№ 16. Август. Книжка 2

Праведницы пред лицом человеческим аще и муку приимут, упование их бессмертия исполнено; и вмале наказани бывше, великими благодетельствовани будут... Судят языком и обладают людьми, и воцарится в них Господь во веки⁵¹⁴.

Один приснопамятный русский миссионер, совершив в начале 30-х годов настоящего столетия продолжительное и опасное путешествие с проповедью по горам и тайге Алтая и не обратив ни одного язычника ко Христу, написал под живым впечатлением, но с глубокой верой в Бога, следующую замечательную страницу:

«По поводу сего (т. е. безрезультатной миссионерской поездки), не представится ли кому-нибудь мысль о совершенной бесплодности подобных странствований? В особенности воспитанники и служители церкви – в которых как успехи миссии могут производить благородное расположение к соревнованию, так безуспешность напряженных трудов может рождать мысли и чувствования печальные и противные пользам царствия Божия, – могут подумать: „если и мы таким же образом будем скитаться, то какое и для кого произойдёт от нашего миссионерства приобретение“? Братие и отцы! да будет позволено нам изъяснить свою мысль о том, что помощь Божия может обращать во благое для нас и нашей службы даже такие труды, которые не награждаются вскоре новыми приобретениями для церкви, каково было наше странствование по Черни в путешествии к Телецкому озеру. Не всегда и военные корабли в плавании своём имеют сражения, одерживают победы, разделяют добычу; но часто отправляют их из пристани к известному порту, – или для испытания.., или для того, чтобы служащие на сих кораблях упражнялись в делах составляющих искусство мореплавания, знакомились с опасностями и скорбями, изучали моря, приобретали уменье бороться с бурями и волнами, и укреплялись мужеством и терпением. Подобным образом, кто приставлен к служению полудиким народам в их обращении к истинному Богу, тот служитель церкви. Хотя бы во время странствий своих по горам и лесам, он и не находил в сих слепотствующих племенах человечества новых граждан для небесного Иерусалима, однако может... извлечь из сих трудов своих разнообразную пользу для себя и своей службы. Сии труды могут способствовать к раскрытию, очищению и утверждению в миссионере существенных в его звании расположений, они могут вводить его в опытное познание горестей и приятностей, сему званию свойственных, обогащать его верными сведениями о нравах и обычаях инородцев, открывать ему тайны наречий и суеверий их, показывать мерцающие в сей тьме понятия о Боге.., священные законы совести, и служить поводом к таким соображениям, которые, если благоугодно Господу, без сомнения сделаются благонадёжными способами руководствования сих язычников к спасительному богопознанию. Кроме того, чем чаще миссионер восприемлет духовный меч слова Божия... тем более учится и привыкает владеть им; узнав на самом деле, сколько неприятель его упорен и крепок, он восчувствует необходимость в помощи Всемогущего; а чем сильнее восчувствует, тем сильнее будет взывать к Нему; и Бог услышит глас его, Всевышний благословит сии труды его. Только он должен предварительно согласиться на то, чтобы плоды благословения Божия явились, если Богу так угодно, уже по смерти его, чтобы другой собрал там жатву, где он сеет, чтобы и сеющему, и жнущему вместе радоваться в небесном царствии, потому что и тот и другой – едино в Господе»⁵¹⁵.

Действительно, если мы проследим деятельность всякого веропроповедника, то увидим, что большая часть его энергии уходила на терпеливое перенесение неудач и скорбей. При этом, – одни благовестники, претерпев скорби, собрали обильную жатву и образовали целые инородческие епархии: таковы были, например, Стефан Пермский и преподобный Трифон Печенгский. Но некоторым избранникам Божиим не удалось, при своей жизни, пожать ни одного плода миссионерской работы. Так, – Святитель Иннокентий Иркутский, устраивая новую Иркутскую епархию и заботясь о просвещении монголо-бурят, сколько перенёс интриг и унижений, сколько потратил трудов, надорвал здоровье... и преставился, не утешившись ни одним благим последствием своего делания!.. И справедливо биограф отметил это обстоятельство в жизни св. Иннокентия Иркутского, как особенность⁵¹⁶.

Но да не подумает кто, будто бы миссионерские труды униженного и не утешенного успехом Первосвятителя Иркутского, да и всякого другого благовестника, не пожавшего при жизни своей плодов своих подвигов, остаются и пропадают и на самом деле без последствий. Стоит только взглянуть на деятельность их преемников, продолжавших их работу, чтобы убедиться как раз в обратном. Действительно, – знаменательное явление всегда представляется нашим глазам, когда мы усматриваем, что при преемнике – и условия те же, и среда та же, и сам преемник во многом уступает своему предшественнику и качествами, и трудами, а между тем успехи прямо поразительные, – начинается массовое обращение язычников ко Христу. Кто расположил их к Евангелию, кто заставляет их доверять преемнику, когда они не доверяли его предшественнику?! Не дух ли почившего!.. И сами преемники-продолжатели хорошо сознают это, и черпают из жизни своего праведного предшественника и своё миссионерское воодушевление, и уроки воздействия на языческие души... Для лучшего уяснения этой мысли перенеситесь воображением к самому началу христианства. Кого обратил Сам Всемогущий Исус Христос?

Не двенадцать ли неучёных рыбаков, да и те оставили его во время страданий?! Но кого просветили потом эти рыбари?

Весь мир; а какой силой – всем известно...

Братие! если святые наши миссионеры много перенесли трудов и болезней и некоторые из них преставились, не увидев плодов своей деятельности, то этим они так расчистили почву для современных миссионерских работников, что последним не приходится теперь испытывать и десятой доли невзгод при благовестии. Мало того, большинство современных деятелей пользуется великим счастьем сочувствия своему делу от общества, и имеет великое утешение при жизни своей наслаждаться последствиями своих успехов. Посмотрите жизнеописания современных миссионеров, как недавно почивших, так и доселе здравствующих: – Иннокентия, митрополита Московского, Н.И. Ильминского, Архиепископа Владимира Казанского, преосвященных Дионисия Уфимского и Мелетия Рязанского, и ныне благополучно здравствующих Макария Томского и Николая Японского; – вы увидите, что за трудами их с сочувствием следило и следит и правительство, и общество, и оценивают их с благодарностью. Сверх того, и могущественное современное орудие – печать стала уделять внимание миссионерским вопросам. Некоторые наши писатели, публицисты и путешественники сделали популярными и увековечили в своих сочинениях несколько дорогих имён скромных благовестников. Кто из нас, читая, например, «На краю света» Лескова, – не умилялся восторженно о Кириаком; или читая «Фрегат Палладу» Гончарова, не благоговел к трудам священников Хитрова, Запольского и о. Аввакума; или читая статью Носилова «Батя» в «Новом Времени» за прошлый год, не возблагодарил Бога за одного современного остяцкого миссионера!..

Если же и приходится иногда нынешним миссионерам испытывать и несчастья, и клевету, и даже травлю от ненавистников, то Бог, по молитвам прежних святых благовестников, изобильно награждает их в это время обращаемыми язычниками. Никогда не забуду, как покойный Архиепископ Владимир говорил мне не раз: – «замечательно, и у меня лично, и в Алтайской миссии, где я служил, никогда не бывало так много новообращаемых, и хороших новообращаемых, как в годины несчастий: – нас из Петербурга и на месте травили и чернили, а инородцы к нам сами как-то стихийно шли».

Да! – так притягательно действует вид человека, терпеливо страждущего за то святое дело, которому он служит не колеблясь!..

Имуще, братие, такое множество славных предшественников, станем ли мы жаловаться на трудности миссионерского дела, на одиночество в работе, на бесплодность наших усилий?! Нечего также смущаться и сетованиями некоторых путешественников, будто бы наши сибирские инородцы неспособны даже к принятию христианства. С первого раза, взглянув на инородческие лица, похожие на банные обмылки, продымленные, прокопчённые, с бессмысленно тупым выражением глаз, действительно может прийти в голову лукавая мысль, что инородцы не поймут ничего, что не относится к еде, питью, или бедной их природе⁵¹⁷... Но вспомните про успешные труды святых подвижников миссионерства, которые переродили целые племена, и вы успокоитесь. Вы увидите, как эти племена, наполнившись христианским духом, за 50 лет почти переродились. Вместо подобий банных обмылков, лица некоторых инородцев с трудом теперь отличишь от настоящих русских. Вспомните ещё совет одного отечественного веропроповедника: «нет народа, в котором бы Господь не знал Своих, нет той глубины невежества и омрачения, до которой бы Сын Божий не снисходил, не преклонил небес, не преклонился; и нет народа, который бы не мог в избранных своих получать исцеление от листвий древа жизни»⁵¹⁸.

Итак, у нашего дела – твёрдая основа: христианство нужно всем племенам, и все они рано или поздно примут его. Ныне ускорение этого дела зависит почти исключительно от личностей самих благовестников. Да воодушевляет же нас та истина, что на всяком человеке есть образ Божий, и этот образ невольно влечёт всякого омрачённого язычника к тому проповеднику, в котором проблески сего образа просвечивают всего ярче – в благодушии ли, любви к ним, или добрых делах!.. Вы знаете, что нигде не влекутся так к святыне, как в Монголии и среди наших кочевников. Обилие хубилганов и гигенов в Монголии, торжественный приём их и преклонение пред ними наших калмыков и бурят – хорошо вам известно. А почитание всеми инородцами Святителя Николая Чудотворца, Иннокентия Иркутского, письма язычников к о. Иоанну Кронштадтскому – не является ли всё это уже залогом вашего миссионерского успеха?!!

Помнится ли вам, братие, прекрасное место в конце повести Лескова «На краю света», как инородцы пришли на могилу о. Кириака и крестились в Бога Кириакова. При чтении этого места, кому не приходила в голову мысль, что невежественные номады судят о христианском Боге по самому проповеднику, и величием любви и самоотвержения последнего измеряют любовь и самоотвержение Самого Исуса Христа. Значит, – поскольку войдёт в доверие инородцев миссионер, постольку же укрепится в среде их и Сам Господь. К счастью, из практики наших миссий – особенно Алтайской – мы видим, что инородцы столь крепко привязываются к миссионерам и питают к ним такое доверие, что просят их быть судьями в спорных делах, спрашивают их совета во всех важных делах семейных и общественных; по совету их меняют даже образ жизни – переходят от кочевья к осёдлости. Так, уже здесь на земле, и над несовершенными, и смиренными, и незаметными веропроповедниками исполняются слова Премудрого: они судят языком и обладают людьми, а через них и Сам Господь воцаряется среди инородцев на веки⁵¹⁹.

Было мнение, и оно долгое время считалось правильным, что литература мусульманских преданий развилась прежде литературы законоведения ислама. На самом же деле законно-научная литература ислама предшествует последовательному развитию литературы хадиса. Сочинения Абу-Ханифы, его товарищей и учеников, сочинения Абу-Юсифа и Мухаммад-аль-Шейбани, наконец, сочинения Шафии и многие древние произведения по отдельным вопросам мусульманского законоведения предшествуют литературе хадиса. Отсюда неправильно, следовательно, и другое мнение, что законоведение ислама всецело создано на преданиях и – авторы систем законоведения пользовались материалом для них исключительно из преданий. Это возможно было только для учёных законоведов мусульманства в III и IV веках гиджры, но не ранее.

Когда же было положено начало литературе хадиса?

О начале литературного собрания хадиса долгое время, – по утверждению Гольцигера, – господствовало несколько неосновательных мнений; многие из них отошли уже в область преданий и забвения⁵²¹. Ещё не далеко то время, когда относительно происхождения шести литературных сборников хадиса был в ходу следующий рассказ⁵²². Основатель Омайядской династии Моавия решился положить конец распространению сунны, которое было так велико, что пергамент с записью преданий мог представить двести верблюжьих тяжестей. Для достижения своей цели, он собрал 200 богословов из всех частей мухаммеданского мира в Дамаск. Из них он выбрал шесть учёнейших и мудрейших и поручил им «соединить тесными границами» огромную массу преданий. Выбранные учёные трудились с большой добросовестностью, и огромную библиотеку, которую им поручено было обработать, резюмировали в шести книгах. Оставшееся тряпье было, по словам мусульманского историка, брошено в реку Барада⁵²³. Такое представление, замечает Гольцигер, не иначе может быть названо, как только наивным. Оно, – продолжает он, – вполне гармонирует с тем взглядом на сунну ислама, по которому она – и в отношении этимологии слова, и самого существа своего – родственна или даже представляет простое подражание иудейской Мишне⁵²⁴. Лучшим доказательством неосновательности такого мнения служит отсутствие его в мусульманских источниках. У учёных мусульман есть, действительно, мнение, что неверующий в сунну основатель Омайядской династии и его последователи особенно занимались хадисами, но о совете в Дамаске и происходившем будто бы в нём аутодафе, – ни слова. Странно, заключает Гольдцигер, слышать об аутодафе и принесении ему в жертву всего старого хлама, которого тогда ещё не существовало⁵²⁵.

Обратимся теперь к мусульманским учёным и посмотрим, что они сообщают о собирателях преданий.

Самые ранние сведения о мусульманских собирателях преданий мы имеем от Мухаммеда-бен-аль-Хасана-аль-Шейбани, ум. в 189 году гиджры. Он от Малика-бен-Анаса слышал, что Омар II дал такое поручение Абу-бекру-бен-Омару бен-хазму: «посмотри, что осталось от хадиса пророка или его сунны, или от хадиса Омара и тому подобных, и запиши это, так как я боюсь погибели науки и исчезновения знания». Приведённый факт из жизни Омара многократно записывался и многократно служил исходным пунктом мухаммеданской истории хадиса. В историях литературы этому сказанию также приписывается исторический характер. Впрочем, о суннитской ревности Омара II передаётся и ещё многое. Как известно, он хотел начать новую эпоху в исламе, в противовес безрелигиозности его предшественников. О записи преданий также имеются сведения. Сам Омар II будто записывал отдельные группы преданий, сохранённые, напр., Амрой, дочерью Габайбуллы-бен-Кааба-бен-Малика, ум. в 106 году; далее, – что халиф и Ибн-Шигабу-аль-Загри – дал поручение записывать предания. Аль-Суюти называет это собрание первейшим⁵²⁶. Из этих данных видно, как благодарное потомство стремилось связать имя благочестивого халифа с традиционной литературой ислама, а вместе и то, как за его ревность – сохранить в подлинной форме отдельные выражения пророка – ставили его наравне с благочестивыми и знаменитыми богословами мусульманства. Есть сведения, что Абу-Салям-аль-Хабаши путешествовал издалека в резиденцию халифа с той целью, чтобы непосредственно из уст халифа слышать хадис, носителем которого был он⁵²⁷.

Но как бы ни было дорого для мусульман известие о собрании хадиса Омаром II, всё-таки его нельзя признать исходным пунктом литературы хадиса. О работе Абу-бекра-аль-хазми нигде в литературе, говорит Гольцигер, не упоминается. По сведениям мухаммеданских учёных, Омар II умер прежде, чем пришла к концу ведённая Абу-бекром-ибн-хазми работа. Малик, действительно, мог передать известия о деятельности Омара II, жившего пред ним за полстолетие. Но, замечательно, что это сообщение нигде ещё не приводится, кроме Шейбани. Мнение это повторяют и позднейшие учёные. Шпренгер приписывает ему другое значение. Упомянув о том, что Омар II дал повеление собрать предания, немецкий учёный говорит: «его правление, не продолжавшееся и двух лет, не было достаточно для выполнения этого плана. Его цель, по всей вероятности, была также самая, какую имел и Абу-бекр, когда велел собирать Коран. Собрание должно было только предотвратить потерю преданий»⁵²⁸.

Другие мухаммеданские историки сообщают нам более положительные сведения о начале традиционной литературы ислама. Передают, что Ахмед-ибн-Ханбаль назвал Габда-аль-Малика бен-Джурайджа⁵²⁹ – из Ходжаса – и Саида-бен-аби-Гарува⁵³⁰ – из Ирака, первыми, распределившими бывший материал предания по главам⁵³¹. На основании этого, историки литературы делают вывод, что названные мухаммеданские богословы полагают начало собранию хадисов. – Как относиться к таким данным? Считать ли их действительно достоверными и самыми последними в решении вопроса о начале литературы мусульманского предания?

Шпренгер, приведя слова Ахмеда-ибн-Ханбаля, спрашивает: «что хотели сказать Ахмед этим утверждением?» И отвечает: «может быть он думал, что это – первые книги, содержащие предания? Но писанные сборники преданий были до ибн-Джурайджа, а это были лишь товарищеские записи и вовсе не книги... Ахмед хотел сказать следующее: ибн-Джурайдж дал свою тетрадь ученикам, эти списывали её и пользовались ею... По нашему мнению, товарищеская запись отличается от книги тем, что первая – манускрипт и назначается для слушателей, вторая же печатается и издаётся»⁵³².

«Значение известия Ахмеда-ибн-Ханбаля покоится, – говорит Гольцигер, – на непонимании. Сочинения обоих мусульманских богословов до нас не сохранились. Мы обладаем указаниями, из которых можно вывести, что о собирании хадисов в работах обоих учёных 2 столетия говорить нельзя. Относительно ибн-аби-Гарува есть известие, что он не делал никаких записей, а все предания, слышанные им, сохранял в памяти». Такое сообщение даёт полное право подозревать достоверность рассказа ибн-Ханбаля. Вообще же нужно сказать, что если и появлялись в то время систематически составленные сочинения, то это не собрания преданий, а законоведение мусульманское, книги в духе того времени, представляющие из себя первые попытки, – построенных по главам закона, – кодексов, – с присоединением известного тогда материала сунны. Такого рода законо-научные попытки известны под именем «сунан». Сочинения ибн-Джурайджа и ибн-Гарува принадлежат именно к этому роду, в чём убеждает точное изложение их содержания у ибн-аби аль Назима. У последнего есть и ещё, кроме этих сочинения, напр., «китаб-уль-сунан-филь-фикги» – Макхуля, ум. в 116 г. Подобные произведения были потребностью времени. – Халифы требовали от мухаммеданских богословов мнения об общественном праве с точки зрения религии. Поэтому и существовали тогда собрания хадисов, но они были не что иное, как только сборники, удовлетворявшие практическим потребностям. До нас дошло основательное сочинение Малика-бен-Анаса, – «Муватта»⁵³³, которое несомненно принадлежит к мусульманской законо-научной литературе того времени.

Немецкий учёный Кремер сообщает некоторые данные о жизни Малика и составлении им своего сочинения.

Малик родился в начале второго столетия гиджры. Всю свою долгую жизнь он посвятил науке, преподаванию и судебной деятельности. Будучи 17 лет, Малик начал читать лекции. Вскоре эти лекции приобрели ему такую славу, что народ предпочитал посещать их, чем вращаться во дворце халифа. Достойно замечания то, как приступал Малик к своим занятиям. Прежде чем читать лекции о преданиях, он всегда омывал руки, чтобы быть совершенно чистым. Потом он надевал новую одежду, напрыскивал себя духами, убирал свой тюрбан и садился, полный достоинства, на кафедру. Способ его преподавания был двоякий: или – он сам читал собрание своих преданий, а ученики его записывали их; или же – один из учеников его читал их содержание, между тем как Малик и другие – слушали. При этом, учитель исправлял ошибочное чтение и объяснял более трудные места. Кроме того, Малик, как думает Кремер, раздавал экземпляры своих собраний, рассмотренные им самим с уполномочием передавать их другим⁵³⁴.

Умер Малик в 179 году гиджры.

По словам Кремера, сочинение Малика – «Муватта» заключает в себе 1.700 преданий. Малик «первый собрал всю массу преданий, признанных достоверными, – в большом „Corpus-е juris divini et humani“ и привёл их в известную систему. Собрание Малика, – говорит тот же учёный, – считается богатейшим источником правильного понимания религиозных и социальных отношений той эпохи».

Из приведённых слов выдающегося ориенталиста можно заключить, что сочинение Малика есть первый сборник преданий ислама. Так, действительно, следует и из дальнейшего выражения Кремера: «Малик, кажется, первый критически рассмотрел предания и – каждое предание, которое казалось ему сомнительным, он отвергал».

Другой не менее знаменитый – немецкий же – ориенталист – Шпренгер так определяет место «Муватта». «К концу 3 века гиджры явились, – говорит он, – сборники преданий, целью которых было – утвердить и сохранить сунну. В каждом религиозно-обрядовом вопросе мусульманские учёные различали основные положения и выводные. Когда относительно последних были различные предания, они прибегали к тем, которые гармонировали с основными положениями. Всякий богослов собирал, следовательно, те предания, которые подтверждали его систему. Такое собрание называют „моснад“ и такой „моснад“ есть и „муватта“ Малика»⁵³⁵. Таким образом и с точки зрения Шпренгера «Муватта» представляет из себя первый опыт сборника мусульманских преданий. Подобное мнение было, действительно, последним словом, в деле изучения традиционной литературы ислама, до выхода в свет капитальной работы Гольцигера. С появлением же «Muhamedanische Studien», вышеупомянутое воззрение уступило своё место мнению последнего.

Гольцигер, прежде всего, замечает, что, несмотря на всеобщее признание сочинения Малика, несмотря, далее, на благочестие его автора, – в мусульманской литературе «Муватта» «не считается первым сборником преданий». Произведение Малика, продолжает он, не есть «corpus traditionum», а «corpus juris». Автор сочинения не имеет целью сохранить, посредством собирания, здравые понятия о преданиях в мухаммеданском мире. Его задача другая. Он желает рассмотреть закон и право, ритуал и практику с точки зрения сунны. При этом, он более основывается на сунне, т. е. на обычаях, живущих в исламе, чем на хадисах, т. е. изречениях пророка. Мусульманское общество около того времени пришло к сознанию важности и необходимости жить по сунне. Следовательно, с практической стороны полезно было установить норму для закона. Для этого Малик, во-первых, собрал о правовой и богослужебной частях данные мединской сунны; во-вторых, кодифицировал, на основании обычая, практику ислама. Отсюда понятно, что для Малика материал, заимствованный из предания, не цель, а средство; и он пользуется им, когда это нужно для него. Таким образом, Малик-бен-Анас не просто собиратель преданий, а – и это более всего – толкователь их с точки зрения практики. В своём произведении Малик не обращал внимания на предания исторического характера. Для него, как исключительного изыскателя в области правовой жизни ислама, эти предания не имели значения.

Труд Малика в мусульманской литературе имеет большое значение. Своим произведением автор «Муватта» обозначил переход между двумя конечными пунктами, составляющими развитие правовой литературы в исламе во 2 и 3 веках гиджры. Своим пользованием традиционным материалом Малик положил основание следующему периоду этой литературы⁵³⁶. Он стремился объединить положительное право посредством исторического и документального основания. Его отношение к одному современному ему литературному предприятию, которое должно было конкурировать с его собственным предприятием, служит тому доказательством. По историческим данным Габдуль-Газиз-бен-Габдалла бен-аби-Сальма-аль-Магашун, из Багдада († 164 г.), первый собрал учение мухаммеданских богословов в Медине в один кодекс. Характер этого сборника был таков. В нём учение излагалось только на основании мединской практики. Предания, которые могли служить подкреплением учения, здесь отсутствовали. Малику подобный метод не нравился. И мысль – заменить произведение Магашуна кодексом, который содержал бы традиционные источники мединских учений, служила большим побуждением при составлении «Муватта»⁵³⁷. Так определяет значение сочинения Малика Гольцигер. Другой ориенталист Кремер говорит: «главная заслуга Малика состоит не в передаче поступков и слов пророка, а в приведении их в систему. Он свёл все предания, относящиеся, напр., к наследственному и брачному праву, к договорам и т. д., и самостоятельно формулировал правила; при чём, точкой исхода для него всегда служило общее право, установившееся в Медине»⁵³⁸.

Заключая речь о Малике и его «Муватта», до́лжно сказать, что труд его не был единственным в своём роде. Составление подобных «Муватта» сборников было настоятельной потребностью того времени. Так, по крайней мере, нужно заключать из следующего обстоятельства. Когда Малик готовился к составлению своего произведения, многие другие его мединские товарищи приступали к составлению таких же сборников⁵³⁹. Но труд Малика превзошёл все остальные. И надежда автора, что сочинение его будет руководством для потомков, оправдалась.

(Продолжение следует)

Людям, интересующимся вопросом о просвещении инородцев, но не видавшим их и незнакомым с их бытом естественно думать, что русский дух и христианство довольно твёрдо привились к крещёным татарам, ибо трёхсот лет вполне достаточно для насаждения в их сердцах христианства. Но достаточно было бы таким лицам, лет 25 тому назад, бросить один хотя бы поверхностный взгляд на всю массу этих крещёных татар, чтобы вполне разочароваться в своих предположениях.

Самой главной причиной малого знакомства крещёных татар с истинами христианской веры и холодности к её обрядам была непонятность для них церковнославянского языка, на котором прежде совершалось богослужение в инородческих приходах. Какое может быть у человека молитвенное настроение при обряде, совершаемом на непонятном языке? Сходив в храм Божий раз или два и не вынесши оттуда ничего для своего назидания, крещёный татарин (или, по местному названию, просто – «крещенин») естественно охладевал к Церкви и редко заглядывал в неё, а если и исполнял церковные таинства и обряды, то разве только вследствие необходимости, когда нельзя было не исполнить их. Русского языка крещёные татары не знали (даже и теперь, при более частых сношениях их с русскими, ещё далеко не все знают его). Женщины же вовсе не знают его. Если же некоторые крещёные и знали русский язык, то это знание не помогало им в деле религии, потому что церковно-славянский язык резко отличается от разговорного русского языка; да и одного знания языка недостаточно для усвоения христианского богослужения. Русский крестьянин ещё может понимать его: но инородец, плохо усвоивший русский язык, совершенно не понимает. У русского человека св. вера передаётся наследственно от родителей к детям, так что у него с самого детства есть уже в запасе довольно сведений из христианства. Но печальна до сего времени в этом отношении участь крещёных татар. Как могли родители, не наученные сами должным образом истинам св. веры, передать эти истины своим детям? Потомки их естественно не получали религиозно-христианского воспитания от своих предков.

Со введением преподавания в инородческих школах по системе Н.И. Ильминского и с переводом богослужебных книг на татарский язык, крещёные татары стали более ревностно исполнять предписания Христовой Церкви. Хотя нельзя сказать, чтобы они исполняли неопустительно все религиозные обряды; тем не менее крещенин, пренебрегающий молитвами, пользуется презрением среди своих единоплеменников.

Христианство уничтожило в крещёных ту лень, ту апатию к труду, которая служит отличительным признаком поклонников ислама с его учением о безусловном предопределении, убивающим в своих последователях (своим фатализмом) всякую самодеятельность, всякую энергию к труду.

Крещёные очень трудолюбивы; между ними редко можно встретить нищих, выпрашивающих милостыню. У них даже существует поговорка, осмеивающая милостыню, как ремесло.

Просить милостыню решаются лишь в крайних случаях, когда нет другого исхода. Каждый крещенин предпочитает кормиться хлебом, добытым своим трудом, который, по их словам, вкуснее чужого калача. Большинство крещёных, помимо хлебопашества, занимается отхожими промыслами: извозом, шерстобитием, нанимаются в чернорабочие и прочее. При этом наблюдается тот характерный факт, что никто из них не идёт в работники к мусульманам. Отхожие промыслы служат большим подспорьем в хозяйстве бедняка. Остальные члены семьи, оставшиеся дома, тоже не остаются без дела: они в свою очередь нанимаются на подённые работы или работают по дому. Женщины являются достойными помощницами в тяжёлых трудах мужчин. При болезни рабочего мужчины, если то случится в рабочую пору, при недостатке средств на наем работника, женщина принимает на себя все тяжёлые работы. Я сам видал женщин, пашущих землю с таким же уменьем и ловкостью, как и мужчины. Вообще в трудолюбии крещёные стоят много выше мусульман, о беспечности которых довольно метко говорит следующая поговорка: «Татарларнын бяйрямняре эш остендя, Шунгар кӱря напакасы кеше öстендя», т. е. «татары свои праздники справляют во время страды, а потому они и кормятся чужим хлебом».

Мусульмане разделяют крещёных татар на «белых» и «чёрных», причём «белыми» называют тех, которые по образу жизни мало чем отличаются от мухаммедан, а «чёрными» – более обруселых. Большую часть своей жизни мне пришлось жить среди «чёрных», т. е. более обруселых крещёных татар, а потому в настоящих своих заметках я имею в виду именно этих последних.

Крещенские деревни по своему внешнему виду весьма похожи на русские и лишь опытный глаз может заметить некоторую разницу. В крещенских деревнях гумна находятся рядом со скотным двором, между тем, как в русских деревнях они отделяются от построек довольно значительным пространством земли, на котором обыкновенно сеют коноплю. Места для гумен и огородов у крещёных небольшие. На гумне устраивается овин или конусообразный «шиш» для сушки хлеба. У мусульман овинов не имеется: они предпочитают молотить сырой хлеб, – меньше хлопот. В огородах можно видеть всего понемногу: несколько грядок картофеля, две-три гряды капусты, огурцов, моркови, свёклы и прочее, тогда как в огородах мусульман, кроме картофеля (и то не у всех) ничего не бывает.

Расположение домов и устройство их по внешнему виду почти не отличается от русских, – разве только тем, что более состоятельные имеют по две избы, что составляет редкое явление в русских деревнях Мензелинского уезда.

Каждого, пришедшего во двор к крещенину, с лаем встречают собаки. На лай собаки из избы обыкновенно выбегает мальчик или девочка и, разогнав докучливых собак, проводит посетителя в избу. Если посетитель пользуется особым уважением, то встречать его выходит сам хозяин или хозяйка дома. Во дворе, кроме амбаров и других необходимых построек, у каждого хозяина имеется погреб для хранения съестных припасов, что весьма редко встречается у магометан. На каждые два или три дома имеется одна общая баня.

У крещёных большей частью имеется по две избы: чёрная и белая. Чёрная изба чистотой не отличается. Белая же изба, или горница, содержится довольно чисто и служит больше для приёма гостей. В этой избе обыкновенно светло, так как в ней окна делаются большие. В переднем углу – божница с несколькими, опрятно содержимыми, иконами. Иконы помещаются в большой киоте со стеклянной дверцей. Перед иконами висит лампадка, которая, впрочем, возжигается только по великим праздникам; тут же можно видеть огарки восковых свеч и поминальную книжку. По обеим сторонам божницы висят домашней работы полотенца, которые составляют главное украшение каждой избы. Нижняя часть киоты завешивается полотном или белым коленкором. В средине этой занавесочки, вышитой по краям в тамбур, красуется изображение Креста. В горнице обстановка лучше, хотя те же нары впереди, как и в черной избе, но покрытые войлоком. Горница разделяется дощатой перегородкой, или занавесью, на гостиную и чулан. Около перегородки, на нарах, сложены пуховые перины и подушки в самотканых клетчатых или полосатых наволоках, которые сверху до низу покрывают общим покрывалом (бöркаӱ). Впереди – стол, покрытый клетчатой скатертью домашней работы. В простенках, между окошками, висят на гвоздях, для украшения комнаты, полотенца. Под потолком, по всем четырём стенам и по обеим сторонам матицы, протянута бечёвка, на которой во множестве висят полотенца, скатерти и кисеты с весьма затейливыми кисточками.

Вообще же обстановка жилищ крещёных татар представляет из себя странную смесь русской обстановки с татарской.

Вместе с миссионером о. Панормовым над просвещением чуваш Новоякушкинских трудился также священник села Новоякушкина о. К. Ключарев. О своей миссионерской деятельности он писал следующее:

«Тремя способами стремлюсь я к предположенной цели при выполнении своего миссионерского дела. Первый способ – это церковно-приходские школы, второй – это воскресные собеседования и третий – частные собеседования о делах веры с чувашами-христианами и язычниками.

Школы, несмотря на свои крайние материальные недостатки, в продолжение своего существования, преимущественно в зимние месяцы, оказали немалые плоды. Учащихся было почти постоянно 18 человек, из них мальчиков 12 и девочек 6. Все они общеупотребительные молитвы церковные знают наизусть, а некоторые взрослые и поспособнее и объясняют их; есть мальчики и девочки, которые порядочно читают по церковной и гражданской печати, а двое в состоянии уже читать и читают в церкви на клиросе; некоторые кроме сего приучились петь и писать. Из священной истории дети свободно рассказывают с сотворения мира до освобождения Израильтян от рабства Египетского через Моисея. Но условия существования школ улучшались бы наиболее, если бы был мне помощник в деле учительства детей.

После Пасхи до 15 апреля занятия в школах ещё бывают, но с того времени, по просьбам родителей, дети увольняются от классных занятий для исправления полевых работ, с наставлением от меня при первом возможном случае, т. е. свободном времени, возвратиться к школьным занятиям.

Воскресные собеседования, в зимнее время при холодах и буранах, бывают непродолжительны, около часу, потому что занятия происходят в холодном храме, после Богослужения, за неимением другого места; церковная сторожка крайне тесна и курна, а вблизи нет жилищ, да и во всём селе нет отдельных изб. Слушатели этих собеседований были и есть богомольцы при богослужениях, в количестве иной раз 50 человек обоего пола, а иной раз и более – до 100 человек; бывали же случаи, что совершенно не было собеседований от неприбытия, за сильным холодом и буранами, богомольцев. Весна дозволяет каждому бывать в праздники в храме и слушать воскресные беседы. При этих собеседованиях мной объяснены все положенные для чтения Евангелия утренние и литургийные с нравственными выводами применительно к состоянию слушателей; из священной истории рассказано от сотворения мира до законодательства Моисеева, и из рассказов делались догматические и нравственные выводы; прочитываемы были, а потом рассказывались некоторые статьи из духовного журнала „Странник“ за прошлые годы; часто присутствующие обучаемы были и общеупотребительным молитвам. Со времени открытия собеседований доселе, произнесено было 40 поучений собственного приготовления, доступных народу, безыскусственных, в форме бесед отца с детьми, применительно к потребностям жителей моего прихода. Видимые плоды сего учреждения: некоторые пожертвования на храм, больше, почитание воскресных и праздничных дней. Но за всем тем признаюсь, что нередко от своих прихожан, после воскресных собеседований, приходится слышать: „Что это, батюшка, за диковина, слушаешь, кажется, со всем вниманием и усердием и понимаешь как будто, но домой придёшь, ровно кто выбьет из головы, ничего не скажешь семейным, хоть есть на то искреннее желание“.

При посещениях жилищ прихожан мной обращаемо было внимание на всё, касающееся постановлений церкви, которых мало держатся чуваши, обрядов христианских и домашней их жизни. Так как у чуваш и крещёных почти постоянный мясоед, за исключением тех редких, а у некоторых и не редких, по необходимости уже, случаев, когда нет у них мяса, или чего-либо из скоромного, то мной говорено было им о необходимости повиноваться постановлениям церкви, к которой они принадлежат, как члены её, и о пользе поста, разъяснено было, почему установлены посты, а равно пост среды и пятка, и большинство их выразило полное желание в пост не употреблять скоромной пищи и дало обещание как молиться Господу поболее против обыкновенного хоть у себя на дому, если уже домашние дела не дозволяют отлучиться в село к храму Божию, так равным образом исполнять долг христианский исповедоваться и приобщаться Св. Христовых Таин.

При посещении же каждого двора домохозяев мной обращаемо было внимание также и на то, имеются ли в жилищах их иконы и в должном ли уважении они содержатся; умеют ли креститься, т. е. полагать на себя крестное знамение, причём тех детей, которые не умели, или умели, но плохо и неправильно изображать крестное знамение, заставлял при себе же учиться, а родителей побуждал к тому, и даже обязал, чтобы дети их неопустительно молились Богу и утром и вечером, пред принятием пищи и после того.

Осведомлялся также, есть ли у всех на груди крестики, объясняя при этом нужду для христианина непременно иметь их, – тех же, у кого не было крестов, побуждал при первом удобном случае приобрести их; а тех, которые имели, благодарил за послушание уставам церкви.

Обстоятельства дозволили мне быть в трёх домах чуваш язычников, жителей деревни Староякушкиной. Так как, при прежде бывших моих с ними столкновениях и разговорах о предметах религии, они обещались обо всём том, что им говорено было, подумать; то теперь я и спросил их высказать мне, что они надумали. Что же оказалось? „всё хорошо, батюшка, – объявили они, – что ты говорил нам о своей вере, т. е. христианской, но не плохо житье и нам при нашей старой дедовской вере, мы, слава Богу, живём очень безбедно, чего же ещё нам надобно, а при новой вере, Бог знает, каково будет житье“. Слыша такого рода заявление, я высказал им, что нельзя думать, чтобы христианская вера привнесла в их материальный быт что-либо худое; в подтверждение своих слов указывал им на некоторые личности из истории христианства первых веков, – из истории принятия христианской веры у нас на руси, и на недальние примеры обращения в христианство из их же среды их современников; тут же добавил и то, что если бы, чего не дай конечно Бог, с принятием ими христианства и последовал какой-либо поворот в их материальной жизни, то и это не должно быть препятствием к их обращению, потому что о вечной жизни нужно заботиться более, чем о временной. Для разъяснения этой истины обратил их внимание на то, что человек состоит из двух частей – души и тела, – дух вечен, а тело тленно, из чего само собой следует, о какой части своего существа следует заботиться более, какую часть нужно развивать, усовершенствовать. При этом же разъяснил им учение православной церкви об участи людей за гробом, т. е. о блаженстве верующих в раю и о муках неверов в аду, присовокупляя, что блаженство получат только верующие во Иисуса Христа, Бога и Спасителя нашего, только крестившиеся по заповеди Его, и ведущие жизнь по вере. При этом заповедь Исуса Христа о крещении была прочтена им по Евангелию на чувашском языке и не мной, чтобы отклонить всякий повод к недоверию, а грамотником из среды их же, т. е. чувашенином.

На Пасху к некоторым из них заходил с иконами по просьбе. Отправляя пасхальные молебны в их домах, я Евангелие от Мф. 116 зач. прочитывал на чувашском языке, а по окончании молебнов рассказывал им историю страданий за нас грешников Господа, также историю Его воскресения из мёртвых и разъяснил прочитанное Евангелие, – где говорится, что Господь, по воскресении Своём из мёртвых, беседуя с Своими учениками, дал им заповедь проповедовать о Нём и уверовавших крестить, а в лице учеников этих уполномочил и меня – священника на тоже дело. Во исполнение этого повеления Господня, говорил им, я и проповедую о воскресшем Господе, и в заключение сказал словами евангелиста Мк.16:16; – „кто уверует в воскресшего Господа и будет крещён, тот спасёт свою душу, а кто не верует, осуждён будет“»⁵⁴¹.

С половины августа 1872 г. назначен был миссионером священник села Новоякушкина Лев Абашев. При удобных случаях, сколько было возможно, он имел рассуждение о христианской вере с язычниками села Новоякушкина и деревни Староякушкина.

В первом главой язычества считался крестьянин Иванько. В среде своей он пользовался большим почётом и уважением, как человек уже не только пожилой, но и толковый, практичный и кой-где побывавший. Разговор с ним миссионер имел первоначально по случаю устройства нового храма в селе Новоякушкине, в котором он принимал участие своими пожертвованиями. Одобрив участие его в устройстве храма, священник, между прочим, сказал язычнику Иваньку: «видно, что ты не чужд христианства и имеешь расположение к нему. Но лучше было бы, если бы ты сделался христианином вполне. Добрые дела, конечно, и вне христианства имеют цену; но они имели бы большее значение, под покровом веры христианской, при вере во Христа, запечатлённой св. Крещением». Иванько отвечал, что он и сам много об этом думает, но только что-то вдруг отрешиться от веры отцов своих ему трудно и не легко. «Вера ваша хотя просвещает человека, да мы-то люди грешны, не стерпим», т. е. язычник хотел этим сказать, что св. Крещение хотя очищает человека от грехов, но что они-то впредь не могут воздержаться, чтобы не грешить, «а впрочем подумаю», заключил он.

Другой крестьянин – Новоякушкинский же язычник выразил желание поставить свечу пред иконой в храме. Почему ты хочешь это сделать? спросил его священник. Потому, отвечал он, что отец часто сильно бьёт меня и притом понапрасну. Так Бог ваш, надеюсь, заступится за меня. – На это священник отвечал: «вот ты с просьбой обращаешься к Богу в храме христианском, сознавая даже, что только от Него можешь получить помощь, между тем как дома обычно молишься своим богам: тюргелю, ириху и др. и им приносишь жертвы. Не лучше ли было бы, если бы ты сделался христианином? А сделавшись христианином, ты бы много мог расположить к христианству и своего отца, и тогда и дом ваш сделался бы домом мира, тишины и семейного спокойствия».

В деревне Староякушкине при разговоре о вере христианской язычник Антон Сергеев, между прочим, сказал, что принять христианство он с семейством и готов бы, но что ныне не освобождают новокрещёных от рекрутских и податных повинностей. На это священник заметил, «что дело спасения души нисколько не препятствует исполнению обязанностей общественных и гражданских, и что вера не даёт права уклоняться от труда общественного и семейного. Сам основатель церкви христианской Господь, на вопрос: должно ли платить дань кесарю, сказал, смотря на поднесённую Ему при этом монету: „Воздадите Божия Богови, а Кесарева Кесареви“. Значит и вера и гражданские обязанности не исключают друг друга.

Конечно, не легко язычнику вдруг отрешиться от своего верования и привычек, при склонности при том к чувственности. Всё упование потому возложить надобно, замечает священник, на одного Господа, который один всемощен там, где слабы ум и слово человека. И теперь уже есть чуваши-язычники, колеблющиеся в веровании своих предков, и надобно молиться и надеяться, что благодать Божия осенит их души истинным светом Евангелия, и что они сделаются чадами Христовой Церкви»⁵⁴².

Не лёгок труд миссии сам по себе; но он сделался ещё горько болезненным для о. Абашева в 1873 году по случаю неурожая хлеба. При собеседованиях о. Абашев почти только и слышал от язычников, что «надо купить хлеба себе, и корму для скотины, а где купить и на что купить? а зима только ещё наступила, и весна далеко впереди». Кроме сего язычники не раз говорили, что предки их поселившиеся здесь, и державшиеся своей веры жили хорошо, и не испытывали несчастий, а теперь они испытывают то неурожай хлеба, то падеж скота, то ещё какие-нибудь несчастья⁵⁴³. Всё же это с особенной смелостью высказывал о. Абашеву язычник Пикиней. Как слепой фанатик, он упорно держится старины и строго следит в деле веры за своими семейными, которые согласны бы принять св. Крещение. Чтобы разубедить его во взгляде на неурожай, как на несчастие, будто бы прежде небывалое, миссионер однажды спросил его: вот тебе, Пикиней, уже под 50 лет, не помнишь ли ты: не было ли прежде голода в здешней стороне?

– Как же, помню, – отвечал он, – помню, как я ел сам лебеду; испытывали голод и наши предки, как мне приходилось слышать от них.

– Значит, – заметил миссионер, – вы не можете хвалиться тем, будто боги ваши помогали вам всегда; значит вера ваша не спасала вас от несчастья. За сим священник разъяснил, от чего случаются бедствия в мире.

В этом положении одно утешало о. Абашева, – это то, что молодые чуваши – язычники сами стали приходить на беседы. Видно из этого, что любознательность пересиливает в них нелюбовь ко всему нечувашскому.

17 декабря в бытность в деревне Староякушкиной, к нему пришла в квартиру язычница Тюхтеби Кульметева, с которой и прежде бывала беседа о вере. По-русски говорит она немного, приходилось нередко через переводчика вести с нею разговор. Нужно заметить, что муж Тюхтеби, назад тому года с два, задавлен возом дров. Поэтому она частенько старалась повидаться с миссионером и поговорить о своих нуждах. При свидании этом Тюхтеби объявила, что она не прочь креститься бы со своей семьёй, но только родные её удерживают. Священник пригласил её приехать в Ново-Якушкино и побывать в храме. Посмотрев на устройство храма, на молитву чинно совершаемую предстоящими, на службу отправляемую, Тюхтеби объявила священнику, что верно надо креститься, и в начале нынешнего года (1874 г.), по предварительном наставлении в вере, просвещена св. крещением со всем семейством и таким образом присоединена из царства тьмы к царству света Христова⁵⁴⁴.

(Продолжение следует)

Весной нынешнего года (8–18 апреля) в Америке, в г. Нью-Йорке, под председательством бывшего президента Соединённых Штатов В. Гаррисона, происходил чрезвычайный съезд миссий всех протестантских наименований. Рассуждения и мнения этого многолюдного съезда опытных миссионеров заслуживают полного внимания и представляют немало поучительного и полезного и для наших православных миссионеров.

Съезд носил название официальное «Вселенской Конференции иностранных миссий» – Ecumenical Conference on Foreign Mission, и этого названия он вполне заслуживал, так как в нём участвовали представители 104 протестантских миссионерских общин, – делегаты со всех концов земного шара, в числе около 3.000, из которых 600 съехались из 48 чужих стран.

Съезд был открыт в субботу 8/21 апреля, в зале Carnegie Hall. Огромная зала не была ничем убрана. Только за эстрадой красовалась громадная карта земного шара, 50 фут. в длину и 27 в ширину. На ней разными цветами были показаны области разных крупнейших исповеданий: протестантство обозначалось яркой красной краской, католичество бледно-розовой, православие изжелта-розовой, магометанство зелёной, буддизм тёмно-серой. На вечернем заседании на эстраде присутствовал сам президент Мак-Кинли и популярный губернатор штата Нью-Йорк Розевельт. Собрание вышло необыкновенно блистательным и было восторженно приветствуемо публикой.

В течение десяти дней Съезд имел всего 75 заседаний, или митингов, на которых пребывало не менее 170.000 человек. Заседания происходили одновременно в нескольких церквах и залах, причём каждое наименование – пресвитериане, методисты, баптисты и пр. естественно сходились более или менее отдельными общинами. Нужно, однако, заметить, что это делалось вовсе не в духе сектантского обособления. Напротив, самой характерной чертой всего Съезда было стремление к единению, к дружному взаимному содействию.

Из отчёта «О преуспеянии христианских миссий», читанного на вечернем заседании первого дня, видно, что в настоящее время протестанты имеют 249 миссионерских обществ, не считая 88 «вспомогательных женских обществ», да содействуют им побочным образом, под разными видами, ещё 200 обществ. Эти 249 обществ имеют в своём распоряжении 20 миллионов долларов (до 40 миллионов рублей) в год. Они содержат 15.460 рукоположенных и мирских миссионеров обоего пола, которые, в свою очередь, руководят трудами впятеро большего числа туземных агентов. Они содержат 20.000 школ, в которых не менее миллиона учеников. Эти же общества издали 421 перевод Библии, с ежегодным обращением всей Библии или отдельных частей её в 2.500.000 экземпляров. Для этого у них имеется 148 издательских домов, которыми каждый год печатается средним числом до миллиона страниц в день. Они имеют, затем, 366 повременных изданий, 355 больниц и вдвое больше лечебниц для приходящих, в которых всеми средствами современной врачебной науки пользуются до 7-ми миллионов людей – все жертвы, спасённые от знахарей и колдунов. У них сотни приютов, а также госпитали для прокажённых, школы для слепых и глухонемых, не говоря о меньших обществах: трезвости, спасения, тюремной реформы, для поддержки моряков, солдат, заключённых, для общественного и умственного развития, – даже общество для противодействия обычаю калечить женские ноги в Китае. Наконец, в разных частях света они имеют до 54 туземных обществ взаимопомощи и самообразования, возникших и содержащихся под руководством разных миссий.

Съезд отнюдь не имел законодательного характера; поэтому на нём не было принято никаких к чему-нибудь обязывающих резолюций и не было ничего такого, что можно было бы назвать «прениями»; это был просто ряд докладов и рефератов, читанных делегатами миссий о своей деятельности.

Цели Съезда сводились главным образом к следующему: на основании столетнего опыта выяснить и содействовать лучшему уразумению основных начал и приёмов миссионерского дела; доказать пользу и силу миссии рядом неопровержимых свидетельств; помочь движению в пользу единения и взаимного содействия между миссиями разных наименований.

Из множества обсуждавшихся Конференцией предметов и высказанных по ним соображений её участников некоторые заслуживают особенного внимания, так как дают очень ясное представление о её характере и стремлениях. Важность рассуждений Съезда возрастает тем более, что велись они не кабинетными теоретиками, а практиками дела, подвизавшимися кто 20, кто 30, а кто и все 40 лет на всевозможных миссионерских полях, начиная от сравнительно развитых турок-мусульман и изощренных во всех тонкостях философско-богословской диалектики индусов – браминов, и кончая дикарями – людоедами Ново-Гебридских островов.

Прежде всего, Конференция очень решительно высказала мнение о необходимости самой широкой общеобразовательной подготовки для лиц, посвящающих себя миссионерству, – особенно более солидного знакомства их с теми народами, к которым они собираются, – с их нравами, бытом, историей, верованиями и уж конечно – языком. Без такой подготовки первые годы деятельности миссионеров – «брошенное время». В основу такого взгляда кладётся вполне верная мысль, что «между тем, как мы должны представить Евангелие философски образованным высшим классам Индии или мыслителям-рационалистам Японии и Китая, и – миллионам простонародья – разница громадная».

Другая крайне необходимая для успеха миссионерского дела вещь, по признанию Съезда, – медицина. Врач миссионер, и особенно женщина-врач, проникает туда, куда не-врачу двери закрыты. Уже это одно даёт ему шансы на более широкий успех. Шансы эти увеличиваются ещё тем, что больной всегда проникается симпатиями, благодарностью, доверием к лицу, облегчившему его страдания, и эти чувства разделяет и вся его семья, – что в болезни человек более склонен и способен заинтересоваться речами о высоких духовных предметах, – что именно во время болезни в духовной жизни человека нередко происходят радикальные перевороты к лучшему.

В силу этих соображений, было бы очень желательно организовать в наиболее населённых центрах специальные «медицинские миссии». В состав их должны входить только вполне обученные медики, снабжённые надлежащими дипломами и свидетельствами, способные сами образовать себе помощников и фельдшеров, – преимущественно из местных сил. Составить такую миссионерскую медицинскую станцию из одних духовных лиц – миссионеров, разумеется, очень трудно. Но нисколько не повредит делу, если состав её будет организован и из одних светских лиц – миссионеров. Съезд склонен даже думать, что такие лица принесут больше пользы; они не связаны саном и возбуждают среди народных масс меньше подозрений в посягательстве на их верования. При каждой медицинской станции непременно должна быть больница и лечебница для приходящих. Снабжение их должно быть полное и вполне удовлетворительное: хорошие и обширные здания, хорошая экипировка, достаточный личный состав и достаточный годовой оклад на содержание учреждения на высоте его задач. Последняя необходимость иллюстрировалась для наглядности живым примером, именно Кореей. Здесь есть два англиканских госпиталя с тремя лечебницами для приходящих и при них пять фельдшеров и фельдшериц и только два врача; два методистских госпиталя с тремя лечебницами и при них три врача с одной только фельдшерицей; один пресвитерианский госпиталь с двумя лечебницами и при них три врача, и опять-таки одна фельдшерица на всех. Ни одно из всех этих заведений не заслуживает названия госпиталя, ни в одном нельзя рискнуть на мало-мальски серьёзную операцию. Один первоклассный госпиталь с лечебницей, с сосредоточением в нём только половины имеющихся налицо сил и средств, приносил бы вдесятеро больше пользы. Такая «консолидация» сил и средств миссий уменьшила бы их расходы на это дело и обеспечила бы лучшую постановку его, а врачебному персоналу дала бы больше досуга для чтения и для возможности «следить за наукой» и позволила бы уделять больше времени и внимания собственно миссионерской стороне дела – евангелизации пациентов. А важность дела, его успешность и существенное единство – сами собой уничтожили бы конфессиональные различия сотрудников. Этот проект, очевидно, входит в вопрос о comity, – товариществе, дружной совместной работе разных сект, о чём постоянно велись речи на Конференции.

На Съезде, далее, была сделана масса заявлений о громадном значении для успеха миссионерской работы участия в ней женщин. Все говорившие и писавшие по этому вопросу ссылались на красноречивые показания статистики, но в то же время единогласно заявляли, что одна статистика не может дать истинного понятия о размерах той пользы, какую приносит женщина-миссионер, особенно если она имеет хоть сколько-нибудь медицинских сведений. Особенно важно участие женщины в миссионерском деле потому, что она скорее и успешнее мужчины повлияет на женщину и детей, а женщины и дети – носители религиозных традиций и потому самый важный элемент для успешного обращения народа. Кроме того, женщине легче проникнуть в самую твердыню язычества – в семью, особенно на востоке, где для мужчин доступ в неё почти совершенно закрыт. В настоящее время, напр., китаянки сплошь и рядом посылают за врачом-миссионершей и постепенное уничтожение в Китае детоубийства, деспотизма свекрови, рабской приниженности замужней женщины, подвязывания – калечения ног и разных других ужасов почти исключительно обязано влиянию миссионеров-женщин. Это влияние внутреннее и постепенное, незаметное и невыразимое в цифрах, но вполне достоверное. Оно не всегда непосредственно ведёт за собой заносимые в статистические таблицы обращения ко Христу, но почву для них подготовляет самую благоприятную и облегчает их в высшей степени. В виду этого, прямая задача миссий сделать участие женщин в их работе не случайным, а прочно, строго и широко организованным.

Очень много внимания уделено было Съездом вопросу о миссионерских школах. Эти школы, как они поставлены теперь, приносят очень незначительную пользу. В задачу их, кроме первоначального обучения детей и христианского научения их, непременно должно входить и приготовление из детей помощников миссионерам по всем отраслям их деятельности, в том числе и медицинской, и даже преемников им. На этот пункт особенно налегали все писавшие и говорившие о миссионерской деятельности. Единоплеменник всегда скорее и легче найдёт доступ к уму и сердцу своего народа, чем иноплеменный. О том, что он более знаком со всем духовным и внешним укладом его жизни и, так сказать, входит в него, – нечего и говорить. Кроме того, в программу миссионерских школ надо обязательно ввести изучение сельскохозяйственного и торгово-промышленного дела и обратить особенное внимание на обучение разным кустарным ремёслам, на усовершение своих и знакомство с чужими. В настоящее время миссии очень много обязаны своим существованием пожертвованиям «из дома» (from home). Это очень неверный источник существования и пока миссия держится на нём, её существование непрочно. Указанные школы способны более обеспечить миссионерское дело, по крайней мере в самом насущном. А тогда пожертвования можно будет направлять на расширение деятельности миссии вообще, на построение церквей, на заведение разных общеполезных учреждений, на книгопечатание и т. д.

Наконец, следует отметить ещё обсуждавшийся Съездом очень интересный вопрос о литературе для обращённых, как детей, так и взрослых. Та духовная пища, какую дают им сейчас, очень однообразна и недостаточна. Миссионеры не должны забывать, что они имеют дело с людьми разных возрастов и разного умственного развития и должны всем дать сообразную духовную пищу. Научить читать и не дать хорошей книги для чтения, открыть человеку новый духовный мир и не давать ему возможности всецело войти в него, это значит раздразнить аппетит и не дать пищи, это не имеет смысла, жестоко и вредно. А обращённые в настоящее время в таком именно положении и находятся, миссии так именно и действуют. Может ли, напр., удовлетвориться одной Библией, одним молитвословом или одним собранием гимнов образованный японец? А ведь кроме этого ему ничего не дают. Не удивительно после этого, что японские христианские женщины со скуки страстно принялись за карты и в отсутствие мужей целые дни проводят за вистом. Не то же ли будет и в Индии, где не так давно трудно было найти грамотную женщину, а теперь они считаются чуть ли не миллионами? Одних церковных или только богословских и душеспасительных книг для обращённых очень мало. Миссии должны иметь для них в своём распоряжении, по возможности на их родном языке, и хорошую общеобразовательную, научную и даже прямо беллетристическую литературу. На этой необходимости, особенно в странах развитых и цивилизованных, настаивают самые опытные и широкомыслящие миссионеры. Указанная нужда тем более велика здесь, что противодействие миссионерскому делу ведётся здесь, напр., в Индии браминами и мусульманами, именно на литературной почве, путём распространения в народе нечестивой противохристианской литературы.

Так как одной из главных задач Съезда было оживить общественное участие в миссионерском деле, то было приложено много стараний, чтобы сделать его привлекательным и занимательным, особенно для молодёжи. С этой целью Съездом была устроена грандиозная выставка, обнимающая все стороны миссионерского быта и деятельности. Выставка эта помещалась в церковном доме епископальной церкви Сиона и св. Тимофея, на 56 улице. Посетителей перебывало на ней до 50.000. В библиотечном отделе её, кроме около 2.000 книг, было выставлено полное собрание издаваемых миссионерскими комитетами во всём мире брошюр, летучих листков, отчётов, карт, обозрений того, что совершено за 100 лет и что предполагается совершить в грядущем XX-м столетии, и т. п. Фотографический отдел выставки, чрезвычайно богатый, представлял ещё более живой интерес. Но всего живее теснились посетители в этнологическом отделе, разделённом по странам на «дворики». Тут можно было пропутешествовать по всем языческим народам и племенам Америки, Океании, Азии и Африки, начиная с Аляски и кончая Мадагаскаром. Тут можно было видеть оружие, одежду, наряды, изделия каждого племени, а также немало идолов, в том числе кумир с острова Гаваи, перед которым была принесена последняя человеческая жертва на Сандвичевых островах. В этом отделе толпа почти постоянно была так велика, что мешала разглядывать выставленные предметы и слушать объяснения, на которые с любезной готовностью вызывались жены и дочери миссионеров, которые устраивали «дворики» и заведовали ими...

* * *

Один из учёных Нью-Йоркских раввинов говорил в своей синагоге речь по поводу миссионерской конференции протестантов 8–18 апр. В ней он старался объяснить, почему христианская пропаганда не достигает почти никаких результатов между евреями и почему, по его мнению, мусульмане и языческие народы так туго поддаются влиянию миссионеров. «Глядя на такое явление, как этот колоссальный съезд ревностных, честных тружеников Креста, – говорил оратор, – невольно спрашиваешь, почему, после почти двух тысячелетий неустанных трудов, большинство рода людского всё ещё именуется мусульманами, браминами, буддистами, конфуцианами и язычниками? Не потому ли, что в христианском мире царит разделение, что он раздроблен на бесчисленные фракции? Не потому ли, что история христианства исполнена нечестивости? Не потому ли, что в ней постоянно проявлялась власть силы над правом, напр., в преследованиях инквизиции, в избиениях ночи св. Варфоломея, – что эта власть проявляется им и ныне в политической и торговой жизни, во вражде между католичеством и протестантством?

Нет ни одной из так называемых великих держав, которая не поступала бы прямо наперекор христианству. Ибо где же „мир“ и „благоволение“, когда громадные армии каждую минуту готовы ринуться друг на друга и броненосные чудища морские повсюду грозят разрушением? Куда мы обратимся в эти дни свирепого соперничества в политике, в торговле, во всём, где бы сыны и дщери Креста следовали завету любить друг друга и врагов своих? Может ли развитой и мыслящий язычник внимать миссионерам и увлекаться их учением, зная о таковых условиях? А неразвитых язычников разве можно привлечь такими варварствами, какие они терпели и доселе терпят от французов, немцев, бельгийцев и буров в Африке?»

«По этим-то самым причинам христианам никогда не переманить к себе нас, евреев...»⁵⁴⁵

Наружность китайца в большинстве случаев мало привлекательна. Оставляя в стороне немногочисленные исключения, мы у преобладающей массы находим лицо грязно-жёлтого цвета, широкое и плоское, с выдающимися скулами; нос приплюснутый, глаза косо поставленные, узкие, тёмно-карие; рот большой и очень часто постоянно разинутый, что придаёт всей физиономии глупое выражение; растительность на лице скудная, волосы чёрные, довольно жёсткие, заплетённые у мужчин в косичку с шёлковым шнуром на конце для удлинения её, у женщин свёрнутые в шиньон, фасон которого меняется, смотря по местности. Мужчины бреют всю переднюю часть головы, виски и затылок, оставляя волосы на макушке; голова свежевыбритого и причёсанного китайца производит такое впечатление, как будто на макушке приклеен небольшой парик с косичкой. Во время глубокого траура голову и лицо не бреют, в обыкновенное же время эта операция и причёсывание косы производится раз в неделю или реже, так как требует помощи цирюльника; поэтому причёска китайца, особенно простолюдина, обыкновенно растрёпана. Ноги и руки у китайца не велики, а руки у лиц привилегированного класса вооружены длиннейшими ногтями, прямо показывающими, что обладателю их не знакома чёрная работа.

Одежда простолюдина-крестьянина, ремесленника и чернорабочего состоит из короткой куртки, похожей на женскую кофту, но с более длинными рукавами, и из широких неуклюжих шаровар, обыкновенно обмотанных у щиколотки тесёмкой. Это одеяние шьётся из синей бумажной материи местного производства и в холодное время года подбивается ватой; летом же многие, особенно крестьяне, носят более просторные кофты и короткие шаровары из такой же материи, но белого цвета. Более состоятельные люди, купцы, чиновники – поверх той же кофты надевают халат, спускающийся ниже колен, из тонкой материи синего, серого или черного цвета и сверх него ещё одну кофту, с рукавами или без них; такой же халат и кофта составляют парадную одежду простолюдина, а у богатых людей парадная одежда шьётся из шёлковой материи различного достоинства и цвета. Считается хорошим тоном надевать поверх обыкновенных шаровар ещё другие, короткие, также обвязанные тесёмочкой у щиколотки, и поддерживаемые тесёмкой у пояса. Ноги обуты в короткие чулки, сшитые из бумажной материи и подбитые ватой в зимнее время или сделанные из бараньего меха; обувь состоит из туфель, сшитых из бумажной материи с толстыми подошвами из кожи или войлока, с носками несколько загнутыми вверх. Парадная или дорожная обувь представляет сапоги на ещё более толстой подошве, сшитые из бумажной плотной материи или из бархата чёрного цвета, тогда как подошвы белые; летом простой народ и солдаты носят обыкновенно сандалии из соломы или верёвок, очень лёгкие и удобные для хождения по горам, особенно во время дождя, когда обыкновенные туфли быстро размокают и портятся; вообще китайская обувь, кроме сандалий, тяжела и неудобна.

Головной убор при обыкновенной одежде часто отсутствует или состоит из синего бумажного платка, обвязываемого по-бабьи вокруг головы, причём и косичка обматывается поверх платка; поэтому безусый и безбородый китаец в длинном халате, туфлях и с таким головным убором совершенно напоминает бабу. В сильный жар или во время дождя простолюдины одевают соломенную шляпу с широчайшими полями, которая заменяет зонтик; приличным головным убором считается круглая шапочка из черного тонкого атласа с черной, синей или красной шишкой, сплетённой из шёлковых ниток или конского волоса. При парадной одежде полагается и парадная шляпа летом – соломенная в виде шляпки гриба с красной шёлковой кистью, зимой – черная поярковая круглая, с отогнутыми вверх полями и такой же кистью; у чиновников ещё с шариком различного цвета и состава – смотря по чину, а у высших классов и с павлиньим пером с одним, двумя или тремя очками. Шляпы и шапки не снимают и в комнатах, а с другой стороны, крестьяне и чернорабочие часто работают целый день под жгучими лучами солнца без всякого головного убора.

Женская одежда состоит у всех классов из таких же шаровар и кофт, как и у мужчин, только кофты несколько длиннее; парадная же одежда представляет юбку, надеваемую как передник, и более длинную и широкую кофту с широкими рукавами взамен узких обыкновенной одежды. Последняя шьётся из такой же бумажной материи, как у мужчин, часто синего, иногда красного или зелёного цвета, парадная же одежда из разноцветных шёлковых материй, украшенных ещё обшивкой из лент и вышивок. Шиньон украшается цветами и серебряными булавками и пластинками, обыкновенно же головной убор отсутствует или заменяется чёрным платком; шляпы носят только простолюдины и не во всех местностях; серьги, кольца и браслеты, медные и серебряные, редко золотые, в большом употреблении, также белила, румяна и сурьма для украшения лица.

Вследствие китайского обычая уродовать женские ноги, обувь женщин отличается от мужской и состоит из бинта, которым крепко обматывается изуродованная нога, и из миниатюрных туфель с совершенно остроконечным носком и подошвой, которая часто не длиннее вершка. Для китайца чем меньше ножка, тем выше ценится её обладательница, и при заключении брачного контракта часто больше внимания обращается на миниатюрность ноги, чем на красоту лица или достоинство характера; в европейце же эта изуродованная нога, лишённая икры и обмотанная бинтом от туфли до колена, возбуждает только жалость и отвращение, напоминая скорей копыто животного, чем ногу человека.

Вообще, если китаец в туфлях, в длинном халате с косой похож более на женщину, чем на мужчину, то китаянка в обыкновенном костюме – неуклюжих шароварах и мешкообразной кофте – не представляет ничего грациозного, привлекательного, а разряженная в шёлковое платье, густо набелённая и нарумяненная, напоминает куклу с безжизненным, плоским лицом. Из-за изуродованных ног походка у китаянки некрасивая, козья, и при ходьбе китаянка для равновесия широко расставляет руки и балансирует ими, а старухи опираются на палку.

Таким образом, уже внешний вид китайца мало располагает в его пользу, но близкое знакомство с особенностями этого народа ещё увеличивает это неблагоприятное впечатление.

(Окончание следует)

– Реформа подати с калмыков.

– Почитание Дракона в Китае

– Высочайше утверждённым мнением Государственного совета кибиточная подать с калмыков Астраханской губернии с 1 января 1901 г. заменяется сбором с принадлежащего им скота: с верблюда – 75 к., с лошади и крупного скота – 40 к. и с мелкого – по 5 к. с головы. Количество скота для определения суммы сбора определяется каждый раз на два года. Таким образом размер устанавливаемого сбора поставлен в зависимость от благосостояния калмыков.

– Дракон, в том смысле, как его понимает китаец, олицетворяет собой понятие о высоком, возвышенном: как горы, высокие здания, он является символом могущества и в этом случае олицетворяет собой «сына неба». Драконы бывают добрые, являющиеся стражами-хранителями, и злые, которым ничего не стоит причинить зло человеку; к счастью, их не трудно «задобрить», хотя ничего нет легче, как и рассердить их.

Роль дракона в китайском суеверии особенно резко сказывается в области космических явлений: землетрясения, солнечные и лунные затмения, наводнения – всё это объясняется ролью дракона, хотя, в сущности, здравому рассудку мало что разъясняет эта роль; но для разума китайца роль дракона вполне ясна. Он её не только прекрасно понимает сам, но в состоянии объяснить и другому: так землетрясения происходят от бешеных движений дракона, который этим путём выражает своё неудовольствие. Затмение солнца или луны объясняется тем, что чудовище похищает какое-либо из перечисленных светил; из всех космических явлений сыны поднебесной империи всего более страшатся затмений, наводящих на них панику. Известно, что минувший китайский год начался солнечным затмением. Четыре пятых части светящегося солнечного диска были закрыты. Китайский народ усмотрел в этом событии дурное предзнаменование. В этот новогодний день император, вопреки существующим исстари в стране обычаям, никого не принимал в торжественной аудиенции.

Выступление рек из берегов считается несомненным деянием особого злого дракона – «демона наводнения», называемого «Kiao».

В борьбе со злым драконом китайцы не всегда прибегают к силе. Иногда для отвращения какого-либо народного бедствия они предпочитают силе молитву. Вообще моление и сила, по наблюдениям китайских предсказателей, дают одни и те же результаты, а потому и применяются в одинаковой степени в течение веков. Характерен для суеверных воззрений китайцев следующий исторически верный факт. Когда несколько лет тому назад река Пей-Хо прорвала плотины и, широко разлившись, затопила всю речную долину и окрестные низменности, то жители Тянь-Цзиня, отправившись на поиски, нашли в окрестностях города небольшую змею. Змея была доставлена Ли-Хун-Чангу и этот «европейски образованный» сановник признал в змее дракона наводнений. Желая умилостивить гнев духа-оборотня, Ли-Хун-Чанг пал ниц пред змеёй, касаясь лбом земли, в знак глубочайшего самоуничижения и покорности; губы престарелого государственного деятеля неслышно нашёптывали моление, называемое «Kôtô», о возвращении реки в берега.

Дождь также находится во власти дракона. Когда засуха продолжается слишком продолжительное время, население пострадавшей местности отправляется поголовно на поиски и – странное дело! – каждый раз оно находит виновника-дракона. Следующий достоверный случай рассказан в английском журнале «A Cycle of Cathay». Миссионер, доктор Мартин, видел однажды в городе Нинг-По огромную процессию с музыкантами впереди. Во главе шествия несколько человек несли паланкин, в котором находилась в глиняном сосуде небольшая ящерица, найденная в соседнем болоте. Прибыв в дом градоначальника, толпа торжественно поставила сосуд с ящерицею на шёлковые подушки. Впереди постели был разостлан ковёр, на котором градоначальник совершил пред ящерицею моление, или «Kôtô», о ниспослании дождя. После этого ящерица была с той же торжественностью доставлена обратно в болото.

Дракон пребывает повсюду: в земле, в воздухе и в водах он встречается всего чаще, как в излюбленных им элементах, но наиболее охотно водится он в точке слияния двух рек. Дракона можно также встретить в жилых домах, где он является «гением-покровителем», и так как он питает отвращение к прямолинейным предметам, то всем китайским крышам по этой причине придана изогнутая форма; под такими крышами капризный дракон-домовой чувствует себя прекрасно и редко сердится.

Сравнительно недавно Богдыхану была подана просьба, подписанная всеми китайскими мандаринами, в которой они умоляли «сына неба» пощадить священные императорские гробницы и не разрешать европейцам разрабатывать ближайшие к этим гробницам каменноугольные залежи. Свою просьбу почётные мандарины мотивировали тем, «что дракон может легко рассердиться за разработки угля и в порыве гнева разметать по ветру священные останки усопшей супруги Богдыхана».

Когда французский публицист Маттиньон однажды в беседе с молодым мандарином, жившим сперва в С.-Петербурге, а затем в Париже, заметил ему, что вероятно встретятся затруднения при постройке железнодорожного моста на линии Тянь-Цзинь – Пекин, через реку Пейхо, то молодой дипломат, не возражая, ответил спокойно, что ему «доподлинно известно о несогласии дракона этой реки на постройку моста, который он неминуемо разрушит, как только мост будет построен»⁵⁴⁶.

(Продолжение)

«... словарь» самых употребительных ижемско-зырянских слов, на основании более обширного словаря, составленного священниками А.А. Иоилевым и И.И. Распутиным и В.А. Зуевым,

б) «Краткий Русско-Корельский словарь» таких же слов, на основании более обширного словаря, составленного свящ. П. Преображенским; наконец, Комиссия подготовила к изданию Св. Евангелие от Иоанна и, «Наставление в законе Божием» Прот. П. Смирнова, переведённые свящ. К. Дьячковым на корельский язык.

О состоянии существующих в Симбирской епархии Чувашской Учительской школы с женским при ней училищем и Средне-Алгашинской миссионерской школы, поддерживаемых средствами Православного Миссионерского Общества, Инспектор Чувашских школ И.Я. Яковлев сообщил следующие сведения, которые с некоторыми сокращениями и воспроизводятся здесь:

1) В Симбирской Чувашской учительской школе к 1 января 1900 года состояло воспитанников: в третьем старшем классе 33, во втором среднем 45 и в первом младшем 55, итого в трёх учительских классах 133; кроме того, в учебной мастерской школе обучалось ремёслам 3 мальчика. Всего, таким образом, в школе учащихся было 136, из них русских 29, чуваш 104 и мордвы 3.

2) В женском при школе училище к 1 января 1900 было: 71 девочка и 39 мальчиков, итого 110; девочек русских 4, чувашек 67, мальчики все 39 чуваши, один мальчик язычник, а остальные все – православные. Женское училище к концу отчётного года состояло из 4-х отделений: два младших отделения IV и III, в которых учатся мальчики по 2 и 3-му году, поступившие неграмотными, представляют начальную школу, в которой воспитанницы двух старших II и I отделений практикуются в начальном обучении. В отчётном 1899 году окончило курс 13 воспитанниц, которые выдержали испытание на звание учительниц начального училища, и все 13 назначены на места учительниц.

В Средне-Алгашинской миссионерской школе всех учащихся к 1 января 1900 года было 58, 41 мальчик и 17 девочек; из мальчиков 33 православных и 8 язычников и из девочек 8 православных и 9 язычниц. Учащиеся делятся на три отделения: два мужских и одно женское.

Организация учебно-воспитательного дела и способы воздействия школы на окружающее её население, а равно дух и направление в отчётном году были те же, что и в предыдущие годы.

Кроме вышеупомянутых – Чувашской учительской школы с женским при ней училищем и Средне-Алгашинской миссионерской, в Буинском уезде, Симбирской епархии, состояло десять школ, пользующихся пособием от Православного Миссионерского Общества (в количестве 690 руб.), из них две церковно-приходские школы: Три-Избы-Шемуршинская и Чикильдымская и восемь школ грамоты: Больше-Арабузинская, Шемалаковская, Яманчуринская, Именевская, Яньшиховская, Ново-Челны-Сюрбеевская, Татмыш-Югилевская и Карабай-Шемуршинская. Все эти школы находятся в деревнях с инородческим населением. Количество учащихся в означенных школах к 31 декабря истекшего 1899 года состояло: 227 мальчиков и 41 девочка; из них окончило курс со свидетельствами на льготу по воинской повинности 13 мальчиков. Школы эти в учебно-воспитательном отношении поставлены удовлетворительно, особенно: Три-Избы-Шемуршинская, Яманчуринская, Больше-Арабузинская и Именевская, в которых ученики осмысленно знают молитвы по-чувашски и по-русски, священную историю начинают рассказывать с первого года обучения. В воскресные и праздничные дни все ученики вышепоименованных школ посещают храм Божий, читают и поют на клиросе по-чувашски и по-русски. В великий пост заведующие школами священники совершают в школьных квартирах Богослужение и молящихся бывает так много, что эти здания оказываются для них не поместительными.

В Самарской епархии в отчётном 1899 году на средства Миссионерского Общества местный комитет

а) содержал 16 инородческих школ в селениях: Туарме, Девлезеркине, Лашманке, Урметевой, Ярзове, Ново-Ганькине, Старо-Ганькине, Рысайкине, Борискине, Чёрных Ключах, Урустамаке, Старо-Суркине, Ново-Суркине, Наратле, Алексеевке и Ибряйкине,

б) содержал учащих в школах: Юреевской и Иглайкинской, и

в) чтобы иметь правоспособных учителей для инородческих миссионерских школ, содержал троих стипендиатов в Симбирской чувашской школе и оказал единовременное пособие 13 ученикам, поступившим из церковных школ Самарской губернии в Симбирскую чувашскую учительскую школу,

г) выдал 500 рублей на постройку церкви – школы в деревне Иштулкине, Бугурусланского уезда, 1.300 рублей – на постройку церкви – школы в деревне Артемьевке, Бугурусланского уезда, и 1.000 рублей на постройку молитвенного дома в деревне Филипповке, Ставропольского уезда.

Учителями инородческих школ епархии состояли лица или из природных инородцев, или же русских, но свободно владеющих инородческим языком.

Обучение в инородческих школах в общем велось по системе Н.И. Ильминского с широким употреблением инородческого языка, при чём сосредоточено было главное внимание на преподавании Закона Божия и церковного пения. Певческие хоры имелись во всех инородческих школах, чему благоприятствовало то, что инородцы, особенно чуваши, большие любители пения и обладают прекрасными голосами и эти хоры из школьников обыкновенно участвовали при церковном богослужении, придавая последнему особенную торжественность и силу.

Обучавшихся во всех инородческих школах Самарской епархии было за отчётный год 7.609 мальчиков и 2.600 девочек, а всего 10.209 человек.

Инородческое население, за исключением немногих, крепко придерживающихся язычества или мусульманства, относится к грамоте сочувственно и охотно принимает участие в расходах по содержанию их.

Обучение грамоте инородцев в отчётном году не ограничивалось одними стенами школы, – были примеры и вне школьного обучения. Такой именно труд, и в весьма широких размерах, был предпринят священником с. Пролейки, Самарского уезда Даниилом Филимоновым, в сентябре отчётного года прибывшим к настоящему месту службы из Казанской епархии. При помощи приглашённого сначала на свои средства учителя, природного чувашенина, Павла Несмелова, о. Филимонов открыл в своём селе Пролейке обучение грамоте для всех чуваш, без различия возраста, организовав это дело следующим образом: все прихожане инородцы, изъявившие желание быть слушателями внешкольного обучения, были разделены на четыре группы, и, так как таких учеников оказалось 181 человек, то для каждой группы, за неимением просторного помещения, был отведён особый дом, а всего четыре дома, которые предоставлены были для того собственниками бесплатно. Учитель Несмелов ежедневно ходил по этим домам и обучал взрослых чуваш обоего пола. Так как взрослые чуваши по утрам бывают заняты домашними работами, то учитель начинает с ними занятия не ранее двух часов дня и кончает их в 7–8 вечера.

Ежедневно бывает два урока, а в неделю 12, из коих два назначены на вне-богослужебные собеседования священника и 10 уроков, собственно, на занятия по школьному обучению. Дело внешкольного обучения в с. Пролейке начато и ведётся целесообразно и весьма успешно.

Обращают на себя внимание и результаты собственно миссионерской деятельности, какую обнаруживали священники инородческих приходов Самарской епархии.

В отчётном году означенными священниками было совершено с миссионерской целью 1194 поездки, произнесено было 2886 бесед, 5594 поучений и 76 чтений на инородческих языках. При этом некоторые из этих священников особенно заявили себя трудами и успехами по христианскому просвещению инородцев. Так, священник с. Туармы, Михаил Синдячкин обратил из язычества 27 душ чуваш; священник с. Стюхина Александр Михайлов обратил из язычества 24 души чуваш; того-же села священник 2 штата Андрей Сенчуков обратил из язычества 4 души чуваш, Священник с. Ново-Якушкина, Гавриил Перепёлкин обратил из язычества 2 души чуваш, священник с. Афонькина, Бугурусланского уезда, Николай Каменский обратил из мусульманства 2 души, священник с. Ибряйкина, Бугурусланского уезда, Сергий Васильев обратил из язычества 1 чувашенина. Кроме того, священник с. Ново-Ганькина, Бугурусланского уезда, Прохор Степанов, повенчал незаконно сожительствовавших 6 пар чуваш, священник с. Нижней-Ивановки, Самарского уезда, Антоний Иванов, повенчал незаконно сожительствовавших 4 пары чуваш, священник с. Байтугана Сергий Петропавловский повенчал незаконно сожительствующих 6 пар чуваш, священник с. Микушкина Даниил Никифоров повенчал незаконно сожительствующих 3 пары.

Священники инородческих приходов Самарской епархии свои успехи в деле христианского просвещения инородцев объясняют прежде всего тем, что они вели среди них беседы и чтения, а также совершали богослужения на их родном языке. Один из инородческих священников, Владимир Константинов так, например, изображает значение инородческого языка в деле просвещения христианством чуваш прихода с. Девлезеркина: «Инородцы, особенно чуваши, находятся в религиозно-нравственном отношении в младенческом состоянии, а потому и необходимо миссионеру применяться к ним также, как взрослый применяется к тону и лепетанию младенца, чтобы последний не расплакался у него на руках. Поступая так, миссионер ближе сходится с ними, и они становятся откровенными с ним. Родной язык непосредственно говорит сердцу. А так как религия воспринимается первоначально сердцем, то и требует изложения догматов веры на родном языке».

Надобно заметить здесь, что Самарская епархия имела в отчётном году свободно владеющих инородческими языками: 74 священника (из них 27 русских), 17 диаконов (из них 5 русских), 37 псаломщиков (из них 17 русск.) и 16 учительниц (из них 9 русск.), 107 учителей (из них 75 русских), тогда как шесть лет тому назад священников, вполне владеющих инородческим языком, было только три.

Деятельность Саратовского комитета в отчётном году выражалась, по примеру прежних лет, в содержании 14 инородческих школ среди чувашского народонаселения епархии. В отчётном году учреждена в Саратовской епархии должность разъездного инородческого миссионера с целью укреплять в истинах христианской веры чуваш, находящихся под влиянием магометан – татар и принимать меры к предупреждению и пресечению магометанской пропаганды. Независимо того, в Симбирской инородческой семинарии и Ишаковской инородческой второклассной школе за счёт Саратовского епархиального комитета обучаются две девочки и пять мальчиков – лучшие из окончивших курс инородческих школ с тем, чтобы впоследствии они могли быть учителями и учительницами в своих родных сёлах.

В отчётном году миссионерские школы Саратовской епархии посещены были членом Миссионерского комитета, протоиереем П. Бобровым, священником с. Шняева (из природных чуваш) А. Степановым и противомагометанским миссионером о. Почтарёвым, которые нашли постановку учебно-воспитательного дела в означенных школах вообще удовлетворительной.

Учителями в школах состоят природные чуваши, все почти получившие специальное образование в учительской инородческой семинарии в Казани; эти учители, под руководством приходских священников, по праздникам или накануне собирают в школу народ и читают ему жития святых и другие книги религиозно-нравственного содержания. Чтения сопровождаются хоровым пением церковных песнопений детей, с участием бывающих при этом взрослых мужчин и женщин. Когда в школьном помещении по вечерам бывает спевка, то нередко со всей деревни чуваши собираются, наполняют школу, толпятся у дверей и окон, чтобы послушать пение и поучиться ему, а потом усвоенные молитвы на родном языке они поют и дома. Постепенно чуваши становятся христианами по образу жизни: начали почитать праздники и посты по-христиански, в большинстве бывают у исповеди и Св. Причастия; вместо языческих тризн служат молебны и отправляют поминовение усопших по христианскому обряду.

Конечно, языческие суеверия и обычаи долго ещё будут жить в народе, но отступать в известных случаях от них и нарушать их чуваши теперь не так уже боятся, как боялись прежде, и магометанство, под влиянием христианского учения, в настоящее время в значительной степени теряет у чуваш свою обаятельную силу. Даже отатарившиеся чуваши не так дико стали теперь смотреть на священника, как прежде было – принимают его и учителя благосклоннее.

В миссионерских целях в каждой школе имеется библиотека. В ней, кроме учебников, учебных руководств и пособий, имеются в достаточном количестве и книги для чтения.

В Саратовской епархии среди местного инородческого населения (чуваш) миссионерские школы в отчётном году находились:

1) в Кузнецком уезде 6 – в деревнях: Сосновом Враге, Криволучье, Бикмурзине, Алешкине, Каменном Враге и Илюшкине;

2) в Хвалынском уезде 5 – в сёлах: Чувашской Кулатке, Калмантае и деревнях: Новой Лебежайке, Илим-Горе и Каменном Ключе и

3) в Петровском уезде – в деревне Белой Горе, в селе Шняеве и в сельце Абдуловке. Во всех школах 16 человек учащих, из которых одна учительница, 13 учителей и 2 помощника учителей; учащихся в школах 643, из них 566 мальч. и 87 девочек.

В Уфимской епархии в отчётном 1899 году на средства Православного Миссионерского Общества содержалась 41 школа, а именно: в селениях

а) Белебеевского уезда: Степановке, Зириклах, Улу-Илге, Слак-Баше, Новой-Карамале, Базлык Васильеве, Кайраклах, Батракове, Юмашеве, Усах, Умирове, Нарастах, Новой-Иликовой, Семенкине, Бижбуляке, Малом-Седяке, Нижней-Курмязе, Слак-Баше, Кош-Илге, Базлык-Васильеве, Новой-Карамале;

б) Мензелинского уезда: в Каанбе-Бастрыке, Атах, Малых-Атах, Зичабаше, Ярыклах, Савалееве, Ерыклах, Бишеве, Феодоровке, Баткаке, Сарапале, Светлом-Озере, Клементейкине, Ашпале, Тонгузиной, Ильтень-Буте, Старых-Мелькенях;

в) Бирского уезда: Шидалях, Исаеве; и

г) Стерлитамакского уезда: Наумкине. Кроме поименованных школ, содержались ещё на средства, ассигнованные из Хозяйственного Управления при Святейшем Синоде, три школы: Мензелинского уезда: в селе Новых-Мелькенях и Драгун-Бехметеве, Бирского уезда в селе Князеелге. Всего же в отчётном 1899 году было 44 миссионерские школы, из них 38 смешанных и 6 женских.

Из числа перечисленных 44 школ 23 школы имеют собственные школьные здания, вполне поместительные, светлые и удобные для школьных занятий.

Во всех вышепоименованных миссионерских школах в истекшем 1899 году обучались преимущественно дети старокрещёных инородцев: татар, чуваш, черемис и вотяков, всего 1.163 мальчика и 375 девочек.

По свидетельству тех о. о. Благочинных, которые по месту своей службы имеют возможность близко знать положение учебно-воспитательного дела в миссионерских школах Уфимской епархии, школы эти оказывают очень заметное влияние на отношение инородческого населения к самой церкви: посещение Богослужений стали многолюднее, исполнение христианского долга исповеди и причащения Св. Таин с каждым годом приобретает всё больше и больше ревнителей.

Вообще весь склад инородческой жизни во всех её разнообразных отношениях и проявлениях в значительной степени приобретает окраску христианскую, – постепенно преобразовывается по духу и учению христианскому.

Миссионерские станы и деятельность миссионеров в епархиях: Астраханской, Ставропольской, Пермской и Оренбургской. – Переводческая Комиссия Православного Миссионерского Общества и её издания в отчётном году.

К епархиям Европейской России, в которых существуют правильно организованные миссии, на подобие сибирских миссий, принадлежат: Астраханская, Ставропольская, Пермская и Оренбургская. Состояние этих миссий представляется в следующем виде:

В Астраханской епархии в отчётном году миссия среди калмыков сосредоточивалась в трёх станах Черноярского уезда: Ноин-Ширенском, Чилгирском и Улан-Эргенском с приписной к последнему церковью на урочище «Яшкуль», а равно и в двух посёлках: «Кегульте» и «Амта-Бургусте».

При каждом стане имеются церкви с самостоятельными причтами из священника миссионера и псаломщика, его помощника, а равно и школы (в первых двух станах) с приютами для детей крещённых калмыков. В урочище же Амта-Бургусте существует миссионерская школа-приют с заведующим священником из соседнего села Обильного и двумя учителями из калмыков. Вопрос об устройстве на Кегульте самостоятельного стана ещё не решён за неотводом подлежащим Министерством земли под церковь, школу, дом причту и для пользования проживающих на Кегульте крещённых калмыков. Кроме того, продолжалось, и не без успеха, миссионерское дело во внутренней Киргизской Орде – в посёлках Казанке и Таловке, где имеются миссионерские церкви и школа.

Миссионеры трёх калмыцких станов и двух киргизских поселков и их помощники-псаломщики имели постоянное пребывание во вверенных им станах, но некоторые из них (в особенности бывший миссионер Парабучев) нередко отправлялись в разные стороны Калмыцкой степи с проповедью Евангелия к кочующим некрещённым калмыкам и для наблюдения за религиозно-нравственным состоянием тех из них, которые уже обращены в православие; все миссионеры, в видах привлечения ламаитов в православную веру и утверждения в ней, заботились о наиболее торжественном отправлении богослужения в храме, для чего, между прочим, было введено в некоторых станах общее пение (напр. Ноин-Шире и Казанке) общеупотребительных молитв и песнопений. Той же цели служили и своевременное и безмездное исправление треб у калмыков, поучения (миссионер Николаев поучает на разговорном калмыцком языке), внебогослужебные чтения по выработанной Комитетом программе, а также преподавание Закона Божия, а некоторыми миссионерами и пения в школах-приютах миссии.

Кроме помянутых миссионеров, приходское духовенство Астраханской епархии продолжало трудиться с неменьшим усердием в деле просвещения светом веры Христовой живущих среди и около их приходов нехристиан-язычников и магометан, насколько позволяли ему прямые обязанности и другие условия быта инородцев.

Плодами трудов оо. миссионеров в 1899 году было просвещение св. крещением обоего пола 140 калмыков (сравнительно с 1898 г. более на 70). В том числе просвещено миссионерами 14 муж. пола и 37 жен. пола, а приходскими священниками 51 муж. пола и 38 жен. пола. Киргизов просвещено 3 человека муж. пола.

В ведении Комитета в отчётном году состояло 7 миссионерских школ: одна в Астрахани крещено-калмыцкая двухклассная школа-приют, три при миссионерских станах, одна в имении вдовы Зайсанга Кутузовой: «Амта-Бургуста» и две в киргизских посёлках: Казанке и Таловке. При трёх миссионерских станах и в посёлке Казанке школы помещаются в собственных помещениях, а остальные пока – в наёмных. В конце 1899 года была открыта 8-я школа на калмыцком урочище «Яшкуль»; помещение для неё наняли от себя местные торговцы из русских. Ещё намечены 7 новых пунктов, для открытия миссионерских школ для калмычат и киргизят, из их для устройства школы-приюта для калмыцких детей в с. Булгун-Сала, Черноярского уезда, уже изыскано 4000 рублей, сверх обещанной обществом бесплатной перевозки строительных материалов более чем за 100 вёрст. Учащихся в семи миссионерских школах было всего 177, в том числе половина детей русских, поселившихся при станах. Кроме того, несколько крещёных калмыков обучаются в церковных и миссионерских школах.

В одних из вышеуказанных миссионерских школ проходились программы церковно-приходских одноклассных школ, в других – программы школ грамоты и как те, так и другие программы пройдены удовлетворительно. В Астраханской двухклассной школе вполне удовлетворительно выполняются программы двухклассных церковно-приходских школ.

Северо-восточная часть Ставропольской губернии (так называемый Больше-Дербетовский улус) населена также калмыками-ламаитами. В 1889 году в посёлке Князе-Михайловском, образовавшемся из крещёных оседлых калмыков, учреждён миссионерский стан, а в 1895 году, в виду обширности Больше-Дербетовского улуса, было открыто отделение стана в урочище «Чандута», в 30 вёрстах от Князе-Михайловского посёлка.

Деятельность Князе-Михайловского миссионерского стана простирается на большую половину вышеуказанного улуса, которая тянется с севера на юг приблизительно вёрст на 110, а с востока на запад вёрст на 50. В настоящее время в стане имеются следующие здания: церковь, школа, детский приют, дом миссионерского причта и церковная сторожка; все здания, за исключением саманной сторожки, – деревянные.

Церковь пожертвована жителями селения Малой Джалги (Ставропольской губернии), а перевезена в стан в 1899 году жителями селения Большой Джалги. Остальные здания, кроме школы, построены в 1891 году на средства, отпущенные по Высочайшему повелению, воспоследовавшему в 11-й день Мая 1890 года из улусного капитала. Школа же до 1897 года помещалась в одном доме с детским приютом, а в 1897 году для неё было отстроено особое здание на средства крещёных калмыков посёлка Князе-Михайловского. В отчётном году все здания были ремонтированы. Церковь старая, но ещё прочная, иконами, утварью и облачениями небогата; прочие здания вполне соответствуют своему назначению.

Урочище Чандута, или хутор Рассыпянский, где имеется отделение миссионерского стана, представляет собой селение чисто русское, находящееся среди родов некрещёных калмыков Больше-Дербетовского улуса. Район деятельности отделения стана с востока на запад вёрст на 50 и с севера на юг до 35 вёрст. Церковь и дом для священника деревянные, окончены постройкой в 1896 году на добровольные пожертвования, собранные по выданной из Духовной Консистории книжке, с значительным пособием из миссионерских сумм епархии. Школа деревянная, облицована жжёным кирпичом, стоимостью до 4.000 рублей, построена в 1896 и 1897 годах Епархиальным Училищным Советом.

Большедербетовский улус представляет из себя равнину, кое-где прорезываемую неглубокими балками, в летнее время в большинстве пересыхающими, а потому пути сообщения между кочевьями удобны. На пространстве всей улусной степи администрацией устроено до 9-ти станций с обывательскими подводами. До отчётного года все крещёные калмыки селились в Князе-Михайловском посёлке, которому из общего юрта улуса вырезано 7.744 десятины земли. В настоящее время подлежащим начальством выяснено, что, в случае желания, новокрещёные калмыки могут продолжать жить на своих прежних кочевьях.

Всех обращённых в православие калмыков до отчётного года было 201 душа обоего пола; в отчётном году обращено только 2 души.

Препятствиями к успешной миссионерской деятельности среди калмыков (по отзыву оо. миссионеров) служат:

1) ламайские монастыри (хурулы) с массой жрецов. По ламайскому обычаю, каждый калмык, имея три или четыре сына, одного старается отдать в хурул в жреческое сословие, и только крайняя бедность и невозможность вследствие этого содержать в хуруле сына вынуждает некоторых калмыков отказаться от удовольствия видеть своего сына гелюнгом. Оттого почти у каждого, мало-мальски состоятельного калмыка сын, брат, племянник или другой близкий родич состоит гелюнгом, который, по праву родства, часто посещает своих семейных и проживает у них в хотонах по неделям. Эти жрецы в беседу с миссионером не вступают, напротив всегда готовы оскорбить его и стараются всячески противодействовать его проповеди христианства, действуя прежде всего на своих родичей, а через них и на весь хотон. В 1897 году над всеми хурулами улуса неизвестно кем поставлен особый начальник – главный бакша (вероятно в целях объединения всех жрецов и для удобства руководить их деятельностью), который для поддержания своего авторитета в отчётном году ездил в Петербург, чтобы свести с кем нужно знакомство; не зная совсем русской грамоты, бакша зачислился членом-корреспондентом географического общества.

2) Второй причиной малоуспешности миссии является полное невежество калмыков, их лень и индифферентность к религии вообще, а также и лёгкость исполнения религиозных требований ламаизма.

3) Третья причина малоуспешности миссии, по отзыву миссионера о. Коноплева, заключается как в том, что он, о. Коноплев, недостаточно владеет разговорным калмыцким языком, так и в том, что в последнее время обязанности миссионера в посёлке усложнились: кроме исполнения приходских обязанностей в посёлке и законоучительства в школе, с 6 марта 1899 года ему пришлось взять на себя и все хозяйственные заботы о детском приюте: содержание и обмундирование детей приюта и надзор за прислугой.

Все крещёные калмыки довольно аккуратно посещают храм, ежегодно исповедуются и причащаются св. Таин; новорождённых детей сами приносят крестить без напоминания о том священника; умерших погребают по христианскому обряду, приглашают священника отслужить молебен, панихиду и проч., вообще все христианские требы отправляют охотно.

Земледелием сами крещёные калмыки занимаются очень мало, а более отдают землю или в аренду, или в «скопщину», т. е. из известной части урожая в свою пользу; но все без исключения завели огороды, на которых сажают картофель, огурцы, лук и другие овощи. В отчётном году калмыками посёлка было посажено до 700 плодовых деревьев, но, к сожалению, многие из них погибли, вследствие малого знакомства калмыков с элементарными сведениями по садоводству.

Главным занятием кочевых калмыков Большедербетовского улуса по-прежнему составляет скотоводство, хотя и в меньших уже размерах, вследствие разных неблагоприятных обстоятельств.

Князе-Михайловским миссионерским станом с 1897 года заведует миссионер-священник Андрей Коноплев, окончивший миссионерские курсы при Казанской Духовной Академии; калмыцкий язык знает не настолько, чтобы свободно изъясняться на нём с калмыками. При миссионере состоит псаломщик-толмач Иван Шегеденов, по происхождению природный калмык. Каждый хотон своего района о. Коноплев посетил с проповедью св. Евангелия по нескольку раз в течение года.

Помощник противобуддийского миссионера, священник русского селения Чандуты, или Розсыпянного хутора, – Андрей Старков окончил курс в учительской семинарии; калмыцкого языка почти не знает; толмача при нём нет; беседы с калмыками ведёт на русском языке, который более или менее знаком почти всем калмыкам.

В Князе-Михайловском посёлке при миссионерском стане имеется, как сказано выше, церковно-приходская школа, в которой обучаются 15 мальчиков и 5 девочек калмыцких и один мальчик русский. Курс учения четырёхгодичный; преподавание ведётся по программе одноклассных церковно-приходских школ. При школе имеется детский приют, в котором помещаются все учащиеся дети крещёных калмыков; на содержание каждого в течение года отпускается из поселкового капитала по 68 рублей. Заведующим и законоучителем состоит миссионер о. Коноплев, а учителем студент Ставропольской Духовной Семинарии Николай Руднев, с жалованьем в 440 рублей в год, уплачиваемым Андреевско-Владимировским Братством; на учебные пособия тем же Братством отпускается ежегодно по 40 рублей.

При отделении стана, в селении Чандуте, также имеется

За июнь

(Восьмой год издания)

Издание миссионерского журнала «Православный Благовестник» будет продолжаться и в 1900 году «Православный Благовестник», как орган Православного Миссионерского Общества, имеет своей целью – с одной стороны выяснение великой важности миссионерского служения для Русской православной церкви и Русского государства, а с другой – возможно-полное и верное изображение деятельности наших отечественных веропроповедников (миссионеров), и тех условий, среди которых она совершается в настоящее время.

В состав русского государства входит много различных племён не ведущих истинного Бога и доныне коснеющих во тьме язычества и магометанства; и с дальнейшим движением русского владычества в глубь Азии число их всё более увеличивается. Православный русский человек не может оставаться равнодушным к судьбе этих заблуждающихся. Напротив прямой и священный долг каждого сына православной церкви приложить все свои усилия к тому, чтобы и эти наши сограждане, эти наши младшие братья, услышали слово спасения и были приведены в ограду церкви Христовой. Этого требует и интерес государственный. Многовековой исторический опыт свидетельствует, что приобщение инородцев к русскому народу и единение с ним вернее и успешнее всего совершаются через обращение их в христианство, через усвоение ими начал православия, подобно тому, как верой же прежде всего и сам русский народ стал крепок и силён.

Поэтому мы думаем, что сведения о состоянии наших миссий и апостольской деятельности наших отечественных миссионеров (веропроповедников) не могут не представлять живого интереса для всех, кому дороги успехи православной церкви и русской гражданственности. Сообщение же этих сведений и будет составлять главное и существенное содержание миссионерского журнала «Православный Благовестник».

В настоящем году в журнале будет печататься, между прочим, историко-статистическое описание наших сибирских миссий.