и постарался побывать везде и осмотреть все достопримечательности Москвы. Кремль с его святынями, соборы и храмы, где почивают великие угодники и чудотворцы, дворцы, палаты, с их богатствами, музеи – всё это оставило в сердце моём неизгладимое впечатление. В окрестностях Москвы посетил: Троице-Сергиеву Лавру, Гефсиманский скит, Вифанию и др. Во время продолжительного пребывания в Москве я пользовался даровой квартирой в школьном здании при канцелярии совета миссионерского общества, благодаря сердечному участию глубокочтимого протоиерея о. А.В. Никольского, за что приношу ему глубокую благодарность.

Посетил я и многих благотворителей, оказавших нам помощь при постройке церкви, чтобы поблагодарить их лично. Слава Богу, везде меня принимали благосклонно, расспрашивали о делах и положении миссии. Навсегда останутся для меня памятными часы, проведённые в беседе с московскими священниками. Они великие патриоты; когда рассказываешь им о делах своей отдалённой миссии, они слушают с напряженным вниманием, радуясь её успехам, и скорбя её печалями, как бы всё это касалось их собственной паствы.

В С.-Петербурге я прожил три недели. Успел осмотреть дворцы, государственные учреждения, учебные заведения, соборы, лавру, фабрики, заводы, реки, каналы, мосты, библиотеки и пр. Представлялся некоторым высокопоставленным лицам, в том числе: Обер-Прокурору Св. Синода К.П. Победоносцеву, С.-Петербургскому Митрополиту Высокопреосвященнейшему Антонию и о. Иоанну Кронштадтскому. Эти лица приняли меня благосклонно, и оказали мне денежное пособие на издание книги сборника моих записок за 7 лет моей службы, которая уже напечатана, за что приношу им глубокую благодарность.

14 июля я удостоился присутствовать в Петропавловском Соборе при отпевании и погребении тела в Бозе почившего Цесаревича Георгия Александровича, где я удостоился возносить молитвы вместе с присутствующими о упокоении новопреставленного Наследника, а для меня, в частности, и благотворителя нашего, приславшего в 1897 году от своих щедрот на постройку храма сто рублей. Да соделает его Господь из Наследника царства земного, Наследником царства небесного, вечного!

18 июля, в воскресенье, имел счастие участвовать в соборном служении ранней литургии вместе с о. Иоанном Сергиевым в Кронштадтском Андреевском соборе. Жена и дети приобщились св. Тайн от рук самого достоуважаемого о. Иоанна.

Велика пастырская деятельность этого выдающегося современного служителя церкви, жизнь которого представляет высокопоучительный пример христианской любви, смирения и высокого самоотвержения. Все знают о. Иоанна.

Обратный путь держал через Курск, Киев и Воронеж.

В Курске молился пред чудотворной Курской иконой Знамения Пресвятой Богородицы, которая среди разрушений от взрыва осталась совершенно невредимою. Это было 8 марта 1898 года.

По поручению начальника Киргизской миссии я заказал копию с этой чудотворной иконы для домовой церкви центрального стана Киргизской миссии в Заречной Слободке г. Семипалатинска.

Предстательством Царицы Небесной да подкрепит Господь немощные силы наши к обращению не ведущих Христова учения.

По пути заехал в г. Чернигов поклониться новоявленному чудотворцу Феодосию Черниговскому.

В Киеве Бог привёл побывать в Лавре с её пещерами, Аскольдовой Могиле, Военном Соборе, Михайловском монастыре, Св. Софии, Владимирском соборе, церквах св. Андрея Первозванного, Десятинной, Киево-Братском монастыре, духовной академии, у нагорного памятника св. Владимиру и у места крещения киевлян в 988 году.

Киев, с многочисленными златоглавыми церквами и монастырями, древнейшими памятниками первых веков христианства среди русских, вызывает в душе какое-то невыразимое чувство и невольно мыслями переносишься далеко ко временам св. Равноапостольного Владимира с его славной дружиной и преподобных Антония и Феодосия Печерских Чудотворцев. Тут всё дивно и трогательно!

Обратно я ехал через Воронеж, где Господь сподобил поклониться мощам Св. Митрофана Воронежского Чудотворца. Затем путь мой лежал через Саратов, Пермь, Омск и Семипалатинск.

Домой я благополучно вернулся 29 сентября. Слава Богу!

Эта поездка принесла мне много пользы. Я обновился, освежился и запасся свежими силами. Познакомился со многими нужными и добрыми людьми, выслушал их мудрые советы, коими они обещали не оставлять и на будущее время.

Некоторые обещали помочь и материально. Так один Саратовский купец С.И. Иванов пожертвовал сто рублей на нужды одного из новокрещёных киргизов, восприемником которого он пожелал быть.

По возвращении домой я вступил в обычную колею миссионерской жизни. Сначала принял и осмотрел постройки, производившиеся в моё отсутствие. В моё отсутствие устроена сторожка при церкви, производилась внутренняя окраска церкви, оградки и причтовых домов.

Новокрещёные соскучились обо мне. Целый день толпились около меня и моей квартиры: и старые, и малые, мужчины и женщины. Я их всех наделил крестиками, взятыми из Боголюбской часовни в Москве, книжками и поминаниями для записи о здравии и о упокоении, пожертвованными Московским священником о. Иоанном Бухаревым. В первое воскресенье после литургии, купил им мяса и устроил общую трапезу по случаю благополучного моего возвращения. Во время обеда пелись церковные песнопения, а я рассказывал о своём путешествии; новокрещёные были в восторге, что я так много объехал, много видел и много слышал. Особенно их интересовали события, касающиеся Царствующего Дома, описание дворцов и монастырей.

Немного оглядевшись, я 19 октября выехал с проповедью в степь. Приехал в аул Наизанбая из рода Чанов. Киргизы со мной поздоровались, приветствовали с приездом и задали мне неожиданно такие вопросы: «каким образом ты опять вернулся сюда? оправдался ли пред начальством? дали ли тебе право крестить киргизов или теперь запретили?». По некотором рассуждении я скоро понял значение их слов. Со дня поступления в миссию я никуда не выезжал, а нынче предпринял довольно дальнее и продолжительное путешествие в Россию и это случилось вскоре после перенесения миссионерского стана в степь и устройства там церкви. Вот киргизы и татары в моё отсутствие и распространили слух, будто бы я крестил киргизов вопреки закона, устроил среди Киргизской степи церковь самовольно, без позволения начальства: «степь-де киргизская, а потому не должно быть тут и церкви», и будто бы меня немедленно вызвали в Петербург, чтобы судить за такие беззакония. Я убедил их, что ничего подобного не было, ездил я по собственному желанию сначала на родину, а потом побывал и поклонился святыням Российским и что моё возвращение служит явным опровержением таких невероятных слухов. После этого один наивный впечатлительный киргиз не удержался и громко сказал: «ну, если так и ты прав, то теперь купай знай нашего брата!» – т. е. крести больше. Недоразумение киргизов относительно права крещения, представленного мне, скоро рассеяно было самым делом: 13 октября крещена была киргизка Кулуджунской волости Кураган, наречённая Марией.

Занятие членов миссии состояло:

1) в совершении Богослужения в храме,

2) в проповеди слова Божия с церковной кафедры и при требоисправлениях;

3) во внебогослужебных собеседованиях в храме и во время миссионерских поездок по селениям;

4) в нарочитой беседе с магометанами и в проповеди слова Божия в их аулах и юртах и

5) в благотворительности бедным новокрещёным.

В Буконском стане два попечительства: Буконское и Преображенское. В Буконском попечительстве в приходе было 282 рубля, израсходовано на дела благотворительности 75 руб. в остатке 207 руб.

В Преображенском попечительстве в приходе было 1.016 руб., израсходовано на дела благотворительности 992 руб., в остатке 24 руб. В Преображенской миссионерской школе обучалось 19 мальчиков и 3 девочки, всего 22 человека. В миссионерском приюте содержалось 9 мальчиков-сирот. В течение постов было говевших 543 души обоего пола. Браков повенчано 16, отпето умерших 26.

Крещено младенцев христианских родителей 54, из магометанства 2 и иудейства 1 всего 3 души. По обязанностям службы сделано поездок приблизительно на 1.500 вёрст.

В своём отчёте за май и июнь месяцы⁵⁰⁵, о. Глинский пишет:

«Продолжая свои посильные труды в деле проповеди Слова Божия в среде чуваш язычников, в период прошедших месяцев – мая и июня, я ограничивался собственно своим приходом, именно деревнями Ганькиной и Рысайкиной. 13 мая я был в последней деревне. Сюда пригласил меня казённый крестьянин Прокопий Григорьев, для исповеди и Св. причастия больного сына его Евфима. В доме его было много народу и преимущественно женщин чувашек, как крещёных, так и язычниц. Мужчин почти не было – все они были в поле на работах. Больной лежал на лавке; женщины то и дело подходили к нему, смотрели пульс и объясняли, по биению его, причину болезни. Пользуясь благоприятным случаем и расположением к себе чувашей, я сказал, что по нашему христианскому понятию всякая болезнь и даже смерть дело не случайное: как жизнь, так и смерть от нашего Создателя зависят. Бывает так, что болезни, немощи посылаются нам в наказание за нашу дурную жизнь, за грехи наши. Чтобы Господь Бог простил нам грехи, нужно впредь не грешить, а в содеянных грехах покаяться. Господь милостив – нужно просить Его помощи и, раскаявшись, дать обещание вперёд жить как закон Божий велит. Для покаяния во грехах установлена исповедь.

Приготовив таким образом больного к таинствам, я его исповедал и затем причастил. Больной был в сильном жару и изнеможении. Я посоветовал приложить к ногам его горчичники. (Нужно заметить, что чуваши, и крещённые и язычники, показывая своих больных, даже младенцев всегда просят меня пощупать у больного пульс и потом спрашивают, умрёт он или останется жив)⁵⁰⁶. По поводу моего совета поставить больному горчичники, одна язычница спросила меня, чем можно излечить её больного мужа. (Он страдает падучей болезнью). Я объяснил, что падучая болезнь, и при том застарелая (как было в данном случае) трудно поддаётся лечению, что муж её мёртвый, потому что не верует в истинного Бога, сильного врачевать немощи тех, кто обращается к Нему с верой.

Многие из присутствовавших не поняли моей речи относительно смерти, и потому засмеялись. Одна чувашка даже сказала: „когда мёртвый? Он иногда работает, бывает – и покалачивает свою жену!“ Опять многие засмеялись. Я объяснил, что смерть бывает двоякая: смерть тела и смерть души. Кто не верует в Бога, тот мёртв духовно. Чувашка обещала поговорить с мужем о том, чтобы прибегнуть за помощию к Богу и просить от него исцеления от падучей болезни.

14 мая я был в дер. Ганькиной в доме язычника Митрофана. У него две жены⁵⁰⁷. Пользуясь отсутствием мужа, я спрашивал женщин, можно ли мирно и счастливо жить двум жёнам при одном муже? Ответ был: можно. Мне было, однако, известно, что одна из жён Митрофана недовольна своим мужем, и потому я сказал недовольной, что если бы она знала нашу русскую православную веру, то давно бы приняла её и таким образом избавилась бы от тягостной жизни, какую она ведёт и про которую знают все. – „Креститься? – сказала она; – я крестилась бы, но боюсь, что некому меня кормить и поить будет после; нищей жить не хочется, их и так много“. Пред праздником Св. Троицы в четверток, который у чуваш называется семиком и составляет для них праздник, я был опять в д. Ганькиной с проповедью Слова Божия.

В праздник Троицы и на последней неделе пред постом свв. апостолов Петра и Павла я был дома и занимался исправлением богослужения и треб, по преимуществу браков, которые у чуваш обыкновенно совершаются в это время. В один из этих дней пришёл ко мне в дом Ганькинский язычник, известный Слек, дал 10 к. и просил меня на них купить восковых свеч и поставить их в нашем храме пред иконой Божией Матери, для того, чтобы она даровала как ему, так и его семейству здравие. Обещаясь исполнить его просьбу, я ему сказал, что если он верует в Бога, Которого почитает наша русская семья, и во Святых Его – наших молитвенников и предстателей пред Богом, то принял бы крещение, что милость Божию невозможно купить за деньги или свечи, что она даруется только верующему в Бога. А то и выходит, что чуваши только во время нужды как бы выкупаются из беды, а по миновании её остаются опять теми же неверующими, какими были отцы их и деды. Вскоре после Слека приезжала ко мне ещё одна язычница из д. Рысайкиной с той же целью и привезла 19 коп.

27 мая я был в дер. Рысайкиной у язычника Ермошки⁵⁰⁸, человека состоятельного и довольно бойкого. На предложение моё принять православную веру он мне отвечал: „Я давно знаю, что русская вера хороша, не в пример лучше чувашской, но менять последнюю я всё-таки не буду; наша вера – наследие отцов и дедов. И что хорошего будет, продолжал он, если я и семейство моё, после принятия крещения, будем жить по-старому по прежней вере! Будет один грех только. По закону, который писан в ваших книгах, чуваши и старокрещены ещё не привыкли жить, а мы и подавно, если примем вашу веру. И они и мы всегда будем чувашами“.

28 мая в той же деревне был у чувашей – Иштеряка, Ехвина и других. Все они ласковы, словоохотливы, не прочь побеседовать о спасении своей души, но тяжелы на дело и исполнение, когда речь коснётся до принятия веры православной.

14 июня я опять ездил в д. Рысайкину. В квартиру мою в это время приходила та чувашка язычница, у которой муж нездоров падучею, и объявила мне, что она уже больше с мужем жить не будет, что общество уже развело её с ним. Я отвечал ей, что входить в её семейные дела мне нет никакого основания, так как она не христианка, и живёт по своим языческим обычаям. Она отвечала, что прежде нежели решиться принять крещение, ей нужно посоветоваться с братом, который живёт в дер. Ганькиной. Вероятно, брат ей отсоветовал принять православную веру, потому что впоследствии заявила мне, что она выходит замуж за язычника, проживающего в д. Новоякушкиной.

23 июня, в пятницу, я опять был в д. Ганькиной. Чуваши как-то холодно отнеслись ко мне; были несловоохотливы, отговариваясь недосугом по поводу полевых работ; некоторые даже прятались. Поведение их мне показалось странным, потому что раньше они всегда относились ко мне с доверием и уважением, сами охотно приходили на совет и беседу. Причину такой холодности я узнал впоследствии. Оказалось, что из Чистопольского уезда, Казанской губернии, лежащего в смежности с нашею местностью, в наши чувашские деревни приезжала чувашка ворожея, которая, будто бы, как бурятские шаманы, имеет сношение с духами, знает прошедшее и будущее; лечит болезни, отгоняет духов, которые вредят благосостоянию человека. Эта женщина была принята нашими чувашами; ворожила им, делала наговоры и заклинания. Чуваши, разумеется, верили ей во всём.

Слышно, что женщина дома, отправляясь в Казанскую губернию, повезла с собой много хлеба и денег. Нужно позаботиться обнаружить обман этой самозванки пред доверчивыми чувашами – простяками и вывести их из заблуждения»⁵⁰⁹.

Из приведённых отчётов (следующие отчёты не печатались) видно, что священник о. Глинский трудился над просвещением чуваш кроме своего Стюхинского прихода ещё и прихода села Микушкина, в состав которого входили деревни: Ново-Ганькино, Ганькино-Матак и Мало-Микушкино. (В настоящее время первые две деревни составляют особый приход). Беседы он вёл на чувашском языке и при этом пользовался Евангелием, переведенным на чувашский язык в 1820 г. и книгами «Сюльдалык кнеге» и «Чуваш кнеге», переведёнными в шестидесятых годах настоящего столетия г. Золотницким. При таких весьма скудных пособиях невозможно было, конечно, ожидать особо благоприятных результатов, тем более, что эти переводы были сделаны не вполне удачно и понятно для чуваш, как первые опыты, особенно Евангелие, которое было переведено с славянского языка буквально, дословно. «А чтобы книги (инородческие) как можно яснее и легче понимались инородцами, говорит Н.И. Ильминский, нужно изложить их на чистом разговорном языке, не только в отдельных словах и грамматическом сочинении и расположении слов, но и в логической постановке мыслей, по возможности приближенной к простонародному люду»⁵¹⁰. В упомянутых же книгах эти качества отсутствовали, посему они не могли удовлетворять религиозной потребности чуваш и не могли производить на них того влияния какое производят переводы последнего времени, сделанные на чисто народном наречии. Тем не менее и первые переводы, хотя и не вполне удовлетворительные, по свидетельству о. Глинского, производили на чуваш удивительное впечатление.

Сколько времени трудился о. Глинский над просвещением чуваш и получал ли он какое-либо вознаграждение за свой миссионерский труд за неимением сведений в местных Епархиальных Ведомостях, трудно сказать. Из сведений о состоянии миссии в Самарской епархии за 1871 год видно, что священник Глинский вёл собеседования в деревнях Старо-Ганькиной, Ново-Ганькиной и Рысайкиной.

Священник села Красного Городка Бугурусланского уезда, Дмитрий Панормов совершал миссионерские поездки по деревням Старо-Якушкино и Ново-Якушкино, населённые большею частью язычниками. Предметом собеседований с язычниками Ново-Якушкинскими было учение о религии христианской в сопоставлении её с язычеством, учение об основателе истинной церкви на земле, о цели пришествия Господа на землю, о богодарованных средствах ко спасению рода человеческого... и о будущей жизни, которую наследуют одни истинные Христовы последователи. В заключение бесед язычники-чуваши не раз говорили миссионеру о. Панормову: «кто знает? может быть кто из нас и примет веру крещёную? Мы подумаем».

В деревне Старо-Якушкине особенное внимание миссионера обращал на себя глава язычества Алексей Сергеев, человек богатый, приветливый, рассудительный и гостеприимный. В доме его в переднем углу есть икона Св. Николая Милостивого, принесённая ему в дар волостным писарем, с той целью, чтобы все приходящие к нему воздавали поклонение этой иконе. Во время общественных молебнов Сергеев не чуждается принимать и Св. иконы из церкви. Иногда он ходит в церковь, делает пожертвования; – особенно значительную помощь он оказал при постройке храма в селе Ново-Якушкине. Напомнив обо всём этом Сергееву, и похвалив его за усердие к святому храму, миссионер Панормов, однажды после приветствия и разговора о делах обычных, сказал: «видно ты, А. С., не пренебрегаешь верой крещёной».

– Как можно? – отвечал язычник.

– И если тебе чего теперь недостаёт для полноты упования на блаженство будущее, то именно Святого крещения, – присовокупил первый. Итак, подумай-ка и крестись, ибо тот кто крестится, спасён будет.

– Вот, буду постарше, тогда крещусь, – сказал Сергеев.

– А почему же не теперь? – спросил миссионер.

– Грехов боюсь, – отвечал тот; – а буду постарше, грешить буду меньше, тогда и будет можно креститься. И что толку в том, что крестишься, а жить будешь, как попало, – добавил он. – По-нашему крестись и живи как следует, это будет дело. Но теперь я не могу жить так, как требуется после крещения.

– Но подумай-ка, – сказал священник, – о жизни своей: ведь она не вечна, рано или поздно придётся умереть, но умереть можно и скоропостижно, а там за гробом что ожидает некрещёного? – прибавил он.

Сергеев призадумался над этими словами. Затем произнёс: – Ещё немного поживу по-своему, а там крещусь.

Таким образом по всему видно, что язычник Сергеев готов бы принять христианскую веру, да только ему трудно отрешиться от своей веры языческой, льстящей чувственности.

– Подождём, – проговорил священник, – выходя из дома; – не вразумится ли он к утешению церкви нашей⁵¹¹.

(Продолжение следует)

В конце октября 1893 года, после длинного и в высшей степени интересного путешествия по Тургайской области подъезжал я впервые к русско-киргизской школе, заведовать которой незадолго перед этим я был определён.

Среди необозримой степной равнины, жёлтой от сгоревшей за лето травы, по берегам небольшой степной речки, беспорядочно, длинной змейкой, раскинулся киргизский аул-зимовка, состоящий из невзрачных низеньких землянок, скорее похожих на бесформенные кучи глины, чем на жилье человеческое. Вблизи этого аула, в виде маленького городка, возвышались белые каменные здания моей школы и около них большая мечеть с огромной башней-минаретом.

Встревоженные колокольцами, толпой выбежали из школы человек двадцать киргизят, моих будущих учеников и с недоумением глазели на приехавшего незнакомого «тюрä». Вслед за ними показался молодой киргиз в учительской фуражке и длинном неуклюжем халате. «Кто ви будешь?» – вежливо обратился он ко мне, – «уж не новый ли наш заведующий, которого мы так давно ждём?» Я назвал себя, а киргиз отрекомендовался учителем Досалиным, моим будущим помощником. Киргизята, узнав, что приезжий «тюрä» их новый учитель, тесно окружили меня и наперерыв, произнося разные приветствия, спешили пожать мою руку. Широкие смуглые лица их при этом дышали радостью, а тёмные глазки так и сверкали из своих узеньких щёлочек. Все дети были одеты почти одинаково, именно в тёплые ватные халаты из коричневой и черной бязи, в меховые разнокалиберные шапки и кожаные сапоги, с неимоверно высокими каблуками, по степной моде загнутыми к середине подошвы, почему походка у всех поневоле была довольно смешная, все ходили, несколько наклонившись вперёд и растопырив руки, как бы остерегаясь, чтобы не упасть. Многие выбежали без шапок и без халатов, в одних лёгоньких разноцветных бешметах, причём на спинах у некоторых виднелись небольшие ромбовидные амулеты, с выписками из Корана. Волосы у ребятишек не были выбриты, и тюбетеек ни на ком не имелось; только у двоих, оказавшихся потом новичками и бывшими учениками мулл, головы были до синя выбриты и украшались белыми колпакообразными тюбетейками.

Ещё не успел я поздороваться со всеми учениками, как из аула к нам подошли несколько пожилых и молодых киргиз и киргизок, которые, заслышав колокольчики, по врождённому любопытству поспешили разузнать, кто к ним приехал. Узнав, что приехал не какой-нибудь чиновник, а учитель, они протискались через ребятишек и ласково приветствовали меня своим обычным «аман-сысь, тюрä!»

Ради моего приезда Досалин пригласил некоторых из собравшихся киргиз напиться чаю, и новые мои знакомые расположились на разостланной для них на полу кошме вокруг огромного школьного самовара. Гости с жадностью набросились на предложенный им хлеб, так как киргизы весьма редко его видят и считают наилучшим лакомством. Во время бесконечного чаепития беседа наша не прекращалась и видно было, что хитрые и недоверчивые кочевники всячески старались разузнать, изведать меня, как можно покороче, причём, с целью вкрасться в моё доверие, низко льстили мне. Оказывается, лицемерие у киргизов порок врождённый, даже самое искреннее уважение и почтение всегда у них отзываются невольным лицемерием; должно быть лицемерие это есть простая вежливость, переродившаяся от постоянных притеснений, от вечного страха пред их бывшими владыками-ханами. Всякий киргиз пред старшим или сильнейшим себя, а в особенности пред богатым и знатным, готов унизиться до подлости, перед низшим же и слабейшим себя, наоборот, до смешного горд и заносчив. Входя к богачу или к чиновнику, киргиз, даже и не проситель, принимает приниженный, пришибленный, печальный вид и смиренно садится на свои пятки у порога, и кроме слов приветствия ничего не говорит до тех пор, пока богач соизволит кинуть ему какой-нибудь вопрос, при этом бедняк не может ожидать от богача ничего, кроме нескрываемого презрения и отвращения.

Проводив гостей, наговоривших мне при прощании кучу любезностей и разных благопожеланий, я начал знакомиться со своими будущими питомцами. Оказалось, что многие из них, преимущественно дети богатых родителей, пред поступлением в школу, успели уже кончить науку у странствующих по степи татарских мулл. Муллы эти, в большинстве случаев, оказываются беспаспортными татарами, едва бредущими по Корану. Но для киргиза, усвоившего из магометова закона только одно уменье складывать ладони и взмахивать ими пред лицом, всякий мало-мальски разбирающий Коран кажется уже учёнейшим муллой.

Киргизы не особенно долюбливают татар, но из боязни их презрения и насмешек над собой по поводу полного своего невежества и незнания даже основных начал веры магометовой, всячески задабривают их, угощают, дарят и сквозь пальцы смотрят на плутни этих, по их понятиям, непогрешимых в делах веры авторитетов. Татары же, в благодарность за это, не только нагло надувают и обворовывают бедных киргиз, но при всяком удобном случае ещё осмеивают их и считают их самыми глупыми и бестолковыми дикарями и в ссорах между собой слово «киргиз» употребляют как ругательное. Из-за этой-то боязни укоров и насмешек от мнимо благочестивых и твёрдых в вере татар, богатые киргизы при всяком удобном случае стараются набраться татарского просвещения и залучают к себе какого-нибудь, хотя бы и самого подозрительного вида, оборванного, но за то до синя выбритого, странствующего педагога и отдают ему в науку своих сыновей, не взирая ни на возраст, ни на плохое здоровье их. Нередко можно встретить в таком походном медрессе и четырёхлетних слабеньких детей, которые жалобно и на распев старательно выводят своими тоненькими голосками, часто повторяемое в изучаемом Гавтияке «би-сми-лляги-ль ррахмани-ль ррахими». Лет пять длится такое учение, и затем бедного изнурённого непосильной наукой мальчика, по настоянию оперившегося и нередко довольно разбогатевшего за время обучения муллы, отправляют в настоящее медрессе, куда-нибудь в Башкирию к учёному ахуну, или же в знаменитую оренбургскую каргалу, давнишний рассадник мусульманских фанатиков. В медрессе учение длится ещё лет 10–15, и кажется не считается никогда оконченным, почему в степи и до сего времени не особенно-то много учёных мулл из природных киргиз, и муллы эти не отличаются большим фанатизмом и не принуждают своих единоплеменников к строгому исполнению закона, так что только благодаря заезжим татарам, киргизы не забывают, что они тоже мусульмане. Где водворился такой заезжий татарин-мулла, там киргизы всеми силами стараются быть хоть отчасти похожими на татар. У всех до синя выбриты головы, на всех грязные тюбетейки. Женщины, вопреки киргизскому обычаю, начинают прятаться от мужчин и закрывать при встрече с ними свои лица. Старики уже не забывают, как обыкновенно, времени молиться и аккуратно совершают свои омовения и намазы, при чём от непривычки к этому делу не только путаются в словах молитв, но и в молитвенных рокягатах, т. е. поклонах, так как поклоны эти весьма сложны и на полное изучение их вероятно нужно потратить не мало времени; почему большинство киргиз почти не знают и не особенно-то долюбливают всю эту многосложную молитвенную гимнастику и не охотно и весьма редко, а молодые так даже и никогда не исполняют неудобных омовений и непонятных, а для неповоротливых степняков и страшно утомительных от постоянных быстрых вскакиваний и приседаний, намазов. Не охотники они также и до исполнения рамазана, т. е. месячного поста, и до посещения мечетей, почему мечети большею частью пустуют и только раз в году, во время торжественного Курбан-Байрама, переполняются ленивыми последователями пророка и это только потому, что праздник этот весьма памятен киргизам, так как дни этого праздника, по изобилию жертвенного мяса, есть дни всеобщего обжорства. Обжорство же для киргиз есть высшее и ничем незаменимое наслаждение. Однакож, несмотря на религиозный индифферентизм киргиз, Ислам не скоро ещё погаснет в степи, так как муллы татарские, получившие во время оно широкий доступ в степь, продолжают настойчиво, хотя собственно и не из религиозных побуждений, а исключительно из своих выгод, превращать кочевников в ревностных и фанатичных мусульман, потихоньку и полегоньку отатаривают их, поселяют в них недоверие и ненависть к русским и тем готовят русскому Царю на границе Его обширной Империи довольно беспокойных и небезопасных подданных. Поэтому-то теперь, когда в течении полутораста лет мусульманские миссионеры, никем не стесняемые и даже поощряемые, успели уже заквасить киргизские умы соблазнительным магометовым учением, гораздо труднее и бесплоднее стала в степи проповедь о Христе, чем была бы она в то время, когда киргизы ещё почти силой были загоняемы в настроенные для них мечети. Впрочем, и теперь труды христианских миссионеров среди кочевников не остаются и не останутся бесплодными, что видно, например, из деятельности скромного священника Феодора Соколова. Благодаря его неусыпным трудам, в Тургайской области из крещёных киргиз образовался уже целый большой посёлок, и, бывшие недавно полудикими вороватыми кочевниками, теперь, с принятием христианства, превратились в мирных оседлых земледельцев.

Все ученики мои оказались пресимпатичнейшими детьми, и занятия с ними составляли для меня истинное наслаждение. Живые и смышлёные, они прямо поражали, и не одного только меня, своими большими способностями, своей памятью и сообразительностью. В течении зимы новички успели научиться читать и писать по-русски и запастись не одной сотней русских слов и оборотов речи. Второгодники к концу года могли уже с грехом пополам объясняться по-русски, и русскую речь понимали вполне, третьегодники же к окончанию курса успели научиться довольно сносно говорить по-русски и были весьма сильны в письменном переводе не только с русского на киргизский, но и с киргизского на русский язык. В течении зимы мы с ними перевели всю священную историю, при чём нагорную проповедь киргизята с удовольствием заучили даже наизусть. Многие из окончивших курс поступили затем в двухклассное училище, а некоторые попали в учительскую школу, в надежде сделаться впоследствии если и не большим тюря-господином, то, по крайней мере, хоть учителем или переводчиком в уездном управлении, так как все киргизы, даже и дети, страшно честолюбивы и смотрят на обучение в русской школе исключительно с утилитарной точки зрения, и родители учеников возлагают на своих, в будущем по их представлению великоучёных, сыновей самые несбыточные надежды. Поэтому-то в киргизах давно наблюдается большое стремление к русскому образованию и число школ в Тургайской области с каждым годом увеличивается. Однакож, к сожалению, для ясности, нужно добавить, что всё школьное учение быстро киргизами забывается, так как, что же значат какие-нибудь два-три года, проведённые в русской школе, в сравнении с целой жизнью в полудикой среде, где о русской речи, о русских книгах, да и вообще о книгах, нет и помину?! Поэтому-то самые лучшие ученики, по выходе из школы, быстро разучиваются не только говорить, но даже читать и писать по-русски. О школьных же порядках, о пище, о чистоте и опрятности, к которым их приучали, скоро не остаётся у них даже и смутного воспоминания.

Да и не одни только ученики начальных русско-киргизских училищ скоро позабывают о своём ученье и сравниваются во всём с ничему не учившимися киргизами, но даже и самые просвещённые киргизы, окончившие университет и прослужившие затем по нескольку лет в России, восхищавшие некогда русских своей элегантностью, прекрасными манерами и поражавшие всех своими громкими, впрочем более трескучими, чем дельными, фразами, по возвращении в степь, через какие-нибудь пять лет, позабывают, чему они учились, чем раньше жили и быстро затем превращаются в обыкновенных неуклюжих полудиких киргизов. Та же землянка, та же кибитка, та же грязь в дому, тот же первобытный способ еды прямо пятью пальцами, те же мелочные интересы и те же почти взгляды, что и у совершенно никогда и ничему не учившегося киргиза-кочевника. Явление странное и неутешительное и ясно указывающее на то, что хотя способностями киргизы и не обижены, особенно в детском возрасте, но самостоятельности в них нисколько нет, почему, пока киргиз находится под чьим-либо сильным влиянием и направляется сильной умелой рукой, он быстро развивается, совершенствуется и, как говорится, в силах горы своротить, но лишь только погоняющая и направляющая его рука от него убрана, он теряется, останавливается в своём развитии и не знает, что далее ему делать, природные наклонности быстро берут верх над воспитанием, и он по-прежнему начинает видеть единственное и высочайшее наслаждение только в наполнении и переполнении своего желудка, а главное в полнейшем бездействии, в постоянном ничегонеделании. И вот, получив некоторое понятие о непригодности и малополезности школьного просвещения для кочевников, можно предположить и даже с уверенностью сказать, что всеобщая многовековая спячка в степи будет продолжаться ещё до тех пор, пока её обитатели не просветятся светом христианского учения, так как только одно истинное Слово Божие может возродить кочевников к осмысленной деятельной христианской жизни, указать им цель и пути жизни.

Наконец, благодарение Господу, по милости и при помощи Его столько лет продолжавшееся дело перевода некоторых священных книг на якутский язык кончено совершенно, и 19 числа сего июля (1859 г.) в первый раз была отправлена Литургия на этом языке, а пред нею благодарственный молебен.

И посему, с благословения Св. Правит. Синода, отныне дозволяется отправлять литургии, бдения, молебны и все обычные требы, а также читать псалтырь и поучения на Якутском языке по новонапечатанным книгам по всем церквам и часовням Якутской Области.

Там, где язык сей понимают и причт, и прихожане, начать это тотчас же по получении о сем указа; а там, где священно и церковно-служители не понимают или мало понимают Якутский язык, вводить это постепенно, начав со чтения рядового евангелия и некоторых молитв и псалмов.

В тех же церквах, где есть прихожане, не понимающие Якутского языка, напр., в городах, службы на этом языке отправлять в особо назначенные для сего дни по указанию обстоятельств, а литургии только в праздничные дни и не иначе как ранние.

Благочинным поставляется в непременную обязанность наблюдать, чтобы чтение и пение на Якутском языке как в церквах, так и повсюду при священнослужениях было отнюдь не скорое, не спешное и не сплошное, но с приличными расстановками и всегда внятное. Особенно же чтобы известные всем молитвы, как-то: Господи помилуй, Трисвятое и Отче наш читали бы всегда как можно раздельнее, внятнее и с чувством, а за нарушения сего последнего взыскивать со всею строгостью.

Священникам постановляется в обязанность: первое, объяснить и объяснять своим прихожанам, что настоящий перевод Якутских книг, несмотря на то, что с нашей стороны употреблено было всё знание, старание и тщание к тому, чтобы он был сколько возможно верен с подлинниками и понятен для якутов, но при всём том он далеко несовершен по необразованности самого языка, не имевшего доныне даже своей грамоты, а потому перевод сей по времени непременно должен будет вновь пересмотрен и перепечатан; второе, внушать им, чтобы они отнюдь не привязывались к словам или букве (потому что некоторые слова со временем могут быть заменены другими лучшими), но искали бы и старались бы узнавать в них самый смысл речи, который выражается и который никогда не изменится; третье, внушать читающим и просить их, чтобы они замечали и всякие свои замечания относительно перевода сообщали им или благочинным, т. е. заметят ли они где какое-либо слово неясное или неточное, которое может быть заменено другим более ясным и точным, или увидят, что иную мысль можно выразить яснее теми же или другими какими словами и проч. – всё таковое и подобное сообщали бы священникам или благочинному, четвёртое, все таковые замечания читающих и если случится, то и свои собственные записывать в особые тетрадки, которые хранить при церквах впредь до востребования и на которые благочинные во время обозрения церквей имеют обращать надлежащее внимание.

Якутское Духовное Правление имеет сделать по сему надлежащее распоряжение и указы о том разослать по церквам непосредственно от себя с требованием донесений, когда где начнутся службы и чтения на Якутском языке и проч. Июля 21 дня 1859 г. г. Якутск⁵¹².

Почитание умерших представляет одну из симпатичных черт китайской культуры. Могилы разбросаны по всей стране и считаются неприкосновенными священными местами. Голландский писатель Генрих Борель даёт трогательную картинку о культе покойников у китайцев.

Семья Нго Тзун-По, – рассказывает Борель, – пригласила меня присутствовать при принесении жертв любви в память скончавшегося за два месяца перед тем главы семейства – адмирала Нго-Тай-Тзин.

Семь жизненных духов покойного считались вначале рассеянными в воздухе, две души – отлетевшими в восемнадцать преисподних, а третья душа – носящейся над домом, где его сыновья и родственники скорбели по усопшем. Наконец наступил момент, когда дети и внуки адмирала, – посредством жертв, добрых дел и молитв, – подготовились к освобождению душ главы семьи из преисподних, чтобы, слившись в единую душу, они могли перенестись в горние селения блаженного Будды и духов...

Перед дверьми китайского дома меня ожидал лучший друг покойного. То был сановитый военный мандарин. Но мне он предстал в суровом платье, без малейшего признака своего достоинства, походя скорее на беднейшего простолюдина. Он всецело приникнут скорбью об утрате своего друга, и ничто не должно выдавать внешнему миру занимаемого им высокого положения. Он провёл меня через передний двор в приёмную комнату, представлявшую собой небольшой светло раскрашенный зал. Вдоль стен сверкали чудными яркими красками зелёной, голубой, розовой и красной большие широкие куски шёлковой материи, отливая всевозможными цветами, начиная с густого черного и кончая тончайшими, нежнейшими оттенками, на которых выделялись тёмные письмена, оправленные в золото. Письмена эти говорят о славе покойного и о дружбе к нему дароприносителя, ибо все эти шёлковые драгоценности – подарки друзей. Письмена же, изображённые на них, представляют собой не только мёртвые буквы, а служат в глазах китайцев священными символами и мистическими драгоценностями. Священный характер китайских письмен подтверждается ещё строжайшим запрещением выбрасывать какую бы то ни было исписанную бумагу. Разрешается только сжигать её, ибо тогда она превратится в священный огонь, который ветерки вознесут к духам. Я произнёс приветствие и отвесил низкий поклон родным и знакомым покойного, собравшимся в приёмной, которые встретили меня земным поклоном. В пёстром блеске красок, к которому не привычен глаз мой, я не мог различить их одного от другого, а только любовался восточной роскошью и рассыпался в выражениях почтения и сочувствия.

Затем проводник мой направил меня в большой церемониальный зал, где помещается обыкновенно алтарь с домашними богами. Я заметил при входе, что там стояло несколько сот человек. В комнате было полутёмно, как в церкви. Совсем в глубине противоположного конца зала горели восковые свечи и лилового цвета огни в серебряных лотосовых лампочках, которые походили на белые цветы лотоса с таинственным лиловатым пламенем внутри. Мы тихо прошли через толпу с сопровождавшим меня мандарином, перед которым все почтительно расступались, и приблизились к столу, где находились всевозможные жертвенные предметы. Освещённые светом серебряных ламп и красных восковых свеч, стояли большие блюда с дичью и разным жарким, чашечки с рисом и овощами, чашечки с чаем и серебряные цветочные чашечки для вина, стоявшего тут же рядом в длинных богато украшенных жбанах. То был зал, где находился покойник. Вокруг нас витала его душа. Она незримо участвовала в жертвах и эфирным своим существом наслаждалась ароматом, поднимавшимся кверху от яств и напитков. Вокруг стола висел красный шёлковый платок, украшенный грациозными золотыми птицами-фениксами, а позади, совсем в глубине зала, стоял гроб с покойником. Около себя я заметил неподвижные фигуры в поблёклых жёлтых одеждах. По особой любезности моего проводника, я очутился рядом с жёнами и дочерями усопшего – предпочтение, которым пользуются лишь самые интимные друзья. Они были одеты, как монахини – в грубом холсте и в больших капорах на голове. Усевшись на своём месте, я стал внимательно осматриваться кругом и увидел целый мир существ, светившихся в воздухе. Надо мной, при входе и вдоль всей большой стены, висело множество кукол, которых вследствие их пестроты сперва трудно было различить. Но мало-помалу я стал узнавать в них людей, правильно выступавших в торжественном шествии. То были солдаты, которые соблюдали равномерный шаг, с копьями на плечах, герольды и флейтисты, носители вееров и кули с земледельческими орудиями и драгоценностями – все они блестели золотом и серебром, изображая собой великолепное символическое шествие души покойного на небеса, в сопровождении свиты, которая должна быть особенно блестящей и великолепной, как то̀ подобает сановитому мандарину.

Впереди шествия через мост выступал человек более высокого роста. Это и был сам покойный мандарин, а по ту сторону моста, соединявшего землю с небесами, обретаются души блаженных, это те сферы, куда прилетают чистые души, чтобы жить в мире вместе с богами. Там сверкало изображение Kwan-Yin’ы – богини-покровительницы Китая. Кротко, милостиво и с ласковым сочувствием взирает она с высоты на людские страдания. Тихо шествующая, с любовью склоняющаяся Kwan-Yin считается китайцами рабыней, рождённой от императрицы. Но эта кроткая мученица своими царственными ручками исполняла труд рабыни и распространяла священное писание среди народа, блуждающего во мраке. Изображение Sam-Po-Hut’ы – богини трёх драгоценностей, возникшей из воды, родившейся из цветка, также занимает там царственное место. Это белая любовь, выступающая кверху из лотосового цветка. Ноги её не касаются земли, на них белые лепестки. На земле преследовали эту непорочную деву, которая жаждала мудрости, а не удовольствия и которую жестоко столкнули в море, где она в своей невинности восседала, тревожно размышляя об учении. Вокруг головы её вырос венок из раковин с лёгким отливом перламутрового блеска. В течение века с наступлением лучшего времени она снова появилась из моря, снова возродилась в цветке лотоса и опирается на белые его лепестки, подобно тому, как непорочность зиждется на любви.

На груди у неё священный знак Ban – символ вечности.

Она занимает первое место по ту сторону моста, спокойно сидя на цветочных лепестках в перламутровом сиянии и окружена всеми богами и бессмертными духами. Восемнадцать Lo-Hans – адепты её, находятся около неё. Некогда они были простыми смертными на земле, пока души их не слились и мирно не перенеслись в вечную Нирвану.

Под ними помещается изображение Tiong-Lo – убийцы, по призванию убивавшего зверей, пока грехи его не потонули в морях крови и пока раскаяние не проникло в тёмную его душу. Тогда он дал заклятие не проливать более крови и не есть более мяса, зарыл нож глубоко в песок и затем снова вытащил его, из опасения, что другой найдёт это оружие и нагрешит им. Он прятал его на горах, в расселинах скал и в пещерах,

Жизнь его представляла сплошной страх, что кто-нибудь набредёт-таки на его нож, и вот наконец, из раскаяния и любви, он спрятал его в собственном своём сердце. И это раскаяние искупило его душу и перенесло её в Нирвану, в бесконечное небесно-голубое пространство. Тут же изображён Bock-Lien, освободивший свою мать из восемнадцати геенн. Sir осквернила непорочность восемнадцати поколений, никогда не евших мяса и питавшихся одними растениями. Когда, под влиянием одной болезни, она вкусила мясо греха, то подверглась осуждению на смерть и на геенну. Но сын её Bock-Lien выступил для её спасения, шествуя по следам направлявшей его Kwan-Yin’ы. Добровольно прошёл он через преисподние, скрестив руки, и огонь расступался перед ним. Он спас мать силой своей любви и милосердия Kwan-Yin склонилась к нему и перевела его в Нирвану, где всё пропадает...

И всё это великолепие из золота, серебра и роскошных красок на стене передо мной представляло собой символику, полную глубочайшего значения. Китайцы верят, что в эти куклы по временам чудом вселяются те существа, которых они изображают. Свита мандарина состояла из адских духов, которые должны сопровождать его из преисподних в горние выси. В два часа ночи решительно всё это богатство должно было подвергнуться сожжению на дворе, – все картинки на стене, а равно и все вещи, находившиеся ещё на дворе. Там был большой высокий бумажный дом с слугами, лошадьми и домашней утварью – целый дворец из золота и шёлку, во время сжигания чудесно возносящийся к небесам. Тут же стояли целые сотни ларчиков с бумагой, которая в пламени обращается в золото, сотни кукол в человеческий рост в тончайшем шёлку, которые должны были следовать за покойным. Слуга держал под уздцы боевого его коня – в настоящий рост – белого жеребца. В ночь должен был совершиться праздник огня, когда всё это великолепие взлетит к небесам и в этом пламени пожара символ реализуется в истину. Сотни изображений обратятся тогда в незримых духов и составят торжественное шествие позади покойного. Душа, освобождённая из преисподних ада, с достоинством двинется через бесконечность с блестящей свитой позади себя, наподобие развевающегося шлейфа.

С напряженным вниманием наблюдал я за старым мандарином, объяснявшим мне все эти вещи, как вдруг появилась целая толпа жрецов в блестящих облачениях. Они были окутаны в густо-черные шёлковые платья, по краям отороченные золотыми цветами лотоса. Там и сям по чёрному фону одежды сверкало золотое изображение Kwan-Yin’ы. Своими песнопениями и молитвами жрецы должны были вызвать душу из преисподних ада. Под звуки мистической музыки душа покойного мирно должна была переселиться в вечность.

В зале всё стихло. Странно отсвечивало золото на стенах в ослабленном темно-красном свете, наполнявшем эту комнату, а позади в темноте сверкали искры жертвенных свеч, от которых поднималось небольшое облако. Молитвы жрецов раздались в виде тихого, монотонного, ритмичного пения. То были литании, напоминавшие древне-грегорианское надгробное пение.

После этого я ушёл под сильным впечатлением всего виденного... Ночью, стоя у моря на маленьком острове Ku-Lang-So, напротив Атоу, – там, где помещается европейская колония, в ожидании смотрел я в непроглядную темь. Море тревожно ударяло в скалы. И вдруг зажглось красное пламя, возгорелся мощный огненный столб. Длинные ряды дыма взвились вверх гигантскими зигзагами и затем исчезли во мраке ночи. Тысячи звёзд взлетели с земли и вознеслись кверху. Я стоял в сиянии громадного пламени. То было священное шествие души старого мандарина во дворцы мудрости, в сферы чистого мира. Разверзлась ночная мгла и тысячи красных огненных фигур выступили в блестящей процессии. Светлый отблеск упал от них на море, и красные, как кровь, волны покатились в даль⁵¹³.

– Закладка православного храма в Америке.

– Загробная жизнь по верованию китайцев.

– 18 июня / 1 июля в г. Анзонии, штата Коннектикут, в Америке, происходило торжество закладки русского православного храма. Православный приход в Анзонии открыт в начале 1895 г. С этого времени церковь помещалась в наёмном доме. Анзонийцы всегда сознавали, что такое положение дела может быть только временным, и воздвигнуть у себя настоящий храм – было их всегдашним желанием. В настоящее время, по почину настоятеля прихода, иеромонаха Птоломея, осуществлению этого желания положено прочное начало. На собранные в своей же среде деньги анзонийские прихожане приобрели под храм прекрасный участок земли, в удобной и красивой местности, на высокой горе, и приступили уже к самой постройке храма. По выработанному плану храм обещает быть очень красивым и удобным. Самый храм будет деревянный, а нижние этажи его, отведённые под школу и братскую залу и подвал, – каменные. Очень высокий, стоящий притом на высокой горе, он будет господствовать над местностью.

На торжество закладки о. настоятелем анзонийского прихода были приглашены из Нью-Йорка: начальник сиро-арабской православной миссии в Америке, архимандрит Рафаил, и причт Нью-Йоркской русской церкви. Накануне закладки, 17 июня, в субботу, соборно совершена была в анзонийской церкви всенощная с величанием Трём Святителям. На другой день по окончании литургии, к месту закладки вышел из церкви торжественный крестный ход. Здесь совершено было положенное по чину молитвословие и руками священнослужителей водружён был угловой камень храма. На нём надпись по-русски и по-английски: «Русский Православный Трёхсвятительский храм. 1 июля 1900 г.».

– По представлению китайцев, душа китайца, отрешась от тела, тотчас же похищается демонами, разъезжающими в пространстве в паланкинах. Эти демоны тотчас же хватают душу умершего и везут в ад, где устроено множество палат с массой чиновников, разбирающих жизнь умершего и присуждающих к соответственному наказанию. Душе предоставляется защищаться и приводить в своё оправдание свои добрые дела. По особому снисхождению бога судеб, грешным душам дозволяется снова возвратиться на землю, но уже в виде больных и уродов, которые в Китае и считаются великими грешниками «предшествовавшей жизни». Если женщина прожила жизнь примерно, она может возвратиться в виде мужчины, ибо, по учению китайцев, добродетель есть удел мужчин, а порок – женщин.

В Юй-Лу рассказывается, что и в китайском аду возможны судебные ошибки, ибо демоны-доносчики и следователи часто путают, а потому невинные души иногда приговариваются к жесточайшим наказаниям. Если ошибка откроется, то адский трибунал поправляет дело очень просто, поднеся невинно пострадавшему чашку чая забвения. Кто выпьет этот чай, – забудет всё, как будто бы вовсе и не страдал.

(Продолжение)

Разные тайлаганы и другие языческие празднества мало-помалу теряют своё прежнее значение: на тайлаганы некоторые из крещённых собираются разве только затем, чтобы повеселиться.

Отрадно также, что у крещённых развивается сознание необходимости и спасительности таинств покаяния и причащения Св. Таин; в особенности чаще прежнего повторяются случаи напутствования Св. Тайнами больных, при отходе их в вечную жизнь, и погребения умерших по христианскому обряду.

По общему голосу миссионеров, начальная школа есть одно из действительнейших средств к распространению христианства среди язычников и укреплению новообращённых в правилах христианской веры и жизни.

Количество школ при станах Иркутской миссии и количество учащихся в них в отчётном году распределялось следующим образом:

1) Иркутском уезде 6 школ, учащихся 96, из них 71 мальчик и 25 девочек.

2) в Верхоленском уезде 4 школы; учащихся 92 мальчика.

3) в Балаганском уезде 6 школ; учащихся 124, из них 97 мальчиков и 27 девочек.

4) При Битурском стане 9 школ, из них две школы грамоты; учащихся 175, из них 141 мальч. и 34 дев.

Всего вообще 487 учащихся (401 мальчик и 86 девочек).

Личный состав миссии и её деятельность в отчётном году

В Забайкальской Духовной миссии в отчётном году было 19 миссионерских станов. Из них три стана: Агинский, Бургенский и Иргенский в Читинском округе, пять станов: Анинский, Новокурбинский, Ташеланский, Тарбагатайский и Тугнуйский в Верхнеудинском, три стана: Селенгинский, Кударинский и Аракиретский в Селенгинском округе, два стана: Цаган-Усунский и Цакирский в Троицко-Савском, три стана: Курумскано-Гаргинский, Улговский и Богдаринский в Баргузинском и три стана: Иннокентиевские Кужертаевский и Бырцынский и Ононский в Акшинском округе. В каждом из указанных станов трудился миссионер с псаломщиком. В двух станах псаломщиками были вольнонаёмные лица. Во всех почти миссионерских школах псаломщики исполняют за особое вознаграждение обязанности учителей, в редких случаях имея помощниками себе особых лиц. К сожалению, образовательный ценз этих учителей, а равно самих миссионеров Забайкальской миссии не высок и это не может не отражаться неблагоприятным образом на школьно-миссионерском деле, тем более, что, в большинстве, миссионеры не знают языка инородцев, которым проповедуют Слово Божие, и пользуются в настоящем случае сомнительными услугами толмачей. Что касается препятствий успеху Евангельской проповеди в Забайкалье, зависящих от ламства, как весьма многочисленной и сплоченной организации, опирающейся при том в своём противодействии христианству и на чисто – экономические основания, по которым новокрещёные, с переходом в христианство, утрачивают почти все прежние права и преимущества, подвергаясь иногда жестоким преследованиям со стороны своих языческих сородичей, то об этом уже не раз было говорено в отчётах Совета за предшествующие годы. Точно также в этих отчётах неоднократно указывалось на решительную необходимость для новокрещёных селиться вблизи миссионерского стана на отдельных земельных участках, по возможности изолированно от язычников, иначе возвращаясь, по принятии крещения, в прежнюю языческую среду, инородцы скоро подпадают могущественному влиянию этой среды и во всех отношениях делаются почти прежними язычниками, так что труды миссии по приобретению новых чад для церкви Божией становятся тщетными. Но есть ещё одна общая и главная причина сравнительной малоуспешности наших миссий, причина, на которую указывает отчёт Забайкальской Духовной миссии за 1899 год и которая имеет значение по отношению ко всем вообще нашим миссиям. Эта причина заключается в самой организации миссионерских станов, на манер приходов, и в недостаточном разграничении здесь элементов собственно миссионерского и пастырского. Между тем, как справедливо замечает отчёт Забайкальской духовной миссии за прошлый 1899 год, апостолы всегда разграничивали деятельность чисто – апостольскую и пастырскую, для чего и рукополагали епископов, пресвитеров и диаконов. При настоящем же положении дел в наших миссиях главная деятельность миссионеров сосредоточена не на том, к чему они призваны, не на просвещении язычников, а на требоисправительном служении. Миссии же отдаётся небольшая часть остающегося досуга. И не подлежит сомнению, что один миссионер, всецело занятый своим служением, дороже десяти благовестников, отдавшихся требоисправлению, разного рода хозяйственным заботам и пр. пр.

В отчётном году Забайкальскими миссионерами просвещено св. крещением ламаитов и шаманистов 63 человека обоего пола. Кроме сего, окрещено детей у так называемых Карымов 325. Карымы – это прежние язычники – буряты, принявшие христианство, но ещё не твёрдые в нём. Они обыкновенно скрывают детей от миссионера, которые и остаются по нескольку лет не крещёнными и нужно миссионеру обнаружить особенную энергию для того, чтобы хотя в некоторых случаях убедить инородцев в спасительности для их детей таинства крещения. В общем итоге в отчётном году было крещено как взрослых, так и детей 388.

В школах при миссионерских станах в отчётном году обучалось 300 человек. Из них 10 мальчиков жили в приюте при миссионерской школе в Анинском стане. Так как юрты бурят весьма разбросаны иногда на очень значительном расстоянии одна от другой, то приюты при школах являются совершенно необходимыми, так как дают возможность учиться детям отдалённых юрт, не говоря уже о том, что приюты ставят учеников – бурят в близкие отношения к учителю и облегчают последнему влияние на учеников и, между прочим, в смысле приучения их к порядкам и обстановке русской жизни.

– Состав миссии и клира.

– Учебные заведения при Японской миссии.

– Число просвещённых св. крещением в отчётном году.

– Отношение Японского Правительства к христианским исповедникам.

– Издания миссии.

Положение Православной церкви и миссии в Японии с достаточной полнотой обрисовано в донесении Совету Православного Миссионерского Общества Начальника Японской миссии, Преосвященного Николая, Епископа Ревельского от 1 февраля сего 1900 года за № 3. Это донесение, не обширное по объёму, но исполненное живого интереса, и воспроизводится здесь полностью, без сокращений.

К 1 января 1900 года в Японской Православной Церкви состояло:

Церковных общин 231.

Христиан в них 25, 231.

Священнослужителей 34, в том числе епископ 1, священников 28, диаконов 5, из них русские: епископ, один священник и один диакон, все прочие – японцы, из них один священник с академическим образованием.

Причётников – учителей церковного пения 16.

Проповедников 152.

Крещено в продолжении 1899 года: 989 человек.

В учебных заведениях миссии состояло:

1. В Токио: в Катехизаторском училище 10 учеников, в Семинарии 64 ученика, в женском училище 74 ученицы. Учащих в заведениях было 38, из них 5 наставников с академическим образованием.

2. В Хакодатском стане миссии, в женской школе шитья и Закона Божия, было 30 учениц, с двумя учительницами и преподавателем Закона Божия, местным священником. Из учительниц одна, вдова священника, в то же время состоит просфорницей при Хакодатской церкви.

В обществе переводчиков религиозных книг состояло 8 переводчиков и 2 редактора периодических изданий миссии: двухнедельного «Сейкео-Симпо» (Православный Вестник), издаваемого обществом переводчиков, и ежемесячного «Уранисики» (Скромность), издаваемого при миссийском женском училище. Издание наставниками Семинарии третьего миссийского журнала «Синкай» (Духовное море) с 7 месяца прекращено, за недостатком подписчиков.

В состоящей при женском училище иконописной мастерской, снабжающей иконами церкви, в Японии, по-прежнему работали две иконописицы.

В составе миссии находились: начальник миссии, в звании члена оной, Настоятель Посольской церкви, и учителем пения псаломщик Посольской церкви.

Из состава Японских священников выбыл один, Фаддей Осозава, за смертью, оставив своих престарелых родителей, вдову и шестеро детей на попечение миссии: но к священникам присоединился также один, Василий Усуи, избранный из старших, беспорочно служивших, катехизаторов.

Из числа проповедников, за смертью, по болезни и другим причинам выбыло 8, но к ним присоединилось кончивших курс, в июле минувшего года, в Семинарии 9, в катехизаторском училище 2.

Нельзя не отметить утрату, понесённую миссией в прошлом году со смертью престарелой начальницы миссийской женской школы, Анны Канно, разумно организовавшей её с самого начала и с истинно-материнской заботливостью, управлявшей ею 24 года. К счастию, она воспитала себе добрых помощниц и её, в качестве начальницы, заменила одна из них, также 24 года бывшая в школе, сначала ученицей, потом учительницей и инспектрисой, – девица, обрёкшая всю свою жизнь на служение Богу.

Внутренняя жизнь Японской Церкви в течение года шла обычным порядком. Проповедь Евангелия, с Божиею помощию, имела свои плоды.

Во внешнем положении как Японской церкви, так и всех христианских исповеданий здесь произошла важная перемена. До последнего времени христианство в Японии было игнорируемо Правительством. Но с июля прошедшего года, когда Правительство открыло всю свою страну для свободного обитания иностранцев – причём на последних наложено обязательство подчиняться и законам страны – оно нашло нужным принять под своё покровительство и существующие в стране христианские исповедания, подвергнув их в то же время некоторой регламентации. 16–28 июля Министерство внутренних дел опубликовало распоряжение, которым обязало занимающихся религиозной проповедью в стране, в течении двух месяцев, сообщить местным начальствам вместе с краткими сведениями о себе, имя своего исповедания и способ распространения его, намеревающимся построить храм или другое здание для религиозного употребления поставило в обязанность получать на то разрешение местного начальства, доставляя ему план здания и представляя сведения о причинах, побуждающих к постройке, назначение здания, имени исповедания и проч. О храмах и других религиозных зданиях, построенных до издания настоящего распоряжения, предписано сообщить подобные же сведения, объявив, что со дня сообщения оных здание будет считаться имеющим правительственное дозволение, о всякой перемене, происшедшей или имеющей произойти в том, что сообщено правительству, должно быть вновь донесено ему и, в случае нужды, получено новое разрешение. Вот всё, чем доселе Правительство коснулось христианских исповеданий. Конечно, затребованные им сведения были немедленно доставлены ему всеми, как Японскими, так и иностранными, веропроповедниками. Но Правительство имеет намерение идти гораздо далее, в благоприятном христианству направлении. 28 ноября / 10 декабря оно представило на разрешение Парламента составленный им религиозный билль: «Закон для религий», главная черта которого та, что христианские исповедания в правах и привилегиях совершенно уравниваются с национальными доселе религиями Японии Синто и Буддизмом. Закон этот в общих чертах определяет отношение исповеданий к Правительству и ничем не стесняет их в их внутренней жизни и их собственных правилах и постановлениях, – закон, кроме того, очень либеральный: земли и здания, имеющие религиозное назначение, он освобождает от всяких налогов, служителей религии (кеоси), имеющих образовательный ценз на сие звание и законно избранных освобождает от воинской повинности, и проч. Христиане всех исповеданий с радостью встретили этот билль и почти не находят возражений против него (протестантские веропроповедники, например, недовольны правилом, запрещающим кеоси публично выражать свои мнения касательно политических предметов или принимать участие в каких-либо политических движениях). Текущая пресса страны, более или менее выражающая общественное мнение, сочувственно относится к нему. Но крайне недовольна им одна из буддийских сект, Монтосиу, и даже не целая секта, разделяющаяся на восточную и западную половины (Хигаси Хонгвандзи и Ниси Хонгвандзи), а только восточная половина её. Бонзы этой секты в последние годы усиленно старались добиться признания буддизма государственной религией Японии, с исключением христианства из всех преимуществ, свойственных господствующей религии. И вот, не только все усилия их оказались тщетными, но две тысячи лет существовавшие в стране вероисповедания поставлены совершенно на одну доску с вчера только что начавшими появляться исповеданиями. Как не обидеться и не взволноваться. И они ныне возбуждают своих сектантов против религиозного билля, составляют многолюдные митинги, произносят горячие речи и всячески стараются помешать осуществлению намерения правительства. Конечно, их противодействие ничем серьёзным ни правительству, ни стране не угрожает. В былые времена, лет 300–400 тому назад, секта эта, когда поднималась, была грозна: с кликом «шаг вперёд – в рай, шаг назад – в ад», бонзы бросали своих фанатичных сектантов на правительственные войска и разбивали их. Теперь и нафанатизировать так у них силы нет, а главное, теперь правительство в военном отношении до того сильно, что о серьезной борьбе с ним они и мечтать не могут. Но всё же некоторое замедление в движении дела от них произойти может. До сих пор религиозный билль, порученный Парламентом предварительному рассмотрению комитета из членов его, в дебатах не появлялся, и, вероятно, отложен будет до следующей сессии, чтобы дать время противникам его высказаться и несколько успокоиться, а, быть может, последние добьются и нескольких желательных для них перемен в проектированном религиозном законе. Во всяком случае свободное и спокойное обитание христианства в стране уже и ныне обеспечено. Да даст Бог ему скоро и успешно водвориться в ней!

В отчётном году Японской миссиею изданы.

1. Св. Иоанна Златоуста: Беседы на 1 послание св. ап. Павла к Коринфянам – от 13–25 беседы. Перевод Павла Иосида.

2. Православное исповедание св. Димитрия Ростовского. 5-е издание.

3. Избранные жития Святых, составленные А Бахметевой, перевод Андрея Имада. Январь, 2 издание.

4. Протоиерея Иоанна Сергиева беседы. Выпуск 4. Перевод Исаака Кимура.

5. О семи таинствах. Духовно-нравственное чтение для народа, сочин. А. Невского, перевод Матфея Уеда.

6. Краткое объяснение общественного Богослужения – в вопросах и ответах. Сочинение диакона Бухарева, перевод Игнатия Мацулеото.

7. Святой Крест. Сочинение проповедника Василия Накараи. В двух брошюрах.

8. Разговоры о православной вере. Сочинение проповедника Игнатия Мацулеото. Брошюра, 2 издание.

Книжки и брошюры – сочинения проповедника Исаии Мидвусима:

9. Бог Творец.

10. Христос Сын Божий, 2 издание.

11. Христос Спаситель.

12. Рождество Христово.

13. Богоявление Господне.

14. Преображение Господне.

15. Вознесение Господне.

16. Воздвижение Честного Креста.

17. Тайная Вечеря.

18. Христос, молящийся до кровавого пота.

19. Пресвятая Богородица.

20. Св. Ангел Хранитель.

21. Воскресение и жизнь.

22. Необходимость догматов.

23. Побуждение к молитве.

24. Императорский Дом и Религия.

25. Обличение ложного патриотизма.

Четырёхголосное нотное пение праздников, 4 книжки.

– Миссионерские школы в епархиях: Казанской, Вятской, Архангельской, Симбирской, Самарской, Саратовской и Уфимской.

В епархиях Европейской России, на Поволжье, миссионерская деятельность среди тамошних инородцев выражается главным и преимущественным образом через так называемые миссионерские школы, более или менее удовлетворительно организованные в соответствии с системой Н.И. Ильминского и по типу, им выработанному. В чём, собственно, состоит эта система инородческого образования и в чём заключаются отличительные черты школ, имеющих целью проводить в жизнь указанную систему, – об этом неоднократно говорено было в отчётах Совета за предшествующие годы. Здесь достаточно заметить, что вышеупомянутая система со стороны своей плодотворности уже имеет свидетельство продолжительного опыта и что там, где она была применяема в должной полноте, без каких-либо искажений и односторонних ограничений, там были всегда достигаемы жизненные, благотворные миссионерские результаты. Первоначально система инородческого образования в той постановке, какая дана этой системе Н.И. Ильминским, начала практически осуществляться в Казанской епархии, и первою миссионерской школой, которой суждено было служить наиболее полной и яркой выразительницею этой системы, была известная крещено-татарская школа, в отчётном году окончившая 35-й год своей жизни. Эта школа, с самого почти своего возникновения, представляет из себя, собственно, две школы: мужскую и женскую. В мужской школе в отчётном году учащихся было 115 человек, из них русских 6, старокрещёных татар 106, новокрещёных 2 и мордвы 1. По классам учащиеся распределяются так: I класс – 67 учеников, II класс – 36 и III класс – 12 учеников. В женской школе учащихся было 52 ученицы, из них русских 1, старокрещёных татарок 48, новокрещёных 1, чувашек 1, черемисок 1. Эти 52 ученицы образовали два класса, из коих в первом было 30 и во втором 22 ученицы. Согласно Высочайше утверждённого в 1878 году мнения Государственного Совета, Казанская крещено-татарская школа есть закрытое учебное заведение на правах частного учебного заведения, с объёмом преподавания не ниже определённого для двухклассных училищ Министерства Народного Просвещения. Школа находится в ведении Директора Казанской Учительской Семинарии и имеет целью приготовлять учителей и учительниц для школ среди инородческого и, главным образом, татарского народонаселения Поволжья.

В минувшие 35 лет через крещено-татарскую школу прошло 2.894 мальчика и 1206 девочек, из них окончило курс со званием учителя начального инородческого училища 384 мальчика и со званием учительницы 134 девочки. Как учебная, так и нравственно-воспитательная часть в школе поставлена вполне удовлетворительно.

Особенность Казанской крещено-татарской школы, с выгодной стороны отличающую эту школу от других подобных ей школ, составляет то, что крещено-татарская школа не разрывает связи учащихся с ней с их прежнею средой и бытовою обстановкой. Пища, например, в школе даётся ученикам и ученицам простая, крестьянская, какую они имеют у себя дома. Тоже самое следует сказать и об одежде их.

По образцу Казанской крещено-татарской школы устроена и существует с 1894 года миссионерская школа со вторым при ней педагогическим классом в селе Ишаках, Козмодемьянского уезда, имеющая целью приготовлять учителей для чувашских школ. В отчётном году в Ишаковской школе учащихся было 110 человек: во 2 классе 64, из них 3 девочки, и в 1 классе 46. Сверх означенного числа воспитанников, обучались при школе исключительно иконописи 5 мальчиков, которые по малопоместительности школьного дома не могли быть приняты в число учеников и потому занимались своим делом на квартире иконописца М. Тимофеева.

При Ишаковской школе имеется общежитие, в котором в отчётном году жили лучшие по способностям 26 воспитанников второго класса, преимущественно из уроженцев Козмодемьянского уезда, остальные 38 воспитанников сего класса живут на наёмной квартире и содержатся на свой счёт.

Третья школа, – школа для приготовления учителей в черемисские школы Казанской епархии, – находится в селе Уньже, Царевококшайского уезда. В отчётном году эта школа имела 36 учеников. Постановка учебно-воспитательного дела в школе вполне удовлетворительна.

Удовлетворению потребности в достаточно подготовленных учителях для вотских школ Казанской губернии служит Карлыганская школа в Уржумском уезде, Вятской епархии. Число всех учеников, обучающихся в настоящее время в названной школе, простирается до 100 человек.

Кроме вышеупомянутых четырёх школ, имеющих свои особые, специальные задачи, в пределах Казанской епархии находилось ещё 149 миссионерских школ, именно: крещено-татарских 61, чувашских 50, черемисских 16, вотяцких 16, мордовских 1 и русских 5.

Всех, обучавшихся в означенных школах было в отчётном году 5004 человека (мальчиков 3.960, девочек 1.044). По народностям, учащиеся распределяются так: крещённых татар 1.992 (мальчиков 1.498, девочек 494), чуваш 1.676 (мальчиков 1.416, девочек 260), черемис 287 (мальчиков 245, девочек 42), вотяков 428 (мальчиков 343, девочек 85), мордвы 35 (мальчиков 28, девочек 7), русских 586 (мальчиков 430, девочек 156).

Миссионерские школы в Казанской епархии находятся в ведении местного Братства Св. Гурия, которое прилагает деятельные заботы к тому, чтобы эти школы вполне отвечали своему назначению, в качестве проводников религиозно-нравственного просвещения и воспитания инородцев в духе православной церкви, но, к сожалению, Братство сие, по-видимому, не пользуется в должной степени деятельной, сочувственной поддержкой на месте. Из последнего отчёта Братства Св. Гурия за 32 год его деятельности усматривается, что Братство, несмотря на свои высокие просветительные цели, имеет только 112 членов, то есть таких лиц, которые внесли в пользу Братства не менее трёх рублей, и что все миссионерские сборы, по Казанской епархии, в отчётном году простираются до 2296 руб. 55 коп. Если взять во внимание, что Совет Братства Св. Гурия (совершенно неправильно) отделяет от этой суммы на нужды противораскольнической миссии церковно-кружечный сбор и установленный Св. Синодом в пользу Миссионерского Общества сбор в неделю православия, то на нужды собственно инородческой миссии в Казанской епархии остаётся такая незначительная сумма, при наличности которой невозможно думать о расширении миссионерского дела в названной епархии. Надобно, поэтому, всячески усилить местные средства для содержания инородческой миссии, так чтобы из других источников и, в том числе от Миссионерского Общества, было заимствуемо лишь дополнительное пособие к сему содержанию, – никак не более.

В Вятской епархии всех учащихся в 76 школах в отчётном году было 2078 мальчиков и 454 девочки, в числе их русских 119, вотяков 440, черемис 1067, бесермян 76, татар 728, язычников 112 человек. С правом на льготу IV разряда по воинской повинности окончило курс 123 мальчика, менее против прошлого года на 24 мальчика, и 28 девочек со свидетельствами об окончании курса, более против прошлого года на 9 человек.

Обучение в инородческих школах велось по программе Н.И. Ильинского.

Успешность учеников в общем можно назвать удовлетворительной. Встречаются, впрочем, и некоторые недочёты. Так, в преподавании закона Божия, замечается не мало механизма и зазубриванья, без уяснения смысла усвояемого, как истории, так и молитв, а затем недостаточное число уроков, данных некоторыми о. о. законоучителями. Слабым пунктом служит ещё нетвёрдое усвоение русского языка учащимися, успешность которого по местам совсем незначительная. Это можно было заметить на учениках, бывших в Вятке во время Великорецкого праздника, которые, прекрасно распевая ирмосы, «Херувимскую песнь», «Милость мира» и др., плохо понимали и говорили по-русски; между тем это были окончившие курс в миссионерских школах. Этот недостаток наблюдается, впрочем, только в некоторых школах. Причина его заключается отчасти в учителях, которые не везде знакомы с инородческим языком и в силу этого преподавание должны вести по-русски, отчего в дело обучения вносится механическое и малосознательное усвоение русских слов и русской речи. Затем, если принять во внимание, что центр обучения русскому языку падает только на последние два года школьного курса, то будет понятно, почему ученики, по выходе из школы, недостаточно ознакомившись с русским языком, забывают его и продолжают говорить на своём природном. Для привлечения в школы инородческих девочек введено обучение рукоделию. С этой целью Вятский комитет назначил особую учительницу Анну Баранову, изучившую ткацкое искусство в земской мастерской, с вознаграждением 120 руб. в год, для занятий в нескольких школах Ципьинского и смежных с ним приходов Малмыжского уезда. Немалые услуги в обучении рукоделию оказала и жена миссионера, священника С. Громова, которая в отчётном году представила Вятскому миссионерскому комитету образцы работ своих воспитанниц из черемисов и была удостоена благодарности от него через пропечатание в Вятских епархиальных ведомостях. В видах также большего сближения инородцев со школой, по местам вводится и пчеловодство, напр., в Дургинской школе, учителю которой назначено комитетом 15 руб. на приобретение пчеловодных принадлежностей.

В общем миссионерские школы, хотя и не быстро, но делают своё дело, служа наилучшим проводником христианских верований в тёмную инородческую среду. Через школу инородцы сближаются и с храмом Божиим, где видят своих детей участвующими в чтении и пении, прислуживающими в алтаре и т. п.

Громадную услугу в деле церковности оказывает и церковное пение учеников, которое в миссионерских школах (за некоторыми исключениями) поставлено удовлетворительно. О качестве его может судить всякий, кто имел возможность слышать его, при проводах иконы Св. Николая из г. Вятки на Великую реку. Подобные поездки учеников миссионерских школ в г. Вятку, участие их при архиерейском служении и крестном ходе, – всё это имеет большое значение для инородцев в смысле привлечения их симпатий к церковной школе и ближайшего ознакомления с торжественностью и духом христианского богослужения.

Архангельский комитет Православного миссионерского общества в отчётном году, по примеру предшествовавших лет, посильно содействовал благим целям сего Общества относительно религиозно-нравственного просвещения инородцев Архангельской епархии – зырян, карел, лопарей и самоедов, содержа всецело на свой счёт семь зырянских школ, одну лопарскую, одну самоедскую, две карельских и оказывая небольшое пособие учащим в трёх зырянских школах. Из 11 школ, содержимых всецело на средства Миссионерского Общества, в шести обучают особые лица и получают за свой труд от 36 до 300 руб. в год, в пяти же – члены причтов, получающие от 36 до 100 руб. в год. В трёх школах, поддерживаемых на средства Миссионерского Общества, должность учителей занимают особые лица, которые и получают из означенных средств по 36 руб. в год в дополнение к получаемому ими содержанию из казённых и местных средств. Кроме жалованья учащим лицам, из миссионерских средств в отчётном году было отпущено 90 руб. на достройку дома и 10 руб. на устройство классной мебели для Устьижемской зырянской школы, 200 руб. в уплату долга крестьянину Терентьеву за устроенный им дом для Ловозерской лопарской школы и 80 руб. на отопление и освещение названной школы и на содержание общежития при ней для детей отдалённых лопарских погостов. Учащихся в инородческих школах, содержимых и поддерживаемых на средства Миссионерского Общества, к началу 1900 года состояло 343 м. 38 д. а всего 381 чел. Из них русских 7 детей обоего пола, зырянских 335, корельских 31, лопарских 4 и самоедских 4.

В состав «Переводческой Комиссии» при Архангельском Комитете, учреждённой согласно указу Св. Синода от 28 июля 1895 г. за № 3289 для издания священных, богослужебных и учебных книг на местных инородческих наречиях, входили: Инспектор Архангельской духовной семинарии, Ст. Сов. И.М. Сибирцев (председатель), Протоиерей П.В. Михайлов, священники М.А. Усердов и А.В. Кириллов и преподаватель семинарии В.А. Шульгин (делопроизводитель). Означенная Комиссия имела 4 уездных отделения, состоявшие из лиц, знающих особенности местных инородческих наречий, которые отличаются крайней неустойчивостью и разнообразием.

В отчётном году «Переводческой Комиссиею», под наблюдением члена Комиссии о. М. Усердова, окончено печатанием Св. Евангелие от Луки на корельском языке, переведённое священником о. К. Дьячковым. Кроме того, Комиссия приготовила к изданию

а) «Краткий Русско-ижемско-зырянский...»

(Восьмой год издания)

Издание миссионерского журнала «Православный Благовестник» будет продолжаться и в 1900 году.

«Православный Благовестник», как орган Православного Миссионерского Общества, имеет своей целью – с одной стороны выяснение великой важности миссионерского служения для Русской православной церкви и Русского государства, а с другой – возможно-полное и верное изображение деятельности наших отечественных веропроповедников (миссионеров), и тех условий, среди которых она совершается в настоящее время.

В состав русского государства входят много различных племён не ведущих истинного Бога и доныне коснеющих во тьме язычества и магометанства; и с дальнейшим движением русского владычества в глубь Азии число их всё более увеличивается. Православный русский человек не может оставаться равнодушным к судьбе этих заблуждающихся. Напротив прямой и священный долг каждого сына православной церкви приложить все свои усилия к тому, чтобы и эти наши сограждане, эти наши младшие братья, услышали слово спасения и были приведены в ограду церкви Христовой. Этого требует и интерес государственный. Многовековой исторический опыт свидетельствует, что приобщение инородцев к русскому народу и единение с ним вернее и успешнее всего совершаются через обращение их в христианство, через усвоение ими начал православия, подобно тому, как верой же прежде всего и сам русский народ стал крепок и силен.

Поэтому мы думаем, что сведения о состоянии наших миссий и апостольской деятельности наших отечественных миссионеров (веропроповедников) не могут не представлять живого интереса для всех, кому дороги успехи православной церкви и русской гражданственности. Сообщение же этих сведений и будет составлять главное и существенное содержание миссионерского журнала «Православный Благовестник».

В настоящем году в журнале будет печататься, между прочим, историко-статистическое описание наших сибирских миссий.