№ 1. Январь. Книжка 1

Отдалённые, тёмные, глухие уголки обширной Уфимской епархии дали мирный приют тихому, смирному, покорному, доверчивому черемисскому народу. Во время первого своего миссионерского путешествия по епархии преосвященный Владыка Нафанаил увидел этот народ – народ, хотя сравнительно и достаточно обеспеченный в средствах к жизни, но которого почти совершенно не коснулись блага духовные, который лишён величайшего человеческого счастья – истины Боговедения. Эта духовная заброшенность целого племени, эта вековая беспризорность его, а в некоторых местах даже и чинимая ему явная обида со стороны других, более сильных племён, не могли не возбудить в добром сердце Архипастыря Уфимской церкви чувств глубокой жалости и тёплого сочувствия к положению беспомощных и приниженных, но жизнь которых протекает пред очами Всевидящего Бога и должна быть неуклонно направляема к познанию Его. На психологической основе этих душевных движений невидимо зарождалась духовная связь, внутренняя близость между православным Архиереем и языческим народом, который пока ещё далёк от полноты радости общения с ним. Но, несомненно, шаг – и шаг твёрдый и верный – в пользу этого общения сделан. Отрешиться от тех глубоких впечатлений, которые внесены в тёмный мир смиренным носителем завета Христа, и, наоборот – забыть те впечатления, которые шли от этого мира – дело едва ли возможное, особенно для убеждённого церковного деятеля, затем и пришедшего, чтобы через свет добрых дел возводить людей к прославлению в Троице славимого Творца неба и земли. Самые светлые картины радостных церковных торжеств мгновенно меркнут в своём блеске, когда, при созерцании их, в воображении вдруг начинает рисоваться убогий облик иноплеменника – иноверца, боготворящего решительно всё, чего не может постичь его младенческий ум, когда предносятся воображению дикие сцены религиозного изуверства, находящие себе место и под кровом домашнего очага, и под таинственной сенью священной рощи язычника. Жутко на душе; беспокойно, больно на сердце... И чувствовалось тогда, в длинные минуты бесед архипастыря Христовой церкви с этим народом, и ещё более – в мгновения молчаливой, тайной, но всеми ощущаемой молитвы его за этих людей, что он не оставит их без своей помощи, без своего непосредственного общения с ним, наоборот – с готовностью, по примеру первых провозвестников Христова Евангелия, раскроет для них своё сердце, примет их под своё особливое внимание и попечение.

И вот, в Архипастырских заботах о спасении их, Преосвященный Владыка, лишь только прошло два месяца со времени первого миссионерского путешествия, предпринимает второе, ещё более продолжительное, ещё более богатое подвигами и трудами великого служения и проповедания Слова Божия, нежели первое.

В намеченный для обозрения новый обширный район селений Мензелинского и Бирского уездов, с их городами, включены были и некоторые местности, посещённые ранее, чтобы видеть, какие плоды дали для роста церковной и приходской жизни святительские руководственные указания пастырям и народу.

Днём выезда назначено было 14 число сентября – праздник Воздвижения Креста Господня. Накануне этого дня Преосвященным Владыкой с редкой торжественностью были совершены в переполненном богомольцами – горожанами и во множестве сошедшимся на поклонение Животворящему древу народом из окрестных селений – соборном храме продолжительное всенощное бдение с благоговейным исполнением древле церковного чина воздвижения Креста Господня, а в самый праздник – божественная литургия.

Во 2 ч. дня закончилась праздничная служба, а в 5 ч. нужно было уже быть готовым к отъезду на пароходе.

К 5 часам, при колокольном звоне городских церквей, на пристань прибыл преосвященный Владыка и прямо проследовал на пароход.

Через 5 минут пароход уже отходил от пристани.

С согласия преосвященного и г. Начальника губернии, в этой поездке принял участие г. Председатель Златоустовского Уездного Съезда С.В. Мацнев, – ревностнейший, энергичный, искренний, просвещённый труженик по миссии в Уфимском крае и присутствие которого было в высшей степени желательным.

Путь лежал к г. Мензелинску. Нужно было плыть по течению реки Белой, войти в Каму, проехать по ней до села Пьяный Бор и оттуда сухопутьем на лошадях.

Вследствие сильного мелководья можно было, да и то с немалым риском, ехать на небольшом пароходе, который обычно совершает рейсы от Уфы вверх по Белой до Стерлитамака.

Шёл пароход «Надежда», знакомый по предыдущим поездкам в Стерлитамак и Табынск.

Пассажиров немного, зато всё почти помещение, занимаемое пассажирами 3 класса, и палуба загромождены кладью. Пароход грузно сидел в воде. Часто до слуха доносился тот неприятный, тревожный шорох, когда дно парохода врезывалось в песчаные мели; ещё тревожнее становилось от тех подводных толчков, после которых суда обыкновенно садятся на мель, или получают пробоины. К счастью, ни того, ни другого с нашим пароходом не случилось.

Выйти на палубу, как это бывает весной и летом, не представлялось никакой возможности. День был неприглядный, серый. Выкинуло немного снегу. В воздухе холодно, сыро. Дул пронизывающий, резкий ветер. Все разместились по каютам. Отопление на пароходе паровое, но вследствие порчи труб в некоторых каютах было очень свежо. В нижних каютах стояла невыносимая жара.

С этим же пароходом ехал по делам службы г. Уфимский вице-губернатор граф Толстой. Приятно было смотреть на дружественную встречу высших местных представителей духовной и гражданской власти; в высшей степени отрадно было слушать их оживлённые, долгие до глубокой ночи, беседы по разного рода вопросам – государственной, церковной и общественной жизни, потому что во всех этих беседах на первом месте стояла любовь к дорогой отчизне, к святой церкви, к родному народу; звучало искреннее желание и полная готовность потрудиться на счастье и благоденствие местного края.

Пароход неторопливо шёл вперёд мимо тех же мест, воспоминания о которых связывались с недавней июльской поездкой. Хотя стоял уже сентябрь, но деревья ещё не изменили своего летнего зелёного убора. В воздухе становилось мягче. Погода улучшалась. На душе стало спокойнее.

В числе случайных встреч во время этого пути не можем не отметить приятного знакомства с почтенным батюшкой – священником с. Крещенки, о. Флором Мальгиным, который приезжал в Уфу с просьбой о перемещении в с. Борки, где он ранее с честью служил в течение нескольких лет и по какому-то недоразумению в предыдущее управление епархиею был переведён в занимаемое им теперь село. Крещенка – русский приход; Борки – инородческий. О. Флор так прекрасно владеет татарским языком, что даже муллы не верят его русскому происхождению. И такого человека посадить в русский приход?! Кроме того, как мы убедились из бесед с ним и из его предшествующей пастырской деятельности, это – пастырь-миссионер по призванию, лучший ученик покойного Н.И. Ильминского, искренний и разумный проводник его идей, обладающий солидными познаниями в противомусульманской литературе, снискавший уважение к себе – а это даром не приобретается – со стороны даже татарских мулл, человек хотя и перенёсший много жизненных невзгод, однако ещё полный сил, энергии, жажды большего дела, чуждый мелочного честолюбия, он, по нашему мнению, вполне мог бы быть поставлен на более видную и широкую деятельность, нежели сельская приходская, при твёрдо начатом преосвященным деле устроения и организации миссии в крае.

Ночью вошли в Каму. В 5 час. утра 16 сентября все уже были на ногах. Ещё через ½ ч. времени высадились с парохода в с. Старый Пьяный Бор на Вятском берегу.

Теперь предстоял большой переезд через Каму на Уфимский берег. Подали несколько больших лодок. Нужно было подниматься вверх, против течения, не менее 3-х вёрст. Лучи входящего солнца ударяли прямо в глаза. Навстречу дул холодный северо-восточный ветер и гнал по реке порядочные волны. В вёслах сидели малоискусные гребцы: несмотря на их старания, лодка подвигалась вперёд медленно. От ударов вёсел высоко неслись брызги, которые, рассыпаясь, золотистой пылью и изумрудными каплями обдавали пассажиров. Пронизывающий холод давал себя чувствовать. Тревожились за здоровье Владыки, но он сам заботился лишь о других. Подняли парус. Лодка пошла быстрее. Вот, наконец, она у берега. Лошади ждали. Быстро поехали далее. День обещал быть хорошим. Солнце согревало воздух. Стало теплее.

Через ½ часа преосвященный уже входил в Сергиевскую церковь села Новый Пьяный Бор.

Село довольно большое, исключительно русское. Церковь в центре, посреди площади, каменная, не очень просторная. Народу собралось много. Местный причт в облачении и с св. крестом встретил Владыку в храме. Совершена была обычная лития с многолетием. С клироса неслись монотонные, своеобразные – на манер старообрядческого пения – звуки: пели клирошанки с псаломщиком.

Благословив всех присутствующих, Владыка подробно осмотрел церковь.

При выходе из храма внимание Владыки было обращено на стоявших рядами детей школьного возраста. Оказалось: это – ученики местной земской школы. «Странно», заметил Владыка; «почему же я не видел их в церкви? Жаль, что их не привели помолиться вместе со мной». Очевидно, г. учитель не считал нужным это сделать, через что, несомненно, лишил детей одного из самых глубоких и светлых впечатлений, которые так благотворно действуют на детское сердце. Преосвященный в захолустном селе ведь такой редкий гость!..

Посетив членов местного причта в их домах, Владыка зашёл в школу. Здание новенькое, просторное, светлое, с квартирами для учащихся. Глаза детишек с любопытством устремились на Владыку. Всех учащихся было 85 человек. Приём новичков ещё не был окончен. Учение началось с 11 сентября. Владыка испытывал учеников в знании церковных молитв, священной истории и церк. пения. Петь совсем не умеют. Едва пропели «Царю Небесный» – и то крайне нестройно, с грубыми ошибками в произношении. Сам учитель не способен к пению. Когда Владыка заметил: «удивляюсь, что детей нет на клиросе», то священник о. П. Модин ответил: «и законоучительство-то служит камнем преткновения». Прискорбно, что идёт распря в таком святом деле, которое следует исполнять учащим в полном согласии друг с другом, мирно и любовно. Благословив детей, Владыка вышел из школы.

До Мензелинска оставалось вёрст 12. Дорога шла низким луговым берегом, омываемым реками – Камой и Иком, постепенно углубляясь далее и далее от них. В сырую осень, говорят местные жители, дорога здесь непроездная. Да и теперь, в сухое время, она не совсем удобна, так что Владыка вынужден был некоторое расстояние идти пешком.

Из низины дорога узкой лентой вилась по невысокому холму. Из-за вершины его, вдали, заблестели кресты. Стали вырисовываться дома. Пред глазами большое селение, раскинувшееся по противоположному скату той холмистой местности, на которую только что поднимались сейчас. Подъезжаем ближе. Возле самых домов, на окраине, громадные скирды хлеба. Впечатление – большего села. Это – город Мензелинск.

Мензелинск расположен на возвышенном левом берегу реки Мензелы и при впадающих в неё ручьях Кучканаке и Скородумке. Основание этого города на башкирских землях восходит к концу XVI века² и вызвано было необходимостью защитить пределы всё более и более ширившегося русского государства, от вторжения в него татар и других инородцев, так что самый городок имел первоначально вид пограничной военной крепостцы, населённой солдатами и казаками, и находился в черте известной в истории «Закамской линии».

Окрестные виды должны быть хороши весной, когда в половодье, при соединении рек: Камы, Ика и Мензелы, самый город должен казаться островком, почти со всех сторон окружённым водой.

Въезжаем в самый город. Навстречу гулко несётся приветственный звон колоколов. Улицы немощёные. Домики небольшие, серенькие. Народу мало. На городской площади признаки скромного сельского базара. Остановились около Николаевского собора.

Храм трёхпрестольный. Приятно поражает обилие света и простора. К сожалению, низковатые своды двух боковых приделов заслоняют благолепный, высокий, изящный иконостас главного алтаря.

Горят паникадила. Сонм священнослужителей, во главе с местным о. настоятелем собора протоиереем В. Уводским, встречает Владыку у западных врат храма.

После многолетия с приветственным кратким словом обращается к Владыке о. настоятель.

«С любовью в этом святом храме сретает тебя, Архипастырь, Мензелинская паства твоя. Уже более 6 лет как православные граждане Мензелинска не имели утешения лицезреть своего Архипастыря – усладиться благоговейным святительским священнослужением – слышать слово поучения из его святительских уст. Благослови же, Архипастырь, паству Мензелинскую и помолись своими сильными святительскими молитвами, чтобы Господь сохранил её от великих бед и несчастий, послал ей твёрдость в вере Христовой – твёрдость, особенно необходимую теперь при развращающем современном неверии, так усиленно воюющем на церковь Божию; помолись, чтобы Господь ущедрил паству Мензелинскую всеми дарами Своими и послал ей мир, благопоспешество во всём и вся ко временней и вечной жизни потребная».

Это убеждённое, тёплое слово привета, исходящее из уст убелённого сединами служителя церкви Христовой, во дни молодости оставившего родной дом (в Костром. г.) и обрётшего новую родину в отдалённой башкирской земле, целые десятилетия непоколебимо стоящего на страже святых заветов и безбоязненно ратующего против врагов церкви, вызвало в сердце Архипастыря живой отклик.

«Благодарю вас, досточтимейший о. настоятель и протоиерей, – начал Владыка, – за ваше приветственное слово, в котором вы изволили сказать, что в вашем городе и вашем соборе не было архиереев целых шесть лет. А последние годы – годы тяжёлые, смутившие отцовскую святую веру.

Да! шесть лет – небольшой, кажется, период времени, но как много выстрадала наша родная земля от смуты окаянной, от революции, от крамолы...

Вы, о. протоиерей, много уже лет живете и на своём веку видели много светлых дней, кои сияли теплом... Видели и несчастные дни... На склоне дней своих увидели великую скорбь. Все годы лихие – ничто по сравнению с лихолетьем, пережитым недавно. И вы сказали, что неверие заразило общество, народ.

Смутная, грязная волна, колеблющая веру, скатилась с улицы, с частных домов, с общественных собраний, захлестнула учительские кафедры, в школах развратила юношество, докатилась по местам и до церковной кафедры.

Но Господь милостив! Грязная волна в своём течении остановлена. Всюду начинается отрезвление, очищение. С церковной кафедры иереи призывают народ к исполнению Закона Божия, и в школах учителя учат не худому, а доброму.

Вы говорите, что у вас наступило успокоение. Слава Богу! Революция разбилась о крепкую твердыню – веру православную.

Дети православные! Да ниспошлёт нам Господь Бог силу сохранить веру православную, переданную нам от Апостолов и содержимую нашими отцами и дедами. Да укрепит Господь Бог в вере, чтобы старцы и на склоне лет уходили от сего мира с покойным духом, с молитвою Праведного Симеона Богоприимца.

На земле, и на небе – Господь живёт, спасение совершается. Не разорение, не гибель, не смерть господствуют на земле, а счастье, радость.

Благословение Господне призываю на старцев, на вас, дети, и на всех православных христиан всегда, ныне, и присно и во веки веков, аминь».

С сосредоточенным, глубоким вниманием предстояла мензелинская паства пред церковной кафедрой, слагая в сердце своём вдохновенное, живое слово этого неутомимого проповедника Слова Божия.

Затем Владыка стал благословлять народ. Судя по населению города и по вместимости храма, можно было бы встретить в храме большее собрание верующих. В отдалённом от губернского города Стерлитамаке и довольно бойком, в летнее время года, Бирске было иначе.

Всенощное бдение преосвященный пожелал отслужить в ...церкви женского монастыря, а литургию на следующий день в Николаевском соборе.

В 5 час. начался звон ко всенощной. В 5,5 ч. Владыка подъехал к монастырю. Сестры обители встретили его у входа в храм; игуменья монастыря держала в руках св. икону. В храме, в облачении и с св. крестом, ожидало Владыку сослужащее ему духовенство.

Облачившись в мантию, Владыка прошёл в алтарь. Началось служение всенощного бдения. На полиелее выходили с Владыкой 10 священников; некоторые прибыли из соседних сёл. Молящихся было много; больше простонародье. Пели монахини и послушницы на два клироса. Есть хорошие голоса, но пение требует улучшения.

Несколько простудившись и утомившись с дороги, Владыка чувствовал себя не совсем здоровым, а потому, не дождавшись окончания службы, вышел из храма.

Посетив на самое короткое время игуменью монастыря в её покоях, вместе с сослужащим духовенством, Владыка отбыл из монастыря.

(Продолжение следует)

В минувшем 1907/1908 г. мной был представлен моему Архипастырю, Высокопреосвященному Архиепископу Владивостокскому Евсевию, отчёт о моей пастырской жизни и деятельности в заброшенном полудиком углу Камчатки – в м. Гижиге, среди суровой пустынной природы с её холодными насельниками-русскими и инородцами.

То даже был не отчёт, а вернее исповедь наболевшей души, встречавшей на каждом шагу препятствия благим, законным намерениям.

Ободрённый благостнейшим Архипастырем и воодушевлённый отзывчивостью и сочувствием многих добрых людей к постигшему моих бедных инородцев горю, я примирился в душе со всеми многими напастями и скорбями, сознавая, что как ни обидны всякие гнусные клеветы и поругания, но они неизбежны в пастырском служении и особенно в жизни монаха-миссионера.

С 17 сентября прошедшего года, со дня моего приезда в Гижигу до января 1909 года, я всецело отдался на служение русской Гижигинской пастве.

За церковно-приходскую школу я нынешний год был покоен, так как учителя, можно сказать, нам Бог послал на утешение в сравнении с прошедшими ранее учебными годами.

Новый учитель ехал в Гижигу на пароходе вместе со мной, и за 35-дневное морское плавание я успел присмотреться к нему, равно как и он ко мне, узнал все мои желания в предстоящей нашей совместной жизни и службе, и взгляды наши на школьное дело, к общей радости, сошлись.

Как не дорожить таким учителем, который имеет призвание к своему делу, который церковно настроен, отличается безукоризненной нравственностью, и трезвостью и, несмотря на свои сравнительно молодые годы, заслуживает по справедливой оценке доброго названия: «отца гижигинской церковной школы» – за любовь, преданность и заботы о детях, – не ваших русских крестьянских, легко воспринимающих всё хорошее, а детях камчадалов, унаследовавших от родителей только всё безнравственное, развращённое, загрязняющее детские души.

Найдя в лице нового псаломщика-учителя доброго себе сотрудника, в котором столько нуждался в прошлом году, я со спокойным духом хотел приняться за работу, как в первый же день по приезде в Гижигу, даже ещё в урочище Кушке новый учитель был предупреждён каким-то субъектом, что если он пойдёт по одной дороге со мной, т. е. будет являться мне помощником в борьбе со многими вредными и гибельными пороками в общественной жизни, то и его постигнет такая же участь, как и меня.

Можно было думать, что и на него обрушатся обидные клеветы, поругания, злословия, что испытывал я в прошедшем году. Но на этот раз план начертан был другой, более жестокий. Дело в том, что предупредивший учителя оказался не кто другой, как ссыльный, прибывший вместе с другими ссыльными на пароходе, пришедшем в Гижигу в последних числах августа месяца, на котором отбыл уволенный, и вероятно, вследствие этого ещё более озлобленный на меня бывший учитель.

Во время стоянки парохода в Гижигинском порте этот ссыльный неоднократно ходил по улицам местечка Гижиги с уволенным учителем; результатом их бесед, конечно, и явилось подобное застращивание учителя: можно предполагать по некоторым данным, вполне заслуживающим доверия, что новый план был задуман не без вмешательства бывшего начальника уезда, которого даже безошибочно можно назвать инициатором того дела, о котором я буду говорить сейчас.

22 сентября днём учитель один находился в здании школы, занимаясь, сидя на полу, приведением в надлежащий порядок разбросанной школьной библиотеки; вдруг быстро вошёл человек, лицо которого было завешано красным платком, так что узнать его не было возможности. В одной руке вошедшего был кинжал, а в другой обрубок дерева, набитый патронами.

Бросив обрубок дерева на пол, неизвестный схватил сидящего учителя за горло и ударив с размаху головой о пол, приложил кинжал к груди и говорит: «предупреждали тебя не идти по одной дороге с монахом Нестором, ты не слушаешь, так клянись сейчас же, что ты будешь говорить, где нужно, так, как нам угодно, а в противном случае я тебя кинжалом», и, указав на обрубок с патронами, неизвестный сказал: «счастье ваше, что вы вчера с монахом Нестором не пришли в школу, мы вас там ждали и с обоими хотели покончить».

Сделав лёгкое ранение кинжалом на груди учителя, он быстро выбежал из здания школы, а учитель, между тем, увидал, что у двери стоял ещё человек – лицо которого ему тоже не удалось заметить.

Взывать о помощи учитель не имел возможности, да и последняя попытка с его стороны не помогла бы делу, а, наоборот, ему пришлось бы покончить все счёты с жизнью, потому что на него нападали люди вооружённые, да к тому же, как после оказалось, привычные злодеи, за что-то заслужившие ссылку на Камчатку.

Обо всём происшедшем я немедленно довёл до сведения временного начальника уезда Б., прося его принять меры к охранению нас от преследователей. Мою просьбу он оставил без всякого внимания, и когда я обратился к нему с официальной бумагой, он приехал в Гижигу и в моей квартире, пригласив 2-х фельдшеров, произвёл дознание.

Обидно и больно вспоминать, как оно производилось: это был целый ряд издевательств над бедным учителем, и в заключение всего фельдшера констатировали, что учитель сам проколол себе грудь шпилькой. Вся беда заключается в том, что фельдшера здесь в большой дружбе с г. начальником, а последний всегда рад тем бы то ни было досадить мне.

Между тем преследователи не дремали. Они, видя нас совершенно беззащитными, не давали нам покоя ни вечером, ни ночью. Их часто можно было видеть притаившимися где-нибудь у угла школьного здания или около моей квартиры, постукивающих в стены, а иногда нахальство их доходило до того, что снимали ставни с окон в моей комнате (здесь это сделать очень легко, так как ставни самого примитивного устройства). Мне, нередко идущему по долгу службы в тёмные осенние вечера, нельзя было даже попросить казака проводить. меня; потому что попытка одного казака сделать это для обоих нас кончилась очень печально: он был на три дня арестован, а по поводу меня г. начальник управляющему гижигинской казачьей командой послал сказать для объявления казакам, что начальство у них не иеромонах Нестор, а он, и что должны слушать приказаний последующих только от него.

Из чего усмотрел г. Б., что я хочу воспользоваться его властью, Бог его знает!..

Так время шло до 16 октября. В эту ночь не далеко от здания школы ссыльные подкупали девицу Е. Р., чтобы она вывела как-нибудь к ним учителя, чтобы они могли убить его, или сама бы она взялась отравить его и меня за вознаграждение.

Но это слышал сам учитель через форточку в здании училища и провёл всю ночь в тревоге, ожидая нападения. На утро учитель пришёл ко мне, рассказал всё, что ему удалось слышать ночью, а и сейчас же послал за Е. Р., которая и рассказала, как её действительно этой ночью поселенцы подкупали.

Последний раз обратился я к бездушной гижинской администрации и заявил, что при таких условиях ни я, ни учитель нести служебных обязанностей не можем, если полицейское начальство не примет мер. Тогда г. Б. явился вновь в Гижигу и, опросив поселенцев, одного из них выслал в селение Каменское, отстоящее от Гижиги за 400 вёрст. И вот в таких-то ужасных условиях нам с учителем приходилось работать. Совершенно одинокие, беззащитные, мы каждую минуту могли ожидать нападения, и только надежда на Бога поддерживала нас.

Не было ни одного человека, который бы, так сказать, разделил нашу скорбь, посочувствовал нам: слишком чёрствы сердца всех обитателей Гижиги. А мои квартирные хозяева, семейство хорунжего П., в котором я так ошибался, считая его хорошим, простодушным, преданным мне, я видел, как оно теперь тяготилось мной, боясь получить из-за меня себе неприятность, почему я квартиру переменил и переселился в училище, чтобы вместе с учителем делить все невзгоды, и, как мог, утешал его. Больно сжимается сердце, когда вспомнится всё пережитое. Минутами удивляешься, как у меня нервного, болезненного, хватило сил пережить такие ужасы, по сейчас же невольно приходят на память слова: «вся могу о укрепляющем мя Иисусе...».

От души мне жаль бедного учителя, слишком уж неприветливо встретила его Камчатка, вообще не особенно радушно встречающая заезжих.

Его семья, ехавшая с экспрессом из Тамбовской губернии, опоздала на два часа к отходу парохода из Владивостока, так как он вышел на сутки ранее предположенного срока. Одним словом, в первый же год службы здесь ему пришлось много пережить.

С ноября месяца жизнь наша в м. Гижиге текла более или менее спокойно, если не включать сюда борьбу в селении с пагубными привычками, вернее, пороками: периодическое, но гибельное пьянство, неукротимый, почти открытый разврат, поражающая неописуемая лень народа (люди здесь большую часть года спят). Следствием чего и являются голод, попрошайничество, бедность, грязь и разные болезни.

Благодаря безделью и лени, естественной потребности всех гижинских жителей, особенно женщин, являются злые, наглые сплетни, осуждения, укоры, ссоры и пр. неурядицы. В первый год, когда я ещё не вполне ознакомился с падением пасомых, мои беседы к ним имели всегда характер увещевающий, редко строгий, больше прокинуты были жалостью к ним и безграничной любовью.

Я смотрел на них как на бедных, заблудших овец, давно не слыхавших слова пастыря, почему и в душе, и на словах только глубоко сожалел их, прося их со слезами оставить пагубные привычки. Мои постоянные беседы с ними, в которые я, так сказать, влагал всю свою скорбящую за них душу, не привели к желаемому результату: пагубные пороки, гнездящиеся в холодных сердцах камчадалов, губящие их душу, нашли здесь плодотворную почву. Они так глубоко пали, так быстро самые юные идут по пути разврата и совершенно погрязают в нём, что невольно при виде всего этого содрогаешься. Как образец, привожу здесь, как в Гижиге родители смотрят на падение своих детей. Однажды казачья вдова говорила мне по поводу рождения сына у её незамужней дочери: «слава Богу, мальчик родился, паек получат будет, а если бы девочка родилась, то я бы её углушила!..» Как подействовали на меня такие слова пасомой!

Это была одна из самых горьких минут моей пастырской жизни, какую не дай Бог испытать другому служителю алтаря.

Можно ли хладнокровно видеть, как сами погрязшие в разврате родители не только не препятствуют детям идти по пути разврата, а даже сами поощряют к нему?

Итак, беседы только увещевающие оказались недостаточными, поэтому нынешний год я изменил их характер: вначале они стали обличительными, а после строго обличительными, но горько, что к желанному результату всё же не привели.

Не находя себе покоя, как пастырь, при виде гибели своих овец, я старался всеми силами уяснить себе, с какими людьми я имею дело, что это за звероподобные люди, совершенно утратившие образ Божий, интересовался родословной их, перерывая множество архивных рукописей, и нашёл, наконец, ответ, какого они происхождения.

В 1824 году из Якутска в Гижигу были сосланы под конвоем на поселение 13 пар порочных, неспокойных семейств, составляющих 46 душ, затем ещё 37 поселенческих семейств, признанных вредными. Отсюда ясно видно, что какие коренья, такие и отростки. Нынешнему здешнему народу очень трудно, даже невозможно внушить страх Божий.

Великое зло заключается в том, что давно уже гижигинские начальники, должные заботиться о народе и подавать добрый пример, как раз поступают наоборот. Их сближает с народом не осмысленное отношение к жизни этих полудикарей, а совместное пьянство, азартные игры, сплетни и проч., в которых принимают деятельное участие и женщины, нередко даже забывая свой преклонный возраст.

Очень грустно, что всё то, что должно преследоваться и изгоняться, начальством поощряется.

Глас церкви, вот уже два года призывающий к трезвости и благонравию, остаётся голосом вопиющего в пустыне.

Не увещание и обличение пастыря приводят гижинцев к раскаянию, а, так сказать, наказание, являющееся неизбежным следствием разнузданности: иногда полицейский протокол, а иногда жестокая болезнь; в первом случае это уже не есть раскаяние, а скорее страх наказания, а во втором, несомненно, раскаяние, но уже слишком позднее, ни к чему не ведущее.

Чтобы оказать сколько-нибудь благотворное влияние на этот погибающий народ, нужна борьба и борьба не одного лица, а дружная совместная целого интеллигентного общества или кружка, который здесь очень невелик по своей численности, но при дружной работе, я думаю, мог бы что-нибудь сделать. Жаль, что нет таких лиц, которые бы взяли на себя эту миссию.

Нынешний год у меня на этом поприще был сотрудник – учитель, но в лице администрации не только нельзя было рассчитывать на поддержку, а я уже говорил выше, как она ко мне относится, а в отчёте за 1908 г. ясно сказано про её враждебное отношение к моим благим начинаниям.

Будем надеяться, что Бог даст нам добрых помощников в этом св. деле отрезвления погибающего народа, а если не найдутся желающие поработать на благо народа, то по крайней мере будем просить Бога, чтобы они не препятствовали нам в этом добром святом деле.

(Продолжение следует)

(Заметки из приходской жизни сельского священника Якутской епархии)

Весна. Солнце светит высоко, дни длиннее, в воздухе чувствуется теплота... Земля кое-где уже освободилась из-под своего зимнего покрова: озера, болота и топи оттаивают, всё замёрзшее начинает разлагаться и испаряться... Но вместе с тем усиливаются и развиваются всевозможные болезни: лихорадка во всех видах, инфлюэнца, воспаление лёгких, чахотка и т. д. Так тяжела здесь весна, так коварна и зла она, эта предвестница лета....

В это время года сельскому священнику особенно много приходится сталкиваться с горем и страданиями людей и много путешествовать для совершения церковных треб. С какими трудностями и неудобствами сопряжены последние в это время! Сколько моральных и физических мук при совершении их испытывает сельский священник! Сколько нужно бывает ему иметь в это время труда и энергии для того, чтобы быть постоянно «бодрствующим» и готовым днём и ночью преподать христианское утешение и напутствие больным и умирающим...

Я представлю здесь для иллюстрации сказанного перечень требоисправлений хотя бы за один месяц, самый тяжёлый весенний месяц – апрель. Для сего я буду, строго придерживаясь богослужебного журнала и метрических книг, касаться напутствования больных и отпетия умерших в пределах, конечно, одного лишь своего прихода. Буду записывать всё это в виде дневника, в хронологическом порядке и в то же время буду вносить свои впечатления, получаемые при совершении упомянутых треб³.

2 апреля. Светлая седмица. Праздник Светлого Христова Воскресения... Но, увы, не все могут встретить великий праздник в душевном и телесном здравии и благополучии...

Приехал спешно якут из Гнюбяйско-Жарханского наслега и заявил, что тяжко болит его старушка-мать. Просит поскорее ехать с ним для напутствования больной. Мы, немедля, собрались и поехали. Был ясный полдень. Солнце светило особенно тепло. Снег местами стаял. Около юрт и домов начинается грязь, слякоть и вода. В лесу на тропинках местами оголились коренья деревьев и кочки...

Через два часа мы подъехали к одиноко среди леса стоящему маленькому якутскому домику. Нас тотчас заметили. Из него вышел якут и широко растворил двери. Жалостные стоны больной невольно врезались в наше ухо... Мы вошли, дали больной благословение и поздоровались с прочими. Больная тяжко страдала. У ней лихорадка в самой тяжёлой форме. Мы поговорили кое о чём, спросили о состоянии здоровья её, о ходе болезни и проч. А затем приступили и к напутствованию. Старуха была очень рада и благополучно сподобилась Св. Таин.

После напутствования, во время чаепития, вошёл в дом другой якут и просил нас позволить привести сюда его больную жену и причастить её Св. Таин. Мы, конечно, изъявили своё согласие. Больная эта находилась неподалёку в соседней юрте. Вскорости она явилась, поддерживаемая своим мужем. Сильный удушающий кашель и одышка одолевали её. Чахотка, страшная, немилосердная чахотка, иссушила её и отравила весь её молодой организм... Бедная! Как она желала ещё жить, как она страшилась смерти, как боролась с приближением последней! Но... всё это напрасно. Ужасный, неминуемый конец её молодой жизни по всем признакам был недалёк...

Мы начали совершение таинства. Больная молилась усердно. Кажется, все помыслы свои, всю душу, всё существо своё она устремила к горнему миру, к очам Всевышнего. От Него она искала утешения, от Него одного ожидала помощи и спасения... Окончили таинство. Глаза больной лихорадочно горели, и на бледном лице её заиграл румянец.

– Слава Богу, – тихо промолвила она, – теперь я спокойна...

Прилив какой-то неведомой радости и духовного восторга охватил больную и вместе с ней и нас, присутствующих здесь.

Вскоре мы мирно оставили этот дом и, возблагодарив Бога, двинулись обратно по знакомой нам дороге.

7 апреля. Вдова-старуха умерла. Сегодня мы ездили для отпевания её. Оставив сей тленный и суетный мир, она почила вечным безмятежным сном... На лице её больше не видно ни забот, ни горя, ни страха за жизнь. Зато дети её, уже взрослые сыновья, душевно скорбели по ней. В лице этой старушки они лишились не только просто матери, но руководительницы и помощницы в своей жизни, главной заботницы и хозяйки дома.

Кратко сказав слово в утешение осиротевшим, мы совершили обряд погребения умершей.

Отсюда увезли нас дальше – к больному якуту того же наслега, некоему Михаилу Иванову. Последний уже пожилых лет, давно болен катаром желудка. Болезнь эта довольно распространённая среди здешних инородцев и объясняется неправильностью их образа жизни, в частности приготовления и принятия ими пищи и пития. Обычная пища их, это – густой кирпичный чай и круто испечённая из ячменной муки пресная лепёшка. Употребляются ими в пищу также испорченная рыба, загнившее мясо и т. д. и часто в большом количестве после продолжительной голодовки. И пьют много, особенно работающие на приисках. Всё это, конечно, не может не оказывать вредного влияния на их желудок.

Больной с осторожностью причастился Св. Таин и получил полное христианское напутствование.

Воротились домой поздно ночью.

8 апреля. Совершили при церкви заочное отпевание инородки Кюяйского наслега Екатерины Петровой, 50-ти лет, умершей с месяц тому назад от чахотки, без христианского напутствия по неоповещению священника.

(Очерки и заметки)

Ещё один страшный удар волны в бок нашей лодки, раздался необычайно сильный треск её, и мы с грохотом вылетели на каменистый берег Питлярских юрт... Обь бушевала... Мы счастливо отделались, пережив только около часу страшной боязни потопления в глубоких водах реки... Нашу лодку поковеркало, многие вещи наши погибли, мы были вымочены насквозь... Но мы были на суше, в полной безопасности... Как приятно было ступать на острые камни, видеть невдалеке серенькие остяцкие юрты, в хорошую погоду так мало заманчивые... Нас охватила радость жизни, и мы, подгоняемые отчаянным ветром, под рёв бьющихся о камни обских волн, весело пошли в посёлок...

В какую юрту идти? спросил псаломщик. Я указал на новенький домик старого доброго толстяка Хартаганова. Через десять минут ходьбы, от головокружения после качки, пошатываясь, как пьяные, мы входили к всегда гостеприимному знакомцу. Он был дома, по обычаю слегка выпив.

– Узя батька, здравствуй!.. – слащаво шепелявя приветствовал меня остяк.

Вот беда, в какую бурю ты ехал, как Бог спас. Смотри, что делается с рекой... Теперь к берегу боязно подойти, не то что ехать.

Я невольно оглянулся. Всё небо со стороны реки затянуло темными грозовыми тучами, безостановочно менявшими свои причудливые очертания... Молния бороздила их... Свирепо грохотал гром, свистел холодный ветер, лил дождь, ревела многоводная Обь, взбрасывая высоко одну на другую грязно-жёлтого цвета пенистые волны... Эта красивая картина разбушевавшейся стихии, в другое время очаровывавшая меня, теперь наводила ужас... Я только что так много пережил... Махнув рукой в сторону Оби, я вошёл в юрту, сопровождаемый остяком. Мне вдруг сделалось холодно, ноги стали подкашиваться будто от усталости после долгого пешего хождения, и я, дойдя до традиционного остяцкого чувала⁴, невольно сел вблизи его прямо на грязный пол...

Сколько раз мне хотелось испытать бурю на воде. Я завидовал тем счастливцам, которые могли этим похвалиться. Ведь жить при устье Оби и не попасть в переделку во время бури казалось несколько обидным. Моё желание сегодня исполнилось, и не хотелось бы испытывать это удовольствие вторично. При одной мысли, что это более чем возможно, у меня по телу пробежала дрожь. Брр... Каким весёлым я сделался, когда налетел первый шквал. Сейчас буду переживать прелести бури, в маленькой лодке, буду поверять россказни обитателей Оби о страхах, испытывать себя, своё бесстрашие, отвагу, столь необходимые миссионеру на далеком севере, думал я. Лодка высоко и плавно поднялась на волне и как-то грузно, неуклюже опустилась вниз. Мне стало жутко. Вторая волна перелетела через лодку, третья чуть не половину лодки наполнила водой... Четвёртая, пятая... Вспоминать страшно. Я помню сосредоточенные взоры остяков дружно работавших вёслами. Выкрики псаломщика: держи направо, налево, прямо. Руби мачту! Помню, как подрубленная мачта полетела в воду и в один момент была далеко отнесена в сторону от нашей ладьи. Помню, как псаломщик, опытный кормчий, оттолкнул рулевого остяка и занял его место, как во время передачи из одних рук в другие руль неправильно повернулся, лодку бросило в сторону, вёсла взмахнули по воздуху, гребцы попадали на дно лодки, и лодка покатилась в бездну. Был момент, когда, казалось, летевшая над нами волна захлеснёт нас вовсе, но она расселась около нашего судёнышка, как пёрышко подхватила его, подняла высоко вверх и неровно сбросила его опять в страшную пучину. Лодка забилась, затрепетала, на половину залитая водой, казалось, сейчас пойдёт ко дну...

Бывший рулевой и я откачивали из лодки воду черпалками беспрерывно, выкидывали, как лишний балласт, более тяжёлые вещи, остяки, изнемогая, гребли, псаломщик держал руль. Опять подхваченную волной лодку вынесло наверх. Помню страшный в это время свист ветра, мешавшийся с громовым рёвом волн, бешено налетавших на нашу утлую ладью. Не могу забыть, сначала тонкий скрип лодки, потом страшный треск, чувство, будто лодка разбилась и идёт ко дну. Помню, как остяки с криком полного отчаяния побросали вёсла, решив отдаться воле Божией. Покорность судьбе в их, как один, взглядах, передёрнутые судорогами их лица. Я невольно бросил бывшую в руках черпалку, ухватился руками за борта лодки, зажмурил глаза. Будь, что будет. В это время раздался металлический голос псаломщика – рулевого: «дурачье, бери вёсла, иначе всех вас за борт вышвырну». Очнувшиеся остяки схватили вёсла и начали работать. В их взорах теперь светилась отвага, решимость бороться с бурей, победить её во что бы то ни стало!.. Засверкала молния, раздались оглушительные раскаты грома, полил дождь, яростнее завыл ветер, волны удвоились в своём бешенстве, в своей силе. Лодка скрипела, трещала, взлетала на могучих волнах кверху, падала вниз, заливалась брызгами воды... А мы двигались вперёд к берегу, к месту своего спасения, каждое мгновение рискуя разбиться и погибнуть. Я взглянул на рулевого – псаломщика. Старенький и хилый он глядел богатырём, сознающим свою мощь и силу. Ко мне вернулась доля самообладания и надежда, что доберёмся до юрт благополучно. Я перевёл взгляд на остяков. В их взорах также светились отвага, удаль, вера в себя. Буря усиливалась, а мы уже, подбиваемые волнами, приближались к берегу. Волны окачивали нас водой, заливали лодку, мы отливали воду, пока последняя подхватившая нас волна, разбившись со страшным рёвом о каменистый берег, не выкинула нас на сушу под ослепительный блеск молнии и грохот страшно загремевшего грома. Мы на берегу. Вот в тёплой юрте у весело потрескивающего чувала. Так хорошо сидеть и греться. Испытывать чувство полной безопасности.

Я оглядел юрту. Обычно производящая неприятное впечатление, она теперь показалась мне достойной внимания. Я стал осматривать её внутреннее устройство и убранство. Входная низенькая дверь. В углу слева от дверей растапливаемый хлопотливой хозяйкой чувал – род примитивного камина, в углу справа склад всякой посуды, состоящей из котлов, чайников, корыт и вёдер, расположенных и на полу, и на полках. На противоположной дверям стене сплошные возвышающиеся от деревянного пола вершка на 2 или 3 нары, застланные тагарами⁵, в головной части нар всякое тряпье и одежда, заменяющие подушки. На стене над нарами висят образки и медные, и писанные по дереву, старые и прокопчённые дымом. К ним аккуратно прикреплены огарки восковых свечей. В левой и правой от входных дверей стенах по небольшому окошечку со стеклянными рамами. Потолка нет. Его заменяет тесовая закопчённая внутри тесовая крыша. Под нею протянуто несколько шестов для просушки мокрой одежды, сохранения от собак сухой рыбы, хлеба и пр. Стены и пол закопчены и грязны. В воздухе обычный юрточный смрад, всегда позывающий к тошноте ещё не обтерпевшихся в остяцкой обстановке. Полупьяный хозяин-остяк полулежал на нарах и, лениво потягивая трубку, очевидно ожидал от меня начала разговоров. Его жена уже с полчаса времени возилась около чувала, согревая для меня большой медный чайник и варя в огромном котле рыбу для своей семьи и ямщиков, привёзших меня. Около неё тёрлись две маленькие дочери – девочки лет 7 и 5. В зыбке, привешенной к одному из шестов-перекладин, захлёбываясь от плача кричал младенец. Около чувала, почти рядом со мной грелась наполовину облезлая неопределённого цвета шерсти небольшая, умильно в упор глядевшая на остячку, собачонка. По юрте бегали три преуморительных щенка. Мой псаломщик, растянувшись около нар на полу и подложив под голову руки, крепко спал. Ямщики отсутствовали, зайдя, должно-быть, навестить своих знакомых – соседей моего хозяина.

Мне не хотелось начинать разговора с хозяином, и я был доволен его неутомимою способностью ждать⁶. Мои мысли всё ещё продолжали вращаться на пережитой буре, и я старался, по возможности, точно разобраться в своих впечатлениях и чувствах. По всей вероятности, я долго бы хранил отвечавшее моему настроению молчание, если бы оно не было прервано хозяйкой, объявившей, что вода в чайнике вскипела. Я решил разбудить псаломщика. Выпить чайку и закусить следовало и ему. Мы около суток почти ничего не ели. Кроме этого, ему следовало ещё обсушить мокрую одежду, иначе он рисковал простудиться. Выспаться он ещё успеет. С этим намерением я хотел подняться на ноги. Попытка встать оказалась не вполне удачной. Ноги отказались слушаться. Поднявшись, я почувствовал такую слабость в ногах, что, сделав три – четыре шага, решил вновь усесться, чтобы не упасть. Усевшись около маленького квадратного, низенького, вершков в пять или шесть высоты остяцкого столика, на который поставлен был остячкой чайник с кипятком, я хотел попросить остяка разбудить псаломщика. Но в это время расшалившиеся щенки пробежали по его лицу, и при общем смехе он проснулся. «Чай готов», – сказал я, недоумевающе оглядывавшемуся своему по несчастью спутнику. «А, ладно... Под... этих остяков с их псами. Не могут держать их на улице, непременно в юрте держат. Чего не прогоните псов», – раздражённо обратился он к остячке. Она обиженно ему что-то ответила.

Я в это время заваривал чай и вынимал из небольшого остяцкой работы корневика сахар, сухари, копчёную и малосольную рыбу. Тут я вспомнил, что чашки наши разбиты. «Из чего чай будем пить», – спросил я псаломщика? – «А у остяков нет что ли?» – «Спросите». Он обратился к хозяйке. Раздосадованная недавним замечанием его, она пошла за чайной посудой ворча. Вытащив из-под вороха всякой грязной одежды и вонючего тряпья небольшую деревянную, обитую жестью шкатулку-судок, она, прикрыв плотнее своё лицо платком, медленно пошла с ней к жарко пылавшему чувалу. Здесь, открыв с особой осторожностью шкатулку, она стала вынимать бережно переложенные бумагой и тряпицами блюдечки и чашки. Каждое блюдечко и чашку она внимательно осмотрела при огне и, должно быть, заметив на одной из чашек нечистоту поплевав в чашку, обтёрла её грязным подолом своей не первой свежести ягушки (род халата) и молча поставила посуду на занятый нами столик.

Видя это, мы не могли не рассмеяться, вновь обидев своим смехом хозяйку, недружелюбно на нас покосившуюся. Выполоскав сами в кипятке посуду, мы принялись за чай, пригласив разделить свою скудную трапезу хозяина-остяка, всё ещё апатично лежавшего на нарах. Подсев к нашему столику, остяк повёл обычный в таких случаях разговор о рыбных промыслах, ценах на хлеб, масло и др. предметы потребления. Я не стал принимать участия в этих своей неизменностью во время путешествий надоевших разговорах. Поддерживал беседу псаломщик, интересы которого, как местного обывателя, более совпадали с интересами остяка.

Я же бесцельно наблюдал за остячкой с детьми, усевшимися на тагарах поодаль от нас. Остячка перетирала мужние пимы, изредка покрикивая на неугомонных щенят и любовно поглядывая на своих девочек, сосредоточенно игравших в изображавшие остяков куклы, сделанные из кусочков оленьего меха вместо одежды и с утиными клювами вместо голов.

В юрте было тихо, и слащавый голос хозяина, разговаривавшего с псаломщиком по-остяцки с горловыми, шипящими и свистящими звуками, глухо раздавался по жилищу. Неинтересный для меня разговор в связи с отсутствием материалов для наблюдений действовал на меня усыпляюще. Нехотя я стал пить чай, подумав закончить своё чаепитие одной налитой чашкой с тем, чтобы прилечь вздремнуть.

Вдруг около юрты раздался весёлый смех и оживлённый говор нескольких остяков. Через минуту они улыбающиеся входили в нашу юрту.

Это были привёзшие нас сюда четыре остяка. Их довольные улыбки, сопровождающиеся особым блаженным блеском глаз и редкое веселие, меня сразу оживили. С шумом они подсели на пол вблизи нас. Хозяйка тотчас же подала им большущий котёл с сварившейся уже рыбой и поставила перед ними большую деревянную начовку (род корыта для рыбы и мяса).

Весело болтая, всецело завладев общим вниманием, принялись ямщики за угощение. Они обменивались впечатлениями пережитых за свою жизнь опасений и страхов на воде. Высмеивали друг друга, подшучивали над псаломщиком и мной.

Наперерыв рассказывали случаи из своей жизни, когда им приходилось попадать в подобное же положение, но не в больших сравнительно, как наша, лодках, а в маленьких – колыданных, в которых неопытному пловцу не переплыть Обь и в хорошую безветренную погоду, когда на реке полное спокойствие, когда вода кажется застывшей. Указывали, как мало бывает случаев гибели остяков в водах их кормилицы Оби, как велик процент в этом отношении среди населения русского. Я невольно любовался этими забитыми с виду, заморёнными по наружности северными человечками, как утверждают угасающими (вымирающими) под напором русской культуры с её отрицательными сторонами.

Остяки доставали варёную рыбу из котла большими деревянными ложками и уничтожали её неочищенную, прямо с чешуёй и внутренностями, с неимоверной быстротой, выплёвывая кости в находящуюся при них начевку. Покончив с рыбой, один из остяков вынул мешочек с табаком и вотлебом⁷ и, заложив немного табаку за губы, прикрыл его вотлебом. К заманчивому мешочку потянулись руки прочих гостей и, поплёвывая, все остяки без исключения последовали примеру своего товарища. Между тем, приняв от гостей начевку с рыбьими костями, хозяйка начала растирать их одной из ложек. Превратив кости в массу, она переложила её в котёл с оставшейся в нём не съеденной ухой, замешала всё это ржаной мукой, подлила немного свежей воды и, привесив в чувале на огонь, присела около него для наблюдения за варкой этого любимого остяками кушанья – бурдука.

Остяки продолжали весело болтать, рассказывая друг другу мелкие случаи из своей бедной событиями жизни. Остяцкие девочки теперь бросили свои куклы и принялись забавляться другой игрой, если забаву эту можно было так назвать. Они раздобыли четвертную бутыль и полуразбитую чашку и начали изображать из себя пьяных. Девочка постарше держала около горлышка пустой бутыли чашку, меньшая, наклоняя к ней бутылку, уморительно булькала и смотрела своими добрыми глазёнками на старших, которые, к её огорчению, не замечали этой игры. Но вот бутыль отставлена от чашки, будто бы наполненной водкой, большенькая девочка сделала вид, что выпивает, отплюнулась и начала завывать, подражая пению пьяных своих отцов: ого-о, ого-о... Её маленькая сестрёнка захлёбывалась от смеха. Я обратил внимание остяков на эту забаву. Они, к большому удовольствию всё время сумрачной матери-остячки, дружно рассмеялись. Теперь и на её лице появилась мягкая улыбка, и заискрились глаза от полноты материнских чувств к умной игре ребятишек.

– Разве хорошо позволять детям так играть? – обратился я к присутствующим. Ведь эта игра не может повести к добру. Детей надо приучать к мысли о том, что пьянство вредно, что оно портит здоровье человека, губит его в отношении материальном. Почему остяки бедны и хворы? Потому что неумеренно пьют. Пропивают последние гроши и потом сидят без хлеба и голодают. По необходимости тогда лезут в долги...

Все остяки, не выключая и остячки, смотрели на меня во время моего обращения к ним, широко открыв глаза, удивлённо и, когда я окончил свою маленькую речь, так заразительно расхохотались, что и мне самому стало смешно.

– Ты говоришь, – обратился ко мне один из более поживших остяков, – что пить худо. По-твоему худо, по-нашему хорошо. Если бы пить было худо, то не пили бы и вы, русские. Ведь вы же пьёте не хуже нас. Пьёте и работаете. И мы работаем и пьём. И живём. Пить худо? Нет, пить хорошо. Напьёшься, весело станет. Умирать пьяному легче...

Внимательно выслушав остяка, я ничего не стал ему возражать. Остяк ещё долго толковал на эту тему, а я отдался своим думам по этому же вопросу под неугомонный смех девочек, продолжавших играть в пьяных...

Почему инородцы севера пристрастны к вину? Обыкновенно объясняют это постоянно низкой температурой в воздухе летом, отчаянно крепкими морозами продолжительной зимой. Утверждение это не выдерживает критики. Многие из северян наблюдают, что лучшим способом согревания после продолжительного путешествия от одного до другого чума зимою, когда сильный холод пронзает человека чуть не насквозь, служат замороженная сырая рыба или оленье мясо. Достаточно немного скушать строганины⁸, и тепло разольётся по всему телу. Я слышал рассказ от одного обдорского обывателя, что, поехав однажды в компании зимой за рыбой в старой малице⁹, он страшно промёрз на остром северном ветре. С нетерпением ожидал он, когда вытащат гимгу (морду) с рыбой, водворят её на место и поедут домой. У него стали коченеть ноги. Холод пронизывал грудь и спину. Мало помогали ему попытки обогреться размахиванием руками, подпрыгиванием и даже беготней вблизи промыслового места. Вытаскивая из проруби гимгу, рыбаки над ним подтрунивали, но, видя, что он серьёзно озяб, вытащив гимгу и вынув из неё рыбу, посоветовали ему скорее скушать хотя немного рыбы. Он принял это за шутку и лишь после неоднократных уверений, что свежая только что замороженная рыба может согреть его, он боязливо последовал совету. Доедая рыбу, он уже чувствовал, как тепло заходило по всему его организму, а минут пять спустя он и вовсе обогрелся. Неспроста же инородцы севера зимой сначала угощают продрогших своих гостей замороженной сырой рыбой или мясом и потом уже поят чаем.

Холод не может влиять на усиление потребности к алкоголю. Алкоголь для северян скорее необходим, как средство наркотическое, одурманивающее, дающее возможность на время забыться, переселиться из монотонно-однообразной и пошлой действительности в мир грёз и видений. Очень немногие инородцы курят табак. Достаточно же одному из них закурить, и все пытаются сделать то же. Непривычные курить – курением себя дурманят. Северянам нашим нужен алкоголь не как таковой, а как дурман. Слишком проста, несложна их жизнь, связанная с исключительной заботой всегда быть тепло одетыми, сытыми, хорошо спать, правильно отправлять все функции жизни животной. У них дремлет дух, умственные их силы принижены, северяне не могут подняться от земли, возвыситься над земным. В атмосфере, их окружающей, они задыхаются и не могут найти потребного выхода. Немудрено, что ищут его в дурмане. Более же действительным дурманом является алкоголь. Размышляя так, я невольно вспомнил остяка, недавно сказавшего мне: «Пить худо? Нет, пить хорошо... Напьёшься, весело станет. Умирать пьяному легче». Алкоголики ли остяки, вновь задавал я себе вопрос, и приходил к выводу, что нет, с полным сознанием того, что борьба с пьянством среди них немыслима, пока не будет дано движение развитию их духовных сил.

Я обернулся в сторону остяков. Они уже доедали лакомый бурдук, неаппетитно причмокивая губами. Один из них сладко зевнул и, положив в начевку ложку, перешёл на нары, где скоро заснул крепким сном. Его примеру последовали другие. Остячка, накормив дочерей, улеглась с ними спать в сторонке. Псаломщик спросил меня, что будем делать, так как раньше вечера остяки не повезут нас дальше. Предоставил ему располагать собой по усмотрению; он улёгся спать, а я, вынув наполовину вымоченную тетрадку, стал записывать впечатления проведённого времени...

Было около 7 часов вечера, когда проснулась хозяйка, и сейчас же пошла разжигать в чувале огонь для варки пищи. Опять был подвешен большой чугунный котёл с рыбой, поставлены прямо на уголья чайники. В юрте запахло варившейся рыбой. К сидевшей у чувала остячке, ласково виляя хвостами, подошли собаки. Проснулись и подняли шум дети. Я разбудил псаломщика. Один за другим стали подниматься остяки. Псаломщик попросил остячку согреть и нам чайник. Оказалось, что она догадалась это сделать и сама, и мы вскоре сидели за чаем, наблюдая встающих остяков. Один из них, никого не стесняясь, стал вылавливать в своей одежде насекомых.

В это время остякам подана была сварившаяся рыба, и они принялись за уничтожение её, окончившееся чаем с ржаным хлебом и варкой¹⁰. Несъеденные рыбьи кости на этот раз остячкой были отданы собакам в той самой начевке, из которой едят и люди. По обычаю, во время чаепития, остяки оживлённо говорили. Предметом разговора была старая тема о буре на Оби; затем пошли рассказы о рыбных промыслах и охоте; потом долго тянулись воспоминания о различных выпивках и общих пьянствах...

Скучно было слушать нескончаемый говор остяков всё об одном и том же. Но о чём же ещё они могли бы между собой толковать? Всё их прошлое и настоящее до сих пор не выходило за границы забот о поддержке физического существования. И остякам, по всей вероятности, эти разговоры надоели. Только воспоминания о пьянстве и могли внести разнообразие в беседу. И вместе с тем эти воспоминания о пьянстве, должно быть, не мало пробуждали позыв и выпить, и напиться до потери сознания.

Были бы у них шире интересы, и жизнь у них сложилась бы иначе. А то течёт она печальная и медленно, и монотонно до мелочей. Остяк почти знает вперёд чем начнётся и окончится завтрашний в его жизни день. И пусто у него на душе и грустно ему и скорбно. Говорят, глаза – зеркало души. Вглядитесь во взгляд любого остяка. Сколько в нём покорности и печали...

Уже становилось поздно. Надо было поторапливаться ехать. Мои утренние ямщики отложили своё возвращение до завтра и уже вновь спали. Новые подводчики наши ещё не собрались в путь. Пришлось послать поторопить их с сборами. После долгих хождений по разным юртам псаломщик сообщил мне, что к выезду всё приготовлено. Поблагодарив хозяина за гостеприимство, я вышел из его юрты. Погода была чудесная. Тепло и главное тихо на Оби. Я отправлялся на берег, напутствуемый добрыми пожеланиями остяка-хозяина.

Под таким заглавием появилась передовая статья в Сеульской газете «The Seoul Press», органе Японского резидентства, от 13 января н. ст. Статья эта носит название «отчёта», составленного по данному вопросу «некоторым высоким официальным лицом генерального резидентства» и, как отчёт, должна бы быть чужда задних планов и целей и представлять искреннее мнение составителя. Но тот факт, что этот «отчёт» напечатан японцами во всеобщее сведение европейцев, проживающих в Корее и прежде всего – миссионеров, которых большинство, и, наконец, тот факт, что составитель отчёта обращается почему-то с просьбой в виде пожелания, чтобы европейские миссионеры не верили тому-то и тому-то и пр., – всё это наводит на мысль о подделке «под отчёт» какого-нибудь сочинителя, может быть, и большего японского чиновника, который искренне желает путём неискренне выраженных мыслей и чувств политично покончить с миссионерским вопросом, заманив миссионеров в лагерь своих сотрудников по делу «обработки корейцев...» Покойный великий государственный муж князь Ито миссионерство в Корее называл «великим фактором», – силой, с которой необходимо считаться. Преемники князя Ито и стараются «считаться» с миссионерским вопросом, между прочим, и в указанной статье, которую мы помещаем почти в буквальном переводе.

* * *

«В отношении миссионерского вопроса в этой стране некое высокое официальное лицо из Генерального Резидентства составило следующий отчёт:

Недавно некоторые газеты, опубликовали статьи, доказывающие, что иностранные миссионеры в Корее стараются раздувать антияпонские чувства среди корейцев. Естественно, что миссионеры, против которых были высказаны подобные обвинения, старались себя от них очистить (оправдаться). Ввиду такого обстоятельства, мне кажется, не бесполезно попытаться выставить все эти случаи возбуждения и обоюдной недоверчивости для беспристрастного освещения дела по обвинению миссионеров.

Прежде всего миссионеры суть люди, и нет ничего удивительного, что даже среди выдающихся духовных лиц Запада встречаются лица, впадающие в ошибки и прегрешения. Но, конечно, все благоразумно мыслящие должны ценить те высокие побуждения, которые заставляют миссионеров добровольно оставлять своё отечество для того, чтобы ехать в чуждую и далёкую страну, где нет и малых удобств, ехать для руководства жителей по пути к свету и истине, что они и делают. Поэтому не только не основательно, но и совершенно бесполезно обвинять вообще миссионеров (миссионерскую корпорацию) только потому, что среди них находится несколько „чёрных овец“.

Тем более недостойно подданных великой нации (т. е. Японии), чтобы она через свою интеллигенцию усердствовала в подыскании „поводов“ против заблуждающихся миссионеров.

Настоящий выдающийся успех христианства в этой стране начинается с 1882 г. С этого времени не было ни разу возмущения по поводу присутствия иностранных миссионеров, как это было, напр., в XVII столетии в Амакуза или во дни восстания боксёров. Наоборот, в успехе миссионерской деятельности – карьеры были примеры достойные похвалы в роде занятия Dr. Allen’ом высокой почётной должности полномочного министра, а Allen был, как известно, сначала доктором-миссионером в Китае, а потом в Корее. Из этого примера не трудно видеть, что иностранные миссионеры в этой стране были и суть высокопробные люди. Тем не менее, – почему же некоторые из них ложно выставлены в качестве подстрекателей антияпонского движения среди корейцев? По мнению некоторых, это происходит от поспешного заключения тех лиц, которые не знакомы с вопросом и думают, что все миссионеры должны быть людьми типа Mr. Hulbert, который словом и делом показывает, что он не может быть назван человеком, дружественно расположенным к Японии¹¹. Но я думаю, что причиной этого послужил более глубокий и важный фактор. Дело вот в чём. В Японии и Китае иностранные миссионеры являются только в роли учителей морали для народа, так как ни в той ни другой стране нет явного политического недовольства. Совсем другое дело в Корее. Здесь в то время, когда миссионеры в первый раз вступили на корейскую землю, народ не пользовался безопасностью ни в отношении жизни, ни в отношении имущества. Жители подвергались всевозможного рода притеснениям со стороны жестоких отечественных чиновников, и все главные мысли и чувства народа были направлены к стремлению освободиться от гнёта развращённой администрации. И, действительно, население более было озабочено избавлением от физических мучений, чем приобретением душевного спасения.

Естественно, что туземные верующие искали помощи у иностранных миссионеров в отношении именно этого пункта в надежде, что последние найдут помощь за пределами их отечества в подлежащих сферах к тому, чтобы избавить обращённых из порочных уз и тисков корейского чиновничества. Но всё это теперь миновало – миновало с того времени, как Корея подпала под протекторат Японии: все негодные чиновники смещены, что естественно возбудило их против Японии, возбудило и тех, кто имел от них выгоду, так что те и другие сделались оппонентами в отношении нового режима (японского).

Это именно те люди, которые способствовали возмущению и своими речами, и делами, и писанием. (Намёк на упомянутого Hulbert’а и подобных ему миссионеров – „чёрных овец“). С другой стороны, те, кто теперь составляет Корейское правительство (безразлично: японцы то или корейцы) знают, что их первая обязанность и забота соединены с народом, благосостояние которого надлежит возвышать путём проведения в народные массы реформ, согласных с новейшим законодательством и управлением. Возможно, что и среди современного чиновничества попадаются худые люди, но где же и какое правительство свободно от них и разве справедливо из-за них осуждать всё правительство? Мы же будем стараться тщательно выпалывать подобные элементы из чиновничества.

Возвратимся к миссионерам. Будучи в настоящее время свободны от затруднений политического характера, они могут теперь посвятить себя всецело выполнению своих надлежащих (благовестнических) обязанностей. И, действительно, они увеличили количество своих церквей, образцово поставленных школ и госпиталей. Мне говорили, что сумма, которая ежегодно тратится различными миссионерскими обществами для христианского просвещения этой страны, превышает два миллиона иен¹². И раз эта громадная сумма добровольных приношений имеет своё специальное назначение морально просвещать корейский народ, то миссионеры будут повинны в злоупотреблении доверием жертвователей, если они замешают себя в политические дела страны. Насколько известно мне, миссионеры очень заняты своими прямыми обязанностями для того, чтобы участвовать в подобных делах и вообще выходить из пределов сферы своей деятельности. Я смею удостоверить, что иностранные миссионеры (которых я так глубоко чту) не только стоят вдали от политики, но и вполне убеждены, что их усиленная работа в согласии с правительством выгодна для той и другой стороны. Для примера я укажу на то, что миссионеры и свои школы подчинили правительственным постановлениям о частных училищах и с этой целью по данное число более, чем 570 миссионерских школ обратились с надлежащим ходатайством в департамент Министерства Н. Пр. Этот факт указывает на перемену взглядов (миссионеров) за последние годы. С другой стороны, и правительство, сознавая, что все религии, которые только достойны этого названия, поставляют своей задачей создание добрых граждан, может только радоваться, оказывая содействие работе христианских миссионеров и отгоняя от себя всякую мысль о том, чтобы ставить им на пути хоть малейшее препятствие.

Могу указать здесь на один случай, который должен рассеивать неправильное представление о миссионерах. Не так давно в одной из деревень северной Кореи жители доказывали, что они не обязаны платить налогов, так как они христиане и могут это сделать только по указанию и особому разрешению своих начальников – миссионеров. Дело зашло так далеко, что жители подняли восстание против сборщиков налогов, причём они носили с собой хоругвь с изображением креста. Когда было привлечено внимание миссионеров к этому происшествию, то оказалось, что жители деревни вовсе не христиане и даже не имеют ни малейшего отношения ни к какому миссионерскому обществу. Конечно, миссионеры были возмущены и затем удовлетворены тем наказанием, которое понесли бунтовщики, осмелившиеся так злоупотреблять изображением креста. Нужно заметить, что подобных описанному случаю происшествий бывает немало. Из этого видно, как неосновательно поддерживать подозрение против невинных миссионеров под влиянием бессовестных корейцев. В то же время крайне желательно, чтобы иностранные миссионеры были осторожны и не составляли ложного представления об истинных побуждениях Генерального резидентства (Управления японцев), выслушивая обвинения весьма хитрых корейцев, которые обращаются в христианство из-за одних эгоистических побуждений.

Наконец, мне весьма приятно отметить, что не только миссионеры, но и вообще иностранные дельцы (т. е. предприниматели, дипломаты, промышленники и пр.) в Корее убедились во вреде, который проистекает для них через оппозицию Генер. Резидентству, и, изменив своё отношение, стараются способствовать реформам правительства. Но ведь даже истинные друзья Японии могут обратиться в её оппонентов, если их будут постоянно называть этим именем – „оппоненты“ без всяких достаточных оснований. Поэтому будем обходиться со всеми искренно и с доверием, и тогда наши даже злейшие враги превратятся в наших друзей...»

Вот и весь интересный отчёт о миссионерах «некоего высокого официального лица в Генер. Резидентстве», вернее всего Виконта Сона, преемника князя Ито по Корее. Может ли этот отчёт рассчитывать на успех среди миссионеров? Едва ли. И прежде всего потому, что у японцев более всего не хватает «искренности», той искренности, к которой призывает отчёт. Далее. Не любопытное ли происходит в Корее явление: Японцы действительно ревностно насаждают в Корее реформы: выводят злоупотребления, насаждают школьное просвещение, реформированный суд, проводят дороги, улучшают торговлю и производительность страны и пр., и пр. И тем не менее корейцы продолжают по сие время восстание, а миссионеры – «чёрные овцы» поддерживают его? Странное явление!.. Секрет же его заключается в том, что Японии нужны не корейцы, а Корея; что вся суть реформ, которыми хвалятся японцы, направлена прежде всего к тому, чтобы личность корейца уничтожить, а на место его создать японца; что корейцы, как особый народ, находятся с ними в исторической, традиционной вражде, ненавидят друг друга, так что даже и высокий составитель цитируемого отчёта наделяет их презрительными эпитетами в официальной бумаге... Эту сущность «нового режима» инстинктивно сознают народные массы, создавшие партии инсургентов – «войска справедливости», миссионеры же – «черные овцы» вполне сознательно видят «The passing of Corea» и едва ли могут сочувственно относиться к духовному убийству, хотя бы и одетому в самые обольстительные одежды «просвещения и реформ...» Но, конечно, нельзя сочувствовать активному выступлению миссионеров, как политических агитаторов...

Минувший год был самый счастливый для нашей миссии в Канаде (Северная Америка). Целые тысячи воссоединившихся униатов, больше десяти церквей, перешедших в заведование нашей миссии, пять новых тружеников иереев, приехавших в Канаду, два перешедших из унии – вот факты, которые красноречиво могут засвидетельствовать о ходе нашей миссии в Канаде.

Для более верного подведения итогов, я решил посвятить почти целый месяц ноябрь на поездку по миссии для обозрения вновь насаждённых приходов и ознакомления с жизнью и деятельностью новых тружеников. Закончил поездку и возвращаюсь опять на дело и делание на своей малой приходской ниве. Тяжёлый кошмар давит меня; грустные думы одна за одной, как чёрные тучи налегают на душу, и сердце больно щемит при воспоминании всего виденного мной. На сей раз во всей своей наготе мне показалась вся безотрадная жизнь наших тружеников – миссионеров. Неотвязно всё время мучит меня жгучий вопрос: за что так страдают эти бедные пастыри? Что вынудило их идти в такую жестокую и суровую ссылку? И вот как бы в некое облегчение вырисовывается высокое звание миссионера-апостола, пренебрёгшего все блага земные ради проповеди Евангелия и служения меньшему брату, а безропотное, по-видимому, несение невзгод и отсутствие малейших жалоб со стороны пастырей на свою горькую долю заставляет думать, что крест сей принят добровольно. Без всякой фантазии, одними чистыми правдивыми фактами я постараюсь ознакомить с жизнью наших апостолов и вызвать тем благоговение и сочувствие к нашим канадским оазисам.

Многолюдный, шумный город Винипег – столица Западной Канады. Среди множества богатых католических и протестантских костёлов и часовен приютилась и убогая православная церковь. Пять лет уже она существует, но мало видела счастливых дней в жизни духовных чад, составляющих православную паству. Неоплатная задолженность, численно малый состав, частые перемены священников, – вот все достояния сего православного прихода. В последнее время заведование сим приходом поручено вновь прибывшему о. иеромонаху Сергию – питомцу Казанских миссионерских курсов. Много дорог предстояло ему в России и по специальности науки на курсах и по другим случайным предложениям, но душа его рвалась на ниву миссии Американской. Вот он и достиг своих желаний. Без всяких денежных пособий от миссии живёт и трудится на двадцать долларов в месяц, которые платит ему бедный приход. «Не тысячи приехал сколачивать, говорит простодушно о. Сергий, можно жить и на двадцать долларов, да только жаль, что приходу негде взять и тех двадцати долларов». А взгляните и узнайте, что это значит, по словам о. Сергия, «можно жить», и вы содрогнётесь. Небольшой дом русского рабочего-киевлянина, три маленькие комнатки, заставленные кроватями; одна наименьшая, отделённая от прочих ситцевой ширмою, составляет все апартаменты Канадского миссионера – молодого иеромонаха. Тут все удобства к занятиям книжным, к размышлениям молитвенным, к приготовлению на проповеди, так как крик десяти малолетних детей, пребывающих по причине зимы целыми днями в комнате, как раз соответствуют сему; тут все удобства к молитвенным правилам в канун богослужений и спокойствие духа под непрестанный крик во всю ночь ребятишек. Почти со слезами на глазах о. Сергий передал о всех неудобствах перемены белья и одежды среди многочисленной семьи, где закрытую ширму ежеминутно поднимают то Ваня шалун, то Мишка, капризный мальчуган. Вот картина общей трапезы. На маленьком столе поставлена большая миска русского борща с громадной деревянной ложкой, вывезенной ещё из России. Вокруг стола садятся хозяин, хозяйка, а рядом с ними и о. Сергий и начинают трапезовать из общей миски. Конечно, идиллия и святая простота, приятная по воспоминаниям о дорогой родине, но когда к этому столу подсядут Ваня, Миша, Степа, Нестор с прилагательными под носом и с природными ложками потащатся к миске, то не всегда хорошо чувствуется о. иеромонаху. Что же заставляет бедного о. Сергия ютиться среди Ваней и Мишек, да терпеть не всегда приятную идиллию? Ответ один: беднота. Платит он шестнадцать долларов в месяц за все удовольствия, а четыре доллара остаётся ему на все житейские нужды. «Пробовал, говорит он, искать отдельную комнату, но дешевле десяти долларов не найти с обстановкой, а что же тогда есть? Вот и приходится терпеть». А предложите о. Сергию другой приход, где хотя средства не больше виннипегских, но удобства лучше, то услышите честное и справедливое возражение: а как же останется Винипегский приход? кто же останется обслуживать этих бедняков? к кому они пойдут? Значит, сиди у моря и жди погоды, пока солнышко заглянет и в этот уголок Канадской миссии и привлечёт милосердие благодетелей. А что станется с благородными порывами чистой души молодого миссионера до того ожидаемого луча? Не затеряются ли они в этой невинной идиллии?

От шумного и многолюдного Винипега перенесёмся со всем в иную обстановку. Вот колония Гимли, где три месяца уже трудится о. П. Рассказов в звании пастыря – миссионера. От станции железной дороги ещё семь миль лошадьми нужно ехать до колонии. Лютый мороз сковал Канадские прерии и всё живущее заставил искать тёплого уголка. На встречу мне выехал о. Павел, закутанный российским пальтишком вместо канадской шубы и со слезами радости приветствовал мой приезд в пустынную ссылку, как справедливо назвал он свою колонию. «Ну что? как живете? не замёрзли ещё? не умерли с голоду?» Вот первые вопросы, в ответ на которые о. Павел сказал: увидите сами и ответите: живём или умираем.

Долгонько пришлось мучиться среди пней и кочек канадских дорог, пока огонёк в одинокой хате не возвестил о приближении к месту жительства о. настоятеля двух церквей... Вот отворились и сени. На пороге показался человек с фонарём в руках и осветил нам дорогу в хату. Вошли. Матушка с младенцем на руках приветствует нас. Окинул взором помещение. Вот в почётном углу пред св. образами теплится лампадка. Направо стоит постель; у постели российский ковёр, в углу маленький столик. Всё как будто дышит уютностью и теплом. Но дальнейшие расспросы и ознакомление с действительностью открыли много безотрадного. За три месяца пребывания в Гимли о. Павел получил на содержание от прихожан семь (?) долларов и на эти доллары должен был прожить с матушкой, ребёнком и нянькой, каковой каждый месяц нужно заплатить два с половиной доллара жалованья. «А что же вы ели? чем кормили семью?» Первое время, говорит о. Павел, было тяжело, мяса нельзя было достать и приходилось питаться малиной да молоком, чего в изобилии приносили прихожанки, а под осень, когда пошли заморозки, то стали приносить и мясо диких курей, зайцев и шпаков. С голодом, продолжал о. Павел, так-сяк помирились, а вот с холодом едва ли придётся; прихожане только теперь поехали покупать печку, а до того времени обходились кухонной, обещали к печке прибавить и два стула, а то сесть не на чем. На другой день действительно торжественно на быках привезли печку за два доллара и пару кресел, купленных в жидовской лавке; с особым торжеством внесли всё купленное в хату урядники прихода и тут же стали судить и рядить, что много им стоит обстановка для священника...

А о. Павел с матушкой ликующе принялись устанавливать новую обстановку и вытирать запылённые кресла, вспоминая при этом Новую Прагу в России и сравнивая условия жизни псаломщика там и священника миссионера в Канаде.

С какой радостью о. Павел говорит о бесконечной милости, какая последними днями излилась на него в виде денежного пособия в двадцать долларов ежемесячно из средств миссии! Он тут же представил и подробный перечень нужд: суконные сапоги, тёплые чулки, тёплое белье, ребёнку тёплое платьице, а матушка пусть уже донашивает всё российское. Из этих же двадцати долларов о. Павел думает делать сбережения, чтобы на выплату купить лошадь, так как приход его рассеян на двадцать миль и без разъездов нельзя его соорганизовать, а на быках разъезжать слишком затруднительно. Пять дней я пробыл в этой обстановке, изучая роскошь жития пастырского в Канаде и совершая каждый день прогулки в лесу, где мне о. Павел показал следы разных лесных обитателей, авторитетно заявляя: вот следы медведя, а вот волка, а там лося, а вот здесь следы канадского православного миссионера, блуждающего целыми днями по чащам лесным...

– Как вы смотрите на будущее такой тяжёлой жизни? – спросил я о. Павла при отъезде.

– О, я думаю, – сказал он, – что скоро обратят должное внимание и придут нам на помощь. Дай Господи!

Если вам, дорогие читатели, а наипаче более счастливые сотрудники по работе, думается, что я представил вниманию вашему только исключения, то я перенесу вас на новую колонию Валлей-Ривер, где о. М. Перхач сам шестой живёт в такой же обстановке. Среди его комфортабельной мебели вы найдёте собственноручный столик, гвоздями прибитый к полу; встретите самодельную постель, услышите, как трёхлетний сынишка Коля многократно набивал себе лоб, влезая на простую лавку, поставленную к столу за неимением стульев. Пожил я неделю и среди этой роскоши. Наслушался, как ночью дети плачут от холода; с наслаждением разделял трапезу, сегодня суп с толчёным горохом, завтра горох нетолчёный, а послезавтра горох с галушками, зато чай с лимоном и из свежей воды... Хотите ещё и ещё такой обстановки? Нет, я думаю, лучше закончить словами:

И схоронят тебя на кладбище,

Как пройдёшь ты свой пастырский путь,

И никто не придёт на могилу,

Разве путник зайдёт отдохнуть¹³.

За декабрь 1909 г

(С 4 октября 1907 г. по 4 октября 1908 г.)

В отчётном году Покровителем Братства Св. Гурия, согласно § 1 устава, до 17 марта был почивший Высокопреосвященнейший Димитрий, архиепископ Казанский и Свияжский. Затем, Братство принял под своё покровительство вновь назначенный на Казанскую кафедру Высокопреосвященнейший Архиепископ Никанор.

Председателем Совета Братства состоял 3-й викарий Казанской епархии преосвященный Андрей, епископ Мамадышский, Товарищем председателя – заслуженный ординарный профессор духовной академии, протоиерей Е.А. Малов. Членами Совета по избранию Общего Собрания Братства 23 сентября 1905 года состояли следующие лица: инспектор духовной академии протоиерей Н.П. Виноградов, профессор духовной академии П.В. Знаменский, Казанский епархиальный наблюдатель церковных школ протоиерей П.И. Захарьевский, настоятель собора Казанского Богородичного женского монастыря протоиерей А.Ф. Зеленецкий, профессор духовной академии священник А.И. Дружинин, председатель управления Казанского Епархиального свечного завода священник А.В. Павловский, законоучитель Императорской 1-й гимназии священник П.М. Руфимский, священник Воскресенской церкви г. Казани П.М. Руфимский и коммерции советник с. с. П.В. Щетинкин. Членами по должности состояли: председатель противораскольнического отделения при Братстве заслуженный ординарный профессор духовной академии Н.И. Ивановский и епархиальные миссионеры: инородческий – священник С.А. Багин и противораскольнический – М.Н. Васильевский.

Членами по назначению: от архиепископа Казанского – кафедральный протоиерей А.П. Яблоков и от казанского губернского земства – Н.А. Мельников и П.М. Останков. Таким образом Совет Братства в истекшем году действовал в составе 17 человек.

В заседания Совета, с разрешения Его Высокопреосвященства, с правом совещательного голоса, приглашались и другие, близко стоящие к миссионерскому делу лица, как-то: профессор д. академии М.А. Машанов, заведующий казанской центральной крещено-татарской школой священник Т.Е. Егоров, лектор д. академии П.К. Жузе, преподаватели учительской семинарии и миссионерских курсов Р.П. Даулей и Н.В. Никольский и др.

Казначеем Братства состоял член Совета священник А.В. Павловский, и. д. секретаря диакон Е. Никольский.

Ревизионную комиссию составляли следующие лица; священник М.К. Источников, протоиерей А.П. Яблоков и священник Н.А. Воронцов.

Между прочим, полномочие членов Совета по избранию Общего Собрания Братства окончилось 23 сентября 1908 года, а потому в предстоящем Общем Собрании Братства, согласно § 14 устава, имеют быть произведены выборы членов Совета на следующее трёхлетие.

Заседания Совета Братства происходили в помещении Иоанно-Предтеченского монастыря. Всех заседаний в течение отчётного года было 21.

23 марта 1908 года в зале казанской городской думы состоялось Общее Собрание Братства, на котором был заслушан отчёт о деятельности Братства за 190⁶/₇ братский год и избраны почётными членами Братства Обер-Прокурор Св. Синода П.П. Извольский и товарищ Обер-Прокурора А.П. Рогович.

По требованию Устава (§ 2) Братство Св. Гурия должно в своей деятельности преследовать следующие задачи и цели:

1) способствовать образованию крещёных инородцев и утверждению их в православной вере –

а) через поддержание в надлежащем порядке существующих в Казанской епархии инородческих школ и устройство таковых же школ новых, –

б) через обучение церковному пению детей и взрослых инородцев и составление из них хоров при церквах,

в) через распространение книг и брошюр религиозно-нравственного содержания между инородцами, как на русском, так и на их народных языках;

2) противодействовать влиянию на православное население магометан, а также раскольников и других сектантов,

а) через распространение направленных против магометан и др. брошюр и книг,

б) через публичные чтения и собеседования;

3) содействовать духовенству в миссионерской его деятельности,

а) среди отпадших от православной церкви в магометанство, в раскол и др. секты и

б) среди не принадлежащих к православной церкви магометан, язычников, раскольников и других сектантов:

4) оказывать нравственную и материальную поддержку новообращённым к православной вере. Соответственно указанным в уставе задачам и целям Братства деятельность его имеет две стороны:

1) учебную – христианское воспитание молодого поколения и обучение истинам веры Христовой в школах и

2) обще-церковно-просветительную –

а) дальнейшее совершенствование в вере и жизни и охрану от заблуждений старшего христианско-инородческого поколения, прошедшего школу, и

б) распространение Христовой веры среди иноверцев, раскольников и сектантов.

Преследуя цели и задачи общепросветительного характера, Совет Братства, согласно § 26 устава, должен заботиться:

1) о выборе книг и брошюр религиозно-нравственного содержания для перевода на языки, на которых говорят местные инородцы;

2) об устройстве книжного склада при Совете для инородческих школ и отделений сего склада в уездах, с запасами учебников, брошюр и книг на русском и инородческих языках для внеклассного чтения;

3) о распространении при посредстве школьных библиотек, особливо в местностях, заражённых расколом и отступничеством в магометанство, книг и брошюр, обличающих лжеучения;

4) о назначении лиц для собеседования с иноверцами;

5) об изыскании средств для устройства таких приютов, убежищ, в которых обращающиеся к православной вере могли бы спокойно готовиться ко крещению;

6) о выдаче пособия бедным из новокрещёных.

На осуществлении вышеозначенных целей и задач и была сосредоточена, главным образом, как и в предшествующие годы, деятельность Совета Братства в отчётном году.

Для выполнения целей учебно-воспитательных Братство имело в своём распоряжении к началу отчётного года 150 инородческих школ. Из них крещено-татарских 64, чувашских 46, черемисских 21, вотских 18 и 1 мордовская. Затем, в ноябре месяце 1907 г., вследствие сокращения Советом Православного Миссионерского Общества сметного назначения Братству на 1907/1908 год, Совет Братства вынужден был закрыть в местностях, наиболее благонадёжных в миссионерском отношении, 19 школ. Таким образом, всех школ Братства в отчётном году функционировало в епархии 131.

Учащихся в них было в отчётном году всего 3.808 чел., 3.000 мальч. и 808 девочек. Из общего числа учащихся 174 чел. русских, остальные – 3.634 чел. – инородцы. Из 3.634 инородцев – 214 чел. – язычники, остальные 3.420 чел. – православные. Кончивших курс было всего 334 чел., из них 303 мальч. и 31 девоч.

По уездам школы распределены были таким образом:

Содержались школы в отчётном году на средства, ассигнованные Советом Православного Миссионерского Общества при пособии от Казанского губернского земского и уездных земств: Чистопольского, Цивильского, Мамадышского, Лаишевского, Тетюшского, Царевококшайского, Свияжского и на местные миссионерские сборы.

В отчётном году Высокопреосвященнейшему Покровителю Братства архиепископу Никанору благоугодно было пожертвовать из своих личных средств 700 руб. на содержание 3-х школ Братства: 1-й крещено-татарской, 1-й чувашской и 1-й черемисской. На пожертвованные Его высокопреосвященством средства Советом Братства определено содержать следующие школы: Ковалинскую крещено-татарскую, Подлесинскую чувашскую и Варангушскую черемисскую, с наименованием их школами имени Его Высокопреосвященства.

Что касается задач общепросветительного характера, возлагаемых на Братство § 26 его устава, то в осуществление их Советом Братства в отчётном году издано на черемисском и вотском языках 2.000 экз. книги «Рассказы из русской истории» и кроме того, сдан в набор для напечатания на вотском языке Часослов. Кроме того, Советом Братства открыт книжный склад при Царевококшайском женском монастыре¹⁴. На устройство означенного склада Казанский купец В.Ф. Булыгин пожертвовал 100 руб. Относительно материального вспомоществования, которое входит в число задач Братства, начертанных его уставом¹⁵, Совет Братства по установившемуся обычаю оказывал небольшое денежное вспомоществование тем новокрещёным инородцам, которые обращались за пособием в Совет или лично сами, или через посредство членов Совета и приходских священников.

Наблюдателями братских школ состояли: крещено-татарских – священники – Т.Е. Егоров и С.Г. Гаврилов, чувашских – священники – С.М. Михайлов и А.Н. Николаев, вотских – епархиальный инородческий миссионер священник С.А. Багин и черемисских – священник Т.Е. Ефремов.

В течение отчётного года оо. наблюдателями для обозрения школ предпринято было по несколько поездок. Посещение и осмотр школ имели целью, кроме проверки успехов учащихся, наглядно показать учащим посещённых школ те приёмы преподавания, знание которых необходимо для правильного и успешного ведения занятий в начальной школе вообще и в инородческой в особенности.

(Отчёт заведующего ею за 1907/1908 г.)

Казанская Центральная крещено-татарская школа, учреждённая в 1864 году известным просветителем инородцев приснопамятным Н.И. Ильминским, в истекшем 1907/1908 учебном году вступила в 44 год своего существования. Она была открыта с целью миссионерско-просветительного воздействия на крещено-татарское население Казанской и смежных с ней Уфимской, Вятской, Самарской и других губерний путём обучения и воспитания в православно-русском духе детей крещёных татар. С самого открытия она получила название «Центральной» по отношению к прочим крещено-татарским школам, так как от неё, как от центра в виде радиусов, разветвились все другие крещено-татарские школы-отрасли, заимствуя из неё учителей и учительниц и представляя в неё своих учеников и учениц для продолжения образования. С открытия Братства Св. Гурия в Казани в 1867 году, школа, как миссионерско-просветительное учебное заведение, была принята под покровительство сего Братства и доселе продолжает служить миссионерско-просветительным целям этого Братства.

Оставаясь всё время центральным учебным заведением для всего крещено-татарского населения Казанской и смежных с ней губерний, школа послужила образцом для создания около 300 других школ в этих губерниях.

Применяясь к наличным потребностям крещено-татарского населения в школьном образовании и религиозно-нравственном просвещении, школа постепенно повышала свой учебный курс и программу. Открытая первоначально в составе только одноклассного училища, она, по ходатайству своего учредителя Н.И. Ильминского, согласно Высочайше утверждённому в 28 день февраля 1878 г. мнению Государственного Совета, преобразована в двухклассный состав, с объёмом преподавания не ниже определённого для двухклассных училищ Министерства Народного Просвещения и с оставлением «на правах частного учебного заведения» в ведении учредителя её, Н.И. Ильминского, который состоял директором Казанской учительской семинарии. В 1883 году расширена прибавлением III класса и, наконец, с 1901–1902 учебного года, когда Министерство Народного Просвещения стало отпускать на содержание её ежегодно 6.000 рублей, явилась возможность прибавить IV класс, с объёмом преподавания не ниже программы второклассных церковно-приходских учительских школ, и курс учения в ней сделан четырёхгодичным, что вместе с четырёхлетним курсом начальных инородческих школ, из которых поступают в неё учащиеся, составляет восьмилетний курс для обучающихся в них воспитанников и воспитанниц.

Почти с первых лет своего существования школа имеет два отделения: мужское и женское. Как в мужское, так и в женское отделения принимаются дети крещёных татар, окончившие курс в начальных училищах разных наименований и ведомств. За 44 года существования школы в ней обучалось и воспитывалось 3.824 мальчика и 1.612 девочек; окончило курс и выдержало экзамен на звание учителя и учительницы 524 мальчика и 231 девочка. Ниже излагаются сведения о каждой школе особо.

В мужской школе, помещающейся в главном каменном здании школы, во всех четырёх классах к 1 сентября 1907 года учащихся было 73 человека; к приёмным испытаниям допущено было 83 человека, из которых принято 36 человек. После этого общее количество учащихся в школе было 109.

Учащиеся по племенам распределялись:

Русских 2

Крещёных татар 107

По уездам распределялись:

Казанского уезда 2

Лаишевского 33

Мамадышского 42

Чистопольского 2

Цивильского 8

Тетюшского 1

Мензелинского 9

Белебеевского 3

Елабужского 8

Красноуфимского 1

По классам учащиеся распределялись:

В 1 классе – 38.

Во 2 классе – 31.

В 3 классе – 28.

В. 4 классе – 12.

Из общего количества 109 учащихся 67 человек содержались на счёт школы и благотворителей, а именно: 10 человек содержались на средства ежегодно даруемые школе Государем Императором, 3 – были стипендиатами имени Н.И. Ильминского: 10 человек содержались на средства храмоздателя и попечителя школы, Статского советника, П.В. Щетинкина; 1 на средства профессора Академии П.В. Знаменского; 2 – на средства профессора П.А. Юнгерова; 2 – были стипендиатами имени В.А. Модерах; 4 – были стипендиатами Вятского Комитета Православного Миссионерского Общества: 7 человек были стипендиатами Казанского Епархиального свечного завода: 28 человек содержались на средства Православного Миссионерского Общества и Казанского Губернского Земства, остальные 42 человека содержались на средства своих родителей.

Все учащиеся жили в здании школы и получали от неё учебники, учебные пособия, письменные принадлежности, постель и пищу, а беднейшие, кроме того, получали обувь и одежду. Пища воспитанникам давалась простая, крестьянская: в будничные дни из одного блюда с достаточным количеством ржаного хлеба, а в воскресенье и праздничные дни из двух блюд с ¾ ф. белого хлеба на человека.

Все воспитанники школы неопустительно присутствовали на общих утренних и вечерних молитвах, церковные богослужения посещали исправно, причём поочерёдно исполняли чтение и пение за всеми церковными богослужениями, в Св. Четыредесятницу, по издавна принятому в школе обычаю, христианский долг Исповеди и Св. Причастия исполняли дважды.

За год движение учащихся по классам было следующее:

Программа преподавания в мужской школе была следующая: Священная история Ветхого и Нового Завета в объёме учебника протоиерея Димитрия Соколова. Учение о богослужении Православной Церкви с практическим изучением церковного устава в объёме учебника Протоиерея Василия Михайловского, пространный катехизис по учебнику Митрополита Филарета, Церковная история в объёме учебника протоиерея Смирнова, Церковное пение, русский и церковно-славянский языки, арифметика и геометрия, история и география, природоведение, элементарная гигиена, черчение и рисование.

Кроме того, воспитанникам IV класса сообщены сведения по дидактике и методике преподавания всех предметов в начальной инородческой школе в объёме программы Н.И. Ильминского.

В 2 полугодие учебного года все воспитанники IV класса, для практического ознакомления с приёмами преподавания в начальной инородческой школе, поочерёдно давали под руководством о. Заведующего и преподавателей школы практические и пробные уроки ученикам младшего отделения по всем предметам начального обучения.

Переводные испытания, по примеру прошлых лет, и в истекшем году были заменены репетициями. Выпускные экзамены по всем предметам производились членами Педагогического Совета Казанской Учительской семинарии с участием о. заведующего и преподавателей школы. Экзамены по Закону Божию производили: Ректор Академии Преосвященнейший Алексий, Епископ Чистопольский и Председатель Братства Св. Гурия Преосвященнейший Андрей, Епископ Мамадышский, в присутствии г. Помощника Попечителя Казанского учебного Округа А.Л. Остроумова, г. Директора Казанской Учительской семинарии А.А. Воскресенского, Храмоздателя и Попечителя школы П.В. Щетинкина; Члена Совета Братства Св. Гурия профессора П.В. Знаменского и братчика профессора П.А. Юнгерова.

Библиотека школы состояла из 1.050 названий в количестве 4.720 экземпляров книг духовного и светского содержания.

Заболевавшие воспитанники врачебную помощь получали от врача школы, который три раза в неделю посещал больницу школы для приёма и пользования заболевавших воспитанников и воспитанниц.

В женской школе, помещающейся в отдельном деревянном флигеле, в двух классах с двухгодичным курсом в каждом, к 1 сентября 1907 года учащихся было 45 человек. Приёма новых учениц в женскую школу в отчётном году не было.

По племенам учащиеся распределялись:

Русских – 1

Крещёных татарок – 42

Вотячек – 1

Мордовок – 1

По уездам учащиеся распределялись:

Казанского уезда – 1

Лаишевского – 7

Мамадышского – 17

Чистопольского – 4

Цивильского – 2

Мензелинского – 5

Белебеевского – 9

Елабужского – 3

Малмыжского – 3

По классам учащиеся распределялись:

в I классе – 24

во II классе – 21

Из 44 воспитанниц 10 содержались на средства, ежегодно даруемые школе Вдовствующей Государыней Императрицей Марией Феодоровной; 10 девочек содержались на средства храмоздателя и попечителя школы П.В. Щетинкина; 2 были стипендиатками имени В.А. Модерах, 1 была стипендиаткой Вятского Комитета Православного Миссионерского Общества, 3 были стипендиатками Казанского Епархиального свечного завода, 1 содержалась на средства профессора П.В. Знаменского, 10 содержались на средства Православного Миссионерского Общества и 8 девочек содержались на счёт своих родителей.

В женской школе преподавались следующие предметы: Священная история Ветхого Завета в объёме учебника протоиерея Димитрия Соколова, Учение о Богослужении православной церкви в объёме учебника протоиерея Василия Михайловского, Церковная история в объёме учебника протоиерея Петра Смирнова, Пространный Катехизис в объёме учебника прот. Романова. Церковное пение, русский и славянский языки, арифметика, история и география, чистописание, сведения по природоведению и гигиене.

Кроме того, во внеклассное время все ученицы, по исполнении обязательных для них работ по школьному хозяйству, занимались рукоделием, как-то: шитьём и починкой белья для себя и учеников, а также вышивали бумагой и шерстью, вязали скатерти, кружева, пояски и чулки.

Для религиозно-нравственного воспитания девочек в женской школе употреблялись те же средства, что и в мужской. Все воспитанницы неопустительно присутствовали на общих утренних и вечерних молитвах, совершаемых ежедневно в здании женской школы отдельно от мальчиков, накануне праздников и в самые праздники усердно посещали церковные богослужения в школьном храме, принимая поочерёдно наравне с учениками деятельное участие в церковном чтении и пении. В св. Четыредесятницу дважды исполняли христианский долг исповеди и св. Причастия.

В истекшем учебном году в женской школе переводные испытания, как и в мужской, были заменены репетициями, а выпускные экзамены производились членами Педагогического совета Казанской учительской семинарии с участием преподавательниц школы.

В отчётном году в женской школе окончила курс 21 ученица, из которых 20 удостоены свидетельства на звание учительницы сельского инородческого первоначального училища.

Кроме учебно-воспитательной задачи в отношении молодого поколения, которую школа в истекшем году выполнила удовлетворительно, на ней с самого её открытия лежит и другая миссионерско-просветительная задача по отношению к взрослому крещено-татарскому населению Казанской и смежных с ней губерний. Эту вторую свою задачу школа продолжала выполнять по-прежнему и в истекшем году.

С этой целью школа в своих стенах давала приют родителям и родственникам учащихся, приезжающим в Казань по своим делам и останавливающимся в школе. Эти взрослые крещёные татары вместе со своими детьми присутствовали на общих утренних и вечерних молитвах, а по праздникам и воскресным дням слушали и церковное богослужение в школьном храме со стройным и умилительным пением, отчётливым чтением и необходимым наставлением на их природном языке.

Особенно много взрослых крещёных татар останавливается в школе в дни встречи Смоленской иконы Божией Матери в Казани с 20–26 июня. В отчётном году к этим дням стеклось в школу более 250 человек обоего пола крещёных татар из 45 селений Казанской и смежных с ней Вятской и Уфимской губерний. Причт школьной церкви, по обычаю прежних лет, совершал для них богослужения в школьной церкви, в которой большинство богомольцев в продолжение 3–4 дней говело, исповедалось и 24 июня приобщалось св. Таин.

По исполнении христианского долга говения, исповеди и Св. Причастия, по примеру прошлого года, богомольцы вместе с причтом и многими учащимися школы и ныне совершили паломническое путешествие в Седмиозерную пустынь, отстоящую от Казани в 17 вёрстах, для встречи Чудотворной иконы. Всю дорогу туда и обратно богомольцы во главе с причтом шли с пением церковных молитв и песнопений на татарском и славянском языках, что производило глубокое и сильное впечатление, как на самих инородцев, так и на русских богомольцев, которые, видя пёструю в инородческих костюмах толпу крещёных татар, стройно поющих и прославляющих Господа Иисуса Христа и Пречистую Его Матерь на двух языках, непритворно радовались о духовном перерождении своих братий о Христе крещёных татар. Узнав о прибытии богомольцев – крещёных татар в Седмиозерную пустынь, Высокопреосвященнейший Никанор, Архиепископ Казанский и Свияжский, прибывший сюда ещё накануне, милостиво благословил причт школьной церкви служить для богомольцев раннюю литургию в одной из пустынских церквей. Литургия была совершена во главе с архимандритом Варсонофием, Наблюдателем Миссионерских курсов, при стройном и умилительном пении воспитанников и воспитанниц Центральной школы на славянском и татарском языках; за литургией присутствовали сотни богомольцев из русских и крещёных татар, «едиными усты и единым сердцем» прославлявших Господа Иисуса Христа и Его Пречистую Матерь. После литургии богомольцы – крещёные татары направились к источнику, где был совершён для них на природном языке молебен Божией Матери. После поздней литургии и молебна, совершенных самим Архиепископом с многочисленной монастырской братией, богомольцы – инородцы отправились в обратный путь, поя вместе с присоединившимися к ним богомольцами из русских молитвы и песнопения попеременно на славянском и татарском языках. По возвращении в Казань.

(Продолжение следует)