№ 4. Февраль. Книжка 2

8 января (26 дек.) литургия началась с 8 ч. утра.

По давнишнему обычаю к этой литургии приходит из Спасо-преображенской церкви в Коодзимаци (часть Токио) священник с певчими и христианами, для поздравлений. Пришли они и нынче. Прославили Христа и поздравили Владыку-архиепископа. Прославили Христа и у меня. Все, пришедшие из Коодзимаци, начиная священником, кончая самыми маленькими крошками, были угощены чаем с печеньем в помещении Миссии.

После обеда мы с Владыкой отправились по русским братьям с поздравлениями. Первою целью было Посольство. Погода была прекрасная. Солнышка много. Однако нужно было всё же надеть летние рясы. По пути случилось небольшое приключение, правда – не испортившее нашего доброго настроения... Мой возница споткнулся и упал под куруму (тележку); одновременно – испортилось колесо у курумы Владыки... Что из земли, выросла публика... Не желая быть предметом внимания десятков глаз, мы двинулись вперёд пешком... Настроение было благодушное... «Зима и лето идут», – благодушно шутит Владыка, сравнивая наши бороды... Однако, возницы сменили тележку, догнали нас, и «зима и лето» снова водворились на экипажи... Довольно долго пробыли у посла; посетили затем всех, служащих в посольстве. Из посольства проехали в Сибо-кооэн (кооэн – парк) к прот. П.И. Булгакову... Здесь дети его зажгли при нас русскую ёлку... Проведя здесь некое время, мы побывали у А.А. Петрова, профес. русского языка в Тоокёо: около русской ёлки здесь соперничали в веселье и его дети, и десятка полтора японских – девочек товарок (л. 6–10)... однако, – скоро пришло время всенощной. И опять, молитвой в храме начатый день, молитвой в нём был и закончен.

9 января (27 дек.) литургия началась опять с 8 час. утра. К настоящему дню не стало уже никаких сомнений, что незабвенный благодетель миссии о. Иоанн Ильич Сергиев отошёл в обители Отца Небесного. Ещё ранее скончался знакомый в свои молодые годы Японии лично, жертвователь миссии Е.И. В. Великий Князь Алексий Александрович. На 27 декабря была назначена панихида по ним... По окончании литургии мы с Владыкой облачились: Владыка сказал краткое слово о почивших, и вся церковь вознесла Господу горячие молитвы о причтении с праведными душ усопших благодетелей церкви японской... Своими жертвами они послужили делу благовестия среди японских язычников. И спасённые из сетей диавола души – вот сильные предстатели за них пред престолом Божиим.

В 11 час. дня приезжала в женское училище дочь посла Евгения Николаевна с воспитательницею Н.В. Мухановой. Привезли ёлку, добытую из далёкой деревни. Привезли и гостинцы к ёлке... Тепло они хлопочут о наших детках... Спасибо им! – В 6 час. всенощная... После неё впервые в Японии я увидел снег. Всё усиливаясь, он за ночь выпал в очень большом количестве, и дорогу в церковь пришлось расчищать лопатой... Итак – в Японии я увидел и зиму со снегом!.. Сырой снег, обильно покрывший деревья, создал действительно волшебную обстановку... «Гинсекай» – серебряный мир – с восхищением говорит японец... Мальчики играют в снежки, лепят «Юки-дарума», снежного «Дарума» (буддийский святой из Индии)... Однако – днём уже началось и таяние этого снега...

Начиная с первого дня Рождества Христова, все соборные священники, в сопровождении катехизаторов или старост, ходили по домам христиан и, по обычаю св. православной Руси, славили Христа. Таким-то путём, к радости, к духу праздника могли присоединиться и те христиане, кои не побывали почему-либо в церкви...

* * *

10 января (28 дек.) воскресенье. Литургию с Владыкой совершаем по очереди, и сегодня совершал её он. Этот день принёс насельникам миссии много радости и веселья: в 7 час. вечера была зажжена в женском училище устроенная для воспитанниц российским послом Н.А. Малевским-Малевичем ёлка. К сожалению, дела в этот день удержали Николая Андреевича, и он не мог быть на празднике; но все радовались, видя на «ёлке» его дочь Евгению Николаевну с её воспитательницей... Приехали они в училище почти за час до ёлки; пришли туда же и мы с Владыкой. Час этот пролетел. То они доканчивали убранство ёлки; то им рассказывал по-русски Владыка то, что будет совершаться по-японски. В одной комнате устроены места для гостей; здесь же спереди за занавеской из национальных цветов небольшая эстрада, на которой будут происходить «действия». В соседней комнате – красиво убранная ёлка, в сторонке столики с горой коробок с гостинцами и с массой подарков. Стены и потолки красиво разукрашены гирляндами искусственных цветов, материей, флагами... Бьёт 7 час., – ёлка уже зажжена... В комнату входят воспитанницы – певчие, гости... Прочие воспитанницы выстраиваются в соседних помещениях, куда раздвинуты ширмы... Спели «Рождество Твоё, Христе Боже наш...» Запели «Дева днесь...» В это время одна за другой, обходя ёлку, потянулись воспитанницы... Евгения Николаевна каждой из них давала по большой коробке с гостинцами и по какому-нибудь подарку... Красивые шёлковые японские воротнички (для старших), записные книжки, альбомы, карандаши, картинки, красивые головные гребёнки, булавки, ленточки в волоса, в мешочках-сапогах всякая смесь – вот приблизительно то, что раздавалось воспитанницам применительно к их возрасту. Нужно ли говорить о радости детей, из которых большая часть – дочери или здравствующих или уже почивших работников на Христовой ниве, – и конечно все не избалованы материальным достатком!.. Однако – доброта устроителей ёлки шла дальше: не были забыты и все, служащие в училище, даны гостинцы и всем детям-гостям. И даже мы с Владыкой получили по большой коробке шоколадных конфект... «Дева днесь» повторялось до тех пор, пока не кончили раздачу гостинцев... Дети и гости одарены... Дети убрали свои коробки и подарки... Теперь настала очередь нам получать удовольствие от них... Однако лучше говорить обо всём по порядку!.. Пусть читатель сам получит и определит своё впечатление.

Вначале одна воспитанница принесла устроителям ёлки благодарность, от лица всех, за полученные подарки. Затем выходит девочка лет 12, с весёленьким личиком, в пёстром японском костюме, и рассказывает старинную сказочку про «ханасакадзидзи», про старика (дзидзи), заставляющего цветы (хана) «цвести» (сака)... У одного доброго старика была собака. Она его привела на одно место и велела рыть землю. Старик начал рыть и нашёл золото и всякие драгоценности. У соседа, злого старика, явилась зависть. Он выпросил себе на время собаку. Но когда начал рыть землю – находил лишь черепки... Рассердился злой старик, убил собаку и зарыл её у сухого дерева. Добрый старик, узнав об этом, опечалился; срубил сухое дерево и на память о собаке сделал ступу – толочь рис для «моци...» Толчёт – а у него в ступе золото да драгоценности!.. Злой старик опять позавидовал; выпросил ступу и начал толочь – а в ступе опять черепки!.. Рассердился. Разрубил ступу и сжёг её!

Опечалился добрый старик. Подобрал пепел, и посыпал его около сухого дерева... И вдруг оно покрылось прекрасными цветами!.. Куда ни посыплет он пепел – тут сразу же прекрасные цветы!.. Он и пошёл по городу, и кричал: я – «ханасакадзидзи...» Однажды он залез на высокое сухое дерево. В это время проезжал князь... «Слезай на землю», – кричат ему. А он говорит: я «ханасакадзидзи...» Посыпал пеплом, – и дерево расцвело... Опять, где ни посыплет, всё цветёт!..

Рассказав эту сказочку, девочка продолжала:

«В 1908 году из далёкой России приехал великолепный старик. Так как этот старик был очень добрый, то с неба был ему подарен пепел, называемый „милость...“ Когда он приехал, то увидел в Японии детей, игравших около засохшего дерева. И ему стало жаль их. И он со своего высокого места спустился вниз и осыпал это сухое дерево пеплом, и тогда оно покрылось разными украшениями! И оно стало весьма приятным для всех этих детей... Это и есть ёлка, которая здесь стоит. Этому старику Бог обещал подарить за это разные небесные подарки, превышающие в 10 тысяч раз эти украшения... Как счастлив этот добрый старик!»

Такова сказочка... Таково и её применение... Детская благодарная душа сказалась в этом умилительном творчестве. А когда к ногам Евгении Николаевны крошка-девочка рассыпала цветы, эти символы небесных подарков, – нельзя было на детку смотреть без умиления!..

Воспитанницы 2 класса затем спели песенку «ёлка», воспитанницы 4 класса – песенку «Новый Год...» После несложных приготовлений отдёрнули завесу... Теперь пред нами – пещера, в которую спряталась оскорблённая своим братом богиня-солнце... Боги собрались около пещеры... Все они в старинных одеяниях... Играют они старинную песнь, несколько подпевают и этим выманивают богиню-солнце... Женское любопытство толкнуло богиню-солнце выглянуть. Этим воспользовался бог силы, извлёк богиню-солнце из пещеры... Боги уговорили солнце опять светить миру...

Таково сказание о первых мифологических днях японской династии, очень красиво и удачно изображённое воспитанницами 2 и 3 класса...

Потом все воспитанницы спели «Боже, Царя храни...» Подпевание устроительниц ёлки весьма улучшало незнакомые, и поэтому несколько робкие звуки. Воодушевлённо был спет японский гимн... Его пели все! Даже шестилетки, семилетки! Русские мальчики, русские девочки! А вы... все вы споёте своё «Боже, Царя храни»?! Отцы и матери! Не поражайтесь поэтому и японскими победами: здесь гражданин воспитывается чуть не с пелёнок!

Опять две детских сказочки «Урасима-тароо» и «Иссун-бооси»; опять японские песенки; пляска девочек – крошек с японскими и русскими – андреевскими (даже американцы андр. флаг принимают здесь за русский национальный!) флагами... Пляска – нечто вроде хоровода вокруг ёлки, но все движения, приёмы, у всех девочек однообразные, несомненно говорят об искусстве девочек в гимнастике...

Помощница начальницы училища, Евфимия Итоо, с молодой учительницей Марией Сибаяма играли прекрасно на «кото»; им аккомпанировала на «кокю» (род скрипки) Ямасита. Вот она, эта заунывная, но захватывающая и вдохновляющая музыка, под звуки которой думывали свои воинственные думы все эти герои старины – Хидеёси, Токугава, Сайго! Вот она, вдохновлявшая и современных героев – Ноги, Того, Ояма!.. Признаюсь, – чем чаще я слышу игру «кото», тем сильнее, неотразимее действует на меня его, по-видимому, незамысловатые, но сердце трогающие звуки!

Аплодисменты достаточно награждают исполнительниц... Занавес задёргивается, но ненадолго: раздаётся удар деревянных молоточков, и по этому сигналу на ту же эстраду постепенно приходят парочки, – шесть парочек, дающих представление о шести избранных моментах японской истории... Вот прежде всего воинственный мужчина с луком в руке: с ним – женщина с распущенными волосами... Парочка занимает своё место и говорить небольшую речь на языке изображаемой эпохи, – а эта эпоха «дзиндай» – начало Японского государства, 2.568 лет тому назад!.. Первую парочку сменяет вторая... Япония просуществовала уже 1.370 лет, столица её – в Нара... Изображая этот период («Нарачоо») мужчина сказал несколько на языке того времени... Таким же образом проходят пред нами парочки, изображающие периоды Хейанчоо (ок. 1442 г.), Генроку (2347 г.), Едо-дзизай (2527 г.)... Все парочки одеты в костюмы соответствующей эпохи, сохраняют её особенности в поступи, в манерах говорить; все говорят на наречии своей эпохи.

Но вот появляется и современная парочка!.. Мужчина в кимоно, в хокама, в хаори, – да; но – за поясом часы с цепочкой, борода гладко выбрита, усы ловко закручены!.. На голове – европейская шляпа, в руках тросточка!.. Дома – японка по костюму, но с европейским зонтиком!.. Роль мужчины досталась воспитаннице, – комику по натуре... Поэтому ли, или потому, что развязные манеры, развязная речь слишком уж резко выделялись среди соседних манер и речей, от которых веяло столетиями и тысячелетиями, – но появление современной парочки было встречено таким весёлым и искренним смехом, такими аплодисментами, каких от сдержанных японцев не всегда можно ожидать...

Ушли парочки... И как жаль, что они ушли!.. А так хотелось по ним несколько представить себе историю, не только как преемственность, факты, но – как жизнь, её нравы, обычаи, речь...

Говорить ли, что невольно восторгаешься перед устроительницами ёлки, которые и среди развлечений развесёлых не забыли поучать, и поучать своей родной истории; и поучать в таких изящных, совершенных образах!.. Ведь каждая парочка – это цельная и живая картинка эпохи!.. Удастся ли когда-нибудь услышать, что и на русских ёлках пред молодёжью восстают, как живые, герои строители – собиратели земли русской и отпечатлеваются в сердцах своих потомков-граждан не только подвигами своими, но и одеждой, и поступью, и речью!.. Старина всегда чем-нибудь поучительна. Да воскреснет же эта старина в русских детских сердцах и да предстанет пред ними в живых образах.

Смолкли аплодисменты... Гости и дети поуспокоились...

Воспитанницы тогда проявили чудеса храбрости! Не зная ни слова по-русски, но желая русским гостям сделать удовольствие, они спели «Вниз по матушке по Волге...» Покрываемые голосами устроительниц елки, – они спели весьма недурно, для русского же сердца... очень даже хорошо!

Две японских песенки, игра на скрипке (диак. Д.К. Львовский) под аккомпанемент пианино. Живая картина: «сици фукудзин» – семь богов счастья, представленных, нужно сознаться, в довольно-таки комическом виде (впрочем, японцы, имея их статуэтки-идольчики в домах, и сами-то к ним не очень почтительны: на главной улице Тоокео-Гинза, на крыше одного из домов, помещён один из 7 богов счастья (Хотэй), большая голова которого употреблена для объявления-рекламы!). Опять песенка... Пляска детей, – подражание китайчатам... Молитва... Благодарность устроительницам. И в 10 час. вечера гости отправились домой, оставив детей доканчивать своё веселье...

Весело было! В сердце – осадок чего-то чистого, святого: так хорошо действуют эти благородные развлечения, или с идейной подкладкой, или на исторической основе...

Спасибо детям за удовольствие, а Послу, Николаю Андреевичу спасибо за детей!

* * *

11 января (28 дек.) вечером была зажжена ёлка и в духовной семинарии. В 6 час. вечера прибыл Российский посол Н.А. Малевский-Малевич с дочерью и её воспитательницей. В это время на дворе семинарии уже горели разноцветные японские фонари, а из помещения столовой, устланного взятыми из миссии коврами, украшенного гирляндами и флагами, получилась довольно изящная комната, тем более, что и потолок воспитанники обтянули глянцевитой бумагой, которую местные корреспонденты приняли за шёлковые материи... Пропели все воспитанники тропарь и кондак Христову Рождеству... Непосредственно за ними раздались звуки русского гимна... Пели его довольно твёрдо, а русские голоса и совсем скрашивали пение!.. «Ура» дружное покрыло русский гимн. Непосредственно за ним дружно спели японский гимн... Дружное «банзай» завершило и его.

И гости, и хозяева уселись. Развлечения начались старинным танцем «Самбасоо»: приветственный танец одного в древнем костюме. Русские маленькие мальчики вместе с маленькими детьми ректора спели японскую песню, и довольно хорошо. Остались потом одни детки ректора (11, 9 и 7 лет), по-русски не говорящие... Они спели, под аккомпанемент пианино, русскую и малорусскую песенки... Конечно – вызвали полное одобрение всех. Хор японских воспитанников спел японскую песнь, несколько японцев – воспитанников представляли комические сценки; русский воспитанник Юркевич довольно хорошо продекламировал «Полтавский бой» Пушкина. 1¼ ч. пролетел незаметно, и дорогой гость должен был уезжать от нас... Горячо мы поблагодарили Николая Андреевича за внимание к нашим детям; благодарили его начальствующие, благодарили его и представители от воспитанников... «Рококу тайси – банзай» – «Русского государства послу – банзай»!.. И разлилось это «банзай» вслед уходившему гостю. Посол уехал один (уехал к французскому послу на парадный обед), оставив торжествовать с нами свою дочь.

Диак. Д.К. Львовский сыграл затем на скрипке, русские воспитанники довольно искусно представляли японскую пьеску, нравоучение коей: мало одной внешней выправки, дрессировки, – нужна и внутренняя перемена...

И после этого был устроен перерыв, во время которого воспитанникам раздавались гостинцы и подарки. Каждый и здесь получил по коробке конфект и сверх этого что-нибудь из подарков... Здесь раздавались альбомы, краски, перочинные ножи, разных сортов записные книжки, кошельки, портмоне... За воспитанниками были одарены гостинцами и подарками и преподаватели семинарии и их супруги с детьми...

За раздачей подарков следовала вторая часть «ёлки...» Особенность её была та, что японцы-мальчики выступали в русских ролях... Вот они представляют довольно хорошо сценку из Чехова «Радость...» Нашли откуда-то и русские костюмы! Вот они прекрасно распевают «Вниз по матушке по Волге», взяв запевалой русского мальчика Ощипкова. Русские мальчики представляют «Демьянова уха» (Плешаков, Незнайко и Кузнецов), читают «Бабушка и внучек» Плещеева (Сокольский, Оцепиков, Перетолчин), учитель Кису играет на скрипке (solo), опять скрипка с пианино...

Уезжают гости, уходит и Владыка... Провожают их благодарными «банзай...» Последнее, с большим смыслом и большим искусством представление японских воспитанников, мораль коего: «не нужно много пить саке...» Однако, – через всю пьеску проходит довольно злая сатира на буддийских бонз...

В 11-м часу заканчивается собрание могучим «банзай» российскому послу Н.А. Малевскому-Малевич, сделавшему юношам и мальчикам удовольствие, воспоминаний о котором хватит теперь до будущего года...

Таковы русские ёлки в обработке японских мальчиков и девочек!..

13 января (31 дек.) вечером торжественное всенощное бдение, с литией и величанием: завтра праздник Обрезания Господня.

14 января (1 янв.) русский Новый год. Японский Новый год уже спразднован давно. Но мы, русские, и сегодня чувствовали «Новый год» и поздравляли друг друга и сегодня. Литургию совершал я: служил первую литургию св. Василия Великого в Японии. Чудные молитвы этого чина литургии особенным теплом согревали душу, и невольно хотелось молиться... И молитва моя к Новому году была определённа: да благословит меня Господь здесь на труды долгие, во славу Его Св. Имени!

Владыка уезжал на молебен в посольство и, уезжая, пожелал мне «пробыть в Японии столько же, сколько пробыл он...» Не в столь молодые годы я приехал сюда!.. И столько не прожить... Но молю Пастыреначальника, да утвердит Он меня здесь, пока длится жизнь моя... Святое здесь дело... И сам около него лучшим делаешься!..

По окончании литургии бывшие в церкви катехизаторы, преподаватели, христиане, – все поздравляли: «с вашим Новым годом...» По случаю «нашего» Нового года, напившись со всеми ими чаю, – около 12 час. дня я уже остался один... Но пришедшая русская почта скоро перенесла меня на дорогую родину...

В посольской церкви в этот день совершается новогодний молебен, и все чиновные русские люди, а многие и не чиновные, поздравляют посла с праздником и по-русски торжествуют...

* * *

Круг рождественских праздников и у нас завершается праздником Крещения Господня (Сенрей-сай). Накануне совершается торжественное всенощное бдение с литией и величанием. А в самый день – после литургии посреди церкви ставится большой сосуд для освящения воды и сверх сего – купель для неё же. Я с 16 (3) янв. по 20 (7) янв. был в городах Майебаси, Такасаки и Аннако, – часа 4 езды от Тоокёо. Литургию 19 (16) января поэтому совершал Владыка один. Он же совершил и чин освящения воды. Христиане с большим вниманием слушают громко и внятно читаемые молитвы освящения воды и разбирают себе по домам всю освящённую воду. Один же из батюшек, непосредственно за водоосвящением, окропляет св. водой все миссийские помещения, и помещения семинарии и японского училища...

Крещением Господним закончились в Миссии праздничные дни... А теперь все будем ожидать праздника праздников, поклониться которому и да сподобит нас Христос!

Далеко-далеко находятся одна от другой Церковь-Матерь и Церковь – Её молодая Дщерь. Высокие горы, широкие моря залегают между ними. У чад этих церквей – свои земные истории, свои нравы, свои обычаи, свои земные чаяния... Но всё сие – земное... Но есть у них и общее: это – Христос и там и здесь живущий; этот – дух Христов, в знакомые формы братской любви выливающий и здесь отношения христиан между собой: это – уважение к той исторической Церкви, которая создала строго определённые, полные смысла формы христианской жизни, и здесь столь же обязательные, как там.

Разделяет Россию и Японию – земля и земное. Но Христос, Христова жизнь среди тех и других, формы этой Христовой жизни соединяют разделяемое землёй и всем не глухим, не слепым громко говорят, ясно показывают дорогую истину: во Христе все мы родные братья!

22 (9) янв. 1910 г.

Тоокёо.

19 сентября, на рассвете, оставили Бережные Челны.

В небольшом расстоянии друг от друга ряд сел. Дорога идёт по низкому левому берегу Камы. Поднявшись на высокую гору, едем среди обширных полей. Виднеется церковь в Круглом Поле (9 вер. от Челнов), как нельзя более удачно получившем название от местоположения: кругом поля.

Час ранний. Входим в каменный храм в честь Богоявления Господня. Встречают: священник Атаманов и человек десять прихожан. Недалеко от церкви новенькое здание церковно-приходской школы. Хотели идти туда. Говорят: «школа без учителя»! Поехали далее.

В 3-х вер. село Бетьки – большое, хорошо обстроенное. Величественный храм господствует над селом. К сожалению, в нескольких саженях от него винная и пивная лавки. Грустно!.. В многолюдном селе невольно обращало на себя внимание малое число пришедших в церковь. Сельский староста не успел оповестить жителей. Церковь построена в 1814 г. в честь иконы Владимирской Божией Матери. Всюду видна заботливая рука священника, который умеет расположить прихожан к украшению и благоустройству святыни. Пели на клиросе хорошо под управлением псаломщика Е-ва, обладающего сильным приятным тенором.

Благословив народ, Владыка вышел из церкви и посетил безнадёжно больного заштатного священника Дилигентова, не выслужившего пенсии. Положение тяжёлое...

Отсюда Владыка направился в дом местного священника о. Г. Юновидова, который по своей настроенности и пастырской деятельности производит приятное впечатление. Владыка откушал чаю, беседуя с церковным и сельским старостами. Последний пришёл извиниться за свою неаккуратность, благодаря которой народ и не собрался в церковь. Теперь все стоят около церкви и просят Владыку принять хлеб-соль и благословить их. Владыка обещался выйти.

Из беседы с ними Владыка узнал, что в этом, равно как и в следующих сёлах по Каме, революционная пропаганда усиленно велась среди трудящегося земледельческого населения, которое «друзьями народа» призывалось к противозаконному насильственному захвату чужой собственности и «лёгкому» добыванию средств к жизни.

Против этого зловредного учения Владыка и возвысил свой голос, указывая, на основании Слова Божия, единственно правильный и разумный трудовой путь жизни.

Вышедши к народу и приняв хлеб-соль, Владыка начал:

«Вот ваш сельский староста поднёс мне ваш хлеб-соль, а я перекрестился и поцеловал насущный святой хлеб. Мы молим Господа Бога, чтобы Он подавал нам хлеб насущный только на сегодняшний день: „Хлеб наш насущный даждь нам днесь“.

Когда вы в церкви подходили под благословение ко мне, то я видел, что руки, принимающие благословение, – руки рабочие, трудовые. Жили и до вас в селе предки ваши, добывая хлеб насущный трудовыми руками, и рабочими, честными руками осеняли себя крестным знамением, и в крестное знамение сложенными руками кончали трудовую жизнь свою и через храм уходили к Господу Богу, – туда, откуда приходили в мир через храм же, через таинство церкви – крещение, второе рождение.

И как я желал бы, православные и благочестивые прихожане, чтобы и вы жили честно и в труде.

Нынешнее смутное время, слава Богу, проходит. К Каме воды много-много, и ежегодно она уносит много всякой грязи. нечистоты.

А как много нечистоты, тёмной силы, приходит в мир и смущает трудящихся людей. Являются люди, выдающие себя за каких-то новых учителей, предлагающих новое учение. Новое учение?!. Эх, что сказали! Да какое же это новое учение? Отец этих злых людей, диавол, ранее их выдумал это учение, и через них – своих посланцев распространил среди людей.

Какое же это учение? Они учат, что без труда, вопреки определению Божию: „в поте лица есть хлеб“, можно жить счастливо.

Православные! Наши предки жили в труде и в поте лица доставали хлеб насущный для своего пропитания.

Мы, причащаясь, вкушаем истинного хлеба и под видом его принимаем Самого Господа. Так именно православные христиане кончают и свою земную жизнь.

Есть, братие, у нас Един и Единственный Господь, Единственный Учитель Иисус Христос, Которого мы слушаем и Которому мы в храмах одному служим и поклоняемся.

Меня обыкновенно в селениях встречали со знаками на груди волостные старшины и иногда даже приветствовали речами. У вас от волости я не вижу представителя – волостного старшины. В других местах в ответ на приветствие старшин я говорил: „вы поставлены от Царя, как законная власть, наблюдать порядок и закон среди православных русских граждан“.

Передайте отсутствующему, что я ему говорю то же, что и прочим. Он поставлен от Царя для установления законного порядка в жизни вверенной ему волости.

Призываю Божие благословение. Будьте здоровы. Оставайтесь с миром о Господе...»

Окружив тесным кольцом Архипастыря-Учителя, сосредоточенно внимал этот трудовой народ его доброй, простой и понятной речи и глубоко благодарил за наставление.

Зайдя в земскую школу, Владыка благословил обучающихся в ней 70 мальчиков и 45 девочек – и отбыл из села.

Дорога шла по берегу Камы вплоть до Св. Ключа. На противоположном берегу реки красовалась золочёными крестами и куполами храмов Елабуга, город Вятской епархии.

В расстоянии 11 вёрст от Бетькова село Прости.

Каменный храм во имя Пророка Божия Илии содержится в чистоте. Очень красит его изящный голубенький иконостас. Приход смешанный: русские и старо-крещенцы – татары; те и другие переполнили церковь при встрече в ней архипастыря священником о. Н. Агровым. По записи в церковной летописи в 1906 г. здесь особенно резко проявились революционные бунты. Опасно было показываться на улице: стреляли! Были случаи жестокого крестьянского самосуда.

Владыка посетил дом священника и многолюдную земскую школу, в которой обучаются 82 мальчика и 28 девочек. В школе едва-едва заметен в переднем углу маленький образок, никаких картин, нет и портрета Государя Императора. Дети в церкви не поют. На вопрос Владыки о причине этого учительница скороговоркой ответила: «Раньше пели; пока нет»!

В 8 вёрстах от Простей Соболеково, – тоже многолюдное село. Приход смешанный: 600 русских домов, 200 крещено-татарских. Больной священник о. Симеон переведён в другой приход, но так как вновь назначенный не приехал, то о. С. и встречал Владыку. В храме, на престоле, прекрасно сохранился древний антиминс времён Государыни Императрицы Елизаветы Петровны.

Владыка преподал благословение народу, посетил школы – министерскую и церковно-приходскую, а также дома – священника и диакона.

В Соболеково прибыл о. благочинный Петров с известием, что строительница церкви на Св. Ключе О.А. Стахеева вчерашний день выехала по семейным обстоятельствам из своего имения.

До Св. Ключа оставалось всего только 4 версты. Владыка не счёл нужным изменять маршрут.

Дорога вплоть до имения идёт низким местом на уровне реки, а затем круто поворачивает на гору. Там хутор; пашня. Дорога тряская, пыльная. Какой-то господин – говорили: не то управляющий, не то один из владельцев имения – в бешеной скачке на вороном рысаке, запряжённом в лёгкие дрожки, пронёсся мимо наших экипажей и обдал целым облаком пыли. Въезжаем в лесную дачу. Признаки жилья... Через редеющие деревья просвечивают купеческие хоромы. Вот и небольшая деревянная церковь, совсем незаметная среди разросшихся деревьев, но красивенькая по архитектуре.

Владыку встретил один из сыновей покойного Ивана Григорьевича Н. И-а. Вошли в храм. Старичок – священник, белый как лунь, с соборными оо. дьяконами совершил обычное моление.

Из церкви пошли на Св. Ключ. Дорогой Владыка расспрашивал о происхождении этого названия.

В крутой горе, почти над самой рекой Камой, издавна бьёт ключ; вода, протекая в глубине горы несколько сажен, пробивается журчащим ручейком наружу. На истоке или, как выражаются здесь, на головке ключа, была обретена икона Свят. Николая, – отсюда и название Святой Ключ. Там устроены две часовенки. Есть иконы. Неизвестно: можно ли ходить туда богомольцам, так как место это частновладельческое. Владыка побывал в обеих часовнях и приложился к иконе Св. Николая. Затем счёл долгом посетить сопровождавшего его владельца – Н. И-ча, – откушать чаю, но от обеда отказался. Очень сожалел Владыка, что не видел строительницы церкви – О. А-ны, так как лично хотел благодарить её за те щедрые жертвы, которые сделаны покойным её мужем и ею на создание и благоукрашение столь многих храмов в Уфимской епархии, а вместе с тем и помолиться в храме, воздвигнутом при святом месте чудесного обретения иконы того Угодника Божия, под покровом Которого совершается великое дело христианской миссии среди язычников, и просил сына передать матери поклон и благословение.

Через полчаса времени Владыка уже въезжал в с. Афанасово, до которого было не более 8 вёрст. Жители дер. Ахтубы – старо-крещенцы-татары, с жёнами и детьми встретили Владыку в поле с иконами и хлебом-солью. Владыка вышел из экипажа и благодарил за встречу.

«Благодарю вас за встречу и хлеб-соль. Урожай нынче хороший. Хлебца Господь дал вам много. Будьте здоровы и благодарите Бога за Его милость.

Я назначил в Соболеково (к этому же приходу причислена и Ахтуба) другого священника из старо-крещенцев. Он служит 23 года и был в Атах. И бывший священник ничего, хороший, но только он болен бывает. Новый священник – человек трезвый, твёрдый, степенный, многосемейный; научит уму-разуму вас. Вот и о. диакона я хочу взять у вас и дать ему священническое место. Желаю вам здоровья, успеха и благополучия».

«Благодарим, Владыка»! – отвечал народ. В Афанасове обширный каменный храм переполнен народом. Прихожане – русские и крещено-татары. С радостным взором входил Владыка в храм, как отец, «веселящийся о чадех своих».

После молебствия, выйдя на амвон, Владыка обратился к предстоящим – о. Настоятелю и прихожанам – со следующими словами:

«Ну, вот, о. Благочинный, хотя несколько и нечаянно, но я у вас, в вашем приходе и в вашем храме, столь переполненном пришедшими посмотреть на Архиерея и торжественно вознести Господу Богу краткое молебствие.

Вам, о. Настоятель, равно как и всем вашим прихожанам желаю от Господа Бога всех благ земных, наипаче – небесных. Дай, Господи, взрослым, особенно старцам, видеть собственными глазами в детях ваших, в молодом поколении, утешение и радость! И я, как Архипастырь ваш, радуюсь за вас, видя ваше расположение и усердие к дому Божию, и вы, радуясь, благодарите Господа. Есть ещё на земле храмы Божии, которые наполняются народом. Жив Господь – и с Господом не погибнем мы, православные христиане!

Вам, о. Благочинный, пришлось сопровождать меня во время моей поездки по другим приходам. Много у вас работы, как у приходского священника и как у благочинного. Помоги вам, Господи, в ваших пастырских трудах. Дай вам, Господи, как благочинному, управлять и подведомым вашему надзору духовенством и прихожанами, окрест живущими!

От всей души благодарю вас за сотрудничество и на всех призываю Божие благословение».

О. Настоятель на это архипастырское слово ответил:

«Ваше Преосвященство! Ваше утешительное слово, сейчас сказанное здесь, в нашем храме, особенно обрадовало меня. Позволь же, благостнейший Владыка, принести тебе глубокую сыновнюю благодарность за то, что ты удостоил и нашу весь и наш сей храм своим посещением, помолиться вместе с нами и дать мне и вверенной мне пастве святительское наставление и утешение. Выслушав твоё слово, растворённое особой любовью ко мне, недостойному иерею, и моей пастве, я совершенно вновь окрыляюсь и делаюсь бодрым, готовым совершать дальнейшее трудное пастырское служение, с одной стороны, а с другой – соединённое с ним ещё и служение по должности благочинного. Что действительно несказанно трудно и велико пастырское служение – приведение вверенных душ к царству Божию – к Богу, об этом весьма ясно ещё в первых веках христианства говорят наши Великие святители: Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст. Если они, люди святой жизни, люди, умудрённые науками, люди особых великих подвигов и дарований, свидетельствуют о великой трудности пастырского служения, то я, недостойный и грешный иерей, чем могу похвалиться и как могу работать на ниве Божией – вести вверенных мне душ к царству небесному? Особенно же трудность служения усугубилась за последние годы, когда, по воле судеб Божиих, над Россией разразилась страшная буря разных волнений, разных учений, противных св. церкви и нашему дорогому отечеству, и охватила, не скрой, и наши прикамские веси. Много-много тревожных дум передумано мной за это время, да не только переживал я жгучесть этих дум и работ, полагаю, то же переиспытали и мои собратья... Но, благодарение Богу, при помощи вседействующей благодати Божией, заметно, буря волнений в настоящее время начинает утихать и прекращаться, а от сего и особенная тяжесть пастырского служения теперь облегчилась... А услышав твоё Архипастырское, столь утешительное и радостное для меня слово, я особенно окрылился и воспрянул духом; я теперь воочию сознал и убедился, что я не одинок на поле борьбы с врагами спасения, я, кроме всесильной благодати Божией, имею ещё нерушимую поддержку, силу и особое мудрое руководство в этой борьбе в тебе, Милостивый Архипастырь и Отец! А потому, с чувством особой радости ещё раз приношу тебе глубокую, сердечную благодарность за твои благопожелания, за Твоё слово, несказанно ободрившее меня к дальнейшей пастырской деятельности и ведению благочиннической обязанности и за святительское наставление вверенной мне паствы. Если от полноты чувств, волнующих меня в настоящие минуты, я что сказал лишнего и огорчительного, то, Владыка святый, прости меня в том!»!

А спустя некоторое время писал: «речь Преосвященного очень много вызвала толков и разговоров среди слышащих. Все её хвалят, все в восторге от него, – а я по преимуществу не могу не выразить благодарности, что Владыка своею властной речью поднял авторитет пастыря и благочинного в глазах паствы, что особенно дорого и весьма важно для нас, сельских пастырей, за последнее тревожное время».

Благословив всех, Владыка оставил церковь, зашёл в дом о. Благочинного и через полчаса отправился в путь.

Теперь нужно было той же дорогой ехать до Бережных Челнов, чтобы попасть на пароход, идущий вверх по Каме. Путь держали на Берёзовку. В дороге застигла ночь. От реки было сыро. Вследствие ночной темноты лошади порой теряли дорогу и брели по таким косогорам, с которых экипажи едва не опрокидывались. Ещё рискованнее спуск с крутой горы. Однако, все обошлось благополучно. В ночной темноте можно было залюбоваться мелькавшими на противоположном берегу реки многочисленными огоньками в г. Елабуге. Зрелище, действительно, красивое.

В 9 час. вечера приехали в Бережные Челны, сделав, таким образом, в этот день 90 вёрст. На пристани, на холодном речном воздухе, Владыка ожидал парохода в течение целого часа. Зато как приятно было войти в каюту, чтобы в тепле и покое провести ночь.

Запоздавший пароход – «Сергей Витте» скоро отошёл от пристани. Мы плыли по Каме, долго разбираясь в разнообразии впечатлений дня, пока сон не смежил очей.

В декабре 1906 г. я, по предложению Начальства Миссии, вторично поступил в Черно-Ануйское отделение. В это время завязывалась сильная вражда между русскими и инородцами на земельной почве. Шли в Чёрном Ануе землеустроительные работы. Отношения обострились. Крестьяне, зарясь на занимаемое новокрещёными киргизами и калмыками урочище Турату, завели тяжбу, чтобы оттягчать эту местность себе. Они употребляли все меры, чтобы выжить киргизов из селения. На мои обращения к киргизам: почему они перестали ходить в церковь, – киргизы отвечали: «Нельзя ходить; русские нас в церкви толкают, всячески обзывают, дразнят и т. д. А миссионеры стоят за русских, наших прав не поддерживают (напр., в выборе церковного старосты из инородцев)». Русские обвиняли киргизов в приверженности к мусульманским обрядам и открыто выражали пожелания: – пусть-де хоть все уходят в мусульманство, – рассчитывая, что они тогда уедут из селения. Действительно, под влиянием такой вражды и притеснений со стороны крестьян, а также в связи с известными манифестами, среди киргиз началось отступническое движение, усиленно разогреваемое начавшими часто посещать Ч. Ануй татарами и киргизами из-за Иртыша. Пять семейств, в числе 22 душ, подали прошения об отчислении в мусульманство. Переехав в Ч. Ануй, я застал консисторские указы о их увещевании. Увещание было делаемо им самое тщательное, с сравнением христианского вероучения с мусульманским, – как в частных беседах, так и в храме Божием, всенародно. Были моменты, когда отступники колебались, но помочь мне было некому, а агитация со стороны была сильна; потому отступники остались твёрдыми в своём намерении, несмотря на то, что в следующем году увещевал их сам преосвященный Иннокентий, начальник Миссии. В минувшем 1908 г. все они получили отказ от губернатора, так как до последних лет были православными и принимали таинства православной Церкви. После отказа две семьи вернулись в православие, а остальные три остались закоснелыми и уехали из Ч. Ануя. Следует сказать, что движение в сторону отступничества замечается в значительной части у черно-ануйских киргизов, именно среди тех, которые уже взрослыми приняли св. крещение. Они ждали и ждут, чтобы первые зачинщики получили разрешение, дабы последовать их примеру. Мои увещания, само собой разумеется, киргизам не понравились: они видели в них препятствие к достижению своих замыслов, а потому придумывали, каким бы образом избавиться им от меня.

У русских в момент моего приезда в церковно-приходском попечительстве шли совещания, – не лучше ли им построить свою особую церковь, а не перестраивать миссионерскую, как предполагалось. Считая миссию причиной осёдлости киргизов в Ч. Ануе, русские задались целью вытеснить её отсюда, путём обращения Ч. Ануя в обыкновенный приход: тогда же с киргизами не трудно будет справиться. Приходское попечительство, членами которого состояли несколько человек земельных доверенных, вожаков-инициаторов тяжебных дел с киргизами из-за земли, скоро стало в явную оппозицию ко мне (своему председателю), как миссионеру, ибо видели, что я сочувствую интересам миссии и инородцев. Эти члены говорили мне лично, на собраниях, что «миссии им не нужно, что здесь некрещёных нет, что они сделают приход» и т. д., начали дерзко вмешиваться в церковные дела, препятствовали общественникам выбрать доверенных лиц для участия на приходских сходах и т. д. Выдавались моменты, когда крестьяне готовы были броситься на несчастных калмыков по Турате (10 юрт), чтобы силой выгнать их оттуда. При подобных отношениях прихожан сильно озабочивал меня вопрос: какими бы путями утишить эту вражду? В этих видах, для воздействия на совесть и сознание прихожан, я обращался к своим архипастырям с ходатайством разрешить мне употреблять за церковными богослужениями на ектениях прошения из «чина об умножении любви и искоренении ненависти». В ответ на это Высокопреосвященным Макарием была указана молитва, употребляемая теперь вместо синодальной после заамвонной. В то же время я не переставал употреблять в дело и «чин о умножении любви» – на праздничных и общественных молебствиях. Всё это благотворно действовало на сознание прихожан и удерживало их от печальных последствий, до которых могла бы дойти вражда. Затем, с целью объединения благонамеренной части прихожан, дабы через них действовать на враждующих и отпадающих в мусульманство, я, по благословению преосвященнейшего Начальника Миссии, пытался учредить «Приходский Совет». Мои разъяснения по этому вопросу как русские, так и инородцы приняли вначале весьма сочувственно и обещали было выбрать доверенных, но потом люди, которым невыгодно прекращение нестроений народной жизни, начали расстраивать дело, внушая русским, что это – новшество, придуманное мной, которого в других местах нигде нет, а киргизам – что им запретят есть конину и т. д.

Под влиянием этих внушений, главным же образом – чтобы уклониться от близкого общения с миссионером и беспрепятственнее осуществлять свои отступнические намерения, киргизы, по наущению сельского старосты Семёна Мадьры, исправляющего по мусульманскому обряду и обязанности муллы, сочинили на меня кляузный приговор, представленный обоим архипастырям (т. е. епархиальному и начальнику миссии). В нём они обвиняли меня в том, что я беспокой их сходами (а всего лишь один раз собирал), велю выбирать 12 чел. советников (т. е. членов Приходского Совета) для решения будто бы «всех дел», «а к чему эти 12 человек – не понимаем-де, а потому просим уволить о. Стефана от должности, чтобы он не вводил нас в заблуждение». На съезде 1908 г. помощник начальника миссии однажды мне сказал: «у вас крупная неприятность – весь приход на вас с отпорным приговором». Оказалось, что приехал киргиз с этим самым приговором, покрытым, как потом оказалось, заочными подписями. Обнаружилось, что действительно предполагалось весь приход вооружить против меня, но это, к счастью, не удалось. Затем открылось, что заговором киргизов об удалении меня из Ч. Ануя руководили совершенно посторонние лица: из г. Бийска писали им, как и куда подавать прошения на меня. Итак, помогают киргизам в движении к отступничеству не одни мусульмане и степняки...

Среди русских вражда к миссии усилилась в то время, когда я в минувшем году уехал в Петербург вместе с калмыцкой депутацией – ходатайствовать по земельным делам инородцев. По возвращении из этой поездки, однажды я на внебогослужебной беседе начал рассказывать о всемилостивейшем приёме, оказанном алтайской депутации Его Императорским Величеством. Во время этого рассказа крестьяне неожиданно подняли крики и шум, обвиняя меня, что «всё это я калмыкам вывез», а не им, и что я ездил будто бы просить выгнать всех русских из Алтая; и с такими и подобными криками начали выталкивать инородцев. На этот раз, к счастью, инородцев пришло не много, а то дело могло бы кончиться весьма печально. Зачинщиками оказались члены попечительства, которые затем, образовав явно враждебный мне кружок, перестали приходить на собрания. Но пастырскими мерами, с предосторожностями, Бог помог мне успокоить прихожан, из которых только несколько человек были недовольны мной, приписывая мне неудачи земельных притязаний их к инородцам, а остальные держались в стороне. Зачинщики беспорядков приходили ко мне с повинной и были прощены. Но тут вмешалась в дело полиция. Пристав и урядник, ходя по домам крестьян и пьянствуя, начали побуждать их писать на меня жалобы и сами составляли протоколы. Подали жалобу четыре члена попечительства, от имени попечительства, обвиняя меня: «он-де назвал нас „кружком“ и во время проповеди со святого амвона бил себя в грудь и угрожал пальцем», а церковный староста Оходов, самый деятельный работник по возбуждению против меня прихода, жаловался, что я будто назвал его в церкви собакой, «двоедушником и лицемером». По всем этим кляузам предстоят теперь бесконечные следственные дела.

Таковы были настроения и отношения местных православных русских людей к миссионеру и инородцам. Но что учиняют пришлые элементы, раскольники, выходцы из ближайших волостей, которые, распродав выгодно свою домашность и, побросав свои принятые земельные участки, явились в этот угол Алтая с целью вновь устроиться здесь на счёт калмыцких земель и обстроиться, благодаря изобилию и близости лесов, – трудно и перечислить: жалобами калмыков на притеснения, избиения, убийства, отравления скота, поджоги и насилия крестьян переполнены все судебные места в крае. Атакуемыми подобным образом урочищами являются миссионерские селения Ильинское и Барагаш, (отделившиеся в самостоятельный стан), а также Маты и Карагол здешнего отделения. В последнее урочище наехали переселенцы из Ковенской губернии, старообрядцы. В минувшем 1908 г., при попытках их выдворения полицейскими мерами ковенцы оказали вооружённое сопротивление, причём оказалось 6 чел. более или менее тяжело раненных калмыков и столько же крестьян, получивших ушибы и поранения во время схватки. Крестьян, оборонявшихся, было 9 человек, а калмыков и полицейских под начальством урядника около 150 чел.; но калмыки, по своей кротости, не воспользовались таким своим численным перевесом, чтобы, пользуясь случаем, отомстить своим притеснителям.

Новокрещёные, которых в этом засёлке было 12 дворов, вытеснены из Каракола путём грабежей, угона скота и избиений, юрты их опаханы кругом; поскотины (загоны для скота) инородцев разрушаются, хлеб, посеянный ими, истаптывается, земли обработанные захватываются и распахиваются; лес, приготовленный для молитвенного дома, раскольниками увезён к себе на дома; крест, поставленный в основание молитвенного дома, кругом опахан и обсеян хлебом⁵¹. Нет инородцам ниоткуда помощи и защиты. Следует заметить, что ковенцы в захватах чужой собственности не довольствуются одними инородцами, они обижают и крестьян соседних, – например, Ч. Ануйцев. Таким образом, карагольские инородцы, у которых значительную часть земель отрезали для черно-ануйцев, теперь окружены раскольниками, и если последние будут устроены, то начатый трудами миссии культурный засёлок должен прекратить своё существование. Необходимо миссии отстоять свои труды и достояние инородцев.

Новокрещёные и язычники вытеснены совершенно с рр. Малой и Большой Марчаты, которые отмежевали мотинским крестьянам, заселившимся, с вытеснением новокрещёных в их засёлке. Последним отрезана до половины также речка Мота вверх, так что новокрещёные, которых в Усть-Моте проживало посёлком назад тому 10 лет, 30 дворов, оттеснены в вершину этой речки. Но и здесь не оставили их в покое: вновь наехавшие в Моты крестьяне возбудили уже ходатайство об отводе им здесь участка и частью уже самовольно заселились здесь.

Вообще, новокрещёные Черно-Ануйского отделения в высшей степени стеснены и удручены земельными захватами и насилиями крестьян. И такое их жалкое положение служит для язычников и их властей предлогом постоянных язвительных насмешек и укоризн, каковые приходится нередко слышать и миссионеру при проповеди им слова спасения.

– Какую пользу получили вы от крещения? – говорят язычники крещёным. – Где ваши селения, церкви и школы? Где ваша сила, абы-стары, – обращаясь к нам говорят, – что не можете защитить теперь своих крещёных? Всё равно: ваш Бог не спасает вас, не спасёт и нас; «темей-ле» (т. е., напрасно крестились).

Приходится слышать многое и горше этого. Один новокрещёный отступник (кажется, по имени Сазан), перекочевавший из Усть-Кана в калмыцкие стойбища, (рассказывал о. М. Абышкин) поместил в юрте у себя рядом с бурханами икону Спасителя. На вопрос миссионера, зачем вместе с иконой поместил бурханов, инородец отвечал: «Прежде я молился чалуларам, потом сказали: надо молиться вот этим Богам (иконам), и я молился, но стало худо; теперь молюсь бурханам, – не лучше ли будет; но молюсь и иконам – всё равно, один Бог». В этом безыскусственном мышлении выражается всё несложное миропонимание калмыков, объясняющее их теперешние религиозные искания. Крещёная вера страшит, камланье не удовлетворяет, – надо искать новую веру, именно ту, которой держались Ойроты в своё время, тогда, когда им было хорошо. Вот смысл появления бурханизма среди калмыков. В отчёте о проповеднической дружине 1908 г. сказано верно, что сильнее ударились в бурханизм те из калмыков, которые более испытали несправедливостей со стороны крестьян или чиновников. Искание выхода из тяжёлого положения, но искание наугад, наощупь, по памяти – вот что представляет из себя Четь-Челпановское религиозное движение на Алтае, вызванное не Японской войной, как утверждают многие, а производившимся в это время землеустройством, с его удручающими для калмыков последствиями. Можно было бы думать, что теперь, после издания Высочайшего Манифеста 17 окт. 1905 г., т. е. с введением правового порядка в Государстве, всякого рода насилия над слабыми, некультурными, покровительствуемыми законом инородцами, отойдут в область преданий, или, по крайней мере, будут явлениями исключительными, но, увы, действительность совершенно разбивает эти надежды. Поэтому нашим властям, ведающим инородцев, или имеющим с ними дело, не лишне бы помнить, наряду с Манифестом 17 октября и Манифест Великой Матери Отечества Императрицы Екатерины II от 13 июня 1713 года, относительно переписи инородцев в Сибири, в котором Она объявляла: «Монаршим Нашим словом обнадёживаем, что не только все подвластные подданные наши ясачные, равным образом и впредь в Империю Нашу и в подданство приходящие, содержаны будут в желаемом спокойствии, почему Мы всем Нашим верноподданным повелеваем с оными ясачными обходиться ласково, показывая им всякое доброхотство и не чиня им не только каких-либо притеснений, обид, грабительства, но ниже малейших убытков, если же кто засим Нашим Монаршим повелением дерзнёт чинить ясачным народам Нашим грабительство и разорения, а от ясачных в учреждённых от Нас правительствах принесены будут Нам на кого во взятках и в прочем тому подобном жалобы, то повелеваем наистрожайше следовать и с виновными поступать по законам, а обидимых по справедливости защищать без промедления малейшего времени, о чём сей Наш Манифест по всей Сибирской губернии публиковать во всенародное сведение»⁵².

(Заметки из приходской жизни сельского священника Якутской епархии)

(Продолжение)

12 апреля. Воскресенье. Вчера вечером служили всенощное бдение и сегодня утром только что вышли в церковь для совершения литургии, как явился новый человек от больной из Кюкяйского наслега. В виду экстренности случая, мы оставили совершение литургии, собрались и сейчас же выехали к больной. Было тепло. Снег во многих местах стаял. Возвышенные и открытые места почернели. Коренья деревьев и кочки совершенно оголены. Неровность дороги, всевозможные изгибы, покатости и бугорки её делали езду в санях крайне затруднительной и неприятной... После долгой и затруднительной езды, мы, наконец, достигли дома больной женщины. Присутствовавших здесь было много. Домашние встретили нас очень радушно. Они, в ожидании нас, наготовили жареных «аладьев», – кушанье праздничное. Самовар нетерпеливо шумел от пара... Но мы поспешили сперва приступить к напутствованию больной. Последняя – старая женщина, жена домохозяина, поддерживаемая домашними, пришла из-за перегородки в переднее помещение дома и села на стул против стола, на котором была разложена церковная треба. Начали таинство. Больная и все присутствовавшие молились с усердием. Это было особенное молитвенное настроение, особенный подъём религиозного духа. В нём все соединились в одну верующую братскую семью и исчерпывали радость взаимного духовного общения... Окончили таинство. Больная получила благословение и, удовлетворённая полученным духовным утешением, возблагодарив Бога, тихо ушла на свой одр.

Во время чаепития домашние спросили меня, между прочим, о том, какое значение имеют для умерших поставляемые над могилами их памятники и нельзя ли будет для их больной приготовить в настоящее время такой памятник, так как последняя полагает в этом своё спасение и желает устроить именно теперь, ещё при жизни своей. Вопрос этот был, так сказать, общий; он не раз задавался мне со стороны и многих других инородцев и проистекал в сущности из приверженности их вообще к внешности, видимости и обрядности. Я сказал, что памятники эти сами по себе прямого значения для умерших не имеют, так как последние не нуждаются в загробном мире ни в чём вещественном или материальном. Они (памятники) имеют значение скорее для остающихся живых людей, как напоминание о близких и дорогих им людях, как знак местонахождения праха последних и т. д. Конечно, памятники эти могут иметь значение и для умерших, но постольку, поскольку они вызывают молитвенное воспоминание о них со стороны остающихся живых людей. Поэтому, заключил я, дороги в устраиваемых надмогильных памятниках не внешний их вид или качество материала, а самый, так сказать, их вызов или побуждение к появлению в живых людях высших религиозных мыслей и чувств, т. е. молитв за погребённых под ними умерших людей. Относительно времени устройства памятников я сказал, что это безразлично: можно устраивать их и заблаговременно, при жизни тех, кому они предназначаются.

13 апреля. Ездили в Кюкяйский наслег для отпевания инородца Стефана Иовлева, 45 лет, умершего от чахотки, с полным христианским напутствием. Дорога скверная. Езда по-прежнему мучительная.

Болезнь чахотка – это самая распространённая здесь болезнь. Против неё нет здесь никакой помощи. Напротив, экономические и бытовые условия жизни якутов более чем благоприятствуют распространению этой болезни. Нечистота и вообще негигиеничности домашней обстановки, плохое питание, ранняя женитьба, непосильность многих работ и пр., – всё это хоть кого сломит. Поэтому чахотка свила среди здешнего населения себе прочное гнездо и составляет ужасный бич, беспощадно захватывающий в ряды своих жертв многих людей, без различия пола и возраста, звания и состояния...

Сегодня совершили при церкви заочное ещё одно отпевание младенца Кангаласского наслега – Марии, 2-х лет, умершей от воспаления лёгких и погребённой с месяц тому назад.

17 апреля. Только что вечером, после ужина, легли спать, как постучался в дверь якут, приехавший спешно от больной из Нерюктяйского наслега. Болеет инородка Евдокия Григорьева от родов...

Ужасно беспомощно в отношении подобного рода болезней здешнее население. Не раз говорилось и писалось о том, как в целом здешнем округе нет ни одной специалистки-акушерки, не раз заявлялось об этом по начальству, не раз выражались просьбы о назначении по улусам хоть по одной акушерке. И по сие время нет никаких результатов. А население гибнет в невежестве и беспомощности. Обычно употребляемые самими инородцами при родах средства большей частью суеверно-варварского характера: они служат скорее во вред родильницам, чем на пользу. Нам, сельским священникам, приходится постоянно сталкиваться с подобного рода явлениями, встречающимися при женских родах, и испытывать от них часто потрясающие душу впечатления...

Когда мы приехали среди ночи к упомянутой больной, последняя лежала почти без сознания, ослабленная, измученная. Потом, немного погодя, она пришла в сознание, стала стонать, биться и метаться... Было жутко в этом доме. Домашние не знали, что делать. Сказали, что надо лекарство. Но какое лекарство может помочь ей теперь? Она страдает последом уже пятые сутки... Какая может быть теперь надежда на спасение её жизни? Бедная, какая она жалкая! За что ей такая участь?

– Батюшка, помоги мне, на тебя вся надежда, – вопит бедная страдалица, обращаясь ко мне.

Но что я в состоянии был теперь сделать ей, при всём моём желании помочь?

– Проси Бога, на Него надейся, – только говорю я.

– Помолись за меня! – слабо, отрывисто говорит тогда больная.

Мы молимся, падаем ниц, просим, умоляем... Умом и сердцем возносимся к Богу, от которого зависит вся наша жизнь, каждый волосок на нашей голове. Долго усердно молимся...

– Слава Богу, сподобилась! – восклицает радостно больная, после причащения Св. Таин.

– Слава Богу! – восклицаем присутствовавшие и мы.

Какая радость, какое облегчение от водворившегося, наконец, мира в душах наших!..

18 апреля. Ездили в Тюбяйско-Жарханский наслег для отпетия инородца Михаила Иванова, 76 лет, умершего от катара желудка. Он был напутствован нами 7 сего апреля. Дорога скверная.

В этот же день совершали при церкви заочное отпетие младенцев Тюбяйского наслега – Иулиании 1 л. и Николая 3 л., умерших от колотья и погребённых с месяц тому назад.

20 апреля. Вечером повезли нас к инородцу, Тюб.-Жарханского наслега Василию Иванову. Сын той вдовы, что мы недавно напутствовали (2 апр.), а потом отпевали (7 апр.). После смерти матери в скорости же он заболел инфлюацией, а затем получил воспаление лёгких. Бедный, болел как тяжко! Всё время беспрерывно стонал и метался на постели... В доме его никого нет, кроме жены, которая одна ухаживает и за больным, и следит за хозяйством. У бедных якутов вообще не бывает прислуги. Заболит один из членов семьи, случается неописуемое горе...

Мы понапутствовали. Парень остался от нас в слезах.

22 апреля. Совершили при церкви заочное отпетие младенца Кюкяйского наслега, Дмитрия 2-х л., умершего от колотья и погребённого с полмесяца тому назад.

Днём ездили в Кюкяйский наслег и отпевали инородку Анастасию Давидову, 30 лет, умершую от родов без христианского напутствия. Это опять жертва отсутствия здесь медицинской помощи! Не так давно мы были проездом в её доме. Она, молодая, жизнерадостная, ходила по дому и счастливо управляла своим хозяйством. А теперь, так скоро и непредвиденно лежит она бездыханно в гробу! Какое грустное и тяжёлое впечатление производит теперь вся обстановка её дома! Как жалки её дети – некоторые из них ещё так малы! Как жалок её муж! Всё это случилось так скоро, так неожиданно и так неподготовленно. Жестокая болезнь сразу сокрушила свою жертву, не дала никому ни одуматься, ни опомниться. Не успели послать даже за священником...

23 апреля. Сегодня у нас престольный праздник. Только что окончили литургию и пришли домой, как встретил нас ожидавший здесь якут от больной из Тюбяйского наслега. Напились чаю и выехали. По дороге переехали реку. Через три часа мучительной езды прибыли в дом одной больной старухи. Последняя тяжко болела воспалением лёгких, сопровождающимся сильным колотьём в левом боку. Стоны были сильные. Мы напутствовали.

Здесь мы узнали, что неподалёку отсюда недавно умерли три человека также от воспаления лёгких, и один из них умер, прохворав всего лишь полтора дня. Даже не успели послать за священником...

По соседству здесь весьма многие болят в лихорадке и инфлюэнции. Лечиться нечем и неоткуда. Местный врач, проживающий отсюда в 100 вёрстах, по дальности расстояния не может оказать никому никакой помощи. И, несмотря на то, что каждую весну случается здесь повальное заболевание инородцев в лихорадке, ни врач, ни фельдшер никогда не запасаются хиной в достаточном количестве и, таким образом, никогда не удовлетворяют ею больных инородцев. Последние редко и то, конечно, с большими хлопотами достают её скорее у частных лиц, чем у врачей.

Лихорадка, свирепствуя здесь почти во всякое время года, особенно вредит инородцам в летнее страдное время, когда каждый час, каждая минута дороги рабочим. Она жестоко мучит в это время свои жертвы, принуждая последних бросать нужные полевые работы и обрекать себя на праздное и мучительное лежание...

24 апреля. Ездили отпевать инородца Тюб.-Жархапского наслега Василия Иванова, 30 лет, умершего от воспаления лёгких. Он напутствован нами недавно (20 апр.). Жена покойного плачет, малые дети грустны, хотя, видимо, ясно ещё не сознают совершившегося факта... В этом доме в короткий период времени нам пришлось быть до четырёх раз: сперва для напутствования, потом отпевания старушки вдовы – матери настоящего покойника, после того для напутствования и, вот, теперь для отпевания последнего.

Похоронив покойного, мы выехали и по зову по пути заехали к больному инородцу того же наслега Николаю Андрееву. Последний, бедный слепой якут, полуобнажённый, лежал на нарах перед камином. Был болен в чахотке. При входе нашем, он привстал и получил благословение. Мы напутствовали обычно полным христианским напутствием.

Отсюда нас увезли ещё к одной больной. Болела жена инородца Тита Дмитриева, молодая женщина, в чахотке. В первый раз мы её видели не так давно (2 апр.) в доме вдовы Дарии Дорофеевой и тогда её причащали. Теперь она совершенно ослабла, лицо её было иссохшее, смертельно-бледное, глаза тусклые... Час смерти близился. Жаль было смотреть на неё, на её страдания...

Она также понапутствовалась полным христианским напутствием.

Мы выехали. Я думал о жизни, о том, как она печальна! Сколько в ней безутешных слёз, сколько горя и страданий! Сколько томлений и терзаний от беспросветной тьмы! Сколько жертв от беспощадных и незримых окружающих стихий!..

(Окончание следует)

(Очерки и заметки)

От последнего чума до Обдорска оставалось около сорока вёрст. Самоеды сокрушались, что им придётся сделать этот большой перегон без смены оленей, так как впереди не предвиделось больше никаких чумов. Правда, для них, как кочевников, эти 40 вёрст ничего не значили, если бы их призывали дела в столицу самоедского царства – Обдорск. Для них ничего не значат и сто, и двести вёрст для самых пустяковых потребностей, например, ради четверти ведра водки. Но они накануне вернулись из Обдорска, прожив в нём чуть не трое суток и пропив все вырученные от продажи шкурок дикого зверя деньги. В Обдорске им нечего было делать. Ехать туда без всякого товара и без копейки денег – ехать попусту. Они уже успели побывать в домах всех своих друзей и даже завести много знакомств новых. Они уже надоели своим друзьям и знакомым до того, что многократно выпроваживались из дверей домов и выгонялись из дворов на улицу. Раза два за чрезмерную назойливость к торгующим им попало порядком. Из дома одного зырянина они были вышвырнуты с такой силой, что, минут десять, лёжа на снегу, не могли очухаться. А у русского друга их попросту поколотили. Ходили они жаловаться, но не нашли управы. Их и выгоняли, и били без свидетелей; самим же им мало было веры, уж в очень нетрезвом находились состоянии.

Что теперь мы будем в Обдорске делать? в сотый раз задавали они друг другу вопросы. Куда пойдём, что купим? Я сидел на корточках в чуме около костра за чаем и рассеянно слушал эти переговоры своих двух ямщиков, у которых ещё до сих пор не вышел из головы хмель. Вся эта история так обычна у нас. Чуть не с каждым бывающим в Обдорске самоедом она повторяется только с незначительными вариациями. А самоеды не унимались своими думами вслух. Пойти в Обдорск к этому? У него пять раз побывал. Пойти к тому? Опасно из-за долга. Как явиться, хотя без одной песцовой шкуры. Три года не платил ему денег.

– А много ты ему должен? – спросил я.

– Ерам, – последовал ответ, – не знаю.

– Как же так, долг имеешь, а количество его не знаешь? На тебя твой кредитор может насчитать лишние деньги. Свои долги помнить следует.

Самоед промолчал. Его товарищ бесцельно смотрел вверх чума, куда, будто не хотя, медленно подымался дым из пылавшего ярким пламенем костра. Воцарилось минут на пять общее молчание. Всё о чём-то думали. Я же о том, чтобы скорее добраться до своего жилища. Трёхнедельное путешествие меня сильно утомило. Частые заезды в чумы кочевников самоедов, прокоптелые и грязные, опротивели. Крепкий всё время 30° мороз, на котором приходилось дышать и днём, и ночью, сделался несносен. Меня перестали волновать даже дивные виды тундры зимою, всегда производившие неотразимое впечатление. Все мысли мои теперь вращались на Обдорске, в который самоеды неохотно собирались ехать. Будут медленно везти, думал я. Делать им там нечего. А до моего желания скорее попасть к себе им ещё меньше дела. Торопить их сборами я не хотел. Это могло раздражить их. Они могли нарочно начать тогда медлить. В этом случае гораздо лучше выжидать молча, не подавая виду, что спешишь. Как бы в подтверждение этого решения я вспомнил курьёзный случай с одним из Тобольских губернаторов, который прозябши на жестоком январском морозе, начал подгонять своего ямщика-остяка. «Вези скорее, поторапливайся», – несколько раз раздражённо сказал он остяку. Остяк, приостановив оленей и обернувшись в сторону губернатора, с обычным у северян спокойствием ответил: «погоняй скорее? куда твоё благородие спешишь? Доедем. Погоняй скорее? Десятский ревёт – погоняй скорее – потому боится стражника. Стражник ревёт – погоняй – боится заседателя. Заседатель ревёт – боится исправника. Исправник ревёт – погоняй, погоняй – потому твоего благородия боится. А ты какого лешака боишься? Доедем...» И обернувшись к оленям, пустил их лёгкой рысцой, бормоча: «Погоняй скорее? Ладно, доедем. Не реви напрасно».

В это время разговор самоедов привлёк моё внимание. Жена одного из ямщиков напомнила мужу, что в эту зиму они не отвозили оленьих рогов к находящемуся в 20 приблизительно вёрстах от Обдорска, по зимней самоедской дороге, ручью, прозываемому Хоронэуподы⁵⁵. Надо свезти, ответил ей муж. Я тотчас же начал расспрашивать самоедов о причинах установившегося у них обычая свозить оленьи рога в одно место, в одну кучу, при проездах всегда привлекавшую моё внимание. Самоеды рассказать сначала отказались и только после продолжительных упрашиваний сообщили интересную легенду. Много, – много, рассказывал самоед, прошло с тех пор над землёй лун, как самоеды воевали с остяками. В Обдорской земле тогда ещё не было ни зырян, ни русских. Остяки выходили для войны с самоедами к большому сору, именуемому Вангада⁵⁶. Благополучно оканчивая битву, остяки относили головы побеждённых самоедов к ручью Хоронэуподы и, как свои трофеи, втыкали их здесь на колья. Впоследствии самоеды стали приносить здесь жертвы, или просто при проездах из тундры в Обдорск оставлять оленьи головы с рогами.

Я спросил объяснения значения с религиозной языческой точки зрения этого обычая.

В честь церкви, – последовал неожиданный ответ.

Которой? – Деревянной; т. е. миссионерской.

Почему? – Она видна с рогов.

Этот короткий и простой рассказ самоеда навёл меня на массу размышлений. Самоеды ушли ловить оленей, чтобы ехать в Обдорск, а я, сидя у потухавшего костра, стал думать. Загнанные более многочисленным и сильным остяцким племенем на крайний север, самоеды не хотели мириться со своим положением. Они двигались в незапамятные времена на остяцкий Обдорск, чтобы отвоевать себе отнятые у них остяками земли с богатой рыбой рекой Обью. Они бились с остяками и, поражаемые ими при соре Вангада, оставляли убитых своих товарищей на дикое поругание победителей. После заключавшегося мира родственники направлялись к ручью Хоронэуподы, где слагались головы их отцов и братьев, чтобы помолиться за них и принести душам их дары бедной природы севера – оленей, – всё, чем могли они почтить их, высказать любовь к ним, засвидетельствовать память к почившим в бой товарищам. Прошли столетия, а обагрённое самоедской кровью место при ручье Хоронэуподы не забылось. Оно стало целой горой из костей жертвенных оленей. Стало памятником, выросшим из любви к предкам, защищавшим свою свободу от остяцкого притеснения. Сделалось священным и святым. С горы костей видна Обдорская миссионерская церковь – святыня инородцев Обдорского края. Они стали привозить в её честь головы с рогами своих кормильцев-оленей. Но почему у самоедов такое расположение к храму миссии в Обдорске? У многих ещё на памяти, что 14 января 1841 года самоеды хотели сжечь эту церковь в связи с истреблением русского населения в Обдорске. Эта церковь стоит на месте древнего знаменитого языческого капища, бывшего оплотом древней веры остяков и самоедов. Для них священно самое место миссионерской церкви, священна и церковь, стоящая на святом месте. Священна и потому, что с места рогов виден крест её колокольни – символ видимости самой священной горы. Годов 20 тому назад самоеды, обходя эту церковь кругом, бросали на её крышу и в её ограде мелкие серебряные деньги. Теперь этот обычай вышел из употребления. В 1899 году в Новый год во время литургии, пользуясь отсутствием вне церкви публики, самоеды числом около 15 человек в самом Обдорске вблизи церкви принесли в жертву оленя. Я не могу забыть ответа их на вопрос: зачем они это сделали?

– В честь церкви.

– Этого делать нельзя, – сказал я. – Предупредите и других своих знакомых.

С тех пор попыток новых жертвоприношений не было. Зато рога оленьи при ручье Хоронэуподы беспрепятственно складываются каждым самоедом в честь церкви. Не в честь ли их священного мыса, на котором стоит церковь?..

– Олени готовы, – гнусавым голосом прервал нить моих размышлений самоед.

Я быстро приподнялся и перешёл на свою нарту для дальнейшего пути. Ещё было темно. Маленькая северная звезда слабо мерцала на черном почти небе. Луны не было. Мороз жёг лицо и пронизывал сквозь малицу⁵⁷ грудь и спину. Я быстро надел поверх малицы гусь⁵⁸ и, сказав самоеду, что готов ехать, удобно уселся в своих санях. Заскрипели полозья по крепкому снежному покрову земли, глухо затопали копыта оленей...

Мы ехали по открытому месту. Темнота безлунной ночи не позволяла видеть далеко вперёд. Мне дремать не хотелось, я ещё находился под впечатлением недавних дум. Я начал смотреть на полоз своей нарты, на снег, по гладкой поверхности которого ровно бежали олени. И чем дольше я смотрел на полоз скользивших по белому снегу саней, мне сильнее начало представляться, что они стоят на месте. Глухой, изредка скрипучий топот оленей казаться топотом без движения вперёд. Неподвижно сидевшая впереди меня фигура ямщика-самоеда, одетого в белый пушистый гусь – уснувшей. Не скоро доберусь до конца пути. Хотя бы начался рассвет. Всё веселее, когда глаз может видеть ширь необъятной тундры, ранним утром всегда почти пасмурной и грозной. Но рассвет долгое время не начинался. Олени, казалось, без устали топчутся на месте, нарта томительно скрипит и стонет, не подвигаясь ни вперёд, ни обратно. Самоед – погрузившимся в нирвану. Кругом полумогильный мрак, давящий, убивающий мысль, притупляющий чувство. Я давно уже перестал размышлять об оленьих головах с рогами у ручья Хоронэуподы. Мне начали казаться эти думы мелкими и незаслуживающими никакого внимания. И они стали стушёвываться в сознании и расплываться в окружающей обстановке. Так по крайней мере мне чувствовалось. И скоро скрипящие, подобно плачу, на месте сани и монотонно топчущиеся будто в заколдованном кругу олени и будто замёрзший ямщик и я с ними, утративший полет мысли, слились в густой темноте северной безлунной ночи... Откинувшись на спинку сиденья, я заснул. Во сне виделись воюющие самоеды и остяки, затем оленьи с ветвистыми рогами головы, сложенные в одну высокую-превысокую кучу...

Сильный толчок нарты, затем крутой поворот её влево, и я проснулся, делая удивительное сальто-мортале в воздухе, впрочем, благодаря надетых на мне талицы и гуся, окончившееся благополучно.

– Сор Вангада! – с весёлым смехом сообщили мне самоеды, а я стоял растерянный, не отдающий себе отчёта в случившемся...

Заразительный хохот надо мной самоедов скоро привёл меня в себя, и я начал от души вторить им, к великому их удовольствию. Один из самоедов палочкой обчистил с моего гуся снег, а другой участливо спросил, не ушибся ли я при падении. Не отвечая на вопрос второго самоеда, я рассмеялся. Этот смех был для него гораздо убедительнее всяких уверений. Довольные мной самоеды хотели было ехать дальше. Я удержал их, говоря: друзья, вы сообщали мне, что при этом соре, называемом Вангада, в старину при ваших прапрадедах дрались отчичи ваши с остяками. Тут вы были побеждаемы многочисленным остяцким племенем. Отсюда головы умерших соотчичей ваших относились к ручью Хоронэуподы, как трофеи победителей. Сор Вангада должен быть памятен вам, как правнукам почивших на поле брани. Он многое должен говорить вашему сердцу. Какие чувства вы испытываете, стоя на этом памятном всем самоедам месте?

Самоеды меня не поняли. Я постарался объяснить свои мысли проще. Следовало прежнее молчание. Я снова начал объяснять самоедам свои мысли, стараясь так или иначе заставить их понять свои вопросы. Сделать этого не удалось. Ответ получался один: дрались наши, были побеждаемы и только. Я с грустью окинул взором исторический, но ни в одной истории не зарегистрированный, сорт Вангада, и приказал ехать дальше. Самоеды быстро поуселись на нарты и покатили вперёд, должно быть, недоумевая о чувствах, состояние которых я пытался у них выведать.

Олени или бежали быстрее прежнего, или мне казался таким их бег теперь. Может быть, последнее было вернее. Я сидел на нарте грустный и огорчённый. Мне так тяжело было непонимание меня самоедами и их полное безучастие к давним трагедиям жизни их предков. Меня стало тянуть к ручью Хоронэуподы. Там, куда они везли рога оленьи, они будут иными, – думал я. Там, где истекали кровью головы их предков, они будут откровеннее, – думалось мне. Там, казалось, заговорит у них сердце, чувствительность которого так притуплена полярной природой, в корне посекающей альтруизм, и дающей всё возможное к развитию самого грубого и чувственного эгоизма. Переполненный этими мыслями я ехал дальше по пути к знаменитому ручью. Взволнованный, я не замечал времени, – начавшие разнообразиться ландшафты при свете зимнего полярного дня ещё больше повышали моё волнение. Я не обращал внимания на ухабистость близкой к Обдорску дороги, избитой русскими дровнями колонистов-дровосеков. Все перекаты, толчки, самые неожиданные наклонения нарты из стороны в сторону, грозившие её опрокинуть, меня не занимали. Я забыл даже о цели своего нынешнего путешествия – Обдорске, о котором денно и нощно думал в последние дни. Мне хотелось одного: попасть к горе оленьих рогов. Обойти её со всех сторон, измерить, хотя на глазомер, её основание, высоту, формы... Видеть самоедов, полагающих у её подножия или вершины оленьи рога... Вглядеться в их постоянно тупые физиономии при этом, должно быть, воодушевляющем моменте... И я ехал, мысленно торопя самоедов, по опыту боясь высказать им своё желание вслух. Нарта, раскачиваясь из стороны в сторону, летела, а мне вопреки действительности казалось её движение медленным... Скорей бы... И это сбылось почти совершенно неожиданно. Мы выехали из мелкого, порубленного топорами обдорских обывателей леса на обширную поляну. Вдали показалось небольшое, ничем не выдающееся возвышение. На него вряд ли кто обратил бы внимание зимою. Но я его хорошо знал. Это возвышение – гора рогов кормильцев самоедов – оленей. Сюда почти каждый из них несёт свою жертву. Здесь в одном самом незначительном пункте группируются и мысли, и чувства кочевников-дикарей. Какие же их эти мысли и чувства, – мне предстояло сейчас узнать.

Возвышение ближе и ближе; вот совсем стало близко. Подъехали, и олени остановились. Самоеды соскочили со своих саней и подвязали к ним оленей. Взяли свои приношения – оленьи головы с чудными рогами и пошли к горе. Я, не спуская с них глаз, следовал за ними. Всякое замедление шага, каждый жест самоедов я старался запомнить и дать им объяснение. Но мне не пришлось видеть ни поклонений горе оленьих голов и ничего другого. Брошенные на гору, как попало оленьи головы, зацепившись рогами в одном месте, остановились, не нарушая своим видом общей картины, пересыпанной снегом жертвенной горы. Бросив оленьи головы, самоеды обошли кругом гору с северной её стороны на запад, затем, поднявшись на её вершину, осмотрелись во все стороны, перекинулись двумя-тремя самыми незначительными замечаниями, взглянули в сторону Обдорска и спрыгнули с горы по направлению к нему. Я сделал то же самое, но прыгая с горы, упал. Падение мне было смешно, но осмотр горы меня разочаровал. Вся засыпанная снегом она не представляла ничего интересного. Сверху её также ничего особенного не было видно. Я не заметил даже крестов обдорских церквей. Они куда-то исчезли. Обратившись к самоедам я спросил их: видали ли они с горы рогов церковь.

– Ямгу, – последовал ответ. – нет, не видали.

– Как же так? – спрашиваю.

– Ерам, не знаем.

Самоеды опять влезли на вершину горы, опять спрыгнули с неё в сторону Обдорска и, повторив это прыгание ещё несколько раз, весёлые и довольные пошли к своим нартам, чтобы ехать дальше. Энергично понукаемые длинными шестами своих хозяев, бодрые олени быстро неслись в Обдорск. Я, не спуская с горы глаз, смотрел на неё, начавшую постепенно теряться в сугробах обильно выпавшего в эту зиму снега. Наконец жертвенная гора исчезла вовсе из глаз. Впереди меня далеко на горизонте заискрились золотые кресты обдорских церквей. Только теперь после получасовой езды мы увидали то, что тщетно пытались видеть с горы рогов, подпрыгивая на её вершине. Отчего же в самом деле это произошло? Неужели самоеды обманывают друг друга, уверяя, что видят с жертвенной горы кресты мис. храма? Правда, старый храм был несколько лет тому назад разобран и взамен его выстроен новый. Но новый храм гораздо выше прежнего. Его кресты должны были быть ещё больше видимы с горы рогов, если только кресты старой упразднённой церкви действительно видны были с неё. Думая об этом, я нашёл разрешение этого вопроса внезапно, вспомнив, что годов 15 тому назад один из обдорских торговцев, получив от одной из-за граничных фирм предложение доставить какое-то громадное количество оленьих рогов, позарился воспользоваться этими самоедскими приношениями и долгое время по отходе кочевников от Обдорска в тундру свозил рога к себе. Конечно, он не продал рога, так как нужные для выделки клея они требуются свежие, а не лежалые Бог весть сколько времени под открытым небом. И увезённые во множестве рога с жертвенной горы долго валялись по обдорским улицам, растаскиваемые голодными собаками обывателей села.

Жертвенная гора при ручье Хоронэуподы уменьшилась размерами, самоеды перестали видеть с неё кресты миссионерской церкви... Не зная о причинах этого, они, по всей вероятности, уже успели сложить какое-либо фантастическое поверье для объяснения этого, без сомнения, странного для них явления. В сказание о жертвенной горе из оленьих рогов будет привнесён ещё один маловероятный рассказ, но полный таинственной чудодейственности. И с прежним, если ещё не с большим усердием дикие сыны тундры будут возобновлять этот памятник своей седой старины...

Мы ехали уже по Обдорску, сплошь занесённому снегом, в эту зимнюю пору шумному и оживлённому. Перед мной мелькали уютные и тёплые дома обывателей, показалось и моё жилище. Подъезжая к нему, я всё ещё думал о жертвенной горе, и самый вид моего дома не радовал меня так, как следовало ожидать по бывшему нетерпению у меня попасть скорее после долгого путешествия домой.

(Продолжение следует)

– Ломайские отшельники

– В самом сердце Азии находится дивное озеро Куку-нор, а посередине его таинственный остров Куйсу.

Остров Куйсу расположен почти посередине Куку-нора, несколько ближе к южному берегу.

Остров этот посетил недавно известный наш путешественник полковник Котлов со своими спутниками, переправившись на него на лодках.

Утром 1 сентября путники увидели шагах в полутораста от себя дым, тонкой струёй поднимавшийся из пещерного жилища. Зайдя в лодке и захватив там хадак и подарки, взятые на всякий случай, они отправились с визитом к невидимому ещё отшельнику. Приблизившись к пещере, они услышали голос монаха, отправлявшего утренние молитвы: «Омма-ни-па-дмэ-хум». Чтобы дать знать о своём приближении и намерении войти, С.С. Четыркин громко кашлянул; невидимый отшельник стал энергичнее молиться, голос его усилился, задрожал и стал обрываться; когда же товарищи вошли в пещеру, монах был в ужасе: вытянул физиономию, затрясся, расширил зрачки и, показывая на горло пальцем, скороговоркой твердил: «Тэр-занда, тэр-занда?» что значит: «Что делать, что делать?» Товарищи, насколько могли, успокаивали отшельника, заметавшегося по жилищу в целях угощения нежданных, негаданных гостей. Долгое время монах не мог прийти в себя, да вероятно и не пришёл бы, если бы товарищи не показали ему лодку, при виде которой отшельник улыбнулся, просиял и дал себе разумный отчёт, что имеет дело с обыкновенными людьми, а не с теми, которые наполняли его воображение...

Знакомство с остальными двумя отшельниками, обитателями острова, такими же, как и первый, тангутами-ламами, произошло более спокойным образом, так как они были уже осведомлены о прибытии русских на Куку-нор. Четыре дня прожили путешественники на острове Куйсу, знакомясь с бытом монахов. Ключей и источников на острове не имеется. Довольствуются отшельники и их скот дождевой водой, собираемой в специально устроенные углубления.

На Куйсу есть кумирия и молитвенные пещеры.

Главное занятие отшельников – систематическое отправление богослужения, переписывание молитв, приготовление многочисленных «цаца». Вне же этих занятий они возятся со скотом – баранами и козами, общее число которых простирается до ста пятидесяти голов. Каждый монах живёт в отдельной пещере с оградой для собственного стада. Животные пасутся все вместе, но при возвращении с пастьбы разделяются на три группы; причём каждая самостоятельно направляется к своему стойбищу. Лошадь – достояние общее.

У монахов сосредоточены большие запасы сухого творога (чюра), масла, топлива (аргаль). Отшельники питаются исключительно молочными продуктами, чем ежедневно любезно угощали и моих сотрудников.

В зимнее время отшельники разнообразят своё прозябание: сюда по льду приходят паломники; впрочем, ледяная поверхность Куку-нора не каждую зиму бывает доступна для передвижения из-за непрочности самого льда и образования многочисленных трещин.

(Окончание)

15. Подлесинская школа, прихода села Можарок, помещается в собственном доме. Помещение и классная мебель вполне удовлетворительны. Школой заведует священник Григорий Салмин. Учитель из чуваш местный крестьянин Пётр Макаров, на службе состоит 17-й год. Школьное дело знает хорошо и занимается усердно. По успехам школа одна из лучших чувашских школ Братства. Учащихся 31 м. и 14 д.

16. Индырчинская школа, прихода села Подгорных Тимяш, помещается на квартире, которая для значительного числа учащихся (54 м. и 12 д.) мала. Успехи преподавания по всем предметам программы очень хорошие. Особенное внимание уделено на церковное пение. Учитель Даниил Зайцев заслуживает похвалы.

17. Тенеевская церковь-школа. Здание построено на средства Братства, ещё крепкое, но слишком холодное. В прошлую зиму учитель Герасимов три месяца занимался на частной квартире, которую нанимал от себя. В Тенеевской школе три отделения. Такой порядок о. заведующим школой, священником села Гришина Евдокимом Петропавловским был допущен для большего привлечения в школу язычников, которые составляют ⅓ всех учащихся. Всего в школе обучалось 21 м. и 12 д., из них окончило курс 1 м. и 4 д. Успехи преподавания по Закону Божию оказались при ревизии во всех отделениях хорошими и соответствовали времени года. По-русски старшие читали правильно и бойко, но рассказывали прочитанное вяло, очевидно, упражнялись в этом недостаточно. Та же вялость замечена и в умственном счёте. Учителю Степану Герасимову рекомендовано упражнять учащихся почаще в русском разговорном языке и умственном счёте. Пение достаточно стройное.

18. Ямбулатовская школа имела достаточно поместительную квартиру, но мало светлую. Учащихся 33 м. и 8 д. В школе не хватало книг для русского чтения, вследствие этого успехи по русскому языку оказались малоудовлетворительными. Познания по Закону Божию и арифметике вполне соответствовали времени года. Тетради учеников чисты и письмо хорошее.

19. Ковалинская женская школа – помещается в собственном доме, просторном и светлом. Учениц в двух отделениях 51. Ответы их по всем предметам производили весьма хорошее впечатление. Христина Никитина усердная учительница.

20. Мусирминская женская школа – помещается в церковной сторожке. Всего учениц 29. По Закону Божию в школе занимался бесплатно местный священник Григорий Ермолаев; по остальным предметам псаломщик в сане диакона Косма Гавриилов, которые занятия вели неопустительно и школу в учебно-воспитательном отношении поставили на надлежащую высоту. Священник Григорий Ермолаев и псаломщик Косма Гавриилов, по моему мнению, заслуживают благодарности за свой безвозмездный труд.

21. Старо-Янситовская школа, прихода села Янцибулова, Чебоксарского уезда, помещается на частной квартире. Заведует школой священник Симеон Даниилов. Учительница из чувашей крестьянка Феодосия Тимофеева, имеет свидетельство на звание учительницы. Учащихся 36 м. и 13 д. По успехам школа в отчётном году самая лучшая.

22. Семёньчинская школа, прихода села Тюрлемы, помещается в собственном здании, которое слишком ветхо и требует капитального ремонта: нижние три венца и крыша совсем сгнили, пол местами проваливается. Деревня Семёньчино рядом с татарской деревней Карамышевой, отделяется от последней только оврагом. В школе кроме чуваш обучается несколько мальчиков татар, которые на занятия являются не всегда аккуратно, а потому в общем списке не числятся. В отчётном году для привлечения большего числа учениц в школе практиковалась под руководством учителя Григория Николаева крестьянская девица Евдокия Петрова, которая обучала учениц рукоделию, благодаря этому число их возросло до 30. Учеников было 29. Успехи по всем предметам были удовлетворительны, на русский язык обращено особое внимание, и ученики свободно передавали своими словами прочитанные статьи.

Расписание уроков и журнал для записи содержания данных уроков имеются во всех школах.

Выпускные экзамены произведены по назначению Совета Братства при 9 школах: Ишаковской в первом классе, Тенеевской, Мало-Русаковской, Мало-Меминской, Азбабской, Больше-Бикшихской и Старо-Янситовской под председательством наблюдателя, священника Михайлова; при Ново-Бурженерской и Кущелгинской под председательством священника села Кошелей Виктора Зайкова и при Ишаковской во втором классе под председательством попечителя школы благочинного, священника Афанасия Добросмыслова.

В чувашских школах Братства ежедневно совершались утренние и вечерние молитвы по порядку, изложенному в молитвеннике на чувашском языке.

В Св. Четыредесятницу все учащиеся во главе со своими учащими исполнили христианский долг исповеди и Св. Причастия. В воскресные и праздничные дни по возможности неопустительно посещали храм Божий и принимали участия в богослужении чтением и пением на клиросе.

Религиозно-нравственные чтения велись при всех школах по книгам на чувашском языке, изданным Переводческой Комиссией Православного Миссионерского Общества. Чтения эти по отзыву учителей особенно охотно посещались в тех школах, где учителя устраивали общие спевки. Накануне воскресных и праздничных дней посетителей на чтениях знакомили с содержанием дневного евангелия и апостола.

Кроме чтений, как было сказано выше, при некоторых школах устраивались миссионерские беседы учителями под руководством священников и самими священниками – как-то: о. Виктором Зайковым при Полево-Байбахтинской школе; о. Сергием Асакасинским при Ново-Бурженерской и о. Евдокимом Петропавловским при Тенеевской церкви-школе. Последний, кроме того, накануне воскресных дней неопустительно совершал всенощное бдение.

Всех черемисских школ в отчётном году было 17, считая в том числе и Уньжинскую центральную школу. Школы находились в двух уездах, а именно: в Царевококшайском 14 и Мамадышском 3. Между прочим, 2 из числа первых – Кужолкская и Шантунгинская находятся в приходе села Актаюж Козмодемьяновского уезда. Эти последние две школы содержались за счёт Царевококшайского уездного земства, а остальные 15 – за счёт Братства. Учащихся во всех черемисских школах в отчётном году было 305 мальчиков и 43 девочки, из них некрещёных 57 челов. Учителями черемисских школ состояли все окончившие курс в Уньжинской центральной школе.

Школы посещены о. наблюдателем в отчётном году все по одному разу.

За некоторыми исключениями учебно-воспитательное дело в черемисских школах поставлено было в отчётном году довольно удовлетворительно. Преподавание велось по программе Н.И. Ильминского. Лучшими по успехам обучения были школы: Карамасская, Шиинская, Яраморская, Ямбатырская и Варангушская. В этих школах положенное программой выполнено всё с хорошим успехом, и познания учащихся по всем предметам школьного курса вполне удовлетворительны.

Из всех школ слабее успехи были в школах Гришкинской и Мушеранской. Причиной неуспешности в этих школах послужило небрежное отношение к делу учащих – учителей и заведующих. Так заведующий Гришкинской школой священник Михайлов с октября месяца до 20 февраля посетил школу только один раз, а заведующий Мушеранской школой священник Никифоров не потрудился даже собрать учеников заведуемой им школы и представить их Преосвященному Председателю Совета Епископу Андрею при посещении им в ноябре месяце 1907 г. с. Мушерани. (О нерадивом отношении о. Никифорова к заведуемым им братским школам отмечалось, между прочим, – в отчёте о. Наблюдателя и за 1906/1907 год).

В отчётном году в 10 школах были произведены выпускные экзамены особо назначенными для каждой школы испытательными комиссиями. Окончило курс 31 челов.

В отчётном году в 16 вотских школах Братства св. Гурия учащихся обоего пола было 344 челов., из них 284 мальч. и 60 девочек. По народности учащиеся, за исключением 6-ти мальчиков русских, вотяки. По вероисповеданию – православных 210 мальч. и 48 дев. и язычников 74 мальч. и 12 девочек.

Успехи обучения по предметам школьного курса были в общем удовлетворительны, и недочёты в школьном обучении часто восполнялись религиозно-нравственным влиянием учителей на жителей деревни, в которых находятся школы.

Годичные экзамены в школах были произведены особо назначенными для каждой школы испытательными комиссиями в 7 школах, причём окончило курс 21 мальчик.

Ремесленных занятий в школе не было. Занятий по рукоделию также не велось в отчётном году, так как ни в одной школе не было на службе учительниц.

Как видно из представленных оо. Наблюдателями сведений за отчётный год о вверенных их наблюдению школах постановку учебно-воспитательного дела во всех братских школах, за некоторыми исключениями, можно признать вполне удовлетворительной. Во всех школах преподавание велось по программе Н.И. Ильминского.

Причиной неуспешности в некоторых школах является, главным образом, их материальная необеспеченность. Братство не располагает такими средствами, чтобы обеспечить свои школы вполне удовлетворительно, со всех сторон, что прежде всего отражается на внешней обстановке школ. Большинство школ помещается в наёмных квартирах, малопоместительных и малоудобных. Крайняя необеспеченность учащих Братских школ послужила главной причиной довольно частой смены учащих в отчётном году: что также не могло не отразиться на постановке учебного дела. Во многих братских школах чувствуется также недостаток в классной мебели, наглядных учебных пособиях и других школьных принадлежностях, необходимых для правильной постановки школьного дела. И Братство по недостатку материальных средств не всегда имеет возможность удовлетворять этим насущным нуждам школ.

Все школы Братства носили один общий характер, намеченный в Уставе Братства и созданный сорокалетней практикой, – все они преследовали миссионерско-просветительные и религиозно-нравственные задачи. Ввиду этих задач сфера их деятельности не ограничивалась только учащимися детьми, но простиралась и на взрослое поколение, на которое они оказывали влияние или через учащееся молодое поколение, или молитвенные собрания в школьных помещениях, или беседами учителей как в школе, так и в частных домах местных жителей в свободное от занятий время накануне воскресных и праздничных дней вечером и в самые эти дни утром. Часто и местные приходские священники приезжают накануне воскресных дней и во дни св. Четыредесятницы в школы и совершают в них вечернее богослужение и при этом ведут беседы с собравшимися инородцами. Постоянное, неуклонное в этом направлении воздействие на инородцев братских школ в течение нескольких лет имело своим следствием явное возвышение разных инородческих племён в религиозном отношении. Так, в тех инородческих приходах, где в силу бытовых условий – отдалённости от коренного магометанского населения и близости к русскому, а также продолжительной, разумно направленной просветительной деятельности по системе Н.И. Ильминского, нет следов магометанского влияния, инородцы – крещёные татары, вотяки, черемисы и чуваши проникнуты христианским сознанием и представляют общества христиан достаточно окрепших, чтобы не подпасть влиянию магометанской пропаганды в будущем. Эти инородцы-христиане пробуждают сознание, что культурно-просветительная работа по системе Н.И. Ильминского была не бесплодна. В тех же приходах, где не было в наличности вышеозначенных условий, магометанство свило себе прочное гнездо и, после Высочайшего Манифеста о свободе веры, стало действовать, совершенно игнорируя интересы господствующей религии, и отпадения в магометанство стали учащаться. Как видно из рассмотренных Советом Братства миссионерских дел, теперь есть даже такие отступнические селения, в которых осталось одно православное семейство во всём селе, напр., в Елышеве, или 8 семейств из 40 в Сатлыган-Ключе; в сёлах: Апазове, Старой Икшурме, Саврушах, Отарах – число отступников достигло половины и даже более всего числа дворов. Есть даже такие селения, в которых не осталось ни одного христианина, напр., Шемордан, Конисар, Азяки и др.

Магометанство в последнее время стремится распространить своё учение среди инородцев-язычников: вотяков, черемис, чуваш. В Мамадышском уезде татары-магометане успешно действуют среди вотяков-язычников, обращая их в ислам. Магометане в распространении ислама и татаризации инородцев Казанского края действуют решительно, без рассуждений о том – нужно или нет отатаривание, тогда как у нас идут нескончаемые споры на тему – нужно или нет обрусение инородцев, – они требуют от обращённых в ислам безусловного отречения от прежних верований и традиций, и инородцы-прозелиты утрачивают не только свои обычаи, но и язык и костюм и называют себя уже татарами-магометанами и даже отрекаются от своих единоплеменников. Отступники от православия крещёные татары, а также отатарившиеся инородцы по отношению к своим соплеменникам однодеревенцам христианам, по всеобщим отзывам, становятся дерзкими и ведут себя вызывающе. По словам священников и учителей, пропаганда ислама среди крещёных инородцев становится насильственной, и отступники, подстрекаемые татарами-магометанами, действуют сплоченно и потому безнаказанно, становятся всё более и более дерзкими в отношении к своим православным собратьям и притесняют их при каждом удобном случае, что, в силу необходимости – во избежание насилий и собственного самосохранения, заставляет православных инородцев переходить в ислам.

Крещёные татары в отступнических селениях боятся даже ходить ночью по улице; на сельских сходах отступники, при сельском старосте из отступников же, не дают им возможности говорить о своих правах без боязни быть избитыми, их притесняют при взыскании различных денежных сборов, требуя немедленной уплаты и проч. Очевидно, для ограждения прав крещёных инородцев в селениях с отступниками, требуется более внимательное отношение к положению их и даже защита их со стороны гражданской власти.

Не лучше обстоит дело и среди других инородцев, живущих среди своих отатарившихся единоплеменников и татар-магометан окружающих деревень. Татарские муллы теперь беспрепятственно приезжают в такие полухристианские, полуязыческие селения и открыто занимаются пропагандой магометанства, открывают без разрешения начальства школы и проч., одним словом – свободно хозяйничают в православных приходах, и приходские священники оказываются бессильными в борьбе с этим злом, так как местная администрация смотрит на это совершенно равнодушно.

Равнодушное отношение гражданской власти к обходу существующих законов (и ещё пока неотменённых) при постройке мечетей также крайне печально и нежелательно. Напр., по ст. 262 свод. закон., т. XII, часть 1, сказано: «построение мечетей допускается в таком только случае, если от построения мечети не может произойти соблазна в вере для живущих вместе с магометанами христиан и новокрещёных татар», между тем, в с. Верхних Отарах, Мамадышского уезда, по сообщению причта, мечеть построена в 30 саженях от церкви и даже с нарушением ст. 265, по которой мечети должны строиться «в расстоянии не менее 20 саж. от строений», а эта мечеть построена рядом с домами – на расстоянии не более 5 сажен. Кроме этого, при постройке мечетей, в обход 261 ст. законов, приписывается к мечети недостающее число прихожан из соседних татарских деревень, иногда даже за 15 вёрст. Так было это, по сообщению епархиального инородческого миссионера священника Багина, в деревне Нижней Руси, где приписаны татары деревни Сосновый Мыс к прихожанам-татарам этой деревни, если бы приписка эта не была фиктивной, пришлось бы, чтобы попасть в свою мечеть, проехать мимо трёх мечетей.

Всё вышесказанное свидетельствует о насущной и неотложной потребности в расширении инородческой миссии в епархии и самых напряженных усилий со стороны её деятелей.

В этих целях Его Высокопреосвященством, Высокопреосвященнейшим Никанором предложено было Духовной Консистории написать всем настоятелям церквей в епархии и их сотрудникам, чтобы они всячески усугубили свою проповедническую деятельность.

Председатель же Совета Братства и в то же самое время заведующий епархиальной инородческой миссией преосвященный Андрей в свою очередь совершил в отчётном году 2 миссионерских поездки, первую – в Царевококшайский уезд в сопровождении епархиального инородческого миссионера г. Коблова, вторую – в Мамадышский и Лаишевский уезды в сопровождении вновь назначенного на должность епархиального миссионера, за отказом г. Коблова, священника о. Багина. Слова назидания при объезде сел и деревень предлагались вниманию собравшегося народа при встречах в храме, и в деревенях на открытом воздухе, во время всенощных бдений и литургий, совершенных преосвященным во многих сёлах. Содержание бесед составляли изъяснения догмата о Пресвятой Троице, который чаще всего служит предметом нападок со стороны врагов христианства – магометан, о благодатных воздействиях Св. Духа на верующих, о искупительной для рода человеческого жертве Спасителя, о таинствах, о подражании подвигам св. апостолов и св. угодников Божиих, о христианском единении русских и крещёных инородцев, об устройстве жизни на христианских началах и проч. В с. Тавелях, Мамадышского уезда, было устроено довольно многолюдное собрание духовенства для обсуждения некоторых вопросов миссионерского характера. На собрании были не только священники, диаконы и псаломщики, но и учителя некоторых инородческих школ. Заседание этого съезда было начато речью преосвященного Андрея, в которой, по возможности, было выяснено положение инородческого дела в епархии и указано на великие опасности для церкви – со всех сторон и на необходимость всесторонней помощи церковному делу.

Между прочим, на этом съезде обсуждались следующие вопросы, проведение которых в жизнь приходов признано весьма желательным и полезным, как-то: о всемерном поднятии сознательной церковности, обрядовой стороны, как средств к охранению религиозного одушевления, о желательности открытия братских кружков, которые являются первым средством к развитию сознательной церковной жизни, о необходимости обратить внимание на материальную сторону жизни мирян (диаконы и их значение в первоначальной церкви), о необходимости объединения русских, знающих инородческие языки, в деле христианского просвещения инородцев, а равно и инородцев – в достаточной форме усвоивших христианское учение и вообще о мерах, могущих способствовать укреплению и развитию христианского сознания как в инородцах, так и в русских.

При обозрении инородческих школ Царевококшайского уезда преосвященным председателем Совета замечены были некоторые недостатки в преподавании Закона Божия и русского языка в этих школах.

По заслушании доклада о сем преосвященного председателя Совета в соединённом собрании Совета Братства и Епархиального Училищного Совета, было, между прочим, постановлено:

1) рекомендовать оо. законоучителям инородческих школ, чтобы при обучении детей Закону Божию в первые 2 года обучения преимущественное внимание обращалось ими на усвоение учащимися священно-исторических событий из жизни Спасителя и на разъяснение Его учения. При чём, при преподавании не должно руководиться буквальным изучением Св. Истории по существующим учебникам, в коих полное изложение Ветхо-Заветной истории обычно предшествует таковой же Нового Завета, а неуклонно следовать по данному вопросу указаниям программы Н.И. Ильминского для инородческих школ Восточной России и изучать Св. Историю Нового Завета, непременно делая нравственные выводы из каждого события.

2) Ввиду важности изучения русского языка в инородческих школах, рекомендовать учащим инородческих школ обращать особенное внимание на изучение русского языка по научении истинам христианской веры. Нужно разъяснять учащимся и их родителям, что без знания русского языка они навсегда будут отрезаны от жизни, будут лишены необходимых для жизни знаний и будут всегда испытывать горе материальной нужды и умственного убожества...

Епархиальным инородческим миссионером-священником С. Багиным, вступившим в отправление своих обязанностей с конца марта месяца 1908 г., совершены были, исключая поездку с преосвященным Андреем, 3 миссионерские поездки в уезды: Царевококшайский, Казанский, Чистопольский и Мамадышский. Поездки эти носили тот же характер, что и поездки преосвященного председателя Совета. Между прочим, в последнюю поездку в Мамадышский уезд (с 19 по 29 сентября) о. Багиным в деревне Нижней Руси была проведена беседа с учителями вотских школ Братства о преподавании предметов школьного обучения в инородческой школе и о ведении внешкольных бесед с взрослыми жителями инородческих селений.

Кроме указанных лиц, Советом Братства был неоднократно командирован в местности, заражённые отступническим движением, помощник епархиального инородческого миссионера иеромонах Иоанн. При его деятельном участии, между прочим, закончены постройкой церкви в сс. Апазове (временная); Казанского уезда, Янылях и Среднем Куморе, Мамадышского уезда⁵⁹. На постройку означенных церквей было изыскано о. Иоанном более 500 рублей.

В настоящем своём отчёте Совет Братства долгом своим почитает упомянуть о пожертвовании Братству почётной сестрой Братства княгинею А.Ф. Ухтомской принадлежащей ей в Мамадышском уезде при деревне Богдановке земли в количестве 108 десятин для устройства на ней крещено-татарской женской общины с храмом во имя Пресв. Богородицы, по благословению о. Иоанна Кронштадтского, – и с наименованием её «Покровской».

Будущая Покровская община своим влиянием на женскую часть инородческого населения как на более скрытую и инертную, на более деятельную и упорную в делах веры, и имеющую, в силу своего положения в семье, неотразимое влияние на воспитание детей, несомненно будет иметь важное миссионерско-просветительное значение.

Открытая при общине двухклассная женская школа для инородческих девочек из крещёных татарок и вотячек также будет деятельной помощницей общине в деле проведения христианских начал в малопросвещённую инородческую массу. Нельзя не заметить, что недостаточно внимательное отношение к обучению и христианскому воспитанию женской части инородческого населения, несомненно, составляет важный пробел в миссионерско-просветительных начинаниях у нас. У магометан этот пробел не наблюдается: они одновременно с открытием мужской школы считают обязательным открытие и женской школы, поэтому, как показывают наблюдения, женщины-татарки, как более свободные от работ, чем мужчины, являются самыми деятельными распространительницами ислама⁶⁰.

В заключение настоящего отчёта о своей деятельности Совет Братства Св. Гурия считает для себя священным долгом выразить чувство всеподданнейшего благодарения Государю Императору и Государыне Императрице Марии Феодоровне. От щедрот Их Императорских Величеств Казанская центральная крещено-татарская школа имела счастие и в отчётном году получить 500 рублей. А также выражает глубокую признательность всем учреждениям и лицам, содействовавшим процветанию школ Братства и потрудившимся на пользу Казанской миссии. Высокопреосвященнейшему покровителю Братства архиепископу Казанскому Никанору, пожертвовавшему на содержание школ Братства 700 р.; Казанскому губернскому земству, ассигновавшему 2.000 руб. на тот же предмет. Уездным Земствам: Чистопольскому, Мамадышскому, Цивильскому, Лаишевскому, Тетюшскому, Царевококшайскому и Свияжскому, ассигнующим средства и учебные пособия братским школам, почётной сестре Братства Княгине Антонине Феодоровне Ухтомской, пожертвовавшей Братству 108 десятин земли для устройства на ней крещено-татарской женской общины, духовенству Казанской епархии и вообще всем оказывающим содействие Братству в деле просвещения инородцев Казанского края.

За январь 1910 г.

(Продолжение следует)