Руководство для сельских пастырей
1915. Т. 3. № 37–52

Медленные удары знакомого колокола!.. Раньше они казались такими радостными, желанными; когда, бывало, весело переливаясь пред началом богослужения, они будили в душе ощущение какого-то необъятного счастья и заставляли забывать мелкие неудачи и невзгоды будничной жизни. Теперь же невыносимой грустью веет от них, и кажется, что эти печальные удары как бы силятся о чем-то поведать миру, раскрыть пред ним свое безысходное горе, для выражения которого не существует слов, которое можно только глубоко в сердце чувствовать и переживать! Да, в жизни человечества на земле произошло нечто страшное, небывалое: над миром промчался грандиозный вихрь смерти, сломивший миллионы цветущих молодых жизней; это он – жуткий и леденящий, коснулся своим краем нашего колокола и заставляет его не радоваться и ликовать, а мучительно скорбеть, стонать и жалобно сетовать!

Необычная обстановка вот уже год царит в стенах родной семинарии. Где раньше был слышен веселый юношеский смех; где раньше молодая, полная розовых надежд на будущее жизнь справляла свой весенний праздник, там теперь водворилась тревожная тишина, прерываемая изредка, вылетающими из операционной комнаты стонами. По коридорам скользят фигуры в больничных халатах. С кроватей на вас смотрят бледные исхудалые лица. Сколько страданий перенесли эти мученики за родную страну! Пуля вражья или меч заставили их покинуть ряды товарищей на поле брани. На носилках, на костылях, с перевязанными руками и головами входили они под этот кров. Усталые, измученные, с истекающими кровью ранами на теле, превозмогая нечеловеческими усилиями боль, они не издавали ни звука жалобы и молчаливо терпели. Поистине, великая «живая жертва» приносится теперь за Св. Русь, ради ее очищения, спасения и будущего величия. Скромные, но могучие духом русские герои, вечная вам слава!

Южнорусское голубое небо все по-прежнему прекрасно; все так же ласково и беззаботно играет своими лучами красное солнышко на золотых главах древнего Киева, окутанного зеленью и цветами. Высоко в воздухе резвятся птички. И на этом фоне ликующей жизни резким диссонансом, заставляющим больно сжиматься сердце, звучит печальный похоронный напев: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!» Из семинарской ограды выносят на кладбище останки героя. До ворот гроб провожают несколько фигур в больничных халатах с георгиевскими лентами на груди; они благоговейно крестятся, говорят последнее «прости» своему боевому товарищу и задумчиво смотрят вслед за удаляющимся шествием. Не слышно рыданий, не произносятся слова скорби и обычных утешений, и лишь вторящие погребальному пению удары колокола ярче всяких слов говорят о печали. Они, эти удары, медленные и тягущие, скорбно замирают один за другим. Вдруг, срывается с колокольни мощный удар всех колоколов вместе, и невольно чувствуется, что это есть как бы минутная вспышка протеста души человечества пред лицом того великого, страшного и непонятного, которое теперь охватило весь мир, пред лицом одной из роковых загадок жизни человечества на земле. Но вспышка прошла, и медленные заунывные удары опять говорят о безбрежной вечности, о покорности слабого существа пред проявлением воли Всемогущего Отца Небесного, держащего в деснице своей тайны бытия мирового.

Медленно движется по улицам скромное траурное шествие. Гроб безвестного мученика за родину провожают взгляды случайных прохожих. Вот стоит какая-то женщина, смотрит на гроб и вытирает платочком катящиеся из глаз слезы. Она не только не знала, но и не видела никогда покойного, а почему-то он близок и дорог ей, этот один из многих незаметных героев. Он погиб в борьбе за святое общее дело, он совершил подвиг, выше которого нет на земле, и русское благодарное и любящее сердце это чувствует!..

Братское кладбище. Как много здесь свежих могил с одинаковыми крестами! Длинные тесные и стройные ряды их невольно напоминают выстроившиеся друг за другом войсковые колонны. Не хочется верить, что они мертвы, а если на время и заснули сном смерти, то ведь наступит день, когда Сын Человеческий «во гласе архангелов и трубе Божией свидетель с небес», и лежащие здесь услышат глас Сына Божия и оживут. Они предстанут пред престолом Христа-Судии с тем же кротким и спокойным взором, с каким страдали и умерли за Русь, и этот незлобивый и чистый взор будет самым страшным обличителем кровавого немецкого кайзера!

Замолкли последние слова надгробной молитвы священнослужителя, застучали комья земли о деревянную крышку гроба, и в длинном ряду могилок появилась еще одна. Она похожа на все вообще могилы, разве только отличается от обычных тем, что не падут на нее горючие слезы матери, сестры, жены, или невесты. Однако эту могилку нельзя назвать сиротливой, забытой: около нее витает могучий великий призрак, над нею любовно склоняется матушка Русь Православная. Ни ночь, ни буря, ничто не в силах заставить ее покинуть и забыть могилку верного и любимого сына!.. Пройдут года; время и непогода сотрут с крестов имена и числа, но никогда не забудутся славные подвиги почивших героев, самоотверженно подставивших грудь свою под чудовищные снаряды вражьих пушек ради спасения родины от власти варваров. Дорогие, родные и незабвенные страдальцы! Лишениями, страданиями, потоками крови и ценой преждевременной смерти вы доказали свою любовь и верность великой России. Да воздаст вам Господь за все это сторицей! Вечная память вам!

В. Садовничий

Истинный патриотизм¹.

Нередко приходится встречать и слышать даже и теперь, самоуверенно высказываемое мнение о том, что патриотические чувства или несовместимы с религией и христианством, или, по крайней мере, стоят от христианства особняком и в стороне. Нередко и нам, пастырям Церкви, приходится слышать укоры, упреки и обличения в том, что мы в слове церковном говорим не «о вопросе чистой религии», но и о вопросах, связанных с патриотизмом и «политикой». «Не ваше дело, – пишет мне некто по поводу последних наших бесед, о бывших в Москве печальных событиях погрома и грабежей, – не ваше дело оценивать общественные события, говорить за или против них; учите вере; хочется видеть в каждом священнике только апостола Павла; будьте же таким Павлом, который не знал ни эллина, ни иудея».

Но прежде всего, – Церковь есть общество верующих, «общество» же, и в обычном смысле слова понимаемое, подавляющим большинством своих членов входит в Церковь, поэтому и мы не можем не отвечать на приведенные недоумения и возражения, касающиеся церковно-общественного служения пастыря. Далее, жизнь нашего народа теперь вся проникнута настроениями, состоящими в зависимости от великой войны, которая затрагивает всех прежде всего тем, что от всех требует тех или других тяжких жертв, волнует удачами и неудачами, подчас обращается в вопрос о борьбе за самое существование народа: может ли священник, сын своего народа, своего времени, стоять вне, за пределами всех общественных и народных переживаний?

Но знают ли, наконец, апостола Павла, и читали ли его священные послания те, кто на него так уверенно ссылаются? Если бы знали и читали, то именно в лице этого святого апостола увидели бы они образ истинного и горячего патриота! В текущие дни, по уставу церковному, возглашаются в храмах чтения из послания св. апостола к римлянам. Вот что мы там слышим: «Истину говорю во Христе, не лгу, свидетельствует мне совесть моя в Духе Святом», так необычно, – клятвой именем Христа и Духа Святого и собственной совестью начинает апостол свою речь. В чем же он клянется? Клянется в любви, в благоговейной и воодушевленной любви к своему народу: «Великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему; я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти, то есть израильтян, которым принадлежит усыновление и слава, и заветы, и законоположение, и обетование, их и от них Христос по плоти, сущий над всеми Бог, благословенный во веки. Аминь» (Рим.9:1–5). «Братие! Желание моего сердца и молитва к Богу об Израиле – во спасение. Ибо свидетельствую им, что имеют ревность по Боге, но не по разуму!» (Рим.10:1–2). Так велика любовь святого апостола к родному по плоти и крови народу; она не менее любви Моисея, который тоже просил Бога на Синае лучше его самого истребить от земли живых, лишь бы простить грех народа и помиловать его.

В каком же положении был народ израильский в те дни, когда о нем так с тугою сердечною и вместе с величайшей любовью говорил святой апостол? И как он относился к самому апостолу Павлу и к делу всей его жизни? А дело это апостол выразил в словах: «Живу уже не я, а живет во Мне Христос, если же я живу во плоти, то верою живу в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Гал.2:19). «Для меня жить – Христос, а умереть – приобретение» (Флп.1:21). Давно уже народ этот был порабощен врагами, давно покорился языческому римскому государству; был он в презрении у всех народов мира, и в довершение всего, – что особенно было близко сердцу св. апостола, – народ еврейский запятнал себя преступлением богоубийства в Иерусалиме, распятием Христа, Сына Божия, и сам отлучил себя от истины и любви Божией. А по отношению к христианству, которое проповедовал апостол, иудеи везде заняли самое враждебное положение. Они не только преследовали его в Иерусалиме и в Палестине, но шли за апостолом, как бы по пятам, повсюду: они возбуждали против Евангелия евреев, живших в рассеянии по всему тогдашнему миру; они забывали свое отвращение к язычникам и старались угодливостью к язычникам, подкупами, клеветой, всеми способами восстановить против христиан и римских ученых, и толпы народа. Они проникали всюду и всюду сеяли клевету, недоверие к апостолу Павлу, роняя его и в глазах иудеев, и в глазах христиан. В настоящее время все более и более научно выясняется, и подтверждается тот факт, что главными виновниками и подстрекателями гонений на христиан в языческом римском государстве были не римляне, не правители римские, а именно евреи… Они же, проникнув своими темными влияниями и нечестивыми путями во дворец Нерона, направили злобу и подозрительность этого жестокого императора на христиан Рима, и, невзирая на защиту закона и суда Кесарева, славившегося беспристрастием и справедливостью, после того, как ап. Павел вполне оправдался от возводимых на него обвинений, все-таки вырвали у Нерона повеление казнить ап. Павла и Петра. И такой-то народ все-таки любил святой апостол Павел, любил до самозабвения и полного самопожертвования!

Итак, нам ли не любить наш народ, родной по плоти, народ богоносный, а не богоборный, народ христианский православный? И пастырю ли Церкви делать упрек за то, что он не может не жить радостями и горестями родины?

А ныне мы, братия, действительно – во днях печали и горести. С войны приходят нерадостные вести. Те крепости и города, которые недавно были завоеваны нашими войсками с великими трудами и усилиями, оставлены ими, и вновь перешли под власть врагов. Мы вынуждены были отойти из страны древнерусской, из страны исконного обладания нашего, из Червонной Руси – из страны, которую мы уже привыкли считать своей и присоединенной раз навсегда к России, в которой мы уже успели положить начала нашей русской государственности.

Что же? Если апостол любил задавленный и даже преступный народ свой, потому что он был для него родным, то неужели наша любовь к своему народу умалится только потому, что он теперь испытывает дни печали и горести? Впрочем, не против народа и родины обыкновенно в таких случаях направляется хмурое чувство недовольства, горечи и раздражения, а против правителей народа и против вождей армии. Ищут виновников… Злословят стоящих у власти… Водятся подозрениями… Обвиняют направо и налево в измене, подкупе, предательстве, в попустительстве…

Называют без всякого основания и без всяких доказательств те или другие имена… Ищут виновных!

О, эти поиски виновных! Как часто они силой неправедной подозрительности вводят в грех целые поколения, родят преступления, дают гибельные народные волнения и только помогают врагам! Как часто только чрез сотни лет беспристрастная история снимает обвинения с тех или других высших лиц и правителей, обвинения, созданные народной молвой в годину омрачения под влиянием несчастной государственной жизни, а иногда и сознательно, нарочито пущенные в народ злонамеренными подстрекателями! Откройте Библию: как легко создал в народе недовольство против царя Давида его родной сын Авессалом и вызвал междоусобие; как легко была настроена уличная толпа против Христа и требовала Его смерти! Вспомним родную историю: здесь, в Москве, царь Борис Годунов задыхался от клеветы, от перетолковывания всех его действий самых благих в худую сторону, а народ шумно приветствовал проходимца-Лжедмитрия и возвел его на престол, чтобы скоро потом убить и тоже низвергнуть! Вспомните, скольких, и каких лиц коснулась клевета в минувшую русско-японскую войну… Вспомним это, хотя бы в Кремле, у креста, что стоит на месте невинно убиенного и неправедно оклеветанного Великого Князя Сергия Александровича… А теперь разве можем умолчать, что о лице столь же высокого положения распускаются нелепые слухи: оно 32 года служит России – его обвиняют в пристрастии к немцам: оно собирает огромные средства и жертвы на раненых и на войну, – о нем говорят, что все это посылается в Германию; оно объезжает неутомимо все госпитали и лазареты и ни разу не было у пленных немцев; о нем говорят, что оно одаряет раненых русских солдат иконами и крестиками, а немцам дает золотые монеты! Может ли дальше идти несправедливая подозрительность и недостойное желание сорвать на ком-либо зло?! Это ли истинный патриотизм? Это ли достойное поведение народа во дни скорбей и неудач?

И неужели мы ждем только радостей и побед? Неужели думаем, что над нами в войне должно светить неизменно только солнце счастья? Но ведь если и в природе будет постоянно светить солнце, без бурь и гроз, без туч и дождей, то весь мир обратится в пустыню, и земля перестанет давать растения и плоды! И корабль, отправляясь в дальнее плавание, снаряжается так, что имеется в виду и хорошая погода, и бури; и тишина в море, и волнения. Неужели же матросы и путники будут правы, если при виде волн и во время непогоды станут обвинять кормчих и управителей корабля в том, что они допустили бурю и волны? А ведь то же самое бывает часто и в суждениях о войне. Мы не знаем во всех подробностях обстоятельств и условий военных действий. Мы только отчасти догадываемся, что у нас, как и у наших союзников, не хватает орудий и снарядов: а наши враги, готовясь к войне, приготовили всего этого так много, что могут иметь теперь временный успех в войне. Мы знаем только отчасти, как кроме технической подготовки нашим врагам помогает бессовестность в применении таких средств борьбы, как удушливые газы, которые запрещены международными договорами, и которых мы по совести применять не можем. Мы знаем и то, что у врага имеется необычайно развитая сеть железных дорог, которая дает ему возможность быть всегда и везде, где он хочет, при быстроте перевозки войск, сильнее и многочисленнее, чем наши отдельные армии. Но мы знаем далеко не все, и не можем, не смеем требовать или даже только желать, чтобы нам во всеуслышание все, касающееся положения и планов войны, было открыто, ибо это значило бы усиливать нашего врага. Мы должны знать и быть уверенными в том только, что если наши доблестные вожди и воины, не щадя ни силы, ни здоровья, ни жизни, взяли в свое время и Львов, и Галич, и Перемышль, то, вероятно, не без причины и не без цели, и не без горечи они теперь их оставили! Мы должны знать и быть уверенными, что если мы были с армией во дни побед и радовались ее радостями и успехами, то теперь должны быть с армией и во дни неудач, и быть с нею одно по духу. Неужели та мать – настоящая мать, которая находится с детьми только тогда, когда они здоровы, веселы и беззаботно играют, и бросает их, сердится на них, когда они болеют и плачут? Неужели те дети – добрые дети, которые требуют от родителей только жертв, тогда только к ним обращаются, когда нужно что-либо от них взять и получить, – и отворачиваются от них, когда родители терпят недостатки?

Ученые уверяют, что так называемая «солнечная корона» бывает видима во всей красе, «окружая солнце, наподобие сияния святых» (Мейер «Мироздание», стр. 56) только во время полного солнечного затмения: так и корона, сияние, духовная краса и как бы святость народа становится виднее, ярче, прекраснее именно во дни затмения счастья, во дни скорбей и испытаний. Чем гуще тьма, тем звезды ярче…

В чем же теперь наша краса духовная, в чем истинный патриотизм?

Люби родину, люби воинство, люби народ, родной по плоти и духу, тем с большей любовью и самоотвержением, чем тяжелее подвиги, которые несет наше воинство, чем тяжелее и печальнее дни, которые оно переживает. Неужели думаете, что наши вожди, воины теперь не страдают глубоко? Неужели думаете, что они равнодушны к тому, что произошло помимо их воли, в силу неодолимых обстоятельств, в силу того, что есть невозможное и для героев, или в силу новых планов войны, которые надлежало принять под давлением тяжелой необходимости, но ради блага родины?

Надейся на то, что в конце концов торжество врага окажется непрочным, временным, что общими усилиями и армии, и народа нашего, при напряжении всех сил, при верности наших союзников, теперь уже видимо тающая и ослабевающая сила нашего врага будет все-таки надломлена, и то, что мы уже по праву считали нашим достоянием, обладание Червенною Русью, снова к нам возвратится.

Подавляй всеми силами разума и воли в себе чувство недовольства и уныния, и не давай ему изливаться ни в жалких словах обвинений против правителей и вождей армии, ни в выслушивании тех хулителей, которые сами хорошо ничего не знают и обладают только одним свойством: развязностью языка, легкостью суждений, а больше осуждений. Если, когда, то именно теперь преступна всякая рознь между правителями и управляемыми, между начальниками и подчиненными.

Храни это единство народное, которое доселе мы наблюдали в России во все дни войны, и прежде всего – единство с Царем и его правительством. Если бы что и было достойного осуждения в действиях и ошибках правителей, то теперь не время заниматься такими счетами; для того будет мирное время, и законом открытые, и разрешенные пути, и средства для обсуждения действий, и мероприятий правительства. Теперь же одно должно быть у всех правило: все для войны – и армия, и флот, и фабрики, и заводы, и труд рабочих, и государственная производительность, и частная предприимчивость, и все наши средства духовные и материальные.

И притом – все в единение, все в доверии к правительству, и все в помощь правительству.

Только теперь, во дни неудач военных, достигла до глубины сознания всех классов народа мысль о необходимости все отдать, все сделать для родины, себя забыть, от себя отказаться, лишь бы только на всякое требование, идущее из армии, ответить кратким словом: «готово!». Не будем упрекать никого кроме себя, за то, что такое решение приходит как бы поздно: здесь и естественное следствие нашей миролюбивой прежде жизни, и следствие неожиданности войны, и главное – здесь особая исконная черта характера русского народа… Но раз все это теперь сознано, то можно сказать, что война только начинается, и в этом залог нашей бодрой веры в окончательное низложение врага, и в торжество нашего правого дела. В этом смысле самые испытания наши, теперь переживаемые, являются благодетельными. Они вскроют и поднимут в нас источники истинного патриотизма. Если друг отдельного человека познается в несчастье, то и истинный патриот познается во дни горестей, испытываемых отечеством.

Есть трогательный рассказ. Девочка в толпе отстала от матери и потеряла ее из виду. Со слезами, испуганная, растерянная, ходила она и спрашивала встречных и окружающих; не видали ли они ее мамы, и где она? Девочку просили рассказать, какова ее мама, какого она возраста, вида, кто она… Девочка ответила: «Да разве вы не знаете? Та, которая всех лучше, всех краше, вот это и есть моя мама!».

Так и отечество, родина, родной народ: что бы с ними ни было, каковы бы ни были скорбные обстоятельства, нами переживаемые, как бы ни больно для нашего самолюбия знать и ведать, что утеряны Галич, Ярослав, Перемышль, Львов, Черновицы: о, все-таки родина наша всех краше, наше воинство всего нам дороже, наше государство для нас всего ближе, правительство – наше, родное, и наша любовь к родному народу, находящемуся ныне на высоте крестного своего подвига, – всего для нас выше!

И молитва каждого из нас по подобию апостольской молитвы: я хотел бы всего лишиться, от всего отказаться, лишь бы видеть народ наш и воинство наше в силе, в бодрости и в благословении успеха!

Таков был патриотизм, такова была любовь к своему народу, такова и проповедь великого и святого апостола Павла. Аминь. (Правосл. Благов.).

Прот. И. Восторгов

Но возможно ли представить себе такое ожесточение в злобе, которое не образумилось бы при открытии судов Божиих, при посрамлении царства диавольского? – Зачем спрашивать о возможности того, что уже имело место в действительности? – Наше будущее предстание Лицу Господню надо всегда уподоблять тому, как приняли люди здесь явившегося Господа и жившего среди них: добрые радостно познали Его, борющиеся между добром и злом, признали Его с внутренней борьбой и мученьем, как исцеляемые бесноватые, как разбойник на кресте, как Никодим, князь жидовский; а злые, чем больше познавали Его, тем более ненавидели, а когда узрели воскрешение Им Лазаря, тогда «с этого дня положили убить Его» (Ин.11:53). Это и выразил Господь в словах Своей прощальной беседы, приведенных нами в начале сей статьи. А Апостол Иоанн все свое Евангелие, свои послания и Апокалипсис построил именно на раскрытии того печального закона борьбы Бога и мира, который заключается в непримиримой вражде против Христа и Его царства – вражде неослабевающей, но, напротив, усиливающейся по мере откровения Божиих судеб. «Четвертый Ангел вылил чашу свою на солнце и дано было ему жечь людей огнем. И жег людей сильный зной, и они хулили Имя Бога, имеющего власть над сими язвами, и не вразумились, чтобы воздать Ему славу». Вот так и будут поступать грешники в огне адском, и его вечность будет зависеть единственно от их нераскаянности. Но слушайте дальше Апокалипсис. «Пятый Ангел вылил чашу свою на престол зверя, и сделалось царство его мрачно, и они кусали языки свои от страдания, и хулили Бога Небесного от страданий своих и язв своих, и не раскаялись в делах своих» (Откр.16:8–12; ср. 9:20–21).

Я готов согласиться с правильностью такового истолкования и библейских изречений, и настроения осужденных грешников, – скажет читатель; но как можно допустить вечное упорство в таком безумном ожесточении против Бога, вечную нераскаянность Его врагов? – А что такое раскаяние? – спросим мы в свою очередь, и ответим так. Раскаяние есть перелом воли, перелом настроения человеческого, вызванный либо новым познанием себя самого, т. е., пробуждением вновь обнаружившегося, а дотоле скрытого содержания его души, его внутренней жизни, – либо уразумением, усвоением своей душе нового содержания от воздействия других людей, книг, внешнего мира, наконец, Самого Господа, как это было с Закхеем, когда он слушал Его святые словеса и уразумел Его сострадательное снисхождение к себе. – Но все эти условия имеют право только в продолжении познания себя и судеб Божиих, а когда все это закончится, когда «времени уже не будет» (Откр.10:6), когда судьбы Божии завершатся и познавать будет уже нечего ни в себе самом, ни вне себя, – когда вся благость и премудрость Божия обнаружится пред всеми во всем своем величии, а ненависть врагов Божиих похулит и проклянет ее и отвергнется от нее совсем, не приняв вразумления ни в своей земной жизни, ни в долгий промежуток между своей кончиной и Страшным Судом, когда возносились молитвы верующих и святых за умерших, то уже никакого нового побуждения не останется, для внутреннего изменения ожесточенных душ; останется лишь внутренняя необходимость и для праведных, и для грешников, утверждаться в своем настроении – блаженной любви и благодарении, или, напротив, в бессильной злобе и тяжком чрез то мучении.

Однако, почему же эти мучения будут столь тяжки, если они будут заключаться всецело, или хотя бы преимущественно, в мучениях бессильной злобы? – На такой вопрос мы ответим напоминанием библейских выражений о плаче и скрежете зубов. Мучения бессильной злобы – очень тяжкие муки. Но здесь, на земле, они ослабляются временностью и многоразличием переживаемых впечатлений и состояний; также и тем, что злобствующий человек надеется удовлетворить себя, если не в одном злодеянии, – то в другом, или же, наконец, в забвении через вино, через развлечения земные, через другие, доступные ему наслаждения и утешения, а там ничего этого уже не будет. Все разнообразие нашей сложной суетной жизни исчезнет. «Земля и яже на ней дела сгорят». (2Петр.3:10). Останется только нравственное самоопределение у всех сознательных существ в отношении к Богу и Царству Божию; или любовь к ним, или ненависть бессильная, себя самое обличающая, и потому бесконечно мучительная. Брачный чертог Агнца будет сиять пред изверженным, точнее – извергшим себя самого грешником; он связан и нарушить торжества не может, пред ним свет, а он во тьме; пред ним сияет Божественная любовь с готовностью ко всепрощению, но ему эта любовь ненавистна, прощение нежелательно. Так и сказано в Апокалипсисе: «Будет мучим в огне и вере перед святыми Ангелами и пред Агнцем». Откр.4:10. – Слова Господни на Страшном Суде: идите от Меня проклятые и пр., и слова катехизиса о том, что ад есть место удаления от Бога, надо понимать в смысле нравственной, а не местной отчужденности, как и слова Христовы, неразумно говорившему ученику: «Отойди от Меня, сатана, ты Мне соблазн» (Мф.16:23).

А что такое огонь, жгучий грешников? – Прежде всего – тот же огонь, который будет просвещать праведников с того дня, «в онь же огнем испытаются дела, благая же и злые», как мы читаем в каноне Ангелу-Хранителю, – как и Халдейская пещь «действа разделяше, халдеи убо упаляющи, верныя же орошающи». Огонь жжёт древо, сено и солому, но просветляет золото и серебро. «Грешники будут ввергнуты в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов; тогда праведники воссияют как солнце в царстве Отца их» (Мф.13:42–43). Подобно сему и Апостол Павел поясняет, что один и тот же огонь – Божие прикосновение – различно воздействует на разные души. «Каждое дело обнаружится, ибо день покажет потому, что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду, а у кого дело сгорит, тот потерпит урон» (1Кор.3:13–15).

В этом смысле Господь называется огнём поядающим и в Ветхом, и в Новом Завете. Исаия называет его вечным огнём, вечным пламенем, пожигающим грешников. «Устрашились грешники на Сионе, трепет овладел нечестивыми. Кто из нас может жить при огне пожирающем? Кто из нас может жить при вечном пламени? Тот, кто ходит в правде и говорит истину; кто презирает корысть от притеснения», и пр. (Ис.33–14, 15).

Не желаете ли вы сказать, что со стороны внешней участь праведных и грешных будет одна и та же: созерцание Бога и невозможность от Него укрыться, но для одних – это будет источником наслаждений, а для других источником мучений, происходящих единственно от их ненависти и бессильной злобы, – что вечный огонь есть только Божественное присутствие, столь тягостное для Его врагов. Я не сказал: только, а сказал: прежде всего. Сказать «только» возможно будет лишь в том случае, если кто согласит сие с церковным преданием о вещественном огне, которое для нас столь же свято, как слова святой Библии, и, если сие только возможно будет согласить с той несомненной истиной воскресения плоти, которой так дорожили древнейшие христиане, и которая совершенно ясно открыта нам в Слове Божием. – Впрочем, в пространном курсе догматики не приведено ни одного отеческого изречения об огне вещественном во аде. Но, конечно, телесных мучений там мы отрицать не посмеем, – а только говорить о душе в отношении к будущей жизни легче, чем в отношении к воскресшей плоти, ибо и в этой жизни душа для нас понятнее, чем тело, чем материя, как справедливо говорит один, недавно умерший, русский философ. Определить, что такое материя, никто еще не сумел, а еще мудренее представить себе, какие именно свойства материи останутся в воскресшей плоти. Зато без всякого труда можно выяснить, с точки зрения приведенного нами истолкования загробной жизни, учение Церкви о мытарствах, о молитвах за умерших, о приношениях и милостынях за упокой их душ, но это мы отложим до другого раза. (Вера и Раз.)

Архиепископ Антоний

4.

О. Савва сдержал свое слово. Бедняк с этих пор не уходил от него с пустыми руками. В доме начались крупные неприятности. Скандал следовал за скандалом. Разыгрывались крайне неприятные для о. Саввы сцены.

– Я не позволю тебе дать этому дармоеду мешок муки! – с негодованием кричала матушка мужу, когда приходил бедняк с просьбой о помощи.

– Твоего позволения мне и не нужно, – спокойно отвечал тот.

– Ты стал невозможен.

– Верю. Но, однако, без хлеба бедняк не уйдет.

О. Савва отпирал амбар и давал нищему муки, несмотря на брань жены. Пробовала было матушка, уехав в одну деревню за сбором, взять ключи себе, но из этого ничего не вышло. О. Савва разрешил вопрос очень просто: он приказал сторожу сломать замки. Матушка пришла в неописуемый гнев.

– Да ты окончательно спятил с ума! Ломаешь свои собственные замки, точно грабитель какой.

– Это сделано для того, чтобы ты не увозила никогда с собой ключей.

– Ах, ты все рад отдать! Ты, кажется, последнюю копейку спустишь какому-нибудь прощелыге. Вот муженек у меня! И за какие грехи послан мне такой расточитель муж!

Она плакала и злилась, видя, как благосостояние их не только не увеличивается, но напротив – уменьшается. Она долго и бесцельно ломала голову, придумывая всевозможные способы остановить мужа, но все было напрасно. На все ее мольбы о. Савва всегда отвечал так:

– Нужно жить по Евангельскому закону. Он выше всех земных законов. Основа ему – любовь. Довольно мы жадничали. Пора и Богу послужить.

– Нет, это безумие! Это из рук вон. Скоро мы и сами останемся нищими.

– Рука дающего не оскудеет. Вот что, Маня, говорит Писание.

Матушка издергивала плечами и уходила. Доводы от Писания мало ее убеждали.

Словом, их семейная жизнь совершенно раскололась. О. Савва поступал так, как подсказывали ему и долг, и совесть, а жена старалась всеми мерами ему противодействовать. Она не стеснялась оскорблять мужа и при людях. Но о. Савва все сносил с кротостью.

«Это мой крест», – покорно думал он и целыми часами молился в алтаре перед Престолом, изливая Богу скорбь своей души.

Прихожане горячо и искренно любили своего священника и жалели о его семейном разладе.

– Не такую бы ему жену надо, – переговаривались они, – сам, как ангел. Все бы сделал, последнюю бы копейку отдал. А жена совсем не по нему. Очень жаль… На него бы только радоваться. Душу за него положить можно… Ныне мало таких…

Однажды матушка натолкнулась на неприятную сцену. Пришел к о. Савве нищий. Священник поспешил удовлетворить просьбу. Но матушка, конечно, начала ворчать.

– Шляетесь только вы из дома в дом, обираете людей, а делом не занимаетесь. Работать надо, тогда не придется попрошайничать.

– Маня! – вспыхнул о. Савва, бросив на жену негодующий взгляд.

У бедняка навернулись слезы.

– Грех тебе, матушка, обижать нас.

– А вам грех есть даром хлеб.

– Ежели бы даром. Я, вот, работать не могу. Не дадут хлебушка – хоть ложись и помирай. Ты, как сыр в масле катаешься. Всё-то у тебя есть… Достатку много. А мы и хлебушку одному рады.

– Не указывай мне. Ишь, какой выискался!..

– Нешто мне указывать, а только тебе грех... Дай, Господи, батюшке доброго здоровья.

Матушка окончательно вышла из себя.

– Марш из моего дома! А то прикажу сторожу прогнать. Да скоро совсем затворю ворота на замок. Есть люди побогаче нас. У них и проси.

– Как тебе не стыдно, Маня! – вскипел о. Савва, после ухода нищего.

– А тебе как не стыдно доводить дело до того, чтобы меня упрекнул всякий проходимец!

– Ты сама виновата.

– Ну, конечно, виновата. Разве ты оправдаешь меня? Для тебя дороже какой-нибудь бродяга, чем я. Ах, какая я несчастная!.. Всякий теперь безнаказанно может обижать меня.

На ее глазах навернулись слезы.

– О, Боже! Над чем ты плачешь? Над собственным безумием?

– Разумеется, над собственным безумием. Нет, нет, так больше жить нельзя. Я для тебя являюсь каким-то посмешищем. Мы не приобретаем, а теряем и остальное. Я требую от тебя бережливости. Да, именно требую.

Она вне себя топнула о пол ногой. О. Савва медленно прошелся по комнате из конца в конец.

– Ты говоришь, что наша дальнейшая жизнь невозможна?

– Конечно невозможна. Брось свои неумеренные благодеяния. Ни одного дня не проходит, чтобы не зашел какой-нибудь бродяга! Да это возмутительно!

– Хорошо, я могу все это кончить, – вдруг резко проговорил о. Савва, глядя в упор на жену.

Та даже оторопела.

– Как?

– А вот как. Слушай. Сознаюсь, и мне эта жизнь тяжела. Ни одного почти дня не проходит без неприятности. На что же это похоже? Стыд и позор… Разве я, священник, могу выносить такую жизнь? Я колебался было, но придется выполнить свое намерение.

– Какое?

О. Савва помолчал немного, но затем тихо, серьезно добавил:

– Я уйду на Афон.

Матушка на секунду окаменела на месте.

– На Афон?! Этого только еще не доставало! Да ты в уме ли? – всплеснула она руками.

– Да, Маня, если наша дальнейшая жизнь будет полна таких неприятностей, то я оставлю тебя и удалюсь на старый Афон. Ты являешься огромным тормозом в деле моего спасения. А спасение должно быть на первом плане.

Тон голоса, выражение лица – все это говорило, что о. Савва не шутит, и что намерение оставить ее созрело у него давно. И кто знает: быть может, он и в самом деле уйдет на Афон. Что тогда она будет делать? У кого искать приюта? – Эти вопросы молнией промелькнули в голове матушки. Но потом она истерически рассмеялась.

– Вот какой монах выискался! Да кто же идет в монастырь от живой жены? Ты сначала похорони меня, закопай в землю, а потом и делай, как знаешь. Тебя и в монахи не постригут. А если ты имеешь в виду развод, то опять ошибся. Для развода нет у тебя никаких данных.

– Я о разводе и не думаю. Я просто удалюсь на Афон и буду жить там, где-нибудь в келье.

– Тебя начальство вытребует оттуда!

– Не забывай, Маня, что там не Россия. Никто вытребовать меня не может. Но я тебе еще раз заявляю самым категорическим образом, что я не шучу и уйду от тебя, если ты не исправишься.

О. Савва повернулся и вышел, оставив жену в сильнейшем недоумении и смущении. Матушка не в шутку встревожилась. А что, если муж действительно не шутит и в одно не прекрасное для нее время уйдет на Афон? Матушка в первый раз в жизни почувствовала, что теряет под собой почву.

«И какая же я несчастная! Да что же мне теперь делать?» – простонала она, опустив руки.

Ее ужаснуло намерение мужа уйти на Афон. А с другой стороны, если уступить ему – значит о сбережении, об экономии не может быть и речи. Муж щедрой рукой давал и теперь, когда она ему всячески противодействовала, а что будет, если она предоставит ему полную волю? Разве возможно сделать запас при таких условиях? А запас так необходим!

Матушка казалась сбитой со своей обычной позиции. Прожить более двух десятков лет известной жизнью – и вдруг менять ее по приказанию мужа? И возможно ли переменить? Как переменить? Да, наконец, нужно ли менять? Ведь как много есть несчастных браков, однако, она что-то не слыхала, чтобы мужья бросали жен и шли на Афон. И не простая ли эта угроза со стороны мужа?

«Нет, он не уйдет на Афон! Он мне только угрожает», – пробовала она себя утешить.

После одной крупной неприятности о. Савва опять пристально посмотрел на жену и почти сурово проговорил:

– Маня, ты помнишь мое решение?

Матушка прикинулась непонимающей.

– Какое?

– Относительно Афона.

– Ну, и что же?

– Помни и не забывай. Всякому терпению есть конец.

– Уйдешь?

– Непременно.

– А это не простая угроза?

Отец Савва повернулся к иконе Спасителя и твердо проговорил:

– Вот кто свидетель, что я говорю правду.

У матушки замерло сердце. По всему телу пробежала легкая дрожь.

– Значит, ты меня не любишь?

– Для чего такой вопрос?

– Ну, конечно, не любишь, если хочешь бросить меня.

Отец Савва покачал головой.

– Мы не понимаем, Маня, друг друга. Вот где причины нашего разлада. Я стараюсь выполнять Евангельский закон о любви к ближнему, а ты во всем мне препятствуешь. Разве я могу мириться с твоим поведением? И вот, ради стремления к высшему, я должен пожертвовать низшим. Ты отравляешь мою жизнь, стараешься втоптать в грязь мое имя, и почему-то еще претендуешь на мою любовь. При такой жизни погаснет и последняя искорка любви. Добрые любящие жены не так поступают. Но еще раз предупреждаю тебя. Мои слова не одна только угроза. Я непременно приведу свое решение в исполнение, если ты не исправишься.

Теперь матушка струсила не на шутку. Она дня три ходила сама не своя и решила, наконец, излить горе перед своей приятельницей, женой соседнего священника.

(Продолжение следует).

И. Попов-Пермский

Священник с. Петрово Херс. епарх., о. Платон Черный, отучив своих пасомых работать по воскресным и праздничным дням, теперь приступил к уврачеванию недуга – карточной игры. При всяком удобном случае, и в отдельности с каждым, и массе прихожан о. Платон говорит о пагубности карточной игры. Подготовив таким образом почву, ревностный пастырь на общем собрании членов Кредитного товарищества повторил всё и предложил выработать какие-либо меры к наказанию для упорных. Все единогласно согласились штрафовать в фонд трезвенности каждого провинившегося в 5 рублей. Можно быть уверенным, что в самом непродолжительном времени картежная игра в его приходе прекратится.

Самое решение собрания Кредитного товарищества формулировано таким образом.

На чрезвычайном собрании Петровского кредитного товарищества, распространяющем свою деятельность исключительно лишь на приход Св. Николаевской церкви, с прилегающими хуторами и деревушками, 21 июня, по предложению председателя правления т-ва, священника о. Платона Черного, обсуждался вопрос, относительно искоренения пагубнейшего порока – карточной игры, которой теперь занимаются все от мала до велика, затрачивая трудовые копейки и приводя свои семьи в нищенство, ибо карточная игра требует большей затраты денег, чем бывшая раньше выпивка водки. Есть крестьяне, которые в один вечер проигрывают до 15 и более рублей… Собрание выслушало с вниманием предложение своего о. председателя и приняло, им составленную как образец подписку, для членов, бросающих карточную игру, и решило каждого штрафовать.

Подписка членов Петровского кредитного товарищества о прекращении участия в карточной игре.

19 г. месяца дня. Я – нижеподписавшийся член Петровского кредитного товарищества, №, обещаюсь и честным словом ручаюсь правлению Петр. кред. т-ва, что с сегодняшнего дня, на все время, пока буду в товариществе, я не буду играть в карты и не допущу игры в своем доме.

В случае, если я нарушу мое обещание, правление может взыскать досрочно ссуду, пять рублей (5 р.) штрафу в капитал фонда трезвенности (трезвенного препровождения времени) и предложить к исключению из товарищества. Подпись члена. (Совр. лет.).

Тяжкое испытание переживает наша родина: кровопролитная война по разным причинам затягивается и принимает такой оборот, какого нельзя было ожидать по ее победоносному началу. Это испытание должно побуждать всех нас стремиться к тому, чтобы покаянием (прежде чем винить в неудачах кого-либо, пусть каждый посмотрит на себя, вполне ли хорошо исполняет он, лежащее на нем дело), исправлением жизни и усиленной молитвой к Господу стать достойными Его милостей. Но вместе с тем вера во Всеблагой Промысл, направляющий самое зло к добрым последствиям, не оставляет ни малейшего сомнения в том, что переживаемые Россией бедствия имеют для нее и свою благотворную сторону. И конечно, эта благотворность будет тем сильнее, чем сознательнее мы будем относиться к постигшим нас испытаниям. Поэтому, остановиться вниманием на данном вопросе вполне благовременно.

Легкие и блестящие победы естественно развивают в победителе чувство горделивого самопревозношения. Это чувство, приведшее к падению даже высшего ангела, не только осуждается Христовым учением как корень и начало всякого греха, но и с точки зрения политических отношений может оказаться пагубным. Мы видим, какое всемирное отвращение вызывает к себе Германия, считающая себя über alles (выше всего). А ведь эта бесовская гордость, которая, в силу всех известных нам исторических аналогий, должна рано или поздно привести Германию к крушению, выросла, главным образом, на почве блестящих побед, одержанных немцами в 1870 году над французами, а немного ранее над датчанами и австрийцами. Нет, для правильного духовного роста в основе самосознания целых народов, как и отдельных личностей, должно быть положено смирение, побуждающее стремиться к постоянной борьбе с неизбежными на земле недостатками и несовершенствами. Наиболее это нужно сказать относительно России. Такие глубокие исследователи славянства, как славянофилы, вполне убедительно показали, что смирение является одной из основных черт славянского духа; так что преобладание у нас духа самопревозношения, подобного немецкому, повело бы к искажению самого самосознания нашего. Поэтому, предшествующие нашему окончательному торжеству (на которое мы несомненно надеемся) неуспехи наши, могут оказаться полезными тем, что предохранят русский народ от пагубного самообольщения, от поползновения ставить себя выше того, чего он действительно заслуживает.

Могут сказать, что все это – идейные рассуждения, мало соприкасающиеся с практической действительностью. Такое возражение неверно по существу, так как идеи оказывают не меньшее влияние на ход исторических событий, чем практические соображения. Но, помимо того, постигшие Россию испытания могут иметь и более осязательные последствия. Припоминаются мысли великого мудреца Ф. М. Достоевского, высказанные им по другому случаю, но достаточно применимые и к современным обстоятельствам. Ф. М. Достоевский исходит из общего всем славянофилам положения о коренном различии в мировоззрении Западной Европы и России. Европа инстинктивно чувствует это различие и, плохо зная Россию, боится последней, считая ее врагом и будущим разрушителем своей культуры. «А если боится, то должна и ненавидеть». Нас замечательно не любит Европа… Вот потому-то она очень любит утешать себя иногда мыслью, что Россия будто бы «пока бессильна». И это хорошо, что она так наклонна думать. Я убежден, что самая страшная беда сразила бы Россию, если бы мы победили, напр., в крымскую кампанию. Увидав, что мы так сильны, все в Европе восстали бы на нас тогда тотчас же с фанатической ненавистью. Они подписали бы, конечно, невыгодный для себя мир, если бы были побеждены, но никогда никакой мир не мог бы состояться на самом деле. Они тотчас же бы стали готовиться к новой войне, имеющей целью тоже истребление России, и, главное, за них стал бы весь свет… Но нас тогда сберегла судьба, доставив перевес союзникам, а вместе с тем и сохранив нашу военную честь и даже еще возвеличив ее, так что поражение еще можно было перенести… Нас точно также спасла уже раз судьба, когда мы свергали с Европы иго Наполеона I, – спасла именно тем, что дала нам тогда в союзники Пруссию и Австрию. Если бы мы тогда одни победили, то Европа, чуть только бы оправилась после Наполеона I, тотчас, и без Наполеона, бросилась бы опять на нас. Но слава Богу, случилось иначе: Пруссия и Австрия, которых мы же освободили, немедленно приписали себе всю честь побед, а впоследствии, уже прямо утверждают, что тогда победили они одни, а Россия только мешала. И вообще мы так поставлены нашей европейской судьбой, что нам никак нельзя побеждать в Европе, если бы даже мы и могли победить: в высшей степени невыгодно и опасно»³.

В настоящее время Россия связана и дипломатическими соглашениями, и потоками пролитой крови с лучшими державами Западной Европы. Но сведения о России даже в союзных с нами государствах и теперь еще далеко не полны, и не отчетливы, и предусматриваемая Достоевским опасность зависти и боязни со стороны Европы по отношению к России окончательно не устранена. Ведь и нападение Германии на Россию вызвано более всего опасением чрезмерного роста русской мощи. Обнаруживающиеся теперь слабые стороны нашей военной подготовки и должны успокоить подозрительность Западной Европы, показывая, что Россия, по крайней мере в ближайшем будущем, не может, если бы и пожелала, представлять серьезной опасности для пресловутого «европейского равновесия», каковая опасность со стороны Германии вызвала против последней почти всеевропейскую коалицию.

Нужно добавить, что немецкие успехи должны окончательно раскрыть всем русским глаза на действительные размеры немецкой опасности. Германия вполне проявила себя как грозная сила, и притом сила, в высшей степени вредная, беспощадная и подлая. Примирение с такой силой возможно лишь тогда, когда она будет обезврежена, т. е. достаточно ослаблена; иначе спокойствия в Европе не может быть. Отсюда необходимо напряжение, хотя бы самое крайнее, пока борьба, как с внешними, так и с внутренними немцами не будет доведена до благополучного конца.

Н. Гумилевский

Пишущему эти строки пришлось на днях впервые посетить пастырское собрание, на которое съехалось из ближайших сел несколько священников, диаконов и псаломщиков. Цель собрания – выбор от духовенства благочиннического округа члена Государственного Совета. Собрание это имело наполовину домашний характер и не отличалось деловитостью.

Но не об этом одном собрании будет наша речь; оно послужило только поводом к написанию настоящей статьи о пастырских собраниях вообще, каковая и предлагается сейчас вниманию читателя.

Лет пять тому назад, духовная печать оживленно обсуждала вопрос о пастырских собраниях. Довольно обстоятельно было отмечено многими представителями духовенства, что в этом вопросе, в его нормальном разрешении, заключается основа и фундамент для обновления церковно-общественной жизни. Пока священник один работает на приходе, он встречает столько затруднений и всевозможных препятствий в борьбе с инертной и косной деревенской средой, что самая горячая энергия, в конце концов, ослабеет. Препятствия и затруднения притом так разнообразны и порой неожиданны, что найти выход из них трудно даже для священника с большим знанием деревенской среды и с большим пастырским опытом. Особенно это нужно сказать по отношению к настоящей – трудно переживаемой године, когда война с немцами произвела крупные изменения и перемены во всех областях народной жизни, и настроениях русских людей. Насколько велики эти изменения, и как они отражаются на различных группах населения, без их изучения сказать совершенно нельзя. Изучение же новых настроений в нашем народе – задача, несомненно, трудная и серьезная. Она не под силу отдельным лицам, а целому ряду общественных и пастырских собраний.

Священник в настоящее время – одинокий культурный работник в деревне, – об этом не нужно забывать, – и, должно быть, он еще долго останется таким. Те интеллигентные элементы, которые он встречает в приходе, редко идут с ним по одной дороге. Они чаще расхолаживают священника, заставляя терять надежду на успех, чем ободряют его в работе. Чтобы работать в таких условиях, необходимо где-то на стороне иметь источник, из которого черпалась бы, расточаемая в большом количестве, в одинокой работе, энергия. Таким источником только и может быть товарищеская пастырская среда. Здесь можно и облегчить душу, поделившись своими неудачами и злоключениями, и найти сочувственный отклик, получить и добрый совет. Нечего греха таить, – в нашей духовной среде нет привычки и определенной традиции деловых товарищеских собраний. Нельзя сказать, чтобы духовенство было необщительно друг с другом. В день именин хозяина, или в местный храмовой праздник в доме священника соберется пять-шесть, а то и больше, окрестных батюшек, и по большей части со своими семьями. Но собираются они, чтобы попить чайку и потолковать о своих домашних делишках. Отделиться от остальной компании и заняться строго деловыми разговорами в кабинете, на таких собраниях считается даже неприличным. И хотя в литературе благочинный часто изображается взыскательным и сухим начальником и вообще опасным человеком для рядового священника, но и собрания в благочинническом доме, даже в тех случаях, когда они носят деловой характер, быстро переходят в бестолковую домашнюю беседу и кончаются обильной закуской…

Только в самое последнее время благочиннические съезды начинают принимать более деловой характер. Это с тех пор, как в них стали участвовать церковные старосты, псаломщики и диаконы. Самый состав участников съездов является теперь и по количеству настолько значительным, что всех не напоишь, не накормишь, как следовало бы в праздник, и по своему характеру не подходит к тому, чтобы с ним обходиться вполне семейно. Но все-таки эти собрания до сих пор еще имеют наполовину домашний характер и не отличаются ни строгим порядком, ни деловитостью. В деле организации настоящих пастырских собраний приходится бороться, таким образом, с прочными бытовыми традициями и бороться в такой обстановке, которая эту борьбу затрудняет. В самом деле, к тому или другому батюшке по очереди, или благочинному, съезжается со всех сторон народ. Редко кто проехал всего верст семь-десять, большинство отцов проехало двадцать или даже тридцать верст; как же не напоить и не накормить таких людей! Поневоле, с самого начала из-под ног уходит чисто деловая почва.

А между тем, регулярные, строго деловые пастырские собрания составляют насущную потребность настоящего времени. Одна война сколько выдвинула теперь новых вопросов, требований, недоумений? Да и помимо войны приходская жизнь все более и более ставит перед священником в его просветительной деятельности столько препятствий и затруднений. Прошло, к сожалению, то время, когда в сельских приходах была тишь да гладь, да Божья благодать. Там раскол, здесь сектантство, в другом месте «товарищеская» пропаганда, или вообще печальное влияние на крестьян городских просветителей заставляют каждого священника быть настороже. Всякому, у кого еще не погасло чувство пастырского долга, приходится, не откладывая дела в дальний ящик, браться в своем приходе за деятельную просветительную работу. Особенно тревожно положение в приходах подгородних, по близости фабрик и заводов, и в тех местах, где появилось и завербовало себе уже несколько сторонников сектантство.

Настоятельно необходимы, в частности, пастырские собрания в настоящий момент, когда духовенству необходимо выступить на защиту Церкви в общественной борьбе. Мы намеренно говорим о защите Церкви, а не сословных интересов духовенства, так как последние Государственной Думой начинают все более удовлетворяться, а против Церкви в некоторых слоях общества и народа уже открыта правильная осада. Для дружного и сплоченного действия против этой осады необходимы частые пастырские собрания и по возможности, конечно, без обильных закусок и обедов.

Нам представляется, что для того, чтобы организовать правильное и строго деловое обсуждение вопросов на пастырских собраниях, необходимо устраивать их в ближайшем городе, в каком-либо общественном здании; лучше всего в каком-нибудь школьном помещении. Каждый священник имеет для себя в ближайшем городе такой уголок, где обычно ютится, приезжая за покупками на день, на два. Если это и стоит денег, то небольших. Наконец, если собрания пастырей раз навсегда будут приурочены к определенным срокам, то к ним каждый участник, или во всяком случае большинство их, сумеет приноровить и закупку разных хозяйственных принадлежностей. С таким расчетом могут быть выбираемы и самые сроки собраний. Таким образом, самая необходимость лишних трат для поездки на пастырские собрания, если не совершенно упразднится, то сократится до самых незначительных размеров.

Перемещение пастырских собраний в обстановку городского общественного здания сразу придаст им строго деловой характер. Затем, назначение собраний в городе вдвойне или даже втрое увеличит состав их, в сравнении с тем обычным числом, которое является на так называемые благочиннические собрания. И это также будет иметь существенное значение. Десять, самое большее пятнадцать священников соседних приходов, все-таки слишком ограничены и чисто местным опытом, и скромным числом участников, среди которых найдутся и молодые, совершенно неопытные пастыри, и уже сильно престарелые, чтобы принимать особенно деятельное участие в общественной работе. Для того, чтобы пастырское собрание могло быть действительно продуктивным необходим более многочисленный и разнообразный состав.

Есть и третье, не менее важное условие, которое отдаст преимущество более многочисленным городским собраниям пред сельскими благочинническими. На городском, более многолюдном собрании, возможно выбрать опытного авторитетного председателя и вести заседание в полном порядке; на имеющих же чисто домашний характер благочиннических собраниях все слишком близко друг друга знают, чтобы вести себя чинно. Это соображение получает особенное значение при некоторой общей недисциплинированности нашего рядового духовенства и отсутствия у него привычки к работе в коллегиальных учреждениях.

Если бы установился тип городских пастырских собраний, то деятельность их легко было бы регулировать и особыми программами, отнюдь не ограничивая, конечно, ими предметов суждений. Желательно было бы сохранить известного рода преемственность между собраниями и вести, если не постоянный журнал, то во всяком случае годовую отчетность; пусть такой отчет явится своего рода памяткой для участников.

В недавнем прошлом и в настоящее время на благочиннических собраниях обсуждались больше вопросы и нужды духовного быта. На пастырских собраниях желательно, если не совсем исключить эти вопросы из программы, то во всяком случае ставить их в виде исключения и только в случаях крайней необходимости. Иначе повторится то же, что и на благочиннических собраниях, – они так и не выйдут из круга сословных интересов. – Чтобы вопрос о пастырских собраниях вышел, наконец, из области безрезультатных благих пожеланий, которым суждено оставаться только на бумаге, необходимо, казалось бы, и для них определить некоторые обязательные сроки, как для съездов духовенства – окружных и епархиальных.

Кир. Тихомиров

За последнее время в газетах промелькнуло известие о том, что думское духовенство представило обер-прокурору Св. Синода А.Д. Самарину обширную записку «с выражением дум, надежд, сетований и взглядов по поводу современной церковной жизни». Для всякого, кто интересуется жизнью Православной Церкви в России, кому не безразличны её скорби и радости, приятно было услышать о ревности думских отцов. Несколько позже появились в печати⁴ выдержки из «записки», на основании которых стал ясен её общий дух, характер и назначение. Приходится сознаться, что благие ожидания наши сменились печальным разочарованием. Записка говорит о разных дефектах церковной жизни, которые уже отмечались и разбирались на страницах духовной и светской печати, но, наряду со всем этим, здесь много такого, что кладет на неё отпечаток односторонности и узкой партийности. Сами составители «записки» чувствовали это, заранее предвидели возражения, и потому спешат в своей «записке» уверить читателей, что она «может служить отражением взглядов всего русского православного духовенства». Хотелось бы знать, что побудило авторов высказать эту далекую от истины фразу: самообман, близорукость или же намеренное желание ввести в заблуждение других.

Совершенно правильно «записка» отмечает многие ненормальности церковной жизни. Узкая партийность ее проглядывает лишь в указаниях на мнимые причины этих ненормальностей и на средства к их устранению. Главным виновником всех зол и бед составители «записки» совершенно ложно считают монашество. И падение авторитета пастырей среди мирян, и нестроения в духовных школах, и распространение ересей, и недостатки высшего церковно-административного строя и т. д., – все это благодаря монахам. Отстраните монахов от дела, дайте нам их кафедры, и все пойдет прекрасно, – вот общий дух «записки». Прискорбно становится, когда видишь, что люди, по-видимому почтенные, способны так легко относиться к делу первостепенной важности. Благо св. Церкви должно у нас стоять выше личных интересов; и мы свято верим, что громадное большинство нашего духовенства согласно с этим и с этой точки зрения оценит пресловутую «записку». С своей же стороны не можем обойти здесь молчанием те пункты «записки», где говорится о монахах-студентах академий и монахах-администраторах, и наставниках духовных школ.

По мнению составителей «записки», в академиях бывают два рода студентов, принимающих монашество. Одни идут в монахи «по временному влечению, которое часто сменяется равнодушием, холодностью и даже отрицательным отношением к монашеским обетам». Другие «принимают постриг только потому, что предаются соблазну легкого достижения служебных успехов и начальственного положения». Чтобы избежать этого, «записка» предлагает: «Было бы великим благом для академии и для Церкви, если бы совсем была прекращена практика пострижения в монашество на академической скамье». Здесь ложны и предпосылки, и вывод из них. Прежде всего, такие монахи-студенты, которые принимали бы монашество по временному влечению с неизбежным разочарованием и отрицательным отношением к нему впоследствии, или же по карьеристическим побуждениям, составляют лишь исключение из общего правила. Такое утверждение позволяем себе высказать на основании многолетнего и близкого знакомства с этой средой. Вспоминаются товарищи-монахи по академии. Бесспорно, первый студент на курсе о. В. пользовался всеобщей любовью и уважением. С его мнением считался весь курс. Мы невольно преклонялись пред его духовным обликом. В свободные от занятий часы его можно было видеть проповедующим в ночлежках и чайных для бесприютных, где он трудился над спасением подонков общества. И это не была простая вспышка ревности; таким тружеником на ниве Христовой мы его знали целых четыре года совместной жизни в академии; таким он и остался. А не менее выдающийся по уму, ревностный, любимый, уважаемый товарищами, в высшей степени правдивый и сильный духом о. Е., а кроткий, горящий постоянно огнем любви Евангельской о. А., и другие! Их общество было для нас, светских студентов, всегда желанным, приятным. Бывало, в длинные зимние вечера, когда за окнами завывает снежная метель, придет кто-нибудь из них к нам в номер побеседовать. Сейчас же оставляются книги, занятия, и дружеская беседа, на терзавшие молодую душу и ум темы, тянется до глубокой полночи. Незаметно летят часы, а о сне никто и не думает!.. Прошли года, все мы разъехались по разным концам матушки России, но воспоминание о товарищах-монахах осталось в душе самое светлое, и по совести можно сказать, что это воспоминание составляет одну из более отрадных страничек академической жизни. В академии, среди быстрой смены возрождающихся симпатий и горьких разочарований, они всегда стояли высоко в наших глазах, мы в них верили, и этой вере они с своей стороны ни на минуту не дали повода колебаться. Поэтому теперь, когда люди, взявшие на себя труд огульно поносить ученое монашество, незаслуженно оскорбляют их, мы не можем молчать, возмущаемся и открыто протестуем против этого!

«Прекратить практику пострижения в монашество на академической скамье». Какой полицейщиной веет от этих слов; это значит – допустить духовное насилие над людьми совершеннолетними в 22–25 и более лет; это значит – вырвать из жизни академии более ценное, идеальное, благородное; это значит – растоптать грубыми сапожищами лучшие цветки на ниве Христовой. Когда же отдать себя на служение Христу Спасителю, как не во цвете сил духовных и физических?! Разве Господь не призвал и не возложил на юношеские рамена св. Иоанна Богослова, Своего любимейшего ученика, многотрудное бремя апостольства? Разве история Церкви мало знает имен этих «юных Иоаннов»? А сотрудники апостолов: Варнава, Тимофей, Тит, архидиакон Стефан и т. д.! Мы согласны с «запиской», что среди академических монахов, как печальное исключение, бывают лица, и разочаровывающиеся впоследствии, и карьеристы, но это говорит только о том, что у нас страдает самый порядок признания человека достойным к принятию монашества. Чтобы избежать этих печальных ошибок (а они всегда будут, хотя и в меньшем числе, даже при самых лучших условиях, и даже если начнут разрешать пострижение несколько лет спустя после окончания академии), необходимо более осмотрительно постригать в монашество.

В «записке» говорится о «соблазнительных примерах нарушения монашеских обетов, которые нередко делаются предметом общественного говора и сообщений в повременной прессе». Мы не отрицаем этого, но ведь среди академического монашества это явление весьма редкое, и виновников его можно за целые десятилетия по пальцам перечесть. К тому же, весь этот «говор и сообщения» в количестве 99 процентов – ложь и сплетни, о которых мы знаем, где и как они создаются. Кроме того, разве за одними монахами есть отдельные недочеты; разве нет их в каждом сословии, да еще больших, чем в монашеском. Однако, зная это, мы не осуждаем всего сословия, не проповедуем против него остракизма, так как видим наряду с исключениями достойных носителей пастырского звания.

В пункте «записки» о недостатках духовно-учебных заведений говорится: «Нынешние семинарии не умеют привить своим питомцам искренней веры и сердечной любви к Церкви. Из многих недостатков духовной школы следует прежде всего указать на неудовлетворительный подбор руководителей школ, которые по преимуществу выбираются из монашествующих лиц, в большинстве случаев молодых и малоопытных в педагогическом деле. Можно указать на сотни случаев, когда монах, почти только что сошедший со студенческой скамьи, в 25–26 лет назначается смотрителем училища или инспектором семинарии». Последние слова этой выдержки являются прекрасным доказательством стремления авторов «записки» представлять все в гиперболическом виде. «Сотни случаев», если это проверить за последние сто лет по архивным данным, превратятся в десятки, да и то едва ли этих десятков наберется много. Назначений монахов «прямо со школьной скамьи» на должности инспектора семинарии или смотрителя духовного училища что-то не помнится, а если таковые и были, то можно с уверенностью сказать, что назначаемым было не 25 и не 26 лет, а гораздо более. По новому закону, действующему уже третий год, на эти должности могут быть назначаемы лица не моложе 30–35 лет (принимая во внимание возраст оканчивающего академию в 25 лет). Таким образом, причина неудовольствий авторов «записки» уже отошла в область преданий, и их запоздалые сетования являются ударами по воздуху.

Далее, они говорят, что лица монашествующие малоопытны в педагогическом деле. Это утверждение в общем также неправильно (особенно в отношении к лицам, прошедшим ту же духовную школу) и может создать ложное представление у людей, не знакомых с жизнью духовно-учебных заведений. Ученые монахи на первых порах своей учебной службы, правда, жалуются иногда на свою неподготовленность к ведению школьного хозяйства, но проходит год-два, и это сглаживается, тем более, что в семинариях ректор ведет семинарское хозяйство не один. Практика же говорит нам, что в тех семинариях, где ректорами состоят протоиереи, положение дел обстоит нисколько не лучше, как в хозяйственном, так и в других отношениях, а бывает и хуже. В общем, монахи являются элементом, более подходящим для административных и воспитательских должностей. Прежде всего, они могут всецело отдаться тому делу, к которому приставлены; семинария, училище, это их семья, и ей они посвящают все свое внимание и заботы, ничем не отвлекаемые на сторону, чего при всем желании человек семейный не в силах сделать. В смысле духовного руководства они едва ли могут быть заменены кем-либо другим. Отмечаемое уважение и симпатии к монахам-наставникам среди лучшей части юношества, религиозной, благородной, идеально настроенной, вполне понятны, так как оно желает видеть в лице своих руководителей духовных отцов, стоящих на высшей ступени христианского совершенствования. Молодая душа, тоскующая по идеалу, жаждущая подвига, как цветок к солнцу невольно тянется к тем, кто возвышается над мелочами суетной жизни, кто думает не о том, «како угодити жене», но «како угодити Богу».

Бывшие воспитанники Х. духовной семинарии помнят, скончавшегося уже своего преподавателя, о. иеромонаха М. Он был молод, а как велика была сила его влияния на нас! Ему мы с доверием открывали свои души и всегда уходили от него успокоенными. Когда он служил в Церкви, мы молились усерднее. Его присутствие среди нас делало нас лучшими. Можно бы указать на имена многих подобных ему, но всех не перечислишь! Когда пред нами встает светлый образ о. М., то в качестве противоположности невольно вспоминается нам один (быть может даже и известный кое-кому из думских отцов) профессор в рясе. Пред его экзаменационным столом прошло много молодых поколений. Его жизненные лекции, списанные с разных учебников, ничего не дали уму и сердцу слушателей, а сам он, менявший свои убеждения (особенно политические) как перчатки, при всем его самомнении стоял весьма низко в глазах студенчества.

Старость не числом лет исчисляется, говорит премудрый сын Страхов. Есть среди наставников юношества и старички, которых многолетняя служба не научила понимать юные души и влиять на них. По-видимому, они должны бы обладать большим педагогическим опытом, но отсутствие такового у них говорит о том, что «опытность» – вещь весьма условная. Часто натура молодая, но энергичная, наблюдательная, даровитая, обладает бо́льшим опытом, нежели старая, но ограниченная, апатичная и бездеятельная. Благотворное духовное влияние на юношество, без сомнения, скорее в силах оказать, идеально настроенный и пребывающий в богомыслии монах, хотя бы и молодой, нежели зрелый муж, знающий, сколько стоит пуд гороху, воз капусты и т. п., у которого заботы чисто материального характера, как терния, заглушают духовные интересы. Смысл пребывания воспитанников в духовно-учебном заведении, если иметь в виду их будущее служение Церкви, сводится главным образом к тому, чтобы они приобрели здесь духовную опытность и познания. Наставить их в этом, само собой понятно, могут люди, живущие более духовной жизнью, мысль которых работает над уяснением пути к достижению высшего Евангельского идеала, сердце которых без всяких компромиссов отдано всецело Христу Спасителю и Его великому делу спасения рода человеческого на земле. Если вручить духовно-учебные заведения людям, заведомо избравшим более легкий путь Евангельского совершенствования, то они не в силах будут дать своим питомцам того, чем сами не обладают, и получится у нас в деле подготовки кандидатов священства тот «фельдшеризм», против которого вооружаются авторы «записки». Поэтому, когда они говорят, что «нынешние семинарии не умеют привить своим питомцам искренней веры и сердечной любви к Церкви», то причина этого, думается, лежит не в том, что кое-где в семинариях среди корпораций есть на 20 и более преподавателей один или два монаха, а скорее в том, что монахов по семинариям очень мало.

Да, авторы «записки» правы, что «наша церковная жизнь идет не вполне нормальным путем; что не только в образованных слоях, но и в среде простого народа, искони бывшего верными сынами Православной Церкви, замечается ныне охлаждение к Церкви, оскудение религиозного духа или же увлечение сектантским лжеучением; что авторитет духовных пастырей как будто падает все более и более, так, что даже самые лучшие из них иногда в бессилии опускают руки». Где же корень этих несчастий? Составители «записки» склонны видеть его в монашестве, а подумали ли они над тем, почему это более религиозная часть нашего народа льнет к монастырям, ищет себе духовников среди монахов. Нет, отцы, теперь не время враждовать. Нужно помнить завет апостола, что каждый из нас должен служить делу Христову в том звании, в каком призван. Если всякий будет во имя мелочных эгоистических интересов сеять вражду и несогласия, то дело церковное у нас расстроится еще больше. Только при дружеской совместной работе, вытекающей из желания пожертвовать личным самолюбием во имя дела Христова на земле, исчезнут, наблюдаемые ныне в жизни Церкви недочеты и ненормальности; только такая работа принесет обильные и добрые плоды.

Авторы «записки» жалуются, что «духовенство не видит отеческого руководства со стороны своих владык». Опять здесь утверждение, не выражающее истины. Для опровержения его укажем хотя бы на архипастырей Харьковского, Уфимского и многих других, которые и устно, и письменно не оставляют своих сотрудников-иереев без отеческого руководства и неустанно будят в среде духовенства сознание пастырского долга. Но обстановка их служения Церкви бывает подчас очень тяжела. Не далее, как нынешним летом, пришлось услышать от одного из наших епископов сожаление о том, что духовенство является к нему не столько для обмена мнений по пастырским вопросам, как с жалобами друг на друга, с прошениями о переводах на более богатые приходы и просьбами скорее мирского, внешнего, чем духовного характера. Неудивительно после этого, что несколько лет такой жизни невольно кладут отпечаток на отношения между епископом и подвластным ему духовенством, и эти отношения в некоторых епархиях становятся в конце концов «холодными, официальными и преимущественно бумажными». Благодарение Создателю, среди наших пастырей-священников много можно встретить людей святой жизни, преданных своему делу, не политиканов, пользующихся уважением и любовью окружающих; но весьма интересно отметить здесь тот факт, что такие священники находятся всегда в прекрасных отношениях с епископами, взаимно друг друга уважают, друг другу содействуют на общем пастырском поприще. Только, тяготящиеся бременем пастырского служения и своей зависимостью от епископа, слишком «обмирщившиеся», или же утратившие интерес к делу пастырства, несправедливо нападают на монашество и епископов. Устранение монашествующей иерархии от управления Церковью представляется абсурдом, с которым не может мириться здравая мысль и православно-христианское сознание. Что может быть нелепее, как насильственное удаление от дела Христова на земле тех, которые во имя самого этого дела, чтобы предаться ему всецело, отреклись от уз семейных, от прелестей и удовольствий «мира сего», которые через принятие иноческого чина вступили в теснейший союз со Христом, в более близкий союз, чем какой бывает между супругами на земле. Только протестантизм с его немецким богословием может дойти до игнорирования этого; практика же христианской Православной Церкви на протяжении своей многовековой истории подтверждает лишь тот взгляд на это дело, какой принят в нашей Церкви.

При выяснении вопроса, кто является виновником церковных нестроений, мы обязаны стать не на узкую партийную точку зрения, а беспристрастно взвесить те обстоятельства и условия, в каких приходится жить и работать нашим епископам и священникам. Мы не должны забывать, что часто епископы наши во многих своих благих начинаниях бывают связаны по рукам и ногам, и не их вина, если многое у нас в ходе церковной жизни совершается не так, как бы они и мы того хотели, как этого требуют каноны и обычаи церковные. С другой стороны, все мы знаем, что тяжелая действительность, условия материальной жизни, отвлекают священника от его прямого дела. Посторонние заботы (в городах – школьные уроки, канцелярщина, в деревнях – полевые работы) не позволяют ему посвятить свой досуг на чтение книг, на ознакомление с ходом общественной жизни, и потому нередко можно встретить батюшку, который, расставшись со школьной скамьей, кроме богослужебных книг да официального отдела епархиальных ведомостей не читает ничего. Каковы последствия этого, нет нужды распространяться: они налицо. Таким образом, можно обвинять и ту, и другую сторону, но ни те, ни другие в отдельности, не повинны в церковных злоключениях. Главная причина их кроется гораздо глубже. В силу прискорбных исторических обстоятельств, над нашей Церковью Русской нависло «нечто», парализующее правильный ход ее жизни, «нечто» внешнее, чуждое ей, но в то же время гнетущее, от которого веками она не может освободиться. Для оздоровления церковной жизни необходимо созвать собор, на котором наши Епископы при сотрудничестве, с их благословения и по их указанию, известных своей пастырской ревностью священников и благочестивых мирян, решили бы, как освободить Церковь от всего чуждого ей, от того главного зла, следствием которого являются разные нестроения и аномалии. Что же касается «записки» думских отцов, цель которой оказать одностороннее влияние на новых представителей светской власти, ставших у кормила синодальных канцелярий, то избранный ею путь обвинений монашества и епископата, ни в коем случае не может быть признан правильным, не может служить выражением взглядов, дум, надежд и сетований православного духовенства; как бы он не внес в церковную жизнь еще большие смуты и разлад. Так, кажется, взглянул на «записку» новый обер-прокурор Св. Синода, известный общественный деятель А. Д. Самарин, который, как сообщают газеты⁵, выслушал авторов ее, поблагодарил их за «ознакомление», но от всяких программных заявлений воздержался. Будем молиться и стараться о том, чтобы каждый в своем чину усердно и искренно работал на благо Церкви и тем поддерживал и создавал лучшие условия работы и жизни в Церкви русской и вообще на св. Руси.

В. Садовничий

5.

Матушка не стала откладывать дела в долгий ящик, собралась и выехала. Была зима, и приближался рождественский пост. Село находилось верстах в двадцати. Проселочная дорога шла сначала равниной, а затем вилась прихотливыми зигзагами среди глухого леса, по которому было рискованно ехать в глухую ночь, потому что иногда появлялись волки. Матушка выехала ранним утром и часа через два с половиной подъезжала к гостеприимному дому о. Игнатия.

– Кого я вижу! Наконец то вы выбрались ко мне. Ах, как я рада! – целовала гостью жена о. Игнатия, веселая говорливая Зинаида Григорьевна.

– Уж простите, что так неожиданно. Соскучилась о вас. Дай, думаю, махну к вам.

– И отлично сделали.

Зинаида Григорьевна ударилась в хлопоты. О. Игнатия дома не было: он ушел в село причащать больного. Пока готовили чай, хозяйка засыпала гостью вопросами.

– Что вы поделываете? Как живете? Как здоровье о. Саввы?

– Благодарю вас. Понемногу скрипим. Муж вам кланялся.

– Очень благодарна. А что вы не вместе приехали? Вдвоем-то веселее было бы.

– Он извиняется. Ему сегодня некогда.

– Дела?

– Да, занят.

– Не извиняю. Пусть приедет сам и лично попросит извинения.

Матушка не хотела сразу жаловаться своей приятельнице. Она начала этот разговор лишь после чая, когда женщины остались одни.

– Ах, голубушка, а я ведь приехала к вам сегодня с большим горем.

Хозяйка перепугалась.

– Что случилось?

– Тяжело мне говорить о своих семейных делах, но кроме вас не с кем мне поделиться своим горем.

– Спасибо за доверие.

Зинаида Григорьевна знала кое-что о их разладе, но, разумеется, никогда не начинала разговора на эту щекотливую тему.

– Не ладим мы с мужем. Как вы думаете: ведь нужно же прикопить на старость?

– Конечно.

– Ну, вот и я такого же мнения. На одну пенсию не проживешь. Всякий благоразумный человек копит. Как же не иметь к старости запаса? Но мой муж думает совершенно иначе.

– Да неужели? – протянула хозяйка.

Ей было известно о благотворительности о. Саввы, и она в глубине души преклонялась перед этим великодушным человеком.

– Да, именно иначе. И случилось это со времени пожара. Помните, у нас в июле сгорело десять дворов?

– Как не помнить.

– С того времени муж стал положительно неузнаваем. Ему все бы раздать, да отдать.

И матушка горько, со слезами на глазах, начала изливать перед хозяйкой свою скорбь.

– Да ведь это ни на что не похоже! Это просто разоренье!.. Люди копят, сберегают копейку, себя во всем урезывают, чтобы отложить лишний рубль, а моему муженьку только бы все отдать. Придет какой-нибудь бродяга, разжалобит его – он и размяк. Просто не знаю, что делать. Беда…

Хозяйка сочувственно покачала головой.

– Да, это жаль, жаль… И что посоветовать вам, положительно не знаю. Это уж ваше личное дело. Экий о. Савва!.. Как же не сберегать! В старости каждая копейка пригодится.

– И я ему то же говорю, но слова мои бессильны. Все меры я принимала: и ссорилась, и умоляла, и ключи прятала. Ничего не помогло. Теперь и руки опустились. А если и далее так пойдет, то все спустим. Себе и гроша не останется.

– Вполне понимаю вас. И сочувствую.

– Ах голубушка, главное то я вам еще не сказала!

– Что именно?

Матушка тяжело вздохнула.

– Муж грозит бросить меня и уйти на Афон, если я его не оставлю в покое.

Зинаида Григорьевна в сильнейшем изумлении всплеснула руками.

– Может ли это быть? О. Савва хочет уйти на Афон?

– Он мне об этом заявил самым категорическим образом.

Матушка расплакалась.

– Только вы, пожалуйста, никому не говорите. Я приехала поделиться с вами, как с другом.

– О, помилуйте! Разве о таких вещах можно говорить всякому встречному и поперечному. Будьте покойны. Но решение о. Саввы меня прямо-таки изумляет. Да неужели он серьезно думает уйти? Мне кажется, он просто угрожает.

– И я сначала так думала, но он поклялся мне перед образом Спасителя, что говорит правду.

– Вот так история! – развела руками ошеломленная хозяйка.

– И что мне теперь делать? Положительно теряюсь. Уступить мужу, значит, прощай обеспеченная старость; не уступить – а вдруг он действительно бросит меня? Такая беда!..

– Да, Марья Николаевна, вопрос крайне сложный и щекотливый. И что вам посоветовать, не знаю и не берусь. Но простите меня, а, пожалуй, придется вам кое в чем уступать. Раз о. Савва поклялся перед образом Спасителя, значит, он клятву исполнит. Вот и судите сами.

– Это я все уже думала, все взвесила. Но как обидно уступать!.. Подумайте сами: человек не заботится о своем будущем, о своей старости. Всякий человек и рубль спешит отложить, а мой муженек каждый рубль старается сунуть бродяге, проходимцу и тунеядцу. Это ли не обидно?

Долго разговаривали между собой женщины. Гостья жаловалась на мужа, плакала; хозяйка ее утешала, охала на все лады, и подвергала строгой критике образ действий о. Саввы. Так незаметно прошло время до обеда. К обеду пришел лесничий с женой, и разговор принял совершенно другой оборот. Матушка оживилась, тем более, что жена лесничего способна была своим смехом и весельем рассмешить и самого угрюмого человека. Обед прошел весело, шумно.

Матушка хотела было ехать тотчас же после обеда, но хозяйка решительно заявила свой протест.

– Без чая ни за что не отпущу. Как же не выпить чайку! Нет, нет, оставайтесь.

Жена лесничего поддержала хозяйку.

– Но я запоздаю домой.

– Не запоздаете. Лошади отдохнули. За два часа доедете до дому.

Матушка подумала немного, посмотрела на часы и осталась пить чай. Опять потекла беседа. Во время чая пришел дьякон с каким-то делом к о. Игнатию. Прибавился лишний собеседник. После окончания чаепития хозяйка начала уговаривать свою гостью остаться ночевать.

– Что вам за охота ехать ночью? Лучше переночуйте. А завтра утром и отправляйтесь. Право останьтесь.

О. Игнатий тоже просил гостью ночевать, но матушка теперь решительно воспротивилась.

– Благодарю вас за радушие, но надо ехать. Муж будет беспокоиться. Лес проеду еще засветло, а в степени уже не страшно. Там и дом недалеко.

Как ни уговаривали хозяева гостью, та настояла на своем. Она крепко расцеловала хозяйку, простилась с прочими и уехала.

(Продолжение следует).

И. Попов-Пермский

Когда составлялись церковные уставы и круг богослужебных празднеств, было иное, чем теперь, отношение к религии. Дни, в которые верным выносился для поклонения крест, были днями великой радости, и это чувствовалось везде – и в тихой деревушке, и в шумном городе. – Изменились времена, охладела вера и потух религиозный пыл, но день нынешнего праздника – всемирного Воздвижения честного и животворящего Креста по-прежнему ярко выделяется своей торжественностью и умилительностью. В этот день веет по-прежнему какой-то радостью и утешением.

Но какая, казалось бы, радость, когда человеку напоминают, что его жизнь должна быть таким же тяжелым крестным подвигом, каким было служение миру, распятого на кресте Спасителя? Как мог и сам Господь назвать свое бремя легким, иго – благим? Ведь, призывая идти за Собой, Он в то же время предупреждал, что для этого нужно отвергнуться себя?

Это кажущееся противоречие послужило камнем преткновения для многих слабых сердец. Христианство, говорят, признает благословенным страдание; христианство заставляет отречься от всего, что есть светлого, влекущего к себе, в жизни. – Это, безусловно, неверно… Христианство не благословляет страдания, не возводит его в норму жизни, а признает его злом, но только злом неустранимым при настоящем порядке вещей. Точно также христианство совсем не требует отречения от радостей жизни, – оно только ведет человека к высшей радости.

Вопрос о том, как устранить из жизни страдания, как очистить жизнь – решался различно. Нужно избежать страданий и утопить их в чаше наслаждений – вот самое простое и приятное решение, предложенное эпикурейцами. Но действительность скоро показала, что избежать страданий нельзя, что чувственные наслаждения оставляют после себя горький осадок и влекут новые страдания. Более благородный и возвышенный, но не более осуществимый исход предлагали и стоики, идеал которых – совершенное равнодушие к страданиям и удовольствию. Но ведь такой идеал, во-первых, выше сил человека, созданного с непогасимым запросом счастья, а затем, и будучи осуществлен, он не поможет делу. Безучастного зрителя собственного счастья и несчастья станет томить пуще всяких физических лишений полное отсутствие какого-либо интереса к жизни.

Страдания и зло – результат уклонения человека от того пути развития, который предназначен ему природой, и поэтому, пока не устранено зло в мире, изгнание страданий из жизни задача неосуществимая. Человечество не простой конгломерат особей, а тысячами явных и тайных духовных нитей связанное одно органическое целое. Мы все создаем и поддерживаем ту нравственную атмосферу, в которой живем, и все рискуем подвергнуться и тем печальным последствиям, которые вносит в жизнь и природу господство греха.

Доля этих последствий греха для отдельных личностей далеко не равномерна их личному участию в сиянии в мире зла. Но зато влияние этих испытаний на человека в большинстве случаев направляет судьбу его к доброму концу. Баловни судьбы, не видевшие горя, всегда оказываются беспомощными в жизни; только при помощи борьбы и навыка преодолевать препятствия образуется характер и закаляется нравственная энергия человека, а ведь всякая борьба есть в некотором роде результат лишений и страданий.

Страдание – необходимое условие развития не одной только воли, но и чувства. Чувство сострадания многие считают основой нравственности; это, конечно, крайность, но во всяком случае можно сказать, что сострадание есть та канва, на которой развивается высокий закон любви. Появление этого чувства мыслимо, однако, только при наличности страдания. Самоотвержение – высшее проявление чувства любви – опять-таки вызывается только случаями страдания и бедствий ближних.

Борьба и горький опыт убивают самоуверенность и гордость, обрекающие человека на тупое окаменелое прозябание, и дают возможность выработаться тому смиренному и с спокойной уверенностью в будущем на все готовому характеру, который в самом себе носит залог духовного удовлетворения. Словом, при настоящих условиях жизни человечества, благо не есть цвет тихого спокойного развития, а плод борьбы с своей противоположностью, и покупается ценой страдания. И винить в этом некого.

Там, где есть свобода, всегда можно поворотить и направо, и налево. Руссо прав, говоря, что для того, чтобы воспрепятствовать человеку быть злым, нужно низвести его на степень скота. «Нет! – добавляет он, – я никогда не попрекну Тебя, Создатель, тем, что Ты создал меня таким, чтобы я мог быть свободен, добр и блажен». Некоторые моралисты ставили девиз: «все за одного и один за всех» (Навиль и друг.). Какие бы основательные доводы ни приводились в пользу этого положения, в сердце человек всегда будет протестовать против страдания за вины отцов и дедов, и неведомых нам предков. Но положение совершенно изменяется, когда человек добровольно сам берет на себя тяжелую ношу своего ближнего или «дальнего» брата. Здесь горькая вода страданий чудесным образом обращается в сладкую.

Если на одну чашку весов положить радость, которую испытал в своей жизни богатый римский патриций времен Августа, задававший лукулловские обеды и проводивший афинские ночи, а на другую – радость его раба христианина, всю жизнь проведшего в непосильной работе, терпевшего побои, истязания, и в конце концов, сожженного живым за веру во Христа, то вторая чашка перевесит первую; основываясь на этом законе обращения горьких вод страдания в сладкие волей самого человека, христианство и указывает свой и единственно верный путь к освобождению от тяготы страданий.

Высоким примером жизни Спасителя, добровольно взявшего на себя крест злострадания, оно пробуждает в душе человека добрые чувства любви, братства, всепрощения. Обещая благодатную помощь верующему, оно призывает его отречься от эгоизма и чувственности, и пойти крестным путем Спасителя; но при этом подает надежду, что на этом пути, несмотря на оскорбления, ненависть и злострадания, христианин приобретает такую радость, которой не отнимет от него никакая злоба людей. Таким образом, еще здесь, на земле, христианин достигнет жизни вечной или небесного царства, которое есть внутренний мир и радость.

Тяжело поднять крест Христов, освободиться от власти эгоизма и стать на путь служения ближнему, а дальнейшие шаги, благодатными дарами Божиими, уже легки для человека. Итак, подвиг самоотвержения, требуемый в начале пути, услаждается блаженством новой жизни, новой неизреченной радостью, приобретаемой вслед за этим отречением. Вот почему крест Христов для христианина всегда является символом избавления от страданий, отрадным и утешительным знамением, а не тяжелым призраком страдания.

Поэтому человечество пред пришествием Спасителя, с такой жаждой искавшее средства избавления от гнетущего душу зла страданий, взглянуло на христианство как на религию избавления, как на путь к жизни и блаженной радости в самих страданиях, а не как на мрачную проповедь борьбы с собой. В третьем еще веке до Рождества Христова, греко-римский культурный мир обстоятельно познакомился с религией страдания – буддизмом. Влияние буддийской метафизики и буддийской морали, еще ранее проникших сюда, частью через Египет, частью через малоазиатские культы, теперь всецело царило в мистических культах и даже в философии. Но лишь только появилось и стало распространяться в римской империи христианство, как эти влияния стали смягчаться светлой струей нового жизнерадостного настроения, а затем и совсем уступили место христианскому мировоззрению.

Поэтому-то и нынешнее торжественное воздвижение креста Господня и поклонение ему, напоминающее о страданиях Спасителя и апостольском завете – подражать Его крестному пути, вносит светлую радость в душу верующего, а не уныние и печаль. Христос требует жертвы, но такой жертвы, после совершения которой сердце верующего наполняется высшей радостью, жизнь получает высокий и отрадный смысл, а грех и пошлость теряют власть над душой. Крест Христов делается через это благим и легким бременем для всех обремененных тяжелой ношей мировой суеты.

Кир. Тихомиров

Слабые духом⁷

Расслабленный, исцеленный Спасителем, был расслаблен телом, но не духом. Он не видел сам Иисуса Христа, но имел веру в Него только по рассказам других. Он не слышал учения Иисуса Христа, и, однако, уже заранее верил в Его чудодейственное слово настолько, что решился вместе с несшими его на необычайное дело – прокопать кровлю дома, в котором был Иисус Христос, и у ног Его искать исцеления. Он вместо слова об исцелении услышал от Христа слово и весть о прощении грехов, и не возражал, не удивлялся, не осуждал Иисуса Христа, подобно книжникам и фарисеям, сидевшим тогда около Иисуса Христа и наблюдавшим за каждым Его словом и действием. И видя веру расслабленного, и веру принесших его, Спаситель совершил над несчастным чудо исцеления.

Народ, видя чудо, прославил Бога, даровавшего власть таковую человекам; так сказано в Евангелии. Он по-своему выразил глубокое чувство благоговения и радости, охватившее всех при виде чуда, выразил общие и вечные человеческие чувства пред вечным Промыслительным действием Божества в жизни мира и человечества. Ибо, несказанное дело, великое чудо, поражающая картина – пробуждение и возникновение от смерти к жизни, от разрушения к воссозданию, где бы, и в чем бы мы его ни наблюдали! Отчего так радостно волнует нас весна, когда живительные лучи солнца гонят мертвый саван снежный с лица земли и осыпают ее зеленью и цветами? Не радость ли здесь жизни в ее торжестве над смертью? Почему, когда волнуется желтеющая нива и свежий лист шумит при звуке ветерка – смиряется души нашей тревога, расходятся морщины на челе и счастье можем мы постигнуть на земле и в небесах мы видим Бога? Почему, в самом деле, нас охватывает высокое, какое-то торжественное настроение, когда мы идем хлебным полем, среди шумящей ржи? Отчего чувство высокого удовлетворения и как бы полноты жизни мы испытываем в саду, когда деревья отягощены созревающими и наливающимися плодами? Не приветствуем ли мы здесь бессознательно вечное творчество природы, как переданную ей чудную власть и силу Превечного Творца? Почему так отрадно взглянуть в чистые глаза ребенка, видеть выздоравливающего и возвращающегося к силе и бодрости после болезни человека, или просто человека отдохнувшего и бодрого после труда и утомления? Почему приятно видеть человека, только что получившего радостную весть о том, что несчастье прошло мимо него, что гибель его устранена и опасность, ему грозившая, миновала? Не потому ли, что жизнь здесь восторжествовала над смертью? О, блажен тот, кто умеет подметить, почувствовать и ощутить в себе это биение, Богом данной миру и человеку жизни! Отчего так радостно волнует нас творчество человека: когда, например, архитектор из мертвого камня создает прекрасное здание, или, когда художник из безжизненных красок создает картину, полную жизни и высокой красоты?

Исцеление расслабленного было тоже торжеством и победой вечной творческой силы Божества, восстановлением изначальной красоты творения, победой над тем искажением его, которое сделал грех человека и в самом человеке, и во всей природе. И Спаситель указал именно на это действие греха, когда вместо исцеления тела и прежде исцеления тела восстановил гармонию и здравие души несчастного страдальца, сказав ему: прощаются тебе грехи твои.

И если чувство благоговения охватывает нас при всяком проявлении творческой силы в мире материальном, то какое же благоговение должно быть у нас при проявлении Божественной творческой силы в области духа человеческого?! Лекарство, однако, помогает больному, но не мертвому: чудо милосердия дается грешному, но не духовно умершему. И таковым был расслабленный: он был недвижимым телом, но не духом.

Есть много слабых духом, и мы часто бываем такими расслабленными. О, если бы мы не впали в смерть духовную! О, если бы мы не пришли в такое состояние, из которого уже нет возврата к жизни!.. Кто эти слабые духом? Они прежде всего изображены в том же евангельском рассказе об исцелении расслабленного. Это – книжники и фарисеи, окружившие Христа и бывшие свидетелями чуда. Они не преклонились пред Чудотворцем, они не умилились, как умилялся народ при виде воссоздания духа и тела расслабленного. Они вместо этого предались в мыслях осуждению Иисуса Христа и обвинению Его в богохульстве. Вот вечный образец пустых отрицателей, пустых говорунов, пустого критиканства, которое всегда не творит жизнь, а опустошает ее! Вот предупреждение против этой слабости духа, которую наш век, наше поколение считает особой крепостью ума и признаком высшего духовного развития! Все осудить, все отвергнуть, все отрицать, ко всему отнестись недоверчиво, ничего не уважать, ни пред чем не преклониться: разве не этой смрадной духовной пищей живет большинство нашей интеллигенции? Разве не в этом полагается признак ума и своеобразного таланта? О, поверьте, братие, голосу истории, который так подтверждается нашим печальным временем, точнее – безвременьем жизни, и который гласит, и учит, что времена отрицательных веяний, господства неверия и критиканства, болезненной страсти осуждения и отрицания никогда не бывали творческими, никогда не давали жизни, никогда не делали людей счастливыми, а напротив, опустошали и разрушали жизнь. За последнее полустолетие русское общество пережило два так называемые освободительные движения, со всеми крайностями отрицания, ненависти, борьбы за мнимую свободу, а главное – неверия. И что же дали нам эти времена? Где сильные люди, где таланты, где властители дум? Ни в литературе, ни в искусстве, ни в управлении, ни в одной области их нет… Все мелко, все неприметно, все серо, буднично и тоскливо! Все опустошило отрицание! Все умерщвляет слабость духовная, и нужным оказалось, в целях Промысла Божественного, такое испытание, такое потрясение жизни, как переживаемая война, которая, несомненно, поднимет дух у многих, очистит от налипшей грязи общественную жизнь, вновь как бы воскресит времена геройства и героев, закалит и укрепит многие слабые души и сердца…

И вместе с тем, война как бы выявит всех слабых духом и вынесет их на суд. Помнится, десять лет назад, во время русско-японской войны, один изувеченный офицер, возвратившись на родину, присмотревшись к жизни внутри России, сделал в печати горькое признание: я, говорит он, дома вторично ранен в душу, в сердце, и эта рана тяжелее и мучительнее моего физического увечья, полученного на войне. Что же случилось? В армии было тогда бодрое настроение, твердая решимость вести борьбу с врагом до конца – и ее тогда довели бы до конца, – а внутри России царила растерянность, все кричали о тяжести и бесполезности дальнейшей войны, печать требовала «мира во что бы то ни стало». Какая-то мать горько жаловалась в газете на то, что у нее взяли сына на войну, а печать вместо того, чтобы указывать на высокое сознание долга, стояла на стороне унывающей женщины и одобряла ее унылые жалобы, внушая и всем матерям, что и им нужно искать, и желать того же самого.

А теперь кому нужна твердость духа, и где наносят неисчислимый вред слабые духом? Конечно, крепость духа нужна нашим дорогим братьям-воинам, подвизающимся на брани. Но они ведь часть великого народного тела. Если туловище омертвело и голова омрачена, могут ли действовать руки и ноги? И до них дойдет скоро холод смерти, и они перестанут двигаться и действовать. Поэтому и всему народу нужно быть твердым и крепким по духу, и как здоровый организм успешно выталкивает из себя всякую занозу как постороннее тело, успешно борется с местной раной, царапиной, нагноением, так и здоровый и крепкий духом организм народный должен выталкивать из себя всякую слабость духовную, всякое уныние, – это нагноение на здоровом теле.

Что же видим?

Армия наша, несомненно, крепка духом. В ней царит бодрое настроение, в ней живет уверенность в грядущей победе, она бодро переносит временные неудачи и, не падая духом, напротив, возрастая в решимости и силе, по мере препятствий, создаваемых врагом, употребляет все усилия, чтобы задержать врага, а потом, при благоприятных условиях, перейти к решительному наступлению. А внутри России? Слава Богу, крепок наш народ, и нет слабости духа общей, но есть отдельные лица, отдельные небольшие группы таких лиц, которые именно достойны названия слабых духом. Это именно занозы в духовном организме народном…

Слабые духом создают в своем воображении страхи и ужасы, распускают слухи о несуществующих опасностях и несчастиях армии. Они делают это с какой-то непонятной охотой, даже с любовью, они не верят никаким успокоительным известиям, они подготовляют себя и других только к одним несчастьям. Поистине, сбываются над ними слова псалмопевца: бегает нечестивый, ни единому же гонящу; тамо убояшася страха, идеже бе страх…

Слабые духом преувеличивают силы врагов, невзирая на очевидные признаки его теперешнего истощения, готовы видеть у врага только одно хорошее; нет среди врагов, по их мнению, – нет ни больных, ни раненых, ни потерь, ни замешательства и расстройства жизни, там только порядок и во всем довольство. И вспоминаются изображенные в Библии соглядатаи, которых послал Моисей осмотреть обетованную для Израиля землю Ханаанскую. Десять их было, и только двое, возвратившись, говорили, что Бог даст Израилю то, что обещал, что землю Ханаанскую Израиль теперь может принять в обладание. То были Иисус Навин и Халев. А всем было слабых духом: они уверяли, что земля неприступна, крепости врагов страшны, войны непобедимы; им показались там необычайные великаны, и они навели на народ такой страх и уныние своими рассказами, что народ бросился назад… Сорок лет должен был странствовать в пустыне, пока умерли все эти слабые духом, пока не выросло молодое крепкое поколение, воспитанное в суровой школе пустыни, лишений и труда, умерли и все соглядатаи, кроме Иисуса Навина и Халева. И тогда только Господь отдал землю обетованную Израилю.

Но ведь и русский народ – народ, избранный для хранения истины и для великих мировых деяний, и нам суждена победа, и мы, подобно Иисусу Навину и Халеву, должны быть твердыми духом и верить в Божие изволение о великом будущем нашего народа.

Слабые духом бранят союзников наших и, не зная ничего хорошо, готовы преподавать союзным вождям и армиям бесполезные советы, как им надо воевать, куда направлять войска и как побеждать врага.

Слабые духом охотно выдумывают и выслушивают различные нелепые рассказы и обвинения, направленные то против генералов, то против высокопоставленных лиц и правителей, везде готовы видеть – то неуменье, то лень, то нераспорядительность, то продажность, то предательство; они сочиняют небылицы то о поранениях Верховного Главнокомандующего, то о покушениях на его жизнь, то о каких-то настроениях среди генералов. Потом, когда, сочинив подобные нелепости, они слышат то же от других, они еще более пугаются и приходят к мысли, что все правда, ибо другие подтверждают те же вести: они забывают, что, ими же пущенная выдумка, к ним и возвращается.

Слабые духом не верят в окончательную победу над врагом, и нужно им только дать небольшое послабление, высказать мимолетное сочувствие, чтобы они объединились и стали создавать то же настроение, какое, к стыду нашему и несчастью, стало некогда господствующим во время минувшей русско-японской войны.

Будем же тверды и крепки духом, и не дадим унылым и слабым духом господствовать в жизни! Долой всякое отрицание, пустое критиканство, всякую слабость духа! Пусть будет созидание и творчество жизни, а не разрушение и смерть. Пусть господствует бодрая вера, а не мертвящее уныние. Если человеку внушить, что направо и налево от него разверзлись пропасти, то он не сдвинется с места, задрожат его ноги и перестанут ему повиноваться. Так и народ, если внушить ему представление опасностей и ожидание несчастий, будучи сильным и здоровым, вдруг почувствует себя расслабленным.

Источник веры и бодрости есть вера религиозная, молитва и надежда. Исцеление расслабленных – у ног Христовых, в Его святой Церкви. Будем и пребудем в сей смиренной нашей вере. Крепость моя и пение мое Господь и бысть мне во спасение; Господь крепость людем Своим даст, Господь благословит люди Своя миром! Аминь. (Воскр. Благов.)

6.

Было еще достаточно светло, когда матушка въехала в лес. Стройно возвышались по обеим сторонам дороги сосны и ели, осыпанные сверху донизу снегом. А там, среди них, залег таинственный сумрак дремучего векового леса. Вот, казалось, оттуда выйдет кто-то страшный, грозный и закричит так громко, что снег посыплется с верхушек деревьев.

Лошади, накормленные вдоволь овсом, бежали дружно. Сани поскрипывали по снегу и мягко скользили в раскатах. Один за другим шли зигзаги. Ямщик ласково покрикивал на лошадей, и как-то глухо отдавался в лесу удар кнута.

– Эй, милые! Эй, поддайте! Вот проедем лесок, а тамока дорога, как по полу…

Лошади, точно понимая голос хозяина, быстро бежали без особых понуканий. С каждой минутой сумрак все более и более сгущался. А вот там вдали что-то прошумело, загудело… Ближе и ближе… Вершины сосен закачались… С них посыпался снег.

– Никак ветер поднимается… Это плохо. Как бы не замело дорогу-то!.. Пожалуй, не худо бы было нам и переночевать…

Матушка в глубине своей души согласилась было с ямщиком, но не возвращаться же обратно! Проехали уже более пяти верст. Еще версты четыре, и лесу конец, а там почти все ровное место, лишь изредка прерываемое оврагами и небольшими холмиками. Гул вверху шел все сильнее и сильнее. И вдруг, в какие-нибудь пятнадцать минут сделалось совершенно темно. Небо затянуло темно свинцовыми облаками. В сердце матушки заползла тревога.

– Скоро ли выедем из леса?

– Версты три еще будет.

– Подгони-ка хорошенько лошадей. Надо спешить. Кажется, поднимается метель.

– Кажись так. Эй, милые, дружней! Прибавьте шагу!..

Кнут щелкнул и загулял по лошадиным спинам. Но в одном месте случилось несчастье. Сани раскатились и опрокинулись. Матушка кубарем вылетела прямо в снег.

– Семен, помогай! Ой, не могу встать! – завопила она.

Ямщик выругался.

– Эка притча!.. Пришла беда – отворяй ворота. Он кинулся к матушке и помог ей подняться на ноги.

– Не ушиблась ли?

– Плечо ушибла.

– Вот оказия… И ухаб небольшой, а вывалились.

Ямщик, охая, собрал все вещи, выброшенные из саней, и снова усадил матушку.

– А утку положил? – вдруг спросила она.

Семен хлопнул руками.

– И позабыл. Фу ты, оказия…

– Надо поискать. Ищи. Не бросать же волкам такую жирную прекрасную утку. Подарком надо дорожить.

Ямщик снова полз в снег. Долго он шарил руками и, наконец, радостно объявил:

– Нашел.

– Ну, и отлично. Положи ее к ногам.

Когда утка была водворена на место, сани тронулись далее. Благодаря этому печальному инциденту, пропало еще минут пятнадцать.

– Шибко болит плечо-то? – осведомился ямщик, стегая лошадей.

– Ну, что же делать? Вот приеду домой, разотру спиртом. Авось, пройдет.

– И скипидар поможет, – уверенным тоном заявил Семен, гордый своими медицинскими познаниями. Он распространился было относительно целебных свойств скипидара, но матушка почти не слушала его. Волнение ее возрастало по мере того, как усиливался гул вверху леса. Правда, сюда на дорогу ветер мало заходил, но зато на вершинах деревьев была ему полная воля.

– Как мы степью то проедем? Кажись, пурга будет большая, – проговорил ямщик, точно угадывая мрачные мысли матушки.

Теперь матушка готова была уже бранить себя, что не послушалась гостеприимной хозяйки и не осталась ночевать. Сидела бы сейчас в тепле, в свету, в кругу хороших друзей и ни о чем бы не думала. А здесь кругом так страшно: тьма, свист ветра, шум леса, способный навести жуть и на храброго человека.

– Какая я дура!.. На следующий раз буду осторожнее. А, впрочем, можно ли было думать, что сразу поднимется ветер? А тут еще этот несносный раскат. Плечо так и ноет…

Матушка ежилась от холода и закутывалась крепче в шаль. Вдруг мысль ее заработала в другом направлении.

«А волки? Ведь они водятся в этих лесах!» – Ей страшно было молчания, и она спросила:

– Семен, я слышала, что видели волков. Правда ли?

– Сказывают, что видали. Боишься?

– Я думаю, что не особенно интересно попасть волкам в зубы.

– Это верно. Сохрани Бог!.. Видали их отсюда верст за тридцать. Много коров загрызли. Сказывают, снарядили охотников за волками.

– И много убили?

– Доподлинно не знаю. Трудно их бить-то. Ноги бойкие – живо убежит. Да и не перебьешь всех. Их, может, тысячи бродят.

– Эх, и угораздило же меня выехать! – почти простонала матушка.

– А ты не бойся. У меня топор есть. Скоро не сдадимся.

– Что ты поделаешь с топором, если нападает целая стая?

– И то правда. По клочкам разорвут, – согласился Семен. Он заторопил лошадей. Вот матушке даже почудился вдали волчий вой. Она вся похолодела.

– Семен, не волки ли воюют?

Тот прислушался.

– Ветер, кажись. А вот скоро и лесу конец. Там будет куды спокойнее. Этот зверь все больше лесу держится.

Наконец, лес расступился, и дорога пошла ровным местом. Но нерадостен был выезд их в равнину. Целым облаком снега обдал их буйный ветер. Не сдерживаемый ничем, точно сорвавшийся с цепи, он поднимал снег, крутил его, вертел и бросал на дорогу. Матушку пронизывало до костей, несмотря на ее теплую одежду. Бедный ямщик жалко съежился на облучке и еще выше поднял свой воротник.

– Экая непогодка! Как бы не перемело дорогу-то. Спаси Бог… Вишь, что делается.

Он понукал лошадей, но они шли теперь гораздо медленнее. Дорога начала скрываться под снегом. А снег продолжал тучами мчаться со стороны с бешеной скоростью. Иногда на несколько секунд ветер, казалось, и стихал. Но это был лишь обман. Потом он с новой силой гнал снег и старался наверстать потерянное время.

Лошади шли с трудом, иногда как бы на ощупь, точно и сами теряя направление.

– Экая оказия… Вот разгулялась непогодка, – ворчал ямщик.

Матушка сидела мрачная, подавленная. Черные мысли одна другой ужаснее лезли ей в голову. То ей казалось, что она слышит вой волков, то представлялось, что лошади потеряют дорогу и их заметет снегом. А потом… смерть.

– О, Господи, спаси! – взмолилась она, вся дрожа от холода. Там, в лесу, ветер был бессилен, а здесь он проникнул, казалось, до последней жилки и заставлял мучительно страдать. Защиты от него не было. Через маленькие щели и скважины саней он пробирался какими-то неведомыми путями до самого тела матушки.

– Скоро ли доедем? – вскричала она.

Голос ее подхватил яростный порыв ветра и отбросил в сторону. Ямщик услышал один только крик.

– Чего? – обернулся он к ней, нагибаясь всем корпусом.

– Скоро ли село?

– Ох, не так-то скоро.

– Верст пять осталось?

– Больше, пожалуй. Мы не доехали и до Демьянова лога. А от него считают не меньше пяти верст.

– Вот несчастье!..

– Но-о, милая! Выносите!.. – задергал Семен вожжами.

Лошадям становилось идти все труднее и труднее. Во многих местах путь перемело, ноги лошадей оступались; приходилось бороться и с ветром. Иногда сильным порывом ветра лошадей отбрасывало даже в сторону. Ямщику стоило тогда невероятных усилий снова поставить их на дорогу.

А ветер не только не стихал, но с каждой минутой делался все сильнее и сильнее. Теперь он нес уже беспрерывно целые тучи снега, точно желая смести его с равнины и перебросить за горизонт. Положение становилось критическим. Лошади несколько раз останавливались. Вот передняя лошадь оступилась и бухнула в снег.

– Лишь бы дорогу не потерять, – в страхе твердила матушка, крестясь.

Ямщик соскочил с облучка и пошел искать дорогу.

– Нашел ли?

– Никак не найду.

– О, Господи…

Ямщик по колена завяз в снегу и наконец радостно вскричал:

– Кажись, нашел! Вот она.

– Ну, слава Богу.

Кое-как, утопая в снегу, он вывел лошадей на дорогу, и сани двинулись далее. Но уже через пять минут лошади провалились снова, и долго пришлось возиться ямщику, прежде чем он поставил их на дорогу.

– Пропадем мы, Семен! – вырвался у матушки отчаянный вопль.

Ямщик был и сам напуган не менее матушки.

– Ох, молиться надо… Знать, прогневали Создателя. Помоги Бог добраться до дому: не один молебен надо будет отслужить.

В степи было совершенно темно. Яростно свистел и злился ветер. В сердце матушки закрался ужас перед гибелью.

– О, неужели наступает мой конец? Ах, этого не может быть. Господи, спаси!.. Избавь от смерти!..

До дому было не менее пяти верст, а между тем, приходилось подвигаться убийственно тихо, да и то с частыми остановками. Матушка чувствовала, что она скоро совсем замерзнет. Пробовала было выйти из саней и пройтись по дороге, но тотчас же оставила свое намерение. Сани все-таки защищали от ветра, а на открытом месте матушка почувствовала, как ледяной ветер насквозь пронизал ее тело, точно тысячами стрел. Она поспешила сесть обратно, стуча зубами.

– Вот видно, когда смерть моя подошла, – подумала она, трепеща от ужаса.

В одном месте лошади опять бухнули в снег. Ямщик пробовал снова отыскать дорогу, но все его усилия были напрасны. Дороги не находилось. Пред нами была снежная гора, переехать которую, или объехать, не было никакой возможности. Ямщик сразу понял безвыходность положения.

– Беда! – Молнией пронеслось у него. Он не решился сразу объявить о своем открытии.

– Что – опять замело дорогу?

– Замело, матушка.

– Найдешь ли?

– Надо искать.

Ямщик долго бродил около саней, но, наконец, с отчаянием в голосе заявил:

– Нету дороги, матушка! Все замело…

– Замело?!

Матушка вне себя приподнялась в санях.

– А ты еще поищи.

– Искал, да нету.

– Что же теперь делать?

– И сам не знаю.

Лошади беспомощно стояли, понурив головы. Ветер раздувал их гривы и хвосты.

– Но что же делать? – опять вскричала матушка.

– Хоть ложись да помирай, – с отчаянием проговорил ямщик.

Матушка вылезла из саней, но на первом же шаге оступилась и провалилась в снег.

– Куда ты, матушка! Тут верная гибель. Не ходи!..

– Я пойду пешком, – не помня себя вскричала она.

– А куда пойдешь? На первой же сажени завязнешь и замерзнешь. Нет, сиди лучше в санях.

Он охал, крестился и молился, как мог. Сорокалетний мужик готов был рыдать при мысли найти здесь, среди снежной равнины, вечный покой. Про матушку нечего было и говорить: она походила на помешанную.

– А я вот что придумал.

– Ну?

– Ехать, все равно, нельзя, некуда. Дороги нету. Прямая гибель. А ты сиди в санях, да укройся хорошенько, а я отпрягу одну лошадь. Бог милостив, как-нибудь доберусь до села, а там созову народ, и все мы с лопатами отправимся тебя искать.

– Но я замерзну здесь без тебя!

– Сама суди, как лучше. А только ехать некуда.

– Я поеду с тобой верхом.

– Усидишь ли? Ведь и седла нету.

– Попробую.

– Не доехать тебе. И мне трудно. Тебя ветер свалит.

Но матушка и мысли не допускала остаться здесь одной среди ночи, среди пурги.

– Нет, поеду!..

Кое-как она села с помощью Семена на лошадь, но почти тотчас же свалилась. Пробовала было еще сесть, но лошадь оступилась, и матушка грузно полетела в снег. Она поняла, что хочет лишь схватиться за соломинку.

– Смерть моя, смерть пришла, – застонала она.

– Не уехать тебе, матушка. Непривычна ты к этому. Садись лучше в сани и молись Царице Небесной. Больше делать нечего.

Матушка, обессиленная добралась до саней. Ямщик тщательно укутал ее со всех сторон.

– Поезжай, Семен. Будь, что будет. Если умру – помолитесь. И простите меня Христа ради за все.

У нее зуб не попадал на зуб.

– Бог простит, матушка. А ты много то не горюй. Село недалеко. Авось доберусь. И мы тебя живо откопаем.

Ямщик привязал одну лошадь к задку саней, а сам вскочил на другую, перекрестился и смело двинулся вперед. А матушка, едва помня себя от ужаса и отчаяния, осталась одна среди равнины, с глазу на глаз с яростным ветром, его воем, стоном и плачем…

(Продолжение следует).

И. Попов-Пермский

а) Пастыри-герои

Командующий N дивизии ген.-майор С. прислал о. протопресвитеру военного и морского духовенства такую красноречивую телеграмму:

«17 сего мая, когда священник Г. полка, о. Иоанн Лещинский, совершал молебствие по просьбе нижних чинов, на паперти церкви с. Малнув, о даровании Государю Императору победы, во время возглашения многолетия неприятельская шрапнель ударила в угол церкви в пяти шагах от о. Лещинского, который со словами: «О, не бойтесь!» провозгласил многолетие и докончил богослужение, о чем, как находившийся около о. Лещинского среди молящихся, долгом считаю засвидетельствовать».

* * *

В «Крымском Вестнике» помещен рассказ офицеров об удивительной неустрашимости полкового священника.

«Наш священник, – говорит поручик, – просто образец непостижимого хладнокровия и неустрашимости. Положим, ему не привыкать стать. Был с другим полком в японской кампании, видал там видов всяких и недаром носит свой наперсный крест на георгиевской ленте. Сразу – так прямо-таки и страх за него, и в восторг неописуемый привел. Его бы место, пока борьба в разгаре, в обозе второй очереди, а он под самыми выстрелами прогуливается, как ни в чем ни бывало. Тяжелораненого причастит, над умирающим прочтет отходную. Солдаты – те прямо в раж пришли.

– Уходите, батюшка! Ведь не ровен час – заденет.

А он им с чисто малороссийской невозмутимостью:

– Не маю права, бо я нейтральный и при исполнении священнослужительских обязанностей.

– Да ведь шальная какая-нибудь хватить может, – урезонивают офицеры.

– Шальная не имеет права без Господней на то воли. А ежели Его воля…

И ходит себе преспокойно, точно на церковной площади.

– Я слышал про него, – сказал подполковник С., – что он однажды прогуливался чуть ли не под самой линией австрийских окопов. Только кричал им все время: «Не смей в мене стрелять! Не смей стрелять, бачышь – я с крестом.

И действительно, ни одно австрийское ружье не выстрелило. Удивительный священник!» (Совр. лет.).

b) Привычка табакокурения, как показатель дурного настроения в пастыре

(Из чтений Епископа Андрея на пастырском съезде 1915 г. в г. Уфе).

Для всякого, кто курит табак, необходима борьба с этой дурной привычкой. Для пастыря же курящего, в особенности необходима такая борьба, как требование его пастырской совести и показатель доброго настроения. Если пастырь желает научить других борьбе со страстями, а это его долг, то ему необходимо самому пережить эту борьбу, хотя бы с самой малой страстью. От такой борьбы получается опыт, и только пастырь, на опыте своем узнавший значение этой борьбы, будет в состоянии дать искреннее назидание своей пастве.

Пастырь же, подверженный глупой и нечистоплотной привычке курения, и не прилагающий усилия оставить этой привычки, тем самым показывает, что он не только не хочет бороться, но открыто и сознательно пред другими разрешает себе грех. Проповедь такого пастыря всегда малосильна и бесплодна; я уже не говорю, что такой пастырь немыслим среди слушателей раскольников: последние с негодованием будут смотреть на такого проповедника. Так сознательное разрешение себе греха лишает пастыря его духовного влияния на паству и служит препятствием к духовному единению между пастырем и теми пасомыми, которые искренно хотели бы врачеваться от своего пастыря. На исповедь к такому пастырю избегают идти, если только представляется возможность проверить себя и свою совсем у такого пастыря, который имел хотя бы маленький опыт в своей духовной жизни, т. е., хотя бы немного проверял себя и боролся с собой.

В распоряжении пастыря вообще мало свободного времени для молитвы и для проверки своего внутреннего настроения, поэтому пастырю необходимо пользоваться тем временем, которое ему приходится проводить в дороге, при поездках в различные уголки своего прихода для исполнения треб, или в его школы. Тем более, что исполнение самых треб есть краткая молитва, после которой предстоит опять дорога, во много раз больше отнимающая времени, чем самая молитва, т. е. совершение требы. Такая-то дорога и должна быть проводима пастырем в молитве, в молитвенном самоуглублении, в проверке своего нравственного состояния. И вдруг, вместо этого, у пастыря является желание удовлетворить скверной привычке курить, т. е. одурманивать себя табаком. В этом для пастыря великая беда, большое горе, даже несчастье. – Свободное дорогое время проведено уже не только без пользы, но с большим вредом, в одурманивании себя. Такое явление всегда свидетельствует о дурном настроении пастыря, его проповедь всегда для паствы остается пустым звуком, в глазах паствы такой пастырь будет только лицемером.

(Уфим. Е. Вед.).

За послушание записал

свящ. Аркадий Волокитин

Министерством Внутренних Дел разослан циркуляр губернаторам, начальникам областей и градоначальникам следующего содержания: «Святейший Правительствующий Синод, по обсуждении возбужденного одним из преосвященных епископов вопроса о мерах борьбы против нарушения святости воскресных и праздничных дней, между прочим, вследствие устройства в эти дни базаров и свободной продажи спиртных напитков, в сознании лежащего в нем долга – пещись об охранении религиозности и доброй нравственности в православной пастве, 19 мая – 6 июня 1914 года, за № 4473 определил: предписать епархиальным начальствам сделать распоряжение по подведомственному духовенству, чтобы последнее, утверждая народ в уважении к воскресным и праздничным дням, как дням молитвы, всемерно располагало своих прихожан к составлению приговоров и возбуждению ходатайств о запрещении базаров и прекращении виноторговли в означенные дни. Имея в виду, что в отношении прекращения виноторговли установлены ныне правительством общие запретительные меры, управляющий Министерством Внутренних Дел князь В. Н. Щербатов нашел, что благие пожелания православного населения о запрещении базарной торговли в воскресные и праздничные дни, выражаемые в соответствующих ходатайствах, не должны встречать препятствия к их осуществлению» (Совр. лет.).

Сейчас в Европе совершается грозное мировое событие. Кровожадный кайзер Германии вместе с своим варварским народом задумал победить, если не весь мир, то по крайней мере всю Европу. Без видимой причины объявив нам войну, он, помимо военного искусства и вооружения, допустимого законом на войне, прибегнул к разного рода незаконным средствам, пугая робких и малодушных людей своей мощью и отчаянным упорным стремлением к намеченной цели. Хотя ему это упорное стремление и стоит великих жертв и громадных потерь, но все же многолетняя его подготовка к войне дала ему кратковременный, как говорят, успех.

Всякий успех кайзера и его полчищ может действовать на народ в смысле ослабления в бодрости и уверенности в конечной победе нами наших врагов. Этому ослаблению духа в народе способствуют, думаем, беседа немецких приспешников, или и прямо немцев, распространяющих в народе нелепейшие слухи, доходящие иногда до полного абсурда. Какие только слухи не ходят теперь в народе!..

Но не будем передавать всего того вздора, который так усердно распространяется в народе врагами нашего отечества. Скажем только, что бредней всевозможных масса, одни других нелепее. Не нужно забывать и того, что наш народ в массе не образован и легко может верить ловко замаскированной сказке, лишь бы она, хотя сколько-нибудь гармонировала с ходом нынешних событий. Некоторое согласование нелепостей с ходом событий может действовать на народ удручающе, который при понижении бодрости своего духа может отвергать очевидную истину; а такое состояние в народе может причинить большой вред и даже опасность. Чтобы прекратить эту адскую работу наших врагов, должно с ними энергично бороться теми благородными средствами, кому какие дозволены законом. Духовенству же русской Церкви должно непременно вооружиться оружием Слова Божия и доказательствами здравого разума, убеждая своих пасомых не верить распространяемым бредням наших врагов, которые все это сочиняют, чтобы посеять между нами раздоры и несогласия. В этой бесчестной работе враги наши, видимо, стремятся вызвать страх перед возможным вторжением полчищ кайзера в глубь России и сопряженным с этим вторжением ужасами, что волей-неволей якобы заставит народ просить прекращения войны на позорных для нас условиях. Но русское духовенство должно проводить в народе правильный взгляд на текущие события, причем необходимо должно знакомить его с целью настоящей войны и указывать на те благоприятные последствия, какие будут в Европе после благополучного окончания войны. Нужно убеждать народ в этой истине, что война ведется нами не в целях завоевательных, как это делают немцы, а в целях оборонительных, что мы приняли вызов немцев, защищая достоинство и честь нашей дорогой родины и защищая своих меньших братьев-славян.

Вся наша великая Россия от мала до велика должна проникнуться сознанием, что если Германия и ее союзницы нарушили долг чести, долг справедливости по отношению к России, то ни один русский не должен сомневаться в том, что войне лишь тогда будет конец, когда немцы с их союзниками будут окончательно побеждены. Другое убеждение не должно иметь места в народе. Наш великий народ, объединившись в одних мыслях и деятельности для более благоуспешного ведения войны, может ли сомневаться в окончательной победе над немцами? Конечно, нет. Но необходимость вынуждает сказать, что насаждение истинно-патриотического духа, и вытекающей из него деятельности, в народе должно вестись более целесообразно, чем было это до настоящей мировой войны. Нам должно взять в этом случае пример собратьев славян-чехов, которые, будучи стиснутыми со всех сторон немцами и терпя от них многовековое иго, сумели отстоять свою национальность, свою народность и дорогую для них культуру. Вот где поучиться непобедимому патриотизму.

Итак, насаждение в народе истинно-патриотических начал, проведение правильных взглядов на настоящее положение наше в этой мировой войне, укрепление в народе здорового духа с неизменной уверенностью в конечной победе нашей над немцами, для блага всей необъятной Матери России и решительная борьба с врагами нашего отечества, распускающими нелепые слухи для ослабления бодрого духа нашего народа – вот необходимая работа пастыря Церкви, которую он должен осуществлять с неослабным стремлением. Этот святой долг перед родиной должен быть принят к сердцу всяким пастырем, чтобы осуществить великое дело пастырского служения в истинной деятельности, как того требует Господь Бог и благо нашей родины.

Семен Марченко

Вопрос о наилучшей постановке проповедования Слова Божия за богослужением постоянно поднимается в повременной печати: это – старый, а вместе и вечно новый вопрос.

В настоящее время стали предъявляться наиболее строгие требования к пастырям Церкви в вопросе о проповедничестве не только городскими прихожанами, но даже и сельскими. Даже и здесь, по селам, не вполне удовлетворяются, когда видят проповедника, читающего проповедь по книжке или тетрадке. Часто ныне можно слышать по этому поводу такие суждения, что-де по книжке-то мы и сами можем прочесть; все ныне грамотные.

Хотя такие рассуждения и не вполне резонны, и основательны, и нельзя их признать правильными, однако все же с таким настроением приходится считаться и на него следует так или иначе реагировать, следует поэтому вводить в практику проповедование живым словом.

По этому вопросу мы и хотим предложить свои скромные суждения и мысли, основываясь на своей практике, хотя и не особенно многолетней.

Прежде всего, два слова о проповеди по книжке. Вне всякого сомнения, что нельзя отрицать полезности и необходимости произнесения проповеди по книжке, так как в сборниках проповеднических помещаются хорошие, содержательные и учительные проповеди, которые, безусловно, всегда полезны простому народу. И такой способ проповедования Слова Божия, думается, будет практиковаться очень долго.

Но мы с своей стороны в данном деле советовали бы придерживаться известных правил. Во-первых, производить более тщательную выборку проповедей – выбирать, из имеющегося в изобилии в каждой церкви проповеднического материала, наиболее подходящее к запросам богомольцев и отвечающее моменту.

Во-вторых, когда проповедник предполагает говорить по книжке, то непременно должен как можно лучше вчитаться в смысл и содержание проповеди, чтобы во время самого произнесения голосом оттенять те места, на которые проповеднику хотелось бы обратить внимание прихожан, делая в этом случае легкие ударения на словах и несколько протягивая при произношении. В-3-х, непременно следует время от времени отрываться от книжки и произносить, если не целые фразы, то известную часть на память и обращать взор свой то в одну, то в другую сторону. В-4-х, само собой понятно, что чтение должно быть громкое, отчетливое, понятное, неспешное, с переменной интонацией в голосе. Конечно, проповедник в печатной проповеди по собственному усмотрению может делать и сокращения, и добавления. Однако, отдавая должное полезности произнесения проповеди по книжке, нужно признать, что проповеди живым словом производят большее впечатление на слушателей, последние с большим вниманием выслушивают такого проповедника, хотя бы он и не сказал чего-либо особенного и выдающегося, а только то, что есть в любой печатной проповеди.

Но, к сожалению, многие из священников стесняются выступать на церковной кафедре с живым словом; они боятся, как бы им не стушеваться во время произношения и совсем не смешаться. Хотя чувство страха в данном случае и вполне понятно, но все же в большинстве случаев страх этот преувеличен и напрасный, особенно, если будем иметь в виду проповедующего священника пред сельскими богомольцами.

В самом деле, кому должен проповедовать пастырь? Своим прихожанам, которых он хорошо знает, с которыми он постоянно встречается и беседует. Чего же бояться?

О чем же должен говорить? Да о том, что ему, пастырю Церкви, хорошо знакомо, известно, что он когда-то изучал, о чем много потом читал.

Каким языком говорить? Да самым простым и понятным, каким пастырь обычно беседует со своими пасомыми, без всякой вычурности и витиеватости. Ведь не нужно забывать, что слушателями сельского пастыря являются люди простые, неученые, которые не следят за красотой слова и слога, а следят за мыслями, ищут в словах проповедника душеспасительного, наставительного, и разъясняющего ему истины веры и нравственности, они ищут теплоты и сердечности в проповеди, ищут то, что могло бы успокоить их мятущееся сердце. А все это вполне доступно и выполнимо каждому пастырю. Не нужно только смущаться, не нужно преувеличивать трудности проповедования живым словом. Нужно твердо помнить, что паства не предъявляет своему пастырю каких-либо особых требований.

Желающим выступать с проповедью живым словом мы советовали бы начать с самого легкого и удобоисполнимого, для того, чтобы приучить себя к публичному выступлению без тетрадки, для того, чтобы укрепить в себе спокойствие и настроение духа, не смущаться и не страшиться.

Более легким способом для публичного выступления с живым словом мы считаем произнесение своими словами всякого рода воззваний и обращений пред различными сборами. Обычно в этих случаях присылаются печатные воззвания и проповеди и т. п. В данном случае материал дается готовым, его не нужно самому придумывать, следует только проповеднику этот материал использовать, изложить своими словами, вот опыт выступления живым словом и будет сделан. Трудности тут быть не может. Каждый из нас, думается, не раз на себе испытал, что когда тема хорошо известна, или ясно представляешь себе то, о чем нужно говорить, то не так уже трудно придумать подходящие выражения: они являются, как бы сами собой. Это, повторяем, мы советуем для первоначального выступления. И когда пастырь убедится, что он легко, свободно и без стеснения, без малейшего страха и смущения выступает пред своими слушателями с живым словом по указанным выше поводам, то может переходить к произнесению живым словом, в собственном смысле, проповедей.

На первых порах мы рекомендовали бы предварительно проповеди писать в тетрадку. Прежде всего, конечно, нужно ясно и отчетливо наметить самую тему, необходимо ясно представлять, о чем предполагается говорить; затем порядок мыслей, что за чем должно следовать. Когда таким образом проповедь будет написана, нужно несколько раз прочесть, стараясь как бы усвоить самое содержание. То же самое нужно несколько раз проделать в уме, стараясь как бы воспроизвести на память написанное, придерживаясь даже точности самых выражений. Это будет походить на заучивание. После всего, мысленно нужно воспроизвести только самый порядок мыслей, что за чем следует в проповеди, в какой постепенности. Когда в голове ясно и твердо усвоен порядок проповеди, то в памяти твердо будут держаться и самые выражения, хотя, может быть, и не с буквальной точностью. Но во всяком случае, затруднения в подборе выражений во время произнесения проповеди не будет. И еще раз повторяем, что мы очень советовали бы на первое время желающим проповедовать живым словом предварительно писать проповеди и почти заучивать их. Несомненно, когда потом проповедь будет произноситься без тетрадки, то слова и выражения будут все-таки меняться; это так естественно, но все же в основе будут те выражения, которые были записаны. Но самое главное – нужно помнить твердо порядок мыслей, и тогда можно уверенно выступать и произносить проповедь живым словом.

Со временем, когда образуется навык и известная привычка выступать с живым словом, можно будет приучать себя говорить экспромтом. Но никому не советуем выступать с экспромтом, предварительно основательно не проштудировав все в голове. И в данном случае необходимо сначала мысленно составить план проповеди и затем наметить приблизительно самые выражения, но план нужно представлять ясно и отчетливо. Не нужно говорить проповедей длинных.

Никогда не следует забывать пред самым выступлением с проповедью мысленно просить Бога о помощи, чтобы Господь дал спокойствие духа и твердую память, и помощь эта будет. Пишущий эти строки неоднократно испытал это на себе.

В заключение всего, не можем не поделиться следующим.

Нам пришлось как-то встретиться со священниками из Галиции, ныне проживающими в Киеве, разговориться с ними по данному вопросу. Они сообщили, что в Галиции совершенно даже неизвестен способ произнесения проповедей по книжке; там принято проповедовать только живым словом, и непременно за каждым богослужением после Евангелия. И народ так привык к этому, что если почему-либо не будет произнесена проповедь (что случается оч. редко), то народ будет огорчен этим и назовет службу, как бы неполной и неоконченной, так как считает проповедь неотъемлемой принадлежностью богослужения. Мы были даже несколько удивлены, когда услышали, что обычно проповедь у них продолжается около часа; она носит характер беседы, разъясняющей смысл Евангельского чтения в применении к жизни прихожан. Проповеди в Галиции пользуются особенным вниманием, и богомольцы любят слушать беседы священника за богослужением. Подобные требования предъявляются не только в городах, но и в селах, и здесь, пожалуй, даже более строгие (в смысле обязательности) требования, чем в городах.

Поэтому и нам, русским пастырям, не следует отставать от галицких и стараться проповедовать живым словом, по общераспространенному характерному выражению, не мудрствуя лукаво.

Свящ. И. Алабовский

В «Богосл. Вестнике» печатаются письма князя Д.А. Хилкова, касающиеся различных догматических вопросов. Весьма знаменательно, что этот бывший толстовец и распространитель сектантства путем многолетних искренних рассуждений пришел к выводам, почти всецело, за исключением мелких подробностей, совпадающим с православным богословием. В одном из своих писем Д. А. Х. прямо говорит, что он стремится к тому, чтобы его рассуждения не были противны духу православного учения, так как он не желает вносить разделений. Отсюда он признает великую важность догматов. «Я смотрю на догматы, – пишет он, – как на такого рода рамки, которые мешают людям «выскакивать в пустоту». При этом я пришел к убеждению, что эти рамки в мире духовном – современно так же просторны, как физический мир в области телесной. Говорить «серьезно» о стеснительности догматов можно только постольку, поскольку можно говорить, что земля, в виду ее ограниченности, стесняет наше физическое передвижение. Я даже склонен продолжать аналогию и сказать, что, по существу дела, нам так же невозможно переступить рамки догматов, как невозможно соскочить с земли. И совершенно подобно тому, как если мы, чувствуя стеснение от ограниченности земли, чтобы «уйти с нее», должны себя убить, так точно и переступание рамок догматов будет по существу психическим-духовным самоубийством». – При современном отрицании важности догматов со стороны большинства нашей интеллигенции, такие мысли являются особенно ценными.

Наиболее Д. А. Х. останавливается на одном из важнейших догматов – о Церкви, в понимании которого православие отличается не только от нехристианских религий, но и от других христианских исповеданий. Неизмеримое превосходство православия, напр., пред буддизмом, заключается в том, что в последнем нет учения о Церкви, как живом организме, а есть только правила, определяющие известную организацию. Церковь же – не только организация, но, что важнее всего, – Тело Христово. Христос принес на землю новую, вечную жизнь, и обладающие той жизнью так же отличаются от остальных людей, как растение от мертвого неорганического вещества. Чтобы частица неорганической материи получила жизненные свойства, она должна быть втянута в организм, причем прежняя форма ее существования прекращается. Так и Христос говорит, что последователь Его должен потерять прежнюю свою жизнь, чтобы стать частицей Тела Христова. Такой же смысл имеют и слова ап. Павла: «живу уже не я, но живет во мне Христос». Рационалист, напр., баптист, понимает это в том смысле, что он вошел в связь с Христом, воспринял с себя Христа, (а хлыст даже так, что он сам может стать Христом, причем получение им благодати от Христа для другого баптиста ровно никакого значения не имеет. По православному же пониманию, приведенные слова апостола означают, что Христос воспринимает, втягивает в Себя верующего (как растение втягивает в себя неорганические тела) и делает его частицей Своего Тела, так, что он становится участником жизни всего Тела, а совершающийся в нем жизненный процесс отражается на всем Теле, равно как и наоборот. Отсюда понятно, что получить вечную – Христову жизнь, возможно только через принадлежность к существующему на земле со времени явления в мир Христа Телу Его, т. е., к православной Церкви. Различие теперешнего устройства Церкви от устройства ее во времена апостолов не имеет значения, именно потому, что в Церкви важна не организация, а органическая жизнь. Понятна также принадлежность к Церкви грешников, которые являются тем же, что болезненные наросты в теле (ведь и человеческое тело Христа страдало и не имело «ни вида, ни доброты» во время распятия). Пока нарост чувствителен к боли, он еще жив, и только когда он потеряет чувствительность (грешник нераскаянный), тогда он должен быть отсечен от тела.

Заслуживает внимания еще одно случайное выражение Д. А. Х. Он говорит, что человек может жить «утробной духовной жизнью», т. е. не сознавать своей духовной жизни, как не сознает своей жизни младенец в утробе матери, за которого дышит и питается мать. Это весьма меткое сравнение может быть полезным для ответа на часто высказываемое баптистами недоумение, почему многие православные, крещенные в младенчестве, не сознают своей возрожденности, духовности. Через крещение человек становится членом Тела Христова (по выражению Д. А. Х., «втягивается» Христом) и получает начало духовной жизни. И если он даже не сознает присутствия в себе этой жизни, то этим не доказывается действительное отсутствие ее, как бессознательность младенца в утробе матери не доказывает его безжизненности. Во всяком случае, пребывание человека в недрах истинной Церкви Христовой (как ребенка в матерней утробе), если он только сознательно не порвет с ней связи, обеспечивает ему обладание, хотя бы в зачаточной форме, той вечной Христовой жизнью, которой нет у не принадлежащих к Церкви.

Православное и западное богослужение.

В журнале «Христианин» помещается ряд статей архим. Илариона под заглавием «Письма с Запада», в которых метко характеризуются различия между православием и западными исповеданиями в разных областях. В 4-м письме (№ 6–7), напр., указывается различие в богослужении. Автор прежде всего рассказывает о своем посещении собора (протестантского) в Лозанне. Собор поразил автора своим однообразием, сухостью, неприветливостью. Таковы и вообще протестантские кирхи, которые гораздо более напоминают аудитории или концертные залы, чем храмы; впрочем, в них и действительно устраиваются концерты, иногда даже с светскими номерами.

Так же сухо и скучно и самое богослужение. Перед началом его в лозаннском соборе, прислужник, предварительно переговоривши по телефону с пастором, выставил доску с номерами тех песнопений, которые должны были исполнять молящиеся по своим книжкам. «Вот тебе и весь Типикон», – замечает автор, припоминая по этому поводу несравненное богатство песнопений и молитв, содержащихся в наших богослужебных книгах. В противоположность богатству и разнообразию православного богослужения, которое является плодом творчества Церкви всех веков, «богослужение западное становится все более и более бедным, безличным, упрощенным, бесцветным». Последнее бедно и по своему содержанию, тогда как наше богослужение «прямо насыщено богословием, и богословием, притом, самым чистым и возвышенным, особенно творения св. Иоанна Дамаскина. В этом отношении особенно жалко и убого богослужение наших сектантов; относительно сектантских «Гуслей» автор вполне справедливо говорит, что его прямо огорчает их «идейное убожество, скудоумие богословское, общая бездарность».

Самые богослужебные напевы западные отличаются от православных, особенно от древних напевов «самогласных» и «подобных». Эти последние отличаются или величественной торжественностью, или умилительностью «со сладкопением». В западном же богослужении преобладают жалобные мотивы, что автор небезосновательно объясняет рабским духом самого западного богословия, в котором устанавливаются наемнические отношения (заслуги и платы) между Богом и человеком.

Н. Г.

Ветер продолжал свою бешеную пляску. И в этой пляске потонуло и небо, и земля. Это был какой-то шабаш ведьм, справлявших свою свадьбу. Лошадь время от времени фыркала. И даже эти звуки казались матушке какими-то ободряющими. Она знала, что там, у нее за спиной, есть живое существо, которому также суждено переносить все невзгоды метели. И хотя это существо и не могло высказать своего горя, но, несомненно, и ему было трудно, тяжело, холодно. Ноги матушки окоченели. Она чувствовала, что сидела точно в ледяной ванне. Казалось, вот-вот сердце перестанет биться от холода, и вся кровь остановится в жилах… Всюду снег и снег… а как сильно воет ветер… Точно и ему холодно, точно и для него наступает агония. Еще миг – и все стихнет… Все умрет… И ветер умолкнет…

Матушка сделала отчаянное движение в санях.

– Да неужели же мне именно теперь суждено умереть? Неужели конец моей жизни? – вырвался у нее громкий вопль.

Вся душа ее запротестовала. Вот так и хотелось бы встать из саней и быстро-быстро убежать домой. Но… это невозможно… Там верная смерть. А здесь, быть может, есть еще и спасение. Правда, одна лишь искорочка, но она все-таки есть. За этими же санями нет и этой искорочки…

А как теперь беспокоится ее муж! Впрочем, он, быть может, уверен, что она ночует у о. Игнатия. И придет ли ему в голову, что она выедет так поздно?.. Однако выехала, несмотря на все просьбы радушных хозяев переночевать. Она не послушалась их и поступила так опрометчиво, легкомысленно. И вот результат ее безумия!.. Ужасное одиночество, пустыня, бешеный рев ветра.

– Савва, Савва, знаешь ли ты, где твоя жена? Чувствует ли твое сердце, что я гибну? О, Савва, прости меня. Я много делала тебе в жизни неприятностей… Прости меня… Молись за меня… Я гибну…

Матушка громко застонала. А он, ее Савва, быть может, ничего не подозревая, сидит в своем теплом кабинете за книжкой журнала. Пелагия зовет его ужинать. Он идет, вполне уверенный, что и она, его жена, ужинает в кругу добрых друзей. О, как он ошибается!.. Она… замерзает… завтра привезут к нему холодный, окоченевший труп. И только тогда он увидит, как была легкомысленна его жена, выехав к ночи… Ах, как холодно!.. Может ли быть более сильный холод, чем теперь?.. А как хорошо сейчас у теплой печи, у весело мурлыкающего самовара. Ах, как хорошо… Но что за ужасный свист ветра!.. Нет, никогда она не слыхала такого ужасного свиста и воя. Это ветер поет ей свою похоронную песнь, рыдает надгробным плачем. А вот и лошадь затихла… Что-то не слышно ее фырканья… Не замерзла ли она?.. Ведь и у нее есть сердце, есть кровь, которую легко заморозить такой ужасный холод.

Матушка вся съежилась. Весь мир куда-то отошел от нее на второй план. Да и есть ли тот мир? Где он?.. Вот ее мир: темная ночь, снег, свист ветра. Больше как будто ничего и не существует… Все вымерло. Все люди вымерли… Оставалось умереть только ей…

Вот там кто-то воет? Кто же это? Волки, или ветер? А, впрочем, не все ли равно?.. Да, ей теперь решительно все равно… Но как мучительно воет… Так сердце и надрывается…

Где ты, прожитая жизнь? Неужели всему конец? А дальше что же? Ответ за все свои дела и слова? Да, ответ. Настал итог ее жизни… Что-то будет?..

– О, Господи, прости все мои прегрешения… Я замерзаю… И ради этого, Господи, прости меня… Я много грешила… Кто без греха? Ты один только без греха. Все мы грешны… Не помяни же беззаконий моих…

Матушка молилась. Ее посиневшие губы едва-едва шевелились. Она молилась больше умом. А как не хотелось бы умирать именно сейчас! Не хотелось оставлять своего Савву. Ведь у них был всегда такой разлад. Он любил бедных, помогал им, жалел, давал хлеб и деньги… Он такой добрый, славный… а она совершенно не стоила его… Она гнала нищих, устраивала мужу неприятные сцены… Она все копила. А для кого, и для чего? Вот она замерзает в степи… Для чего же деньги? Спасут ли они ее от смерти? Ах, как она ошибалась. Как горько ошибалась! Для чего же она урезывала себя во всем, чтобы сберечь лишний рубль? Какая цель всего этого? Вот пришла смерть, и ничего не нужно… Все оставит… Все покинет… Только дела одни пойдут за ней. А есть ли у нее добрые дела? Где они? Какие?.. Матушка застонала. Нет у нее добрых дел… Ни одного. Нищих она гнала, мужу делала скандалы… Бедных не любила. Она любила только лишь себя.

– О, Боже, Боже, пощади!..

Матушка метнулась в санях. Она чувствовала, что силы ее оставляют, куда-то уходят. Холодела каждая частица ее тела. Где же Семен? Наверное, и он замерз среди сугробов. Пусть даже он доберется до села, но когда же подадут ей помощь? Разве тогда, когда она будет уже безжизненным трупом?.. О, какой ужасный, леденящий холод! Где ее руки и ноги? Она уже не чувствует их. Только мысли еще мчатся в ее голове, подобно тому, как вот теперь яростно мчится ветер по полю… Вот она маленькая девочка. Ах, как было тогда хорошо! Что за чудное, беззаботное время… В то время бы умереть… Как ее любили, ласкали, баловали… а это кто вдруг встал в ее воображении? Чье это милое, славное лицо? Ах, вспомнила… Это друг ее детства, добрая Аннушка. С ней она провела лучшие годы своей жизни. А потом они разошлись в разные стороны… Она теперь жена протоиерея… Ах, Аннушка, где же ты? Ведь я замерзаю… Помолись обо мне… Я ухожу от вас… Ухожу далеко, без возврата… Никогда ты больше не увидишь меня… а как много с тобой было пережито хорошего, славного, светлого. И все это миновало… Все кануло в вечность… Как скоро миновали годы ученья в епархиальном училище… а вот он, мой милый, хороший, ненаглядный Савва… Она сразу полюбила его. Блеснула перед ней ее свадьба… Как он, ее Савва, был изящен в черном сюртуке, белом галстуке и белых перчатках! Какой любовью светился его взор! Тогда вся жизнь ее, весь мир заключался только лишь в нем одном, в его чарующих темно-серых глазах. Как она любила его приятный, грудной голос… О, любовь, любовь!.. Все перед тобой ничто… Все отходит на задний план, и она была изящна в своем венчальном платье… Так все говорили… И как скоро пробежали первые счастливые годы… а потом… потом она отравила всю жизнь своей скупостью. Ах, эта скупость! Зачем она у неё появилась? Кто ее насадил? Вероятно, мать, которая также была крайне экономна и бережлива. О, если бы не эта скупость, они и по сие время жили бы душа в душу. Она все отравила, все испортила… Начался этот ужасный разлад… Кто же виноват! Ах, конечно, она… Не перед кем ей теперь лицемерить, некого обманывать. Конечно, виновата лишь она. Он такой добрый, мягкий, а она – скупая, жадная до денег, до наживы. Он всегда старался облегчить положение бедняка, а она всячески этому мешала, стараясь вырвать подаяние. Она отравляла жизнь такого чудного, хорошего человека. «О, Савва, Савва!»

Но вот июльский пожар. Он окончательно воздвиг между ними стену. Савва явился для погорельцев ангелом, а она демоном злобы. О, какое же у него доброе, отзывчивое сердце! А что он хотел сделать? Ах, вспомнила: он хотел уйти на Афон… Хотел оставить ее. Не нужно на Афон… Зачем?.. И дома можно спастись… А, впрочем, он теперь будет свободен и может уйти на Афон… Никто не задержит… Его полная воля… Никто запрета не наложит… И будет молиться о своей несчастной жене…

И картины прошлого, отрывки, быстро проносились перед потухающим сознанием матушки…

А вот опять дорогие лица. Вот мама, папа, бабушка. Все уже на том свете… Ах, милые, и я скоро буду с вами... Придите за мной. Но откуда же это пахнуло сразу таким приятным теплом? Куда же исчез холод? Где ветер? Где снег? Какое тепло! Ведь это чудный июньский вечер. Да, именно. Смотрите: как красиво закатывается солнце. Как ярко горит заря, обагряя небо великолепными тонами. А что за цветы? Как приятно пахнут эти жасмины и лилии! О, Савва, дай мне этот букет лилий. Ведь ты знаешь, как я их люблю! Что за запах! А посмотрите на эти веселые, березовые рощицы. Послушайте это чудное пенье птиц. Как они дивно поют! И не наслушаешься. Как тепло и хорошо. Точно кто-то влил в меня целебный бальзам. Ах, как хорошо! Бабушка, ты улыбаешься? О, милая, хорошая бабушка! Как я тебя люблю! Не беспокойся за меня: мне теперь так тепло. Вся кровь во мне горит. И цветы. И птички распевают свои песенки.

Сани уже наполовину занесло снегом. И лишь лошадь время от времени фыркала и топталась на месте, ежась от холода. А бешеная пляска ветра и снега все еще царила в полной силе.

(Окончание следует).

И. Попов-Пермский

Рои ссыпчаки, по характеру своего образования, тоже относятся к категории искусств. роев. В том случае, когда ссыпчак составляется из мухи рамочных пней, пчеловод, вынимая у сильных стариков по рамочке, вкладывает их в Н (или в роевню, устроенную по размеру ширины улья) и обметает с них всю муху, после чего рамки возвращаются старикам обратно; при этом пчеловод зорко следит, чтобы вместе с мухой не стащить у старика матки. После обмета пяти-шести рамок, ссыпчак готов. Обметенная муха расположится на заранее приготовленных рамках как у себя дома, и примется за дело. Если пчеловод желает, чтобы здесь осталась вся сметенная муха, улей с ссыпчаком (или роевня) перевозится сейчас же по образовании роя на другой пчельник, ибо в противном случае вся летная муха уйдет отсюда к своим старикам; но, если пчеловод летной мухой не заинтересован, ссыпчак остается здесь; само собой разумеется, что ссыпчаку в этом случае нужно дать воды и одну рамочку с медом; весьма хорошо сделаем, если дадим ему еще и рамку червы самого молодого возраста, а также врежем маточник.

Ссыпчак можно еще набрать и так: открыв сильный старик среди дня, мы найдем здесь, за заставными досками, много сидящей в бездействии мухи; вот мы и зачерпнем ее отсюда, сколько хотим, и пересыпем в роевню. Набрав мухи у нескольких стариков, фунтов четыре-пять, увозим роевню на другой пчельник и поступаем с ссыпчаком, как с роем, с той лишь разницей, что ему нужно дать или матку, или маточник, или, наконец, рамку с червой самого молодого возраста, нужно дать также и медку в запас. Способ этот тем хорош, что здесь (за заставными досками) обыкновенно мало сидит летной мухи, старухи же матки мы совсем не рискуем захватить вместе с пчелами.

Ссыпчак от дуплянок составляется так: наклонив под вечер на бок дуплянку, мы зачерпываем черпаком ту муху, которая висит гирляндами ниже гнезда, и берем ее, сколько хотим. Берем муху и от другой дуплянки, и так похищаем ее до намеченной весовой нормы. Набрав в роевню мухи сколько нужно, отправляем ее на другой пчельник и т. д.

Искусственный рой от неразборного пня или дуплянки. 1. Малоопытные пчеловоды, обыкновенно, думают, что от неразборного пня или дуплянки искусственного роя взять нельзя, но это большое заблуждение; искусст. рой от дуплянки так же легко взять, как и от пня разборного. В том случае, когда пчеловод желает взять от дуплянки рой на одну лишь летную муху, дело обходится почти совсем без хлопот, а именно: выждав время, когда дупляночная семья заложит маточники, т. е., когда она и без того скоро отроилась бы, пчеловод маскирует неразборный улей (дуплянку тоже) фальшивым фасадом улья Н. Через день-два, но не позже, как маточники будут здесь запечатаны, в ясный, взяточный день пасечник устанавливает на место замаскированного пня улей Н, стараясь, чтобы леток его был на одинаковой высоте, с летком отставленного в другой конец пасеки неразборного пня. Возвращающаяся с поля летная муха набьется в улей Н, и до вечера более или менее успокоится, особенно, если мы в середину заранее приготовленного гнезда вставим рамку с червой молодого возраста и врезанным в нее маточником. Теперь остается только подпаивать дня два-три отставленную дуплянку подслащенной водой, окропляя ею по вечерам нижние соты перевернутого пня.

Способ этот, как видите, очень прост, но удовлетворительным назван быть не может, и вот почему. Во-первых, мы нисколько не гарантированы от певчего, а, может быть, и не певчего первака, каковым может нас подарить отставленный неразборный пень; ведь там осталась старая матка и заложенные, а теперь уже, вероятно, запечатанные маточники. Хорошо, если пчелы разрешат матке их уничтожить, тогда роя, конечно, не будет, но если случится противное, рой выйдет непременно, ибо матка не потерпит присутствия хижин молодых соперниц, – она обязательно уйдет отсюда с толпой своих приверженцев, а там и третьячка жди… Пчеловод, конечно, может уничтожить маточники, заложенные на виду, но нельзя поручиться за то, что там, внутри гнезда, их совсем не будет. Во-вторых, отведенная в искусст. рой летняя муха, хорошей семьи не составит, ибо здесь будут исключительно летние пчелы, молодых же домашних хозяек совсем не окажется. Лучшим способом может считаться вариант.

2. Вариант искусст. роя от дуплянки, хотя и более затруднителен, но куда рациональнее предыдущего способа. Придя в назначенный для отборки искусст. роя день к замаскированному неразборному пню, пчеловод, с сохранением известных уже нам приемов и предосторожностей, устанавливает на его место улей Н, а затем берет отставленный пень и уносит его в сторону от пчельника, где и произведет выгон пчел в роевню посредством выстукивания. Процесс выстукивания (или выколачивания) пчел производится следующим образом.

Разостлав на земле простынку, пчеловод переворачивает вверх ногами принесенный пень, вслед за сим берет дымарь и загоняет им сидящих здесь пчел во внутрь гнезда. Пчелы быстро скроются, затревожатся и начнут набирать по своему обыкновению в зобики мёд. Выждав минуты две-три, пока пчелы возьмут в дорогу провизии, пасечник переворачивает роевню вверх дном, накладывает ее на улей, обвязывает платком щель на месте соединения, взяв затем две палочки из мягкого дерева, начинает постукивать ими в самом низу перевернутого улья. Удары должны быть решительны, но не слишком сильные, чтобы не вызвать особого сотрясения гнезда. Начав производить удары снизу, пчеловод постепенно подвигается вверх, прислушиваясь к месту усиленного жужжания встревоженных пчел. Заслышав удары палочек, пчелы сначала замолкнут, как бы прислушиваясь и определяя, что сие означает, а потом сразу затревожатся, зашумят и начнут уходить прочь от места тревоги, но так как удары начались внизу, пчелы пойдут от них вверх; вот потому-то пчеловод и должен прислушиваться к месту шума и всячески стараться не опередить стуком, бегущих вверх пчел, дабы не произошло обратного явления, т. е., движения их вниз. Но вот пчелы загудели совсем вверху, еще минута, и они идут гурьбой в роевню, а пчеловод все подгоняет их палочками, да подгоняет; наконец, ясно слышно, что пчелы уже в роевне, вот тут и можно прекратить выколачивание. Развязав обвязку, пасечник осторожно снимает роевню и вытряхивает из нее всех пчел на простынку, невдалеке от положенной на бок здесь же (на простынке) другой роевни, куда и направятся высыпанные пчелы. Опорожненную роевню пчеловод опять укладывает на прежнее место с тем, чтобы перешли в нее и остальные пчелы. Быстро устроив все это, пчеловод возвращается к простынке и зорко следит, не покажется ли где-нибудь матка. Если в первой партии высыпанных пчел матки не окажется, надставленную роевню следует опять вытряхнуть, но, если бы и в этой партии не нашлась матка, процесс выколачивания нужно паки и паки повторить. Снимая для вытряхивания роевню, следует внимательно заглядывать и в улей (на стенки и на соты), ибо очень часто бывает, что матка именно здесь и сидит, не решаясь перейти в роевню.

Бывают матки очень упрямые или, вернее, боязливые, как бы вы ни стучали, они все сидят в улье между сотами; в таких случаях отнимается головное донышко и дымарем прокуривается весь улей насквозь. Такого эксперимента матка, обыкновенно, уже не переносит и вместе с последней партией пчел переходит в роевню или в крайнем случае выходит на самый верх, но тут уж легко ее и поймать.

Некоторые пчеловоды при перегоне пчел выколачивают их непосредственно из улья; они быстро берут улей (конечно, после выколачивания), переворачивают его и довольно сильно стучат нижним краем о простынку в двух-трех местах, стараясь не раздавить при этом ни одной пчелы.

Приемом этим мы бы рекомендовали пользоваться с большой осторожностью и только в тех случаях, когда нет внизу свежей поновки, занесенной медом, так как при самом малейшем стуке края сотов обрываются, мнут пчел и пачкают их, текущим с оборванных мест медом.

Как только матка будет разыскана, ее немедленно следует поймать за крылышки и, посадив для безопасности в клеточку, перенести в Н и положить на дне, близ летка. Увидя здесь свою госпожу, летные пчелы охотно и без смущения начнут собираться в Н; от тех же пчел, что на простынке остались, пчеловод берет третью часть и пересыпает тоже в Н; между ними, без сомнения, будет много домашних работниц, весьма необходимых в новом жилье при плодной матке, каковую перед вечером и выпустить должно. Остальные пчелы ссыпаются обратно в неразборный пень и уносятся вместе с ним на другой конец пасеки, где и будет его постоянное место. Само собой разумеется, что отставленный неразборный старик в первые два-три дня подпаивается (окропляется) сладенькой водой по 1/4 стакана в один прием.

Вот мы с вами, читатель, и произвели искусств. рой. Конечно, этот способ куда рациональнее предыдущего, потому, во-первых, что он приближается к составу естественного роя, а во-вторых и потому, что старика мы избавляем от нежелательного нам первака, а, может быть, даже и от второка. Но чтобы хоть сколько-нибудь гарантировать себя от него (второка), и в этом случае следует оставить один маточник, все же остальные уничтожить. Можно еще дать старику на другой день после отбора роя молодую матку, и, если только сироты ее примут, она немедленно сокрушит все заложенные маточники. Но еще лучше сделаем, если дадим ему молодую (тоголетнюю) плодную матку, эту сироты, наверное, примут, а она неукоснит расправиться с маточниками по своему усмотрению. Можно еще поставить старика на место нуклеуса, да и матку его (нуклеуса) подарить ему; нуклеусовские летные пчелы защитят свою госпожу, а та быстро расправится со своими соперницами, сидящими пока во узилищах; осиротелое же гнездо нуклеуса переносим какому-нибудь слабому пню в подмогу или же, отставив его в сторону, предоставляем ему вывести себе новую матку из врезанного зрелого маточника.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Департамент народного просвещения по приказанию г. управляющего министерством разъяснил уездным земствам, что установленная некоторыми земствами (наприм., Новгор. губ.) выдача законоучителям начальных училищ поурочного вознаграждения представляется неправильной. Соответствующие казенные ассигнования должны выдаваться законоучителям в точном соответствии с установленными законом нормами, т. е. из расчета по 60 р. в год на каждый комплект. На вознаграждение учителей, заменяющих законоучителей в пропускаемые ими часы, казенные суммы, назначаемые на жалованье законоучителям, не могут быть расходуемы. Необходимые для этого средства могли бы быть изысканы из местных источников. (Совр. лет.).

По всей необъятной матушке России разбросано весьма большое количество военных госпиталей и лазаретов, в которых находятся на излечении десятки тысяч больных и увечных воинов. Больные воины нуждаются во всестороннем тщательном уходе за их больными телами. Но уход за одним телом, как бы тщателен он ни был, далеко не исчерпывает собой, присущей каждому человеку особой нужды, которая громко заявляет свои права всегда, когда эта нужда не удовлетворяется через испытание высшей стороны человеческого существа, его духа, потребной ему пищей. Достаточно побывать только в одном госпитале, чтобы убедиться, какое мучение, какой гнет тяготит души многих из этих страдальцев, несмотря на то, что многие из них кажутся спокойными, улыбаются и говорят, что им совсем хорошо. Страдания тела причиняют большие страдания духу, и нужно иметь слишком сильную волю, просвещенную христианской надеждой, чтобы примириться со своим горьким состоянием и не роптать на свое тяжелое положение, и многие воины не больше ли страдают от расстроенного духа, чем от ран?

Чтобы уврачевать смятенную душу, или, как теперь принято выражаться, рассеять мысли тяжелые больных наших воинов, принимаются различные средства: устраивают увеселительные спектакли, назначают вечера с чтением и пением, показывают туманные картины и так называемые живые картины (кинематографические). Но самого-то главного, составляющего насущнейшую потребность нашей души, т. е., Евангельской проповеди, за весьма редкими исключениями, не слышно. Не слышно живой спасительной проповеди из уст тех лиц, которые от Самого Христа Господа уполномочены призывать в Его Царство труждающихся и обремененных, каковыми в частности теперь являются наши раненые и увечные воины. Мы не берем на себя дерзости утверждать, что так обстоит дело везде по военным госпиталям; нет, мы только говорим о тех районах, которые нам известны, и где живое слово Евангельской проповеди, для уврачевания душ воинов не практикуется.

К общему стыду всего русского населения, описываемых нами районов, должно сказать, что главными инициаторами по вопросу увеселения раненых воинов являются евреи, а не русские.

Конечно, для русских дело всестороннего уврачевания не менее дорого, чем евреям, если не больше, но последние почему-то скорее стремятся использовать свою инициативу, где можно, чем русские. Но как бы ни увеселяли больных воинов разными развлечениями, все же этими развлечениями нельзя напитать высшую сторону человеческого существа, его дух. Для сего последнего есть божественное лекарство, которое одно только и может уврачевать все немощи духа. Это божественное лекарство есть Христово учение, которое служители Евангелия должны изобильно сеять на такой благоприятной почве, которой являются больные воины. Всем известна истина, что больной человек ближе к раскаянию, ближе по своему смирению к Богу. Если бы все служители Евангелия – православные пастыри Христовой Церкви и все светские лица, близко стоящие к делу православной религии, посвятили весь свой досуг на обслуживание всесторонних религиозных нужд наших воинов, то они совершили бы дело высокой важности: почти все воины, пострадавшие телом для защиты родины, были бы окрылены радостью, спокойствием и надеждой на лучшее будущее, которое ожидает их в горящем мире за их высшую любовь к ближним своим, проявленную ими при защите родины. Богослужения и частая религиозная проповедь отбили бы у многих воинов охоту смотреть кинематографические картины не всегда хорошего пошиба, которыми подчас стремятся угостить воинов не в меру любители светских развлечений. По нашему мнению, для обслуживания религиозных нужд воинов должно производиться следующее: во всех госпиталях, где нет при них храмов (а таких громадное количество) устраивать возможно частое богослужение, заключающееся в служении вечерни, утрени, молебна о победе над врагами и панихиды по убитым воинам; назначать по очереди духовных и светских лиц для ведения бесед, программа которых должна состоять в объяснении празднуемых событий и освещении теперешнего мирового положения с точки зрения Евангельского учения; просить самых опытных и старейших из пастырей Церкви быть духовными руководителями и утешителями больных воинов, которые нуждаются в духовном руководстве их душ, и объяснении, и разрешении тех мыслей, которые тяготят их души.

Желательно, чтобы миссионеры почаще заходили в госпитали и, согласно Христову учению, освещали значение догматов и обрядов православной Церкви и тем пресекали всякое проявление раскольнических и сектантских учений. Если бы названные программы правильно проводились во всех военных госпиталях, то этим служители Евангелия принесли бы великую пользу не только душам больных воинов, но и страдающей родине нашей, так как выздоровевшие воины вышли бы из госпиталей с обновленными силами, с которыми они с усиленной энергией ринулись бы для наказания дерзкого врага, восставшего для поругания чести и достоинства нашей родины.

Семен Марченко

12.

Напутственное слово миссионерам.

Уфимская епархия – сплошь миссионерская; трудно отыскать приход, который не нуждался бы в миссионерском воздействии, в бережном любовном к себе отношении. Поэтому я и решил поделиться со всеми пастырями Уфимской епархии теми мыслями, которыми я провожал своих «миссионеров» после пастырско-миссионерских курсов в Уфе, 1915 года 3-го августа. Дословно я не могу повторить свое последнее чтение на курсах, – буду излагать свою речь приблизительно.

* * *

Братие-миссионеры. – Вот выслушали вы краткое повторение того, что вы должны знать ранее, – краткую систему христианского вероучения и нравоучения, отчасти вы приобрели и новые сведения в интересующей вас области христианской миссии. Радуюсь за вас, но должен вас предупредить, что если бы ваши богословские познания были неизмеримо выше, если бы вы познали всю богословскую мудрость, но не приобрели бы нравственного опыта в борьбе с собой, то вся ваша мудрость для миссии была бы безнадежно ненужной ни для кого: ни для вас самих, ни для ваших слушателей. Помните, что главная ваша наука – это сама жизнь, знание собственной душевной жизни и постоянное наблюдение над душевной жизнью вообще. – Если вы не будете знать этой науки, то, хотя бы прочитали и даже знали все богословие, вы в деле миссии уподобитесь тому безумцу, который решился бы лечить людей, прочитав только медицинские книги и не видав никогда самого больного, и не поинтересовавшись узнать, как называется его болезнь.

Но если миссионер решится не только учить, но и делать так, чтобы его дело не расходилось со словом, то он будет другим подавать пример истинно-христианской жизни. Вот этого и не достает в нынешних наших проповедниках. Поэтому и малодейственно наше доброе слово, что оно не сопровождается добрым делом, примером доброй христианской жизни.

Напротив, к сожалению, наши иноверцы видели часто вокруг себя в самом недавнем прошлом примеры самого грубого противоречия между христианским словом и делом; и поэтому ныне язычники иногда в полном смысле слова ненавидят все, что отдаленно может им напомнить о миссии и миссионерах. Поэтому нынешние миссионеры должны твердо помнить, что почва для их делания глубоко испорчена, что они везде среди язычников и иноверцев вообще встречают не доверие и даже не простое любопытство, а самое полное недоверие и, – повторяю, – даже ненависть. – С этим они и должны считаться, чтобы исполнить заповедь Христову: «будьте мудры» (Мф.10:16).

Татары говорят, что жить по русской вере – значит жить «по-черному», – без молитвы, без религиозных обрядов, без почитания праздников. Что нужно для того, чтобы переубедить татар в этом? Нужно научить нашу русскую паству молиться лучше, чем молятся татары; нужно прояснить в сознании православных христиан значение обрядов и сущность почитания святых праздников. Это будет самая лучшая проповедь!

Поэтому год тому назад я просил приходское духовенство, чтобы они в селах аккуратно в положенное время совершали в храмах утреннюю и вечернюю молитву. Если отсутствует сам священник, пусть псаломщик или верующий мирянин прочитают вслух положенные Церковью молитвы, чтобы добиться того, чтобы сами православные творили эти положенные молитвы. И, однако – сколько я знаю, только два священника на всю Уфимскую епархию (если я ошибаюсь, то прошу исправить) исполнили мою просьбу. Моя просьба оказалась буквально гласом вопиющего в пустыне равнодушия и пастырской беспечности… Мы привыкли слушаться только окриков полиции и циркулярных распоряжений.

А относительно соблюдения чистоты праздников я сообщу одну картинку из жизни одного миссионера, близко всем нам знакомого. Ему однажды в большой христианский праздник пришлось ночевать в языческой деревне. Боясь, найдет ли он там достаточно внимания, опасаясь кого-нибудь побеспокоить, он проехал в смежную христианскую – русскую. Но она была вся пьяна и безобразна до такой степени, что ни в одном доме не было возможности ночевать для отца-миссионера (трезвого). Пришлось ехать ночевать в языческую деревню; но там немного было домов вполне трезвых, – многие вернулись с христианского праздника под сильнейшим влиянием русской «казенки» (это было в недавние времена казенной винной монополии) …

С чего же, с какой мысли христианского нравоучения на другой день этот несчастный миссионер мог начать свою проповедь? Разумеется, для него возможно было только молчание. И пока не поднимется в нравственном отношении жизнь русских, жизнь православных, до тех пор немыслимы успехи русских проповедников-миссионеров.

А вот образец миссии: на Кавказе магометане абхазцы почти все окрещены. Об этом и составлены были своевременно все рапорты. А что эти христиане непосредственно после крещения от этого крещения отмывались в Черном море, об этом никто не рапортовал. Так и овцы остались целы и волки сыты!

Разумеется, таких миссионерских эпизодов немного, но что попытки к такой миссии и ныне существуют – это, несомненно.

Все это – один сплошной грех миссии нашей, и строить ее нужно ныне на других основаниях. Нужно доказать иноверцам, что мы трудимся, любя их и заботясь о них, а не для себя, не для получения жалованья под предлогом служения миссии.

В этом отношении блестящий пример истинной миссии и истинно миссионерского настроение представляет из себя один католический миссионер, кажется, средней Африки. Я забыл его имя, забыл и место его великого служения; помню только самую сущность повествования о нем.

Этот миссионер был послан к какому-то небольшому, но очень воинственному и грубому племени, которое всегда гнало от себя всяких миссионеров и не хотело слушать Евангельской проповеди. Этот вновь посланный миссионер знал немного медицину и, когда приехал к месту служения, то почти ничего никому не говоря, стал лечить больных и вообще только всем во всем помогать. Дикари удивлялись, но благодеяниями миссионера пользовались. Потом благодетель-миссионер мало-помалу так себя поставил, что везде и во всем сделался для дикарей необходимым. Бедные люди только у него и находили себе утешение и ласку, и привет. Так продолжалось двадцать-тридцать лет. Миссионер смиренно молился Богу, смиренно благотворил, смиренно всю жизнь отдал Богу; и всю жизнь он только учил тех, кто хоть немного соглашался его слушать, но никого не успел окрестить.

Наконец, он смертельно захворал.

Все племя быстро узнало о страшной болезни своего многолетнего благодетеля. Старики-представители пришли к миссионеру и горько оплакивали его и себя.

Наконец, они задали вопрос ему: «Вот до тебя все миссионеры беспокоили нас, все заставляли креститься; а ты только учил, а никого не крестил. Как же так? Почему же ты – миссионер, а никого не крестил? Разве ты не хотел этого?»

Миссионер ответил, что вся цель его жизни была в том, чтобы хоть кого-нибудь привести ко Христу, что большей радости он никогда не желал, но если Господь лишил его этой радости, то, значит, он ее не достоин…

Старики ушли и долго говорили со своими сыновьями, окружавшими дом умирающего миссионера. Долго говорили, потом пришли к больному. – «Мы знаем, что ты отдал нам всю свою жизнь, что ты любишь нас и желаешь нам только добра. Скажи же, креститься нам или нет?»

Умирающий миссионер, прославив Господа, сказал, что для него крещение его учеников самая высшая награда за его труды. – И на другой день он имел утешение отдать последние свои силы на то, чтобы просветить светом Христова учения все это племя.

Вот идеал миссионера, по моему мнению. Постоянная молитва, чистота сердца, всегда проверяемая исповедью, полная преданность Божией воле и в то же время непрестанный труд, – вот что требуется от миссионера, – и ничего более! И его дело будет всегда при этих условиях плодотворно.

Но вы, братие, спросите, как же поступать миссионеру, если принять к руководству только этот указанный метод?

Нужно прежде всего верить слову Господню, что искреннему служителю вечного слова будут даны уста и премудрость свыше, что сам Господь будет указывать ему путь его жизни и его служения. Только делай и никогда не поддавайся духу лености! Делай в чистоте твоей совести, и Господь рано или поздно даст тебе успех в святом деле твоем, даже если ты и слова ни одного не скажешь! Припоминаю один случай в Казанской епархии.

Сгорела громадная татарская деревня в районе русского прихода, священник которого ни одного слова не знал по-татарски. Но он немедленно объявил сбор в своем приходе на погорельцев-татар, оставшихся и голодными, и холодными, без хлеба и без одежды. Немедленно все нужное, по слову доброго пастыря, было привезено, и татары, как дети, после этого были преданы своему «бачке» (т. е. батюшке), и его слово для них стало высокоавторитетным; почва для миссии сразу стала готовой.

Братие! – Я кончил все свои чтения вам, – помолитесь Богу, может быть, Господь и даст нам всем и возможность, и силу послужить Ему! – Уверяю вас в моей полной готовности во всем помочь вам по мере моих сил; но простите, если кого-нибудь я, по долгу своему пред Христом и Его св. Церковью, принужден бываю и подталкивать на дело.

* * *

Вот моя прощальная речь миссионерам после окончания курсов. Чтобы все мои сотрудники знали мои взгляды на дело миссии, и чтобы нам, так сказать, говорить на одном языке, я и решил всем пастырям сказать то, что говорил своим миссионерам (Уфим. Е. Вед.).

Епископ Андрей

Вступление Государя Императора в командование действующей армией. Высочайший рескрипт на имя Е. И. Высочества, В. Князя Николая Николаевича. Открытие особых комиссий по снабжению армии. Послание Св. Синода. Закрытие заседаний Г. Думы.

* * *

В настоящее время мы переживаем важнейший момент в нашей церковно-общественной и государственной жизни. Момент этот, можно сказать, критический. Неудивительно, поэтому, если все наше внимание устремлено вперед, в будущее; мы все горим жадным любопытством скорее видеть исход и разрешение переживаемых событий. Это обывательская психология, но обозревателю церковно-общественной жизни необходимо иногда возвращаться к прошлому, так как только в перспективе прошлого легче и вернее можно разбираться в событиях важных и существенных.

Важнейшим событием, имевшим место в конце прошлого августа, нужно признать смену Верховного Главнокомандующего. 23 августа был обнародован Высочайший приказ по армии и флоту следующего содержания: «Сего числа Я принял на Себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий. С твердой верой в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской».

Необходимость и мотивы этого важного акта – вступления Государя Императора в командование действующей армией – обстоятельно выясняются в Высочайшем рескрипте, данном на имя Е. И. Высочества, Великого князя Николая Николаевича. «Вслед за открытием военных действий, – говорится в рескрипте, – причины общегосударственного характера не дали Мне возможности последовать душевному Моему влечению и тогда же лично стать во главе армии, почему Я возложил Верховное командование всеми сухопутными и морскими силами на Ваше Императорское Высочество. На глазах всей России Вашим Императорским Высочеством проявлены на войне непоколебимая доблесть, вызвавшая глубокое доверие и молитвенные пожелания Мои, и всех русских людей, неизменно сопутствовавшие Вашему имени при неизбежных превратностях боевого счастья. Возложенное на Меня свыше бремя царского служения Родине повелевает Мне ныне, когда враг углубился в пределы империи, принять на Себя Верховное командование действующими войсками и разделить боевую страду Моей армии, и вместе с нею отстоять от покушений врага Русскую землю. Пути Божия Промысла неисповедимы, но Мой долг и желание Мое укрепляют Меня в этом решении из соображений пользы государственной».

Столь же важным делом, как смена Верховного Главнокомандующего, необходимо признать, состоявшееся в августе открытие в Высочайшем присутствии особых комиссий, с обширными полномочиями, по изготовлению и снабжению армии боевыми снарядами, и всеми другими необходимыми припасами. В своей речи к собравшимся членам комиссий Государь Император наметил истинно жизненную программу деятельности не только для членов комиссий, но и для всех русских людей, любящих свою родину. Смысл этой программы можно выразить в таких словах: русские люди должны объединиться, должны забыть политику, оставить споры и вражду, должны помнить одно – борьбу с сильным и жестоким врагом.

Благовременным и соответствующим моменту было послание Св. Синода, призвавшее русский народ к усиленной молитве, покаянию и трехдневному посту в дни от 27 по 29 августа. Искони русский народ в тяжкие дни печали и общественной разрухи, наряду с внешними средствами защиты и спасения родины, не забывал и средств духовных: поста, покаяния, слезных молитв к Богу и угодникам Божиим. Эти слезы, эти молитвы и покаяние не были выражением слабости или упадка духа, напротив, именно в последний момент борьбы, когда созревала решимость или умереть, или победить, русский воин всегда усиливал свой молитвенный и покаянный подвиг. Все это ясно, известно и понятно всякому русскому человеку, но, оказывается, современному русскому интеллигенту это не совсем понятно.

В одной из киевских газет, предназначенных для распространения в народе, как раз в дни покаяния появилась заметка, весьма характерная в данном случае, как выражение взглядов и понятий нашей интеллигенции, совершенно обособившейся от народа и утратившей понимание народной жизни и народной души. Содержание статьи, в общем, следующее. Самые крупные неудачи на войне не вызывали такого тяжелого чувства в населении, как последнее послание Св. Синода с призывом к покаянию и трехдневному посту. Послание не соответствует бодрому настроению русского народа. И для тех, которые склонны к страху и смущению, послание не могло послужить к возбуждению энергии и бодрости, так как из всей прошлой героической русской истории послание приводит один пример – Тамерланова нашествия, окончившегося разгромом России. Послание призывает к покаянию и очищению от грехов, но обличает только пьянство и карточную игру, между тем, наша матушка Россия страдает не от грехов (у кого их, мол, нет), а от отсутствия у многих честности и добросовестности. В заключение, утешая себя и читателей, автор статьи говорит, что послание Синода – это не голос Церкви, а только призыв шести епископов, питомцев победоносцевской школы, далеко стоящих от верующего населения.

Автор статьи прав, когда говорит, что Россия страдает от отсутствия у многих честности и добросовестности. Действительно, утверждать, что послание Синода вызвало в народе только тяжелое чувство, что народ легкомысленно смотрит на грех, на молитву, на пост и покаяние – это черная клевета на народ, это верх нечестности и недобросовестности. Впрочем, нужно сказать, что наша левая пресса своим тоном и своим содержанием в последнее время стала напоминать пресловутые освободительные годы. Полемика оппозиционных газет против правительства не знает границ. Особенно резкой критике подверглось правительство за прекращение заседаний Госуд. Думы 3 сент. с. г.; левые газеты ведут полемику от имени народа и якобы в защиту его интересов. Но истинная суть дела ясна, как Божий день. Вся оппозиционная и революционная часть русского общества, обслуживающая интересы инородцев, думала использовать Г. Думу в целях своих узко партийных интересов, но ожидания не оправдались: отсюда весь газетный шум и неудержимое словоизвержение на общеземских и общегородских съездах.

О том, как русский народ отнесся к закрытию Г. Думы, лучше всего говорит резолюция Совета киевского общества распространения русского печатного слова, вынесенная 30 авг. с. г., к которой после присоединились все русские организации г. Киева:

«В грозные и тяжкие дни немецкого нашествия русское общество с бодрым чувством и светлыми надеждами ожидало созыва Г. Думы, в уверенности, что члены ее в этот исключительный исторический момент, когда на полях брани решаются судьбы России и всей Европы, забудут партийные цели, отложивши до окончания войны все острые вопросы внутренней политики, объединятся, как один человек, и, воодушевленные глубоким чувством любви к родине, помогут нашей героической армии одержать победу над злобным и коварным врагом.

В начале настоящей сессии Г. Дума шла правильным путем, с возмущением указавши на преступную деятельность некоторых правительственных лиц и недопустимую небрежность подведомственных им управлений. Большую услугу родине Г. Дума оказала тем, что заявила о необходимости улучшить и усилить снабжение армии боевыми припасами, организовать в новом виде комитет обороны и широко поставить вопрос о борьбе с немецким засильем. Но затем вскоре выдвинуты были на первый план партийные цели, и началась борьба, приведшая к распрям и разъединению в думской среде. Забыта была главная цель созыва в настоящий момент Г. Думы, и энергия многих ее членов была направлена к образованию прогрессивного блока, требующего, под предлогом спасения России, еврейского равноправия, политической амнистии, ответственного министерства, свободы союзов, собраний и других свобод, нужных для разгрома России, но не для одержания победы над врагом. Для достижения этих целей вдохновители прогрессивного блока прежде всего стремятся к захвату власти в свои руки, не останавливаясь даже пред угрозами призвать на помощь улицу.

Не обсуждая программы прогрессивного блока во всех подробностях, Совет Киевского Общества распространения русского печатного слова считает своим долгом заявить, что все выступления с такими вопросами совершенно несвоевременны, и в высокой степени опасны, так как могут воспламенить всю Россию революционным пожаром в то время, когда ей необходимо полное внутреннее спокойствие для успешной борьбы с внешним врагом. Самый лютый враг не мог бы придумать более верного способа к ослаблению России в тот момент, когда ее сыны должны напрячь все силы для отражения свирепых немецких полчищ. Не осуществится ли этим путем тот германский план разгромить Россию с помощью революции, который не удалось провести наемникам германского посла в Петрограде. В какие дни на правительстве лежит священная обязанность более твердо охранять спокойствие России и направлять всю энергию русского народа к единственной цели – к победе над врагом».

К сказанному в резолюции можно прибавить еще следующие соображения. Когда государство находится в войне, законодательная деятельность должна прекращаться. Законодательное творчество требует от законодателей спокойствия духа, глубокой вдумчивости и полной сосредоточенности. Такое состояние во время войны невозможно. И не только у нас, но и в других государствах, как союзных, так и воюющих с нами, законодательные учреждения созываются временно, лишь для обсуждения определенных, не допускающих отлагательства, вопросов. Закрытая Г. Дума была собрана в июле для обсуждения экстренных вопросов финансового характера и мер к одолению врага. Меры эти намечены, и осуществление их зависит уже от энергии и добросовестности людей, работающих на местах.

Свящ. Платон Петров

8.

О. Савва страшно тревожился весь вечер, видя, как разыгралась метель.

– Неужели Маня выедет от о. Игнатия? И вдруг ее застала в дороге эта буря?

Пелагия подала чай, но о. Савва едва выпил один стакан.

– Где же наша матушка? Может, там заночует. Вишь, какая непогода, – проговорила кухарка, унося самовар.

– Я вот сам об этом думаю и страшно тревожусь.

– Бог милостив, батюшка.

С каждой минутой тревога о. Саввы увеличивалась. Он ежеминутно подходил к окну. А в последнее так и сыпался снег. Ветер ревел и стонал. О. Савва распорядился о метельном звоне. Запоздавшие, сбившиеся с дороги путники, слыша звон колокола, направляются к нему, как к якорю спасения.

О. Савва положительно не мог найти себе места.

«А вдруг она погибнет? Замерзнет? Ну, пусть были размолвки, неприятности. Пусть мы не сходились характерами, но все-таки прожили более двадцати лет… О, Боже, пощади и спаси ее!..»

Он долго и горячо молился перед иконами, потом опять встал и зашагал по комнате… Как длинны тянулись минуты! Каждая казалась за час. А сколько ему еще предстояло пережить таких томительных минут! Если бы только знать, где она, у о. Игнатия, или же в дороге?

О. Савва хватал себя за голову и страшно терзался. Правда, он хотел оставить ее и уйти на Афон. Но сделал бы это в силу высшего Евангельского требования. Он никогда не желал ее смерти. Это видит Бог. Она была его подругой жизни. Много с ней пережито и хорошего, отрадного, особенно в первые годы.

Кухарка, видя встревоженного священника, старалась его успокоить.

– Заночует матушка у о. Игнатия. Не поедет она в такую пургу.

– А если выехала? Если метель застала ее в дороге?

– Ну, в таком разе она скоро вернется.

– А вдруг их занесет снегом?

– Ох, батюшка, супротив Бога спорить не станешь.

О. Савва устыдился своего малодушия, ушел в кабинет и опять опустился перед иконами.

– Господи, спаси и не погуби! Ты все можешь сделать. Ты и мертвых воскрешаешь, – прошептали его губы…

Вдруг стукнула калитка ворот. О. Савва бросился к окну. У ворот он разглядел одну лишь лошадь.

– Нет, не она… Не с требой ли кто?

Он опечаленный, разочарованный отошел от окна. Минуту спустя, к нему влетела перепуганная кухарка.

– Батюшка, батюшка! Иди скорей в кухню.

– Кто там?

– Он… он…

– Кто же?

– Семен.

– Один?!

– Один.

– А жена?

– Ох, иди. Все скажет.

Вне себя кинулся о. Савва в кухню. Там стоял, едва держась на ногах, окоченевший Семен.

– Где жена?!

– Батюшка, надо собирать народ. Надо спасать матушку. Она осталась в степи.

Едва выговаривая слова, он вкратце рассказал все дело. Бледный, с широко раскрытыми глазами, в которых светился ужас, выслушал Семена о. Савва.

– Одна… одна… в степи… Ждет помощи… Ее засыпает снег… О, Боже, – почти простонал он.

О. Савва на минуту замер.

– Скорей, скорей к старосте! Надо звать народ. Ты пока сиди… Ты едва стоишь на ногах.

О. Савва сам бросился в церковь к сторожам и передал им о своей беде. Сторожа кинулись к старосте и соседям. Поднялась суматоха. Староста энергично взялся за дело. Он собрал человек десять мужиков, и они с фонарями, с лопатами, захватив собак, помчались верхом за матушкой. Семен, хотя и был страшно утомлен, но должен был ехать и указать место стоянки.

О. Савва ходил сам не свой: то он садился, то начинал ходить, то падал перед иконами на колена, горячо молясь Богу о спасении жены. Если ранее минуты казались ему часами, то теперь – целой вечностью. Невозможно описать то, что выстрадал, что пережил о. Савва в ожидании жены.

«Живую ли привезут? Ведь пока Семен сюда ехал, пока ее найдут, пока привезут обратно – сколько пройдет времени! Тут можно сто раз замерзнуть!»

Но вот, наконец, вновь застучала калитка. У ворот толпились люди, фыркали лошади.

– Приехали!

О. Савва весь похолодел.

– Живая, или мертвая?

Он бросился встречать прибывших. Матушку внесли на руках. Лицо ее было бледное, холодное. Руки закоченели.

– О, неужели она мертва?

Он кинулся перед ней на колена и приложил ухо ко рту. Дыхания не было. О. Савва вцепился в волосы.

– Этого не может быть! Не верю! – дико вскричал он, – зовите скорей баб! Надо оттирать снегом.

Он, почти не помня себя, принялся энергично хлопотать около жены. Матушку унесли в нетопленую баню, бабы раздели ее и начали усердно растирать снегом, стараясь возбудить в ней циркуляцию крови. Причитаньям и оханьям не было и конца. О. Савва руководил их действиями. Долго шло растиранье. Наконец из всех уст вырвался облегченный вздох: матушка тихо перевела дыхание. Ресницы ее дрогнули.

– Еще растирайте! Не переставайте, – страшно обрадованный проговорил о. Савва, набожно крестясь.

Бабы снова приналегли. О. Савва сделал все, что мог сделать домашними средствами.

– Ох, как холодно… Где… я?.. – наконец чуть слышно прошептала матушка.

О. Савва, весь замирая от восторга, наклонился к ее уху и ответил:

– Не бойся. Ты дома…

– Хо...лод…но…

– Это ничего. Вот скоро будет и тепло.

После снега матушку начали растирать спиртом, ставили к ногам горчичники, давали нюхать нашатырный спирт. Когда она окончательно пришла в себя, ее тщательно закутали и перенесли в дом.

Крестьяне тоже были безмерно рады, что матушку удалось оживить. Только теперь о. Савва расспросил у них: как нашли жену. Сослужили хорошую службу собаки, которые скоро привели крестьян к саням, почти уже занесенным снегом. О. Савва искренно благодарил крестьян.

– Спасибо вам, братцы, великое спасибо. Никогда я не забуду вашей услуги, – со слезами на глазах говорил он.

– Какая тут услуга! Надо же ведь было спасать матушку. Не оставлять же ее на гибель.

Матушка была очень слаба и почти ничего не говорила. Кое-как о. Савва напоил ее стаканом чая с коньяком.

– Смерть моя… была, – тихо прошептала она, глядя на мужа преданными глазами.

– Молчи и не волнуйся. Надо теперь говорить только: слава Богу, что миновало все страшное.

Хотя непосредственная опасность миновала, но матушка схватила все-таки сильный тиф. Целый месяц жизнь ее висела на волоске. Она кричала, бредила. В разгоряченном мозгу проносились картины замерзания. О. Савва не знал покоя ни днем, ни ночью и, как самая идеальная сестра милосердия, ухаживал за больной.

Наконец крепкий, здоровый организм выдержал, и матушка мало-помалу поправилась.

– Милый, как ты ухаживал за мной… Не стою я этого. Не заслужила. Я такая гадкая.

– А ты этого не говори. Если захвораю я, то разве ты не стала бы за мной ухаживать? Ведь не бросила бы…

– О, разумеется.

Матушка с этого времени сделалась задумчивой, сосредоточенной. Целые дни она молчала, погруженная в какие-то размышления. Она точно переродилась. Никто не узнавал в ней прежнюю бодрую, жизнерадостную, экономную, властную матушку.

И вот однажды она сказала мужу.

– Милый мой, я должна у тебя попросить глубокого извинения.

– За что? – удивился о. Савва.

– Мы не понимали друг друга. Я тебе отравляла жизнь. Я была твоим тормозом, и ты хотел даже уйти на Афон. Теперь я тебя поняла. Этот ужасный случай открыл мои слепые глаза. И я думаю: для чего, в самом деле, копить деньги? Зачем не помогать другим, когда, быть может, и старости-то не будет, а придет смерть так неожиданно-негаданно? Прости, меня, милый. Мне суждено было замерзнуть за мои грехи. Но Бог сжалился надо мной и по твоим молитвам даровал мне жизнь. Значит, я должна употребить ее на пользу людям.

О. Савва не верил ушам. Он радостный, с сияющими глазами, переспросил жену:

– Ты хочешь изменить свои убеждения?

– Да, это мое твердое решение.

– О, как я счастлив, Маня!

Он подошел к жене, прижал ее к груди и крепко расцеловал.

– Теперь мы будем едино. Теперь наши жизни сольются в одну. О, как я безгранично рад твоему обращению! Ты и представить не можешь. Целые годы я терпеливо ждал этих, так мне желанных слов, и вот они произнесены. Да будет благословенно Имя Господне!

О. Савва весь преисполнился восторгом. Перед ним была его настоящая подруга, которая пойдет с ним рука об руку. И не страшны будут для него бури и ураганы житейские.

– И не уйдешь теперь на Афон? – с легкой улыбкой спросила матушка.

– Конечно, нет. Теперь у меня здесь свой Афон.

Он еще раз расцеловал жену.

И матушка сдержала свое слово. Для бедных, обездоленных она явилась настоящим ангелом. Она ничего теперь не жалела, не копила. Она начала жить по Евангельскому закону, подобно своему мужу. И народ назвал ее «золотой матушкой». Это название она вполне заслужила.

И. Попов-Пермский

Итак, главнейшие способы и приемы производств искусственных роев нами рассмотрены. Утешаем себя надеждой, что читатель наш вполне уяснил себе как суть искусст. роения, так и технику его, а этого только нам и нужно. Мы уверены теперь, что последователь наш может уже и сам варьировать искусст. производств роев на разные лады; а, ведь, много еще может быть способов искусст. роения, да и на самом деле они есть, но мы прошли мимо них, ибо думаем, что во многоглаголании несть спасения. Преклоняясь перед гением человеческой изобретательности, мы глубоко убеждены, что научная пчеловодная практика даст в будущем блестящие результаты, в частности же она укажет нам и вполне идеальные способы искусст. отраивания пчел. В данном случае я хочу обратиться к нашим отечественным пчеловодам, не к специалистам только, но ко всем вообще пчеловодам-практикам, творящим свое дело в скромной обстановке деревенской жизни, особенно же к своим слушателям семинаристам, – юношам широкого умственного кругозора и будущим неленостным труженикам на поприще возделывания народной нивы – с приглашением внести и свою трудовую лепту в сокровищницу пчеловодной практики. Ваш труд вам лично может показаться ничтожным и бесценным, но он приобретет большую ценность в коллекции таких же трудов ваших товарищей, когда сделается известным всему пчеловодному миру. Невелика и малоценна ничтожная капелька нектара, принесенная с поля трудолюбивой пчелой, но в бочонке пчеловода, наряду с миллионами таких же маленьких и ничтожных на вид капелек, она приобретает внушительную ценность. К обмену знаний я вас, господа, приглашаю, ибо уверен, что только таким способом можно двигать общественное дело! Не говорю здесь пока, как, и через посредство какого общественного органа обмен сей может совершиться, но придет время, и я клич кликну, с полной уверенностью получить отклик. Дорогие моему сердцу слушатели – я глубоко убежден в этом – отзовутся первыми.

На этом главу о роевой поре можно было бы и закончить, но есть еще одно «нечто», имеющее прямое отношение к ройбе… вот мы об этом «нечто» сейчас и поговорим.

Способы ограничения и совершенного недопущения роения. Деревенский пчеляк старого пошиба смотрит на ройбу, как на манну небесную, и чем больше ее выпадет на его долю, тем большим счастливцем он себя чувствует. Да и как же иначе может рассуждать домовитый, деревенский хозяин? Счастливцем он себя чувствует, когда на оборе у него стоит несколько пар волов круторогих, когда все его службы переполнены худобою¹¹ и живностью всякого рода и вида, а если у него и темнычек всплошь заложен пенечками, он вширь расчесывает браду свою и с достоинством принимает почтение от завистливых, но по нужде заискивающих соседей. Байдуже, если подчас его худоба ревмя ревет от хронической голодовки, а выйдя на улицу, вдруг валятся – с темнычка же по весне только третья часть в живых износится…

«Что ж! Бог дал, Бог и взял! – покорно рассуждает современный Иов. – Против Бога не пойдешь!» – прибавляет он еще в назидание другим, да на том и успокаивается. Свалив с себя вину на Бога, неразумный хозяин чувствует себя совершенно правым в своих деяниях.

Оставив в стороне все прочее, мы берем под свою защиту беззащитных пчелок и смело говорим, что не в пример лучше ограничить роение и получить только сильные пни, чем иметь их много, да все дребедень; словом, еще раз повторяем то, о чем мы неоднократно уже говорили.

С вопросом ограничения ройбы близко связан вопрос о минимуме, и даже о совершенном недопущении его, что может быть допустимо только в том случае, когда пасека доведена до полного комплекта. Но мы сначала рассмотрим первое, а потом, с помощью Божией, доберемся и ко второму.

Способы ограничения роения в пчеловодной практике нашли себе применение с развитием промышленного пчеловодства, т. е., с тех пор, как пчеловоды более стали интересоваться количеством меда, чем количеством роев. Как только пчеловод убедился, что ему гораздо выгоднее иметь только одни сильные пни, он объявил войну слабым, а также пошел наперерез желанию пчел – отроиться во что бы то ни стало. Меры, какие стал применять пчеловод к ограничению роения, с некоторой натяжкой можно подразделить на два вида – на меры естественные (или вернее, контрестественные) и насильственные.

Меры первого вида вытекают из рассмотрения условий воспитания семей, способствующих ускоренному развитию естественного роения; применение же этих мер будет заключаться в устранении таковых условий. Мы знаем, что ускоренному роению прежде всего содействует теснота помещения (улья), затем, отсутствие надлежащей вентиляции, следствием чего является духота и, наконец, перекопление улья пчелой, превышающее пределы нормы, возможной для данного (предположим тесного) улья; но и теснота, и духота, и перекопление пчелой приводят к ускоренному роению при непременном условии значительной силы данного пня. Конечно, против нормальной силы пня никогда и ни при каких условиях нельзя воевать; что же касается тесноты, духоты и чрезмерного перекопления пчелой, как условий, способствующих дроблению рабочей силы (через роение) и потому, для пчеловода-промышленника вовсе нежелательных, можно высказаться отрицательно и найти способы устранения их, что мы и сделаем с большим удовольствием, тем более, что сие весьма легко и просто разрешается.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

При каждой церкви должен быть церковный сторож, который и может исполнять обязанности пономаря. В случае нужды и необходимости должен исполнять обязанности пономаря (подать кадило, вынести подсвечник) псаломщик. В этом нет ничего унизительного: в храме, для Господа всякое служение и дело – высокое, достойное и важное. Инструкции для псаломщиков есть в епархиях Киевской, Волынской.

А.

Длящаяся второй год мировая война заставила нас, русских, с прискорбием сознаться в своей отсталости, в своей неподготовленности к тому великому и трудному делу, какое выпало на нашу долю. Русский народ стал лицом к лицу с сильным врагом и до сих пор не может сломить его, не может изгнать его из пределов родной земли. Много льется русской крови, русских слез, и в то же время невольно чувствуется, что при других условиях победа могла бы быть для нас легкой, и зазнавшийся немец давно был бы уже посажен на цепь, перестал бы давно уже быть пугалищем не только Европы, но и остальных стран земного шара. Россия, богатая населением и неисчислимыми духовными, и материальными сокровищами, оказалась недостаточно подготовленной и сильной к тому, чтобы справиться с нагрянувшей бедой, и только за последнее время под угрозой смертной опасности принялись у нас за ум, начали исправлять ошибки и упущения прошлого. Страну охватила лихорадка реформ; кричат и толкуют о многом относящемся и не относящемся к делу, забывая основное правило: поменьше слов, но побольше дела. Впрочем, за многоглагольность особенно винить нас нельзя: уж слишком долго молчали, углубившись в свои личные делишки, а тут, вдруг, представилась возможность поговорить, ну и пользуются случаем. Всплывают на свет Божий тайные грешки прошлого, открываются глаза на многое, что давно следовало бы уже подновить, починить, или же за негодностью отбросить и заменить лучшим. Много путаницы, много споров, недоразумений, но от всего этого, несмотря на его хаотичность, как-то легче становится на сердце, бодрее смотрится вперед. Гром грянул, и Русь перекрестилась. Берегитесь, враги: Русь всколыхнулась, Русь идет! Хотя много она на протяжении своей истории приняла на себя кровавых ударов, но, проснувшаяся, она не знала преград, и как бы ни было тяжело горе, всегда стряхивала его с себя и… опять засыпала. А в это время, под видом друзей, благожелателей, покровительствуемых братьев, и присосавшихся к ее могучему телу под благородными предлогами паразитов, набрасывались на нее инородцы и тащили к себе по домам все, кто что был в силах стащить. Но вот пришел час нового пробуждения, минула ночь, наступили предрассветные сумерки нарождающегося дня. И как человек, которому во время сна грозила опасность, вскакивает и впопыхах схватывает для самозащиты первое попавшееся оружие, не разбираясь в его доброкачественности и надежности, так и русский народ, в переживаемые нами тяжелые дни, проснувшись от долгого сна, в порыве самозащиты берет в свои руки, наряду с оружием верным, много непригодного, могущего ему принести в будущем не пользу, а один лишь вред. Однако мы твердо верим, что это замешательство пройдет. Окончатся сумерки, наступит яркий солнечный день, и все вредное, лишнее и ненужное будет отброшено. Дал бы только Господь, чтобы этот день был продолжительным, чтобы гибельный сон опять в скором времени не смежил ясных очей могучего русского великана!

Наряду с извещениями о победах и поражениях приходится читать в газетах и журналах речи, запросы, ответы, резолюции и т. д. народных представителей в Г. Думе, на разных съездах и собраниях. Много здесь говорится дельного, смелого, решительного, что, без сомнения, окажет благодетельное влияние на дело защиты нашей родины и ее обновления. За все это русский народ останется глубоко благодарен своим избранникам. Имена и слова некоторых из них, предание о их самоотверженности, гражданском мужестве и беззаветной любви к родине запечатлеются на страницах родной истории, и потомство всегда будет благоговейно преклоняться пред их памятью. Но в то же время, как показатель того, что и великие люди могут ошибаться, говоря и действуя по идеальным побуждениям, и не справляясь с опытом жизни, навсегда останутся памятны их ошибки, а быть может, и намеренное желание некоторых из них принести вред православной Руси.

Союзники наши за границей весьма интересуются ходом жизни у нас и много внимания уделяют вопросам нашей внутренней политики. Под влиянием известий из России многие из них приходят к заключению, что еврейский вопрос является «центральным в цикле ожидаемых реформ» на Руси («Рус. Слово», № 208). Такое же впечатление можно вынести и от чтения наших газет. Ведь в Госуд. Думе последнего созыва, когда завели речь о реформах и преобразованиях, не проходило, кажется, и одного заседания, в котором бы кто-либо из известного направления ораторов не вставил словечка об «обиженном и бесправном» у нас еврействе, об уничтожении черты оседлости и т. п. Как будто бы спасение нашей родины в данный момент зависит от благоденствия в ней евреев, как будто бы более важных вопросов для решения нет у нас. Стыдно за наших мечтателей, поддающихся на удочку врагов России, и больно за судьбу темного русского народа! Не будем здесь касаться и говорить о «заслугах» еврейства пред Россией. На этом пришлось бы остановиться очень долго, да к тому же теперь и не время пререканиям, и сведения наши по этому вопросу могут значительно пополниться и выясниться лишь по возвращении наших героев с боевых полей и из плена, где они на себе испытали эти «услуги». Хотелось, скрепя сердце, молчать, как молчит обычно, мыкая свое горе и почесывая затылок, русский народ, но слишком уж велико здесь заблуждение новых реформаторов, съехавшихся из таких концов матушки Руси, где, быть может, они и в лицо еврея не видали.

Еврей никогда не составит единое с тем государством, в котором живет. Как бы мы ни старались сблизиться с ним, он всегда будет нам чужд. Еврей, живущий в России, никогда не назовет своим русского, или, живущий, допустим, во Франции – француза. Своим может быть для него только еврей же, хотя бы он и жил в совершенно противоположной части света. Еврейская сплоченность, обособленность, предпочтение и финансовая поддержка друг другу, делают их особым государством в том государстве, где они живут. Допустить их до управления нашей страной, дать им равноправие, это значит выдать свою родину головою чужеземцам. Поляки, этот культурный и просвещенный народ Европы, пришли к правильному выводу, что их страна будет счастлива лишь тогда, когда освободится от евреев. И вот несколько лет тому назад они выступили с проповедью бойкота еврейской торговли в Польше. Сказано – сделано. И потянулись сыны Израиля массами на восток искать новую обетованную землю, где «течет мед и млеко». С тех пор особенно сильно стали распинаться за равноправие евреев, издающиеся у нас на еврейские деньги газеты; наши идеалисты запели им в тон, а евреи, потирая руки, радовались, что победа над русским народом достанется им гораздо легче, чем над древними хозяевами Ханаанской земли. Говоря эту горькую правду, мы далеки от мысли желать зла евреям. Мы хотим лишь защитить себя, свой родной народ. Было бы весьма печально во дни освобождения из-под немецкого ига подпасть игу более тяжелому, и трудному для свержения. Наш русский народ еще не настолько развит в области коммерческой, чтобы быть в силах бороться с сынами Израиля, и пока этого равенства нет, преступно оставлять его на произвол судьбы рядом с евреем. За примерами далеко не ходить: познакомьтесь с жизнью крестьян Галиции, и вы поймете всю тяжесть этой жизни в иудейском финансовом плену. Справедливость требует создания особых рамок, за которые еврейству воспрещен был бы переход. Отрицать это могут только те, кто не признает необходимости законов, ограждающих слабого от эксплуатации сильного. Те немногие ограничения, которые существовали для этого племени у нас в России, все-таки позволяли им жить лучше, чем живет в общей массе наш народ. Позволяем себе утверждать это на основании близкого знакомства с положением этого дела хотя бы в Белоруссии и на Волыни. В пропорциональном отношении евреи несравненно богаче нас; против этого едва ли кто будет возражать. Возьмите все крупные торговые предприятия, банки, акционерные компании и пр., и всюду вы убедитесь, что львиная доля всех богатств принадлежит этим «бесправным и обиженным гражданам России». Им недостает только министерских портфелей и генеральских эполет. Миролюбивый и щедрый на благодеяния русский народ не питает чувства злобы к евреям, но из этого еще не следует, что он должен позволить им сесть себе на шею. В данный исторический момент, когда лозунгом борьбы народов служит свобода и самоопределение национальностей, было бы диким преступлением, достойным лишь руки немецкого юнкера, закабалять русский народ, открывать двери его дома пришельцам для хозяйничанья в нем. Теперь более, чем когда-либо, мы обязаны стать на защиту прав, духовного и национального достояния русского человека. А на истерические вопли об «угнетенном Израиле», рассчитанные на добродушие и сердобольность русского человека, нужно поменьше обращать внимания.

Конечно, прекрасны идеи равноправия сами по себе; мы умиляемся и воздыхаем о тех временах, когда мечи перекуют на орала, когда волк будет играть с ягненком, но посадите теперь волка без намордника и ягненка рядом, и увидите, что будет: останутся от последнего лишь «рожки да ножки». Все это свидетельствует о том, что часто самые возвышенные и завлекательные теории терпят полное крушение, когда думают их осуществить в жизни. Вспоминается изречение одного древнего мудреца: если хотите погубить какое-либо государство, то отдайте управление им в руки мечтателей и философов. Господь да хранит нашу родину от этого! Будем надеяться, что здравый смысл в конце концов восторжествует в головах наших общественных деятелей.

Страна наша может стать единой, крепкой, могучей и страшной для врагов тогда только, когда в ней будет здоровое крепкое основное ядро. Если же русский народ у себя дома будет лишь на положении квартиранта, занимающего один угол комнаты, то получится то же, что и в лоскутной монархии Франца-Иосифа, где «равноправные» национальности готовы каждую минуту перегрызть горло друг у друга. Русский народ достаточно велик и могуч, чтобы быть хозяином своего дома, своей земли; он не нуждается, чтобы им управляли и вмешивались в его внутренние дела представители враждебных ему национальностей, употребляющие все усилия к тому, чтобы как-нибудь ослабить его, обобрать его. Как ни много отвратительных черт у немцев, как ни противны они нам, но все мы невольно признаем, что этот, сравнительно с нами небольшой народ, пока сильнее нас, и это потому, что немцы высоко держат знамя своей национальности. Они сплотились, объединились на почве беззаветной любви к родине, и раскусить их теперь очень трудно. Глубоко прав был А.И. Гучков, который в своей речи на съезде Союза Городов сказал: «мы должны остерегаться, чтобы не поколебать тех устоев, без которых страна не может жить, без которых в данный момент она победить не в состоянии» («Русск. Сл.», № 206). Скажите пожалуйста, какое дело еврею, или там еще кому-нибудь, до священных устоев русского народа, которые служат ему лишь помехой в ведении своих гешефтов! Да, современные бедствия являются великим испытанием нашей верности вековым устоям Св. Руси; и перенести это испытание мы можем, только крепко объединившись между собой, без всякого унизительного заигрывания и малодушного пресмыкания. Прислушаемся к тому, что говорит нам всем Первосвятитель златоглавой Москвы. Вот несколько фраз из Его обращения к народу 5 сентября текущего года: «Православные люди! Было в старину лихолетье на Руси. Видим лихолетье и теперь… Русь была тогда на краю гибели. Собрался земский собор из одних русских православных людей. С помощью Божией этот собор пришел к единомыслию не только между собою, но и со всем народом… Русь была спасена. Да послужит это уроком для нашего времени! Прекратим и мы начавшиеся разделения; объединимся все около Святой Церкви, около Царского Престола. Объединимся под одним знаменем: за Веру Царя и Отечество!.. Православные русские люди! Объединитесь, сплотитесь. Не бойтесь крамолы: в ней нет силы, ибо в ней нет правды! У нас правда, а с правдой Бог!» А что на Руси теперь делается? Боясь крамолы, у нас рукоплещут речам, чуждых нам по крови и по духу людей, тем речам, которые явным образом направлены к обезличению и ослаблению нашего Отечества.

Война показала, что все у нас есть: и многие миллионы здорового, не вырождающегося русского народа, способного на великие подвиги; и обширнейшие земли с непочатыми богатствами, и т. д. Нет у нас только порядка, умения использовать все, нет у нас достаточного количества просвещенных и образованных по разным специальностям людей. Поэтому и приходится значительные пробелы в этом отношении заполнять инородцами, пришельцами. До сих пор многое в Россию выписывалось готовым из-за границы за тройные цены, много творилось всяких непростительных ошибок, а защитники наших интересов не замечали этого. Раздаются голоса о косности нашего народа, о его лени, неповоротливости. Но как же он может стать другим, когда наши просвещенные руководящие классы мало думают о нем, когда в Думе вместо того, чтобы в каждом заседании кричать об увеличении школ и просвещения, распинаются за еврейское равноправие. По селам и деревням в России избыток населения; крестьяне, не умеющие найти выход из этого положения, требуют себе земли, потому что избрать другой род занятий они сами бессильны. Дайте этому избытку сельского населения просвещение, дайте ему побольше школ коммерческих, сельскохозяйственных, технических, ремесленных и др. Кричите об этом в Думе, а не о еврейском равноправии; а то у нас забывают об интересах главной массы населения в угоду интригующему инородческому меньшинству. Поднимите народ до того уровня, на котором он будет в силах бороться с пришельцами, и тогда уничтожайте черты оседлости. При существующем же положении эти «благодеяния» инородцам, эта «щедрость не по разуму» на счет народа, поведут к гибели его; вместо свободы вы дадите ему рабство. Поэтому главная задача ближайшего будущего – дать образование народу, образование специальное, отвечающее нуждам и запросам времени; на классицизме далеко не уедем. Как на пример нашей отсталости можно указать на то, что тип коммерческих училищ стал распространяться в России только за последние несколько лет, между тем как в Польше этого рода школы существуют давно уже и в широком масштабе. Дело народного просвещения должно быть главной и первой заботой наших государственных деятелей. Когда в России будут в достаточном количестве свои русские инженеры, техники, адвокаты, доктора, коммерсанты и т. д., когда за вкусные русские пироги, каковыми являются эти должности, не будут хвататься руки, воняющие чесноком и луком, тогда никакой враг нам не будет страшен.

Итак, за дело! Если под влиянием темных сил вдобавок ко всем бедствиям суждено на нашу родину обрушиться еще новому в виде нескольких миллионов мирной еврейской армии, собирающейся походом на Русь, чтобы обобрать ее и выжать из нее живительные соки, то пусть это окончательно разбудит нас от русской спячки. Если евреи получат у нас равноправие, то они поползут к нам со всех концов мира, потому что нигде им так легко не удаются их гешефты, как в России, несмотря даже на бывшие доселе ограничения, а тут вдруг им предоставлять давно желанное раздолье. Добившись равноправия, они на этом не остановятся, они пойдут дальше, и кто знает, может быть опять, для того, чтобы отслужить божественную службу в православном храме, придется идти целовать руки и на коленях просить разрешения у жида, как это было в западной Руси в былые времена. Чтобы защитить себя и предотвратить подобные возможности, каждый из нас, какое бы он положение ни занимал, обязан по мере сил своих делать все, что может способствовать делу просвещения русского народа.

Не будем забывать, что грядущая молодая Россия заклеймит нас позорным именем предателей и изменников, если мы будем пассивно смотреть или даже помогать врагам одевать кандалы рабства на ее руки и ноги; не забудем напомнить об этом нашим депутатам, когда те опять поедут в Думу решать судьбы народа. Родители и воспитатели пусть с первых дней сознательной жизни ребенка стараются насадить в нем горячую любовь к дорогой родине и к ее главному устою – святой вере Православной; пусть внушают ему, что служение родному народу, родной земле, выше всего на свете. Только великая в своем религиозном и национальном самосознании, культурная, просвещенная и свободная Русь смело взглянет в глаза врагу, как бы силен и опасен он ни был.

В. Садовничий

«О, жено! Велия вера твоя! Буди тебе, якоже хощеши». Мф.15:28

Будем, братие, со смирением и с терпением молить Господа о своем спасении и о ближних наших, пребывающих в бедах, и о наших воинах, стоящих во вратах смерти, и о нашем отечестве, разоряемом врагами. Не прекратим своей мольбы, если Господь и еще закоснит в ее приятии: чем сильнее будет испытание, тем обильнее благодатный дар; чем больше смирит Он нашу гордыню, тем чудеснее будет Его помощь и избавление.

Впрочем, на сей раз не о смиренной жене хананейской будет наше слово: об этой учительнице всего мира я много говорил вам прошлый год в сию семнадцатую неделю. В этом году желаю я остановить ваше внимание на Христовых апостолах. Они, как и все иудеи, несправедливо относились к язычникам...

Иудеи жестоко осуждали Спасителя за Его милосердие к самарянам и называли Его бесноватым самарянином, а когда греческие язычники просили Андрея и Филиппа представить их Иисусу, то Господь открыто заявил, что такое общение приблизит Его мученическую смерть от человеконенавистных иудеев. Почему же на этот раз в апостолах проснулось участие к женщине-язычнице? Понять нетрудно: человеческие страдания и беспомощное унижение исполняют состраданием и милостью даже враждебно настроенное, но благородное сердце: только проникнутое злобой и ложью сердце Христовых врагов явилось исключением из этого правила, и когда они увидели Христа в уничижении, то распалялись еще больше злобой и кричали: «распни нас и на чадах наших». Не таково было сердце учеников Христовых: готовые в другом случае призвать огонь на непокорных самарян, они теперь, умиленные верой и смирением женщины, склоняются к милосердию своего Учителя и говорят: «отпусти ю, ибо вопиет вслед нас» Мф.15:23.

Впрочем, не одни блаженные ученики Христовы поступили бы так. Всем людям свойственно милосердие даже к безоружным врагам, а современные немцы, допускающие в отношении к последним жестокости, возбуждают справедливое негодование всех народов. И они достойны такового негодования, ибо и язычники японцы обращались с беззащитными пленниками благородно и человеколюбиво, и теперь они являются обличителями просвещенной нации, напрасно именующей себя христианской.

Но если, братие, достойны осуждения те, которые не соблюдают человеколюбия в отношении к пленным неприятелям и безнаказанно пользуются возможностью их мучить и добивать, то как назвать тех людей, – увы, наших соотечественников, – которые обнаруживают такое отношение не к врагам, а к кому? Язык не поворачивается ответить – к своему собственному отечеству, к нашей дорогой родине. Разумею тех ее недостойных сынов, которые как злые коршуны набросились на отчизну лишь только она стала ослабевать под натиском врагов. Незваные и непрошеные, слетелись они тогда вместе под предлогом попечения о войне, и на разных съездах, и собраниях стали разрабатывать свои революционные разрушительные планы, требовать освобождения и прав внутренним врагам России, умаления ее Церкви, умаления прав ее Монарха, – словом, воспроизводить все то, что происходило у нас десять лет тому назад, но с большей степенью лицемерия и лукавства. Тогда совершенно открыто злорадствовали нашим поражениям Японией; популярные писатели (Чириков) сознавались в своих очерках войны, что они радовались каждой победе японцев, а ораторы даже на школьных актах восхваляли и превозносили наших врагов, противопоставляя их России.

То же самое происходит и теперь; точно так же оправдываются слова Достоевского о том, что русский либерал ненавидит прежде всего самую Россию; точно так же они обнаружили эту ненависть только после наших поражений… Действительно, где были они год тому назад? Что говорили? Что они пели тогда? Они говорили, что больше нет политических партий в России, что все слились в одну партию патриотов, в одну партию войны.

Конечно, все, кто поумнее, не верили им ни в одном слове и повторяли с баснописцем Крыловым, «я вашу волчью давно натуру знаю». А если кто из прежней оппозиции был искренен в своих патриотических проявлениях, так это только обольщенные ими юноши; прочие же внутренние враги нашей родины только притаились от страха, чтобы проснувшийся от духовной спячки народ не начал с ними расправляться. Вот почему они тогда заговорили о всеобщем объединении; вот почему они пели: «Боже, Царя храни...», вот почему они и теперь стараются представить себя благожелателями армии, втайне радуясь всякой ее неудаче. – Итак, кто более заслуживает негодования: немцы ли, терзающие своих беззащитных пленников, или эти подражатели врагов Христовых, издевавшихся над Его страданиями и требовавших смертной казни избитому и израненному Искупителю? Они мутят теперь народ, возбуждают его против Монарха, распространяют среди него и среди войск прокламации, надеясь на то, что народ наш охладеет к страдающей родине, как предки их руководителей охладели к страдающему их Учителю.

Только здесь они ошиблись. Наш русский народ, как и ученики Христовы перед женой хананейской, еще более располагаются сердцем своим к страдальцу, чем к победителю. Он любит свое отечество в его славе, восхищается своим Царем в его силе, но еще более готов жертвовать собой для Царя, когда он в печали.

Пришло время раскрыть глаза народу на его развратителей, столь лживо выдающих свой голос за голос народа. Вы мне свидетели, что во св. храме сем по нескольку раз в неделю говорил я поучения за истекший год, и говорил только о жизни духовной, о вере, о покаянии, о борьбе со страстями, о Божиих делах и подвигах угодников; но бывают особые обстоятельства, когда нужно указать людям и на внешнюю опасность. Берегитесь обманщиков! А вы, враги веры и отечества, знайте, что еще много лет должны вы продолжать свое развращение народа, прежде чем сделать его таким же жалким поклонником не правды, а силы, не добродетели, а успеха, какими являетесь вы, мнимые поборники свободы, а на самом деле постыдные искатели власти.

Православный народ! Не слушайся доводов людей, отрекшихся от истины и манящих тебя только выгодой! Православный народ, оставайся самим собой! Не слушай их не только потому, что они вместо успеха заведут тебя в яму, но и потому, что тебе и успех не люб, и выгода не сладка, если она соединена с отступлением от веры, с изменой отечеству, с отвержением совести.

Не робей, когда тебе скажут: «немного останется вас, преданных вере, Царю и родине, а счастливы будут те, которые пойдут за немцами и евреями». Отвечай так: «нет, нас очень много: от Балтийского моря до Великого океана; но если бы нас было и очень мало, если бы даже я один остался за Христа, за Россию и за Царя, то и тогда буду рад пострадать за святую истину!»

Не напрасно, братие, мы ежедневно прославляем оных блаженных трех отроков, которые одни в целом мире не поклонились скверному истукану, но посреди огненной пещи прославили Триединого Бога вместе с блаженным ангелом, который спас их от неминуемой смерти. Не напрасно прославляем мы св. Максима Исповедника, явившего свое мужество в темнице, когда жестокие мучители убеждали его присоединиться к еретикам монофелитам, заявляя ему, что уже три патриарха вошли с ними в общение и причащались вместе с ними. Святой отвечал им так: «аще и вся вселенная причастится, аз един не причащуся».

Говори так и ты, христианин, сын России: «моя любовь к Церкви, моя преданность Царю не измеряются нашими временными успехами или неудачами: если суждено нам скоро одолеть врага – слава Богу; если суждено подпасть под власть немцев и евреев, я и тогда не отступлю от православия и от русского обычая и не поддамся нашим нигилистам».

Вот в чем условия нашей победы, вот в чем сила Церкви и народа: грудью вперед идти за святую правду, не справляясь заранее, придется ли с нею умирать или побеждать. Так верующий народ никогда не будет уничтожен. Конечно, одолеем мы врага после временных неудач; но, если б и не одолели, все равно не поддадимся вражескому духу, распространяющемуся через внутренних врагов-революционеров от самой столицы и по всем большим городам. А если не поддадимся, то одолеем врага скорее, чем могли того ожидать, и быть может даже досадовать будем о том, что одолели так скоро, что мало пострадали за свои грехи.

Будем же, братия, терпеливо и безропотно подвизаться против внешних и внутренних врагов, будем держаться веры и верности Царю в смирении и терпении, дабы и нам сказал Господь, как оной хананейской жене: «велия вера твоя! Буди тебе, якоже хощеши».

Архиепископ Антоний

Пустые вопросы.

На серьезные вопросы легко давать ответы. Что же касается пустых, коварных, казуистических вопросов, то пред ними легко стать в тупик. Иной раз и не ответишь на них. А между тем, необходимо дать ответ. Иначе, малейшее молчание будет поставлено нам в минус. Растерянность сочтут за поражение, уклончивость от ответа – за бессилие.

В житейском быту много таких «крылатых словечек» и вопросов. Чаще всего ими щеголяют полуинтеллигенты, и чем неожиданнее и высокомернее их нападки на религию, тем затруднительнее бывает для верующих дать подходящий ответ.

Настоящими строками мы хотели бы прийти на помощь в таких случаях более широким кругам общества, выбрав из богатых арсеналов апологетики¹² кое-какое орудие защиты, приспособив его, так сказать, к повседневному обиходу.

Религия – изобретение священников.

Ответ. Но откуда же священники? Выходит, что священники существовали прежде, чем существовала религия, и поклонялись Богу. Это было бы так же разумно, как если бы кто сказал, что железные дороги – изобретение железнодорожных служащих.

Религия – дело вкуса.

Кто не любит музыки, тому пусть не надоедают ею. Поэтому, избавьте меня от религии: она не в моем вкусе.

Ответ. Религия есть поклонение Богу. Следовательно, религиозные обязанности по крайней мере так же священны, как и обязанность платить налоги. Если бы кто-либо осмелился сказать: «Платеж налогов не в моем вкусе», как живо он познал бы разницу между обязанностью и вкусом.

Мне не нужна религия: я свободомыслящий.

Ответ. Я боюсь, что вы не свободны и не мыслитель. Вы не можете допустить даже мысли, что 3×3=13, или, что северный полюс находится в Москве, или, что вы мне должны 10000 руб. Не правда ли, что в своем мышлении вы не свободны, но связаны истинами и фактами?

Точно так же мы, верующие, связаны неопровержимыми фактами откровения и его непреложными истинами.

Но в чем же тогда еще заключается ваше свободомыслие?

Быть может, в том, что вы произвольно признаете одну истину, а другой нет, допускаете один факт и отвергаете другой, столь же несомненный? Так «мыслят» незрелые дети или зрелые глупцы.

Следовательно, религия препятствует мыслить лишь тем, кто не создан для мышления.

Религия – излишня.

Религия и вера в Бога излишни для человеческой жизни. Если только каждый живет разумно и прилично, и добросовестно исполняет свои обязанности, то человечество прекрасно обходится без Бога.

Ответ.

а) Да, если бы не было этого «если». Я же сперва предлагаю упразднить полицию, уголовные законы и суд. Ибо «если каждый живет разумно и прилично, и добросовестно исполняет свои обязанности», то человечество может обойтись без полиции, судей и наказаний.

б) Нравственность без религии! Бельэтаж без подвального этажа! Если надо мной нет Бога, то я сам – бог. Кто может тогда налагать на меня обязанности? Во всяком случае, я не ответствен ни перед кем и могу не подчиняться тому, что называют обязанностями. Жить разумно – что же это значит? И анархист считает, что он разумно поступает, и революционер, и реакционер, и эксплуататор, и вор, и многие другие. Все думают, что они разумно живут и полезны для людей. Кто же действительно разумно живет из них?

в) Либеральный профессор политической экономии Эмиль де Лавли ставит такой вопрос: «Может ли цивилизованное общество существовать продолжительное время без религии?» И отвечает: Без веры в Бога и в бессмертие души нет уже ничего такого, что могло бы препятствовать разумному существу искать наслаждений и личной пользы за счет блага других… Если я могу обогатить себя, не рискуя подвергнуться уголовному наказанию, то почему же мне этого не сделать? Блеск золота скоро заставит человека забыть про пятно на его нравственном облике. Я не вижу разумного основания воздерживаться от какого-либо нечестного поступка, вероломства, даже воровства, коль скоро оно остается ненаказуемым и приносит мне пользу… Честь! Эка важность в глазах человека, жаждущего наслаждений. – Совесть! Без Бога нет ее… Без религии был бы неизбежен возврат к варварству.

г) Однажды, безбожный Вольтер сидел со своими столь же безбожными друзьями Аламбером и Дидро за столом и высказывал свои столь безбожные взгляды, что когда вошел слуга, то Вольтер остановился и сказал: «Подождите, пока не удалятся мои слуги. Я не хочу, чтобы они задушили меня этой ночью».

д) Без религии, говорил Наполеон, люди убивали бы друг друга из-за самой сочной груши и прекраснейшей женщины.

Религия и школа.

Религиозное воспитание вполне заменяется основательным школьным образованием. Если только дети получают разумное воспитание, то они не нуждаются в изучении Закона Божия, чтобы стать порядочными людьми.

Ответ. Вы так полагаете? Тогда послушайте, что говорит Бонжо, парижский судья: «Ясно, что главная вина вырождения и испорченности нравов заключается в безрелигиозном воспитании».

Официальная статистика преступлений Департамента Сены показывает, что из 100 детей, привлеченных к суду, 11% получили свое воспитание в католических школах, а 89% в государственных школах, где упразднено преподавание Закона Божия.

В Италии, согласно данным профессора Гарофало, число отбывающих наказание в тюрьме возросло с 15037 в 1862 г. до 28336 в 1894 году. В 1889 году число осужденных юных преступников составляло 1/5 часть всего числа осужденных. Из них 5500 еще не достигли 14 лет. Закон Божий в школах не преподается. Единственный учебник нравственности, который проходится в высших классах, – учебник законоведения. Несомненно, иррелигиозная «Revue scientifique» говорит по поводу этих фактов: «Наша теперешняя школа воспитывает большинство учеников врагами общества и многих из них приверженцами социализма в самой неприглядной форме».

Религия и земледелие.

Мой сосед молится, а я нет. Он ходит в церковь, а я нет. И тем не менее на моем поле столько же колосьев, как и на его поле. В чем же тут разница? Дело не в религии и молитве, но в удобрении.

Ответ. Разница следующая:

1) Вы невоспитанный человек по отношению к Богу, ибо не умеете вести себя. Ваш же сосед со своими молитвами ведет себя подобающим образом по отношению к Богу, высшему Господину.

2) Ваш сосед наслаждается дарами Небесного Отца, как доброе дитя, с радостью и с благодарностью. Вы же напоминаете мне мальчика известного возраста, который сидит за столом отца, но уже не говорит ему: «доброе утро».

3) Третье различие скажется впоследствии. Ваш сосед получит кроме колосьев и небесную награду. Вы же вряд ли можете рассчитывать на таковое воздаяние за ваше богохульство.

Законоучитель Одесской 2-й гимназии

свящ. Ал. Введенский

(Окончание следует).

О святем, имущим полиелей, если прилучится в неделю

Так как полиелейных святых приходится по несколько на каждый месяц, то рассматриваемое в этой главе соединение служб – явление, гораздо более частое, чем то, которому посвящена предыдущая глава. На поверхностный взгляд совпадение полиелейной службы с воскресным бдением почти ничем не разнится от предыдущего случая: но устав тщательно разграничивает эти случаи, стремясь, где возможно, дать преимущество, как бы выгодные отличия, бденному святому пред полиелейным.

Такое отличие оказалось возможным дать только в следующих пунктах бдения. 1) На вечерни на литии не поются стихиры святого, если их не положено; по «Ныне отпущаеши», тропарь святому не поется, а только «Богородице Дево» трижды. В этом отношении полиелейному святому не дается преимущества и пред малым. Это в виду особой важности этого момента (ср. конец утрени, тропарь по славословии). 2) На утрени канон святому не на 8, как бденному, а только на 6; в виду этого сокращения не опускается крестовоскресный канон и поется, как богородичный, на 2. Только если полиелейный святой имеет два канона на утрени, оба эти канона поются на 8, чтобы не опустить одного из них и из-за трудности петь на 6. Это, так сказать, уступка необходимости. В данном отношении полиелейный святой не имеет преимущества пред шестеричным. По окончании утрени, при исхождении в притворе не поется стихира святого, а только храма, и не бывает елеопомазания. 3) На литургии присоединяются тропарь и кондак храмового святого, опускаемые при бденном святом¹³.

К этим трем, прямо указанным в рассматриваемой главе отличиям в соединении воскресной службы со святыми полиелейным и бденным нужно прибавить отличие в этой главе не оговоренное, но подразумеваемое, вытекающее из примечания ко 2 главе Типикона об образе совершения полиелея. В том примечании разграничивается полиелей великих праздников и великих святых от полиелея обычного, и только при первом полагается исхождение на середину храма к иконе святого. Следовательно, при совпадении с воскресеньем полиелейного святого такое исхождение не полагается, а только каждение такое же, как на воскресной утрени для полиелея или 17-й кафизмы вместо него.

Рассматриваемая глава порождает недоумение относительно малой вечерни. На ней положены славники на Господи воззвах и на стиховне святому. Но полиелейный святой (исключая тех, о которых сказано: «аще изволит настоятель, творим бдение») вообще не имеет малой вечерни. Славники же его вечерни поются на великой вечерни бдения. Следовательно, эти славники нужно брать из Общей Минеи (если их вовсе не петь).

В рукописных славянских уставах (XIV–XV вв.) разница с современной практикой та же, что и для великого святого¹⁴. По старообрядческому уставу все так же, как у нас, исключая полиелея и междопесний канона, где так же, как для великого святого; относительно тропарей на литургии выразительно указывается, что храмовые тропари и кондаки предшествуют рядовому святому¹⁵.

О святем поемем на 6. Аще будет в неделю, не имеяй бдения.

Шестеричный святой при совпадении с воскресеньем сохраняет все свои особенности, исключая количества стихир на Господи воззвах, которое сокращается до 4 (для отличия от бденного и полиелейного святого). Т. е., в сравнении с малыми святыми его преимущества в этом случае: стихиры на Господи воззвах на 4, на литии славник (из стиховных утренних), канон на 6, на хвалитех стихиры, если положены (две последние с припевами вечерними стиховными из Общей Минеи).

Шестеричный святой, имеющий славословие (великое), при совпадении с воскресением имеет пред шестеричным два преимущества: на литии после храмовой стихиры его стиховная стихира (одна, или подразумевается несколько, если их несколько); на часах поется кондак его попеременно с воскресным, как у великого и полиелейного святого. По сравнению с малым святым, т. е., преимущества двойные.

По рукописным уставам – то же, исключая, что о литии замечено: «стихира святого монастыря (и) святого, аще суть лишние»; на каноне по 6 песни кондак святого; на литургии тропари: «воскресен, святого, слава кондак (его), и ныне богородичен подобник»¹⁶. По старообрядческому уставу разница с нашим: о литии замечено: «стихира храма и стихиры господина Павла Амморейскаго»; по 6 песни «кондак святаго и икос»¹⁷.

Эта глава в Типиконе имеет примечание («зри») относительно того, когда на вечерне не бывает кафизмы: ее не бывает на вечерне в воскресенье и во все праздники, в которые бывает бдение, – в виду, разумеется, усталости от бдения. Не бывает рядовой кафизмы и на самом бдении, а взамен ее только 1-й антифон («1-я слава») 1-й кафизмы «Блажен муж», исключая, конечно, случай совпадения бденного праздника с воскресеньем: в таком случае в субботу бывает вся 1-я кафизма.

Это примечание появляется впервые, по-видимому, в старопечатных уставах.

В старообрядческом уставе здесь разница с нашим: «рядовую же кафизму службы иерей отпевает себе, или параекклисиарх в Церкви или в келии». «В няже дни бывает бдение, оставляем обычную литию вечерни, паки же и на навечерницы (повечерии) оставляем канон молебен Богородице, труда ради преже бывшаго бденнаго, поем же и утреню заутра к свету».

О бдениих, бывающих чрез все лето.

Подсчитывается количество бдений в течение года: воскресных 52, а с бдениями «Владычних» (двунадесятых) праздников и другими (великих святых) 68. Кроме двунадесятых праздников (из которых обычно хотя один совпадает с воскресеньем), очевидно, имеются в виду бдения: 1 и 30 янв., 8 мая, 24 и 29 ин., 29 авг., 26 сент. (из коих некоторые тоже должны совпадать с воскресеньями).

Присовокупляется замечание, что кроме этих бдений могут быть бдения и в другие праздники по усмотрению настоятеля, которое должно быть не произвольным, а сообразоваться с усердием его «церковников» (братии). Но бдение в день храма обязательно.

В рукописных уставах, как греческих, так и славянских, эта глава, дает полный перечень праздников, в которые полагаются бдения. Кроме двунадесятых, указываются след. праздники: 26 с., 17 янв., 8 м., 24 и 29 ин., 29 авг. К этому перечню в греч. рукоп. и печатн. греч. Иерус. Типиконе присоединяется перечень бдений, «бываемых, егда настоятель изволит» (εἴπερ ὁ ἡγούμενος θέλει): 13 ноября, 5 дек., 20 янв.¹⁸ В старообрядческом уставе к этой главе прибавлено примечание («зри») о том, чтобы накануне великих праздников (кроме двунадесятых исчисляются: предтечевы, Петра и Павла, Иоанна Богослова) прочитывать «апостол и евангелие», «хотящее быти тогда в самый день праздника», «под главу» (под зачало); «на самый же праздник, чтем празднику единому, якоже и вся служба»¹⁹.

М. Скабалланович

(Продолжение следует).

Теснота, как не трудно догадаться, устраняется простором улья. Читатель, вероятно, помнит наши суждения и вычисления относительно нормальной величины улья, обоснованных на силе производительности матки²¹; там мы указали норму и рекомендовали не уменьшать ее; теперь же поясним, что уменьшение нормы поведет к тесноте, способствующей ускоренному роению. Да и в самом деле... вот матка засеяла все свободные ячейки, перешла даже на крайние рамки, и вы видите все это, но не можете за теснотой помочь горю, вы не можете вставить более ни одной рамки, пчелы же потеснятся некоторое время, да и подумают о колонизации, а раз их охватила роевая горячка, и вы ее не предупредили вовремя, тут уж ничто не поможет, тут уж и запоздалый простор, предоставленный им замешкавшимся пчеловодом, не поможет. Значит, цель в данном случае будет достигнута при непременном условии нормальной величины улья и даже сверх нормальной, о чем мы тоже говорили²² раньше, но предоставленной пчелам своевременно. Конечно, если пчеловод при наличии даже сверхнормального улья запоздает расширить гнездо добавлением должного количества рамок, цель достигнута не будет... не будет она достигнута и в том случае, когда начнется обильный взяток, а пчеловод не позаботится вовремя откачать на медогонке лишние запасы.

Духота в улье бывает, когда стенки его, при отсутствии надлежащей вентиляции, чересчур тонки, и он совершенно не защищен от палящих лучей летнего солнца. Этот недостаток устраняется мерами противоположного свойства, т. е., устройством плотных ульев, а если возможно, то и двустенных, затем, искусственным или естественным затенением их, и, наконец, применением надлежащей вентиляции. Ввиду того обстоятельства, что меры первого и последнего рода в пояснениях не нуждаются, остановимся на средней. Затененным естественно будет улей в то время, когда он в самую жаркую пору дня окажется в тени ветвистого дерева или большого куста, искусственно же затененным будет он, когда пчеловод покроет его легкой добавочной крышкой, устроенной из худо проводящего тепло материала, напр., соломы, камыша и дерева (лапша, дрянь и луб). Сверх всего этого добавим, что некоторые пчеловоды, в пору наибольшей духоты, когда пчелы массами выкопляются наружу улья, приподымают немного крышку или вставляют клинушек между корпусом улья и его отъемным дном. В образовавшихся от такой диверсии щелях, немедленно появятся пчелы, усядутся рядами и трепыханием крылышек начнут гнать изнутри душный воздух; гнездо, конечно, остудится, и цель будет достигнута.

Перекопление улья пчелой устраняется уравнением слабых и сильных семей посредством взаимного обмена их местами, что, как читатель уже знает, практикуется и по другим соображениям. Многочисленная летная муха перекопленного пчелой пня слетит к другому, слабому пню, и надолго выведет родной пень из разряда готовящихся к ройбе семей.

Вот мы и рассмотрели способы ограничения первого вида, названные нами мерами контрестественного свойства. Меры эти, конечно, хороши, но не всегда действительны; а главное, требуют весьма предупредительной и своевременной заботливости пчеловода. Более решительными мерами и более надежными считаются меры второго вида, названные нами мерами насильственными, к рассмотрению каковых сейчас и приступим. К мерам последнего вида относится: ограничение червления посредством применения отгораживающей матку решетки и подрезание крылышек матки.

Ограничение червления производится, как советует проф. Цесельский, за 10–15 дней до начала главного взятка, т. е., в то время, когда матка вошла в наивысший фазис червления, но пчелы еще не сделали приготовлений к ройбе (не заложили маточников и проч.). Ограничение сие производится следующим образом. Отделив 6–7 рамок, придвигаем их, предположим, к правой стороне улья и заставляем с левой стороны (в данном случае) отгораживающей решеткой, через отверстия которой могут свободно проходить рабочие пчелы, но не может пройти матка. В отделенной половине обязательно должна быть матка, в чем пчеловод должен воочию убедиться. Нужно постараться при этом, чтобы здесь было достаточно места для кладки яиц, в противном же случае, т. е., если все рамки будут сплошь занесены червой, сюда следует вставить взамен одной рамки сушь или пласт, слегка обработанной искусств. вощины. Кроме этого, в числе отделенных рамок должно быть две с совершенно зрелой, запечатанной червой; пчелки отсюда скоро выйдут и дадут простор для деятельности матки. Словом, в отделенной половине матка будет сеять с ограничением, даст семье достаточный приток свежей силы, но не даст роевого излишка и тесноты, вызывающей роение; здесь если и окажется со временем теснота, и если даже матка маточники заложит, то все равно ничего из этого не выйдет: стесненные пчелы выйдут на другую половину, а отгороженная матка, после нескольких неудачных попыток уйти с роем, вынуждена будет уничтожить заложенные ею маточники; те же свищевые маточники, которые могут быть заложены пчелами на другой половине, должны быть уничтожены пчеловодом. Ограничение червления матки посредством отгораживающей решетки применяется пчеловодами и в целях сбора наибольшего количества меда, о чем мы будем еще говорить в беседе о медосборе.

Теперь остается нам еще поговорить о типах отгораживающих решеток. В практике пчеловодства наибольшей популярностью пользуются два типа: 1) так называемая ганнемановская²³ решетка, изобретенная аббатом Колленом²⁴ и 2) решетка американская. Ганнемановская решетка представляет из себя известной величины цинковый лист с выбитыми в нем многочисленными продольными отверстиями такой величины (ширины), чтобы сквозь них могли свободно пройти рабочие пчелы, но не могла бы пройти матка. Лист этот приколачивается к деревянной рамке, точно устроенной по размеру внутреннего (поперечного) разреза данного улья, так пригнанной, чтобы между стенками, дном и ею (рамкой) не было никаких проходных отверстий и щелей. Как ни хороша ганнемановская решетка, но у нее есть существенный недостаток – пчеловоды заметили, что крылышки пчел, от частого пролезания сквозь решетку, скоро треплются и приходят в негодность; да и в самом деле, как бы ни старался мастер аккуратно загладить неровности отбитых краев проходных отверстий; но на них все равно останутся зазубрины, вполне достаточные для того, чтобы разорвать нежную, слюдовидную ткань пчелиных крылышек и привести их в полунегодность. Были попытки сделать ганнемановскую решетку из тонкого картона, но бумага коробилась в улье, отверстия растопыривались, расширялись и пропускали матку, да и пчелы разгрызали такую решетку своими крепкими челюстями.

Американская решетка, устроенная из крученых цинковых проволок, оказалась на практике более удобной и теперь она повсеместно вытесняет решетку ганнемановскую, но и американка вполне совершенным изобретением считаться не может, так как от самого незначительного нажатия, проволоки подаются в сторону, изменяют направление, и расширяются проходные отверстия. Словом, отгораживающая решетка еще ждет своего изобретателя или по крайней мере усовершенствователя, каковой, надеемся, не замедлит появиться в недалеком будущем.

Подрезание крылышек матки, собственно говоря, не ограничивает, но только лишь на некоторое время предохраняет рои от бегства. Матка с подрезанным крылышком, если и вылетит с роем, то все равно сопровождать его не сможет; она перекувыркнется в воздухе, да и упадет тут же около улья на земле. Если ее пчелы заметят, соберутся около нее на земле, в противном же случае воротятся на старика. Вот в этом втором случае и произойдет ограничение роения. Потеряв матку, но все же, хоть формально, отроившись, пчелы примиряются со своим положением, и если пчеловод не допустит вторака, то и произойдет ограничение роения и даже совершенное недопущение его, о чем мы и будем говорить ниже более подробно.

Недопущение роения практикуется пчеловодами в тех случаях, когда число пней пасеки доведено до полного комплекта и умножение их вовсе нежелательно, напротив, является лишним непосильным бременем. Вопрос о полной ликвидации роения давно интересует и даже волнует современных пчеловодов, но разрешение его иногда выливается в довольно уродливую форму. Не помню хорошо, в каком именно пчеловодном журнале появился было проект ликвидации роения; проект этот, хотя и не лишенный остроумия, но совершенно непригоден на практике. Изобретатель советует вставлять между гнездовыми рамками еще и фальшивые, зарешеченные с обеих сторон тоненькими планками, и уверяет, что семья, получившая такой гостинец, никогда не отроится. И действительно, куда ей бедняге роиться? Вы только подумайте, сколько у нее потребуется мухи, чтобы заполнить фальшивые рамки, а заполнить их обязательно нужно, иначе остудится гнездо, и замрет черва. Роя, правда, не будет, но вот беда: не будет и меду, ибо некому будет за ним ходить в поле. Есть и другие способы не допустить роя, но мы, пройдя мимо них, остановимся на способе, практикуемом нашим пчеловым батьком В. Ф. Ващенко.

Способ не допустить роя посредством искусственной отройки готового к ройбе старика в его же собственном улье опубликован в печати и теперь уже практикуется пчеловодами в довольно большом масштабе. Мне лично В. Ф. поведал о своем приеме давно уже, и я не без успеха испытывал его на практике многократно и даже варьировал его на разные лады, о чем и поведаю читателю в своих беседах.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Настоящее время можно охарактеризовать словами – всесторонняя мобилизация. Война заставила всех русских людей не только говорить, но и думать и даже делать, – а если русские люди решились на такую мобилизацию, то, очевидно, гром грянул. И слава Богу! Народный труд, сопровождающий народное патриотическое одушевление – несомненный залог победы нашей над врагом нашей родины.

Но и самая победа над врагом оставит внутри страны миллионы беспризорных сирот… и калек. Эти толпы сирот, и безногие, и безрукие калеки… и сейчас встречаются почти в каждой деревне, а в ближайшем будущем их число увеличится до огромной величины.

Помощь этим жертвам войны настоятельно необходима; благотворительность ныне должна быть усилена до крайних пределов, чтобы облегчить участь всех несчастных, чья жизнь исковеркана войной.

Кто же в состоянии помочь им? Ни государство, ни даже земство не в силах сделать многое, потому что, надвигающаяся нужда слишком велика, слишком разновидна.

Для сирот нужны приюты, ясли, школы, общежития; для калек необходимы дома трудолюбия, ремесленные школы, мастерские и пр., и пр.

Все это сделал бы православный приход, всякие возможности и виды несчастий семейных и личных могла бы предусмотреть, и всем во всякой беде могла бы помочь только такая близкая к народу организация, как церковно-приходская община, если бы она получила хоть какую-нибудь возможность к нормальному существованию и развитию.

Тогда во всей силе и красоте проявила бы себя церковная благотворительность…

А ныне, что представляет церковная благотворительность? Да ведь это же ныне – звук пустой…

Сборы в церкви на всевозможные общества – это для нас привычно и понятно. Совершенно так же понятны нам благотворительные спектакли, сборы белых и красных незабудок, ромашек и еще каких-то цветков, но церковная благотворительность… Это что-то вовсе незнакомое, непривычное и непонятное.

Да из каких же средств церковная благотворительность может развиться?

Я в печати уже кажется в 1001-й раз говорю, что в храмах наших буквально нет ни одной свободной копейки, кроме средств со специальным назначением; приходских денег нет, потому что нет и самих приходов, как живых организаций. Наша благотворительность – ныне вся внецерковная; правда, иногда благотворение совершается в храмах, но это – только благотворительные сборы по распоражению начальства, а не проявление церковной жизни. Правда, сейчас, по распоряжению того же начальства, основаны церковно-попечительные советы, но их деятельность вполне ничтожна, как ничтожны и их средства; а эти средства едва ли и могут быть большими, потому что совершенно случайны, да и собираются большей частью натурой: хлебом, дровами, капустой и т. п. Никто не спорит: сердце русского человека преисполнено любовью и милосердием, и сейчас обильной рекой льются по зову духовенства пожертвования деньгами и вещами, но все это – добрые дела добрых людей, ничего общего не имеющие с организацией церковно-приходской жизни. Пожертвования льются теперь везде и отовсюду; и благотворительные театральные представления дают полные сборы, и русские, и мусульмане, и даже евреи сейчас всемерно желают проявить свою благотворительность и гордятся своими подвигами благотворения. Сейчас читаю в газетах о пожертвованиях бурят…

Но далее идет существенная разница между этими благотворителями: у мусульман имеются крепкие религиозно-бытовые организации, имеются свои средства, которыми эти организации располагают. О евреях и говорить нечего: они представляют ничем несокрушимую семью, основанную на взаимопомощи. Даже язычники имеют свои собственные организации, приучающие их к самодеятельности.

И у нас, среди христиан православных, нужно основать, создать такие организации, такие семьи, вернее – нужно христиан православных объединить свободной и святой самодеятельностью, т. е., церковной жизнью, которую должен взять гражданский закон под свое покровительство.

Проще говоря, нужно создать церковные приходы и непременно дать им права юридического лица. Это настоятельно необходимо! И нужно это сделать немедленно, чтобы не пропустить народного одушевления. Сейчас темные силы нашей деревни, – а они существуют везде, – эти силы притаились, как бы сконфузились в сознании своего нравственного падения. Сейчас свет трезвости, свет патриотического народного одушевления великолепно сияет над нашей родиной. Этот прекрасный момент нельзя упускать! Сие время благоприятно для того, чтобы лучшие элементы прихода сорганизовать, дать приходу гражданские права, дать средства к жизни... Это будет могучая всенародная организация доброй воли, мысли, святых чувств и народных сбережений. Тогда разовьется и здоровая постоянная народная благотворительность, а не случайные, бессистемные пожертвования при сборах по приказанию начальства. Это будет крепчайшая мобилизация народного одушевления, прикрепленная к великому делу народной любви. Верующие христиане Государственной Думы должны создать немедленно этот приход, а церковные власти должны дать ему дух жизни ...

Но неужели же и теперь будем по-прежнему ожидать какого-то «более благоприятного времени» и под этим предлогом упускать самые драгоценные минуты в жизни церковной?

Вопрос о приходе – это вопрос самого существования церковной жизни: или она будет налаживаться и развиваться (хотя бы с препятствиями), или окончательно погибнет и всякое о ней представление, если пропустим нынешнее время.

Нужно же и нам, сынам св. Церкви, сорганизоваться около Церкви и только во имя Церкви! Неужели на это мы не способны? Конечно, это возможно; а тогда и вся благотворительность будет в Церкви, будет совершаться в любви церковной. Это будет истинная мобилизация благотворительности! (Совр. Лет.)

Андрей, епископ Уфимский

Людская совесть была с самого начала мировой войны глубоко смущена великой нравственной трагедией человечества. Смущена не только ужасным кровопролитием, взаимным истреблением людьми друг друга, а и той нравственной низостью, какую проявило германское племя, казалось бы, избалованное историей. Забвение требований гуманности, невиданное презрение к международному праву, бесстыдное провозглашение, что право – сила: все это вооружило против германцев общественное мнение всего света.

Но совесть человечества теперь смущается еще больше той явной неблагодарностью, какую обнаруживает болгарский народ к своей освободительнице России. Злоба политического дня – выступление Болгарии – событие не только политического, но и морального значения. В политике давно было ясно, что болгары ведут какую-то тайную закулисную игру, перешептываясь с Германией и Турцией, и любезно снабжая военными материалами, сражающихся с нами турок. Игра была недостойная; но ее все сваливали на руководителей болгарской политики, якобы расходящихся с страной. Тут, конечно, нашей дипломатии приходилось каяться в старых прегрешениях: зачем посадили в освобожденной Болгарии немца? Не странно ли, в самом деле, что Россия проливала русскую кровь для того, чтобы доставить лишний трон одному из бесчисленных немецких князей. То было в своем роде новое призвание варягов, только уже не в IХ веке, а в ХIХ: на 1000 лет позже и во столько же раз противоестественнее. Тем не менее, при таком оправдании, оставалось утешение, что дальше двойной игры болгарская политика не пойдет. Сорвать, где можно, – девиз торгашеский, но не преступный. Пока Болгария торговалась, это было еще терпимо. Но когда маска оказалась сброшена, и торг кончился продажей немцам, совесть народов не может смотреть спокойно. Обнажая меч против Сербии, истекающей кровью в неравной борьбе с историческим врагом славянства, борьбе, общей с борьбой России, Болгария решительно разрывает нити, связывавшие ее с русским народом. Совершенно очевидно, что нет разницы, будет ли Болгария воевать прямо с нами или с сербами. Союзные народы представляют одно, и каждый новый удар против одного есть удар против всех. Начав войну с Сербией, Болгария будет вести ее со всеми союзниками и присоединится к германскому миру. Может ли быть большее отступничество от славянского дела и освободительницы России? Недавние рабы турок теперь дружески протягивают руку прежним властителям, чтобы вместе ударить на тех, кто их освобождал от рабства. Маленький народец, всем обязанный могучему русскому орлу, хочет вонзить клюв в его крылья. Помнят ли болгары, чем они были полвека тому назад? Вассалы полумесяца, полудикие пастухи, они каждую минуту дрожали за свою жизнь, честь, веру. В турецком плену они были хуже, чем мертвы; и их вызвала к жизни лишь кровь русского воина. За каждого болгарина, в лице его предка, принесена кровавая русская жертва. Мы знаем, что и закоренелые злодеи не забывают благодеяния. Рука убийцы редко поднималась против благодетеля. Звери, и те помнят добро: кто не знает рассказов о благодарности животных. А болгарский народ, очевидно, забыл русское добро. Пожалуй, скажут, опять виноваты единичные люди, хотя бы, посаженные нами агенты Германии в Болгарии? Но когда дело идет о войне, сваливать вину на отдельных политиков уже наивно. Заставить воевать народ, когда он не хочет, очень трудно, и внутренняя политическая организация Болгарии не такова, чтобы в ней возможно было такое насилие. Если Болгария поднимает меч, то только опираясь на сочувствие большинства ответственных элементов страны. Сколь бы ни была значительна оппозиция, значит, она все-таки в меньшинстве. А в таком случае, роковой шаг ложится на ответственность болгарского народа. Болгары хотят, кажется, всему миру доказать, до чего может дойти человеческая неблагодарность, как может потемнеть совесть народа. «И ты Брут!?» – вот что может лишь ответить славянская Россия на жест, изменившего славянству балканского королевства.

Измена эта наносит тяжелый удар вообще вере в человечество. С начала нынешней войны на знамени антигерманской коалиции было написано: «за право и справедливость». Эти ценности придавали высокий смысл самой борьбе. Но спрашивается, можно ли такие человеческие ценности класть в основу международных отношений? Если некоторым народам оказываются чужды самые элементарные человеческие чувства, если у них исчезает совесть, то как построить сожительство с ними на основах совести? Русское славянство всегда было идеалистичным. Мы всегда верили людям, слишком верили, и охотно проливали кровь за идеальные принципы. Сколько миллионов жизней русских унесла вековая борьба за свободу единоверных нам балканских народцев. Все эти маленькие государства, подподнявшие сейчас тон и разыгрывающие важную роль пред великими державами – дело рук наших. Не так давно не было на карте Европы ни Греции, ни Сербии, ни Болгарии, ни Румынии, а была лишь могущественная оттоманская империя. Русский лишь меч, удар за ударом, разрушал могущество оттоманов и откалывал кусочки от турецкого тела. Кто знает, может быть, не было бы теперь совсем греков, как нации, если бы Россия не спасла их в свое время от турецкой резни и не поддержала мощной рукой их порыв к освобождению. Сербы и болгары по-прежнему бы стонали под игом мусульман и объединялись бы одним ярмом, если бы им не пришли на выручку русские крестоносцы. Румыны не только не мечтали бы о великой Румынии, а и о малой, если бы их не покрывало в свое время русское оружие. Теперь все они говорят о национальных идеалах, жизненных интересах, и бесцеремонно торгуются с Россией и ее союзниками, позабыв, что самую возможность говорить об этом они получили через Россию. Один сербский народ из всех балканских народов сохранил чувство истинной признательности к своей освободительнице. Так история вознаграждает нас за наш славянский идеализм. Да и центральная Европа: не она ли обязана своим расцветом тому же русскому идеализму? Ведь сто лет тому назад мы спасали ее от наполеоновского деспотизма и благородно не требовали компенсаций. Теперь немцы сами дают нам «компенсацию»… Не следует ли отсюда, что идеальные принципы вообще не уместны в международных отношениях? Не должна ли политика народов руководиться лишь принципом homo homini lupus est? Не практичнее ли немецкий девиз: право – сила, и сильнейшему принадлежит мир?

Таков вопрос, который выдвигают пред человечеством сами маленькие народы, сами слабые, все национальное бытие которых зависит от сил совести в человечестве. В этом гибельном самоотрицании проявляется вся глубина ослепления народцев, торгующих собой. В самом деле, они только и держатся на карте Европы тем, что у сильных народов сохранилась совесть и вера в человечество. Не будет этого сдерживающего начала, что сталось бы с маленькими государствами? Их давно разделили бы между собой соседи. Говорят, слабые государства держатся взаимным соперничеством больших. Отчасти это правда, но поверьте, соперники бы сумели как-нибудь поделить добычу, если бы только их не сдерживало некоторое нравственное начало, живое, по крайней мере, в какой-нибудь одной стороне. Нынешняя война тому доказательство. Если бы Россия не была неизменно верна своему славянскому идеализму, что мешало бы ей столковаться с германскими хищниками? Последние, наверно, согласились бы поделиться чужим добром за счет слабых маленьких государств лишь бы урвать свое. Да немецкая дипломатия и прибегала неоднократно к этому приему, она уже не раз предлагала подобный дележ то той, то другой враждебной державе, нимало не стесняясь интересами слабых народов. Тем безумнее поведение последних, когда они сами роют себе яму, колебля единственную опору своего существования – принцип человеческой справедливости. Раз слабые сами отрицают начала человечности, забывая величайшие благодеяния, то гибель их неизбежна. Рано или поздно их поглотят сильные соседи, и напрасно будут они тогда говорить о справедливости: они сами произнесут себе смертный приговор. Не может быть сомнения, например, что Болгария сама просится в немецкую глотку. Прежние вассалы турок хотят быть вассалами немцев. И если победят немецкие империи, то они ни на минуту не задумаются шагнуть в Малую Азию по болгарским костям. А если победит антигерманская коалиция, то может ли она остаться равнодушной к неблагодарности балканского народа, поднявшего руку против своего благодетеля?

В истории человеческих заблуждений и нравственных падений редко бывают столь трагические, как измена болгар славянскому знамени. Последствия этой измены могут быть гораздо шире ее прямого политического значения и повести к перестройке самых международных отношений. Дай Бог, чтобы совесть человечества выдержала это тяжелое испытание и не потеряла веру в правду на земле. Сильным, пожалуй, такая потеря не страшна и даже выгодна для их эгоистических интересов. Но для слабых она смертельна, и если бы история возложила на Болгарию ответственность за нее, то болгарскому народу вовек не искупить вины своей пред меньшей братией человечества. Во имя старых симпатий, единства веры и славянского братства русскому обществу остается только сказать болгарам, искупленным русской кровью: остановитесь, пока не поздно. Не для нас. Русскому орлу не страшен укус коршуна, а для вас, и для вечной правды человеческой, поругание которой не может простить история (Ц. Вестн.).

Как ни велико ослепление Германии, увлеченной кровавым азартом войны, опьяненной видимыми успехами на поле брани, издавна и систематически опутываемой тенетами милитаризма, и воинствующего империализма прусских юнкеров и аграриев, однако, среди ее сынов есть люди, сохранившие ум, не отуманенный никакими иллюзиями и лживыми призраками, умеющие быть трезвыми и отдавать себе ясный отчет, во всем происходящем в дни всеобщего, почти стихийного ослепления немецкого фатерланда. Нынешним летом появилась за границей книга, заставившая много говорить о себе. Носит она французское заглавие «J’Accuse!», заимствованное у известного выступления Эмиля Золя в деле Дрейфуса, издана в Лозанне, в Швейцарии, но написана по-немецки, и анонимный автор ее – немец. Книга действительно достойна самого глубокого внимания. Мы знакомим с нею наших читателей по выдержкам, приведенным в «Русских Ведомостях» (№ 152).

Вся книга от начала до конца исполнена гнева и скорби, – пламенного гнева на правящую и юнкерскую Германию, которая «издавна готовила наступательную завоевательную войну, но обманно выдала ее и своему народу, и всему миру за войну оборонительную и этой ложью обрушила на человечество величайшие, еще неслыханные несчастия, нанесла незалечимые в продолжение многих поколений раны»; – и глубокой, близкой к отчаянию скорби о Германии народной, в которой «одним ударом уничтожены результаты усердной, напряженной культурной работы целого полувека», которая в этой войне, как бы ни складывались временно ее перипетии, – обреченная и которая, «если будет продолжать как сейчас побеждать, придет через такие победы к смерти – wenn Deutschland noch weiter «siegt», wie bisher, so wird es sich zu Tode siegen…» Таков общий характер и основной смысл этой знаменательной книги.

Что это? Книга изменника и предателя своей родины, играющего в руку ее соединившимся врагам? Анонимный автор, написавший в эпиграфе первой главы, что «la verité est en marche», не скрывает от себя, что именно так расценят его сейчас в ослепшей от завоевательного азарта Германии, что громадное большинство немецких читателей обрушит на него негодование и проклятия. И даже те среди них, которые согласятся, что он выступил в своей книге со словом непререкаемой правды, сочтут, что эта правда, при всей ее неопровержимости, – не ко времени, следовало ее хранить про себя, не придавая ей огласки, пока раскатываются громы войны: так диктует повелительно патриотизм… Но совесть написавшего «J’Accuse!» спокойна и не терзается никаким укором. Он знает иной, высший, просветленный патриотизм, не одурманенный удушливыми газами войны, и этому высшему патриотизму служит. Та правда, которую он громко и без утайки высказал, сколько она ни горька для Германии, спасительна прежде всего для самой же Германии. Именно патриотизм, но истинный, не извращенный азартом, не взбаламученный ложью, требовал предостеречь, остановить, пока еще не поздно. Книгу великого и грозного предостережения написал автор. Преступлением перед родиной, которая у края гибели и готова туда сорваться, было бы не сделать этого предостережения, промолчать на том основании, что эта правда – на пользу врагам Германии. «Большие дети, – воскликнул автор, – вы плотно закрываете глаза, чтобы не видеть опасности. Да враги давно знают ее, эту правду. Нет человека на земле, который бы не знал. Она – секрет полишинеля». И только Германия не хочет взглянуть ей прямо в лицо. «Или вы думаете, – говорит автор, дописывая последнюю страницу своего предостережения, – что солнце не взойдет, потому что мы замуровали у себя окна? Или вы думаете, что дневное светило не будет лить своего света потому только, что вашим глазам летучей мыши нестерпимо его сияние? Нет, будьте уверены, – всему наперекор правда проникнет в ваши наглухо запертые дома. Так распахните же двери и впустите ее. Так вы по крайней мере спасете свой дом. Но если вы не слышите, не хотите слышать, – развалится дом ваш и похоронит вас под развалинами! Чтобы не допустить этого, написал я свою книгу, книгу просветления для германского народа. История, которая взвешивает на своих точных весах вину и правоту, она, я в том непоколебимо убежден, подтвердит тот приговор, который я, немец, в скорби и стыде был вынужден произнести немцам». «Чиста моя совесть и крепко мое сознание, что совершил я дело благое и заслужил благодарность моей родины». Такими словами заканчивается «J’Accuse!».

На ком вина и ответственность за разразившуюся катастрофу? Кто ее хотел, и кто готовил? Это, конечно, коренной вопрос всего исследования, производимого в «J’Accuse» с большим вниманием и обстоятельностью, уживающимися тут с такой же большой страстностью. Это – кардинальный пункт обвинительного акта. У прокурора Германии нет тут и тени каких-либо колебаний, не остается в нем места ни для каких сомнений. Обличения летят, как стрелы из туго натянутого лука. «Эту войну давно проектировали и подготовляли Германия и Австро-Венгрия, подготовляли и в военном, и в политическом отношении». Больше того, так же «давно было решено тут придать этой войне в глазах немецкого народа видимость войны освободительной», потому что, готовившие войну хорошо понимали: вне такого грима нет шансов поднять нужное народное воодушевление. «Подлинной же целью войны было – добиться гегемонии над материком Европы, а в дальнейшем отнять у Англии ее положение мировой державы и, по принципу «ôte toi qui je m’y mette», – занять ее место. Таковы основные утверждения автора. И доказательства тому, что он в своих категорических утверждениях прав, что все это именно так, – даны в изобилии и в несокрушимой убедительности прежде всего самими же немцами в их военной и политической литературе, в книгах Бернгарди, Фробениуса («Роковые часы Германской империи»), Трейчке. С анализа этой литературы и начинает автор в главе «История преступления». Анализ приводит автора к твердому выводу: Германия абсолютно не рассчитывала на то, чтобы державы тройственного согласия начали против нее наступательную войну, хотя немало на эту тему говорила. Но она желала непременно мировой войны, и «единственным путем прийти к ней, а через нее – к мировому владычеству, признавалось: Германия должна выступить в роли agen-provocateur и так смешать карты, чтобы другие были вынуждены начать войну». Такова была сокровенная, но все-таки ясно различаемая сквозь все разговоры о грозящей Германии опасности идея. Если совлечь все оболочки красноречия и лжи, оголится до полной очевидности, что «эта война возникла из идей чисто империалистического характера и что она – завоевательная война с чисто империалистическими целями», – война за пресловутое «место под солнцем», которого у Германии никто не оспаривал и не собирался отнимать.

Автор «J’Accuse!» уделяет много внимания этому последнему вопросу, – о мнимых поползновениях других держав, о мнимых покушениях, только сочиненных империалистической фантазией или империалистической недобросовестностью, что-то у Германии отнять из принадлежащего ей по праву. И каждый шаг исследования приводит автора все к тому же выводу, – ниоткуда, ни с какой стороны ничто не грозило ни развитию свободных сил Германии, ни ее культуре, – ни со стороны Англии, ни со стороны Франции и России. То же и относительно германской союзницы, Австро-Венгрии. И в то же время с ясностью обозначается, что эта последняя, еще за год до того, как разразилась война, имела самое твердое намерение ввязаться в военный конфликт с Сербией, причем не очень заботилась о сколько-нибудь серьезном поводе к тому.

В следующей главе, самой обширной, дается обстоятельный разбор дипломатической истории тех десяти дней, что предшествовали катастрофе. Главным материалом служат автору «цветные» книги, – германская Белая, в несколько раз более бедная документами, чем соответственные книги держав согласия, английская Голубая, русская Оранжевая, французская Желтая, бельгийская Серая и, наконец, так сильно запоздавшая австрийская Красная книга, которая была опубликована тогда, когда война перевалила уже во второе свое полугодие, и которая, и тем, что она говорила, еще больше – тем, о чем умалчивала, вполне подтвердила выводы, какие были сделаны из остальной литературы цветных книг. Для каждого из втянутых в великий конфликт государств, «J’Accuse!» составляет, по выражению автора, счет дебета и кредита, и для каждого выводит сальдо, определяющее меру вины и невиновности в происшедшем. Дипломатическая бухгалтерия ведется автором с большим мастерством и отчетливостью, и, хотя материалы дипломатических книг (кроме разве австрийской) уже хорошо знакомы, не раз анализировались, – эта часть книги представляет крупный интерес. Конечный итог формулируется в «J’Accuse!» словами президента Французской республики: «L’Empire d’Allemagne supporte devant l’histoire l’écrasante responsabilité!». Так думает, так убежден весь немецкий мир. «Но и у немецкого народа, который, пока обманутый и ослепленный, терпеливо сносит невыразимые ужасы этой войны, и у него, – заканчивает автор эту часть своей книги, – когда-нибудь прозреют глаза». Тогда он через окопы и траншеи протянет руку другим народам, поняв, что не они, но исключительно Германия и Австро-Венгрия виноваты в этих ужасах, что они, и только они, сознательно и намеренно привели к европейской войне.

Германия затеяла дело преступное, совершила великое преступление перед историей, перед человечеством, перед самой Германией. Но она затеяла и дело неосуществимое. «Наша (т. е. германская) цель так же недостижима, как преступны наши средства ее достигнуть». Этому тезису посвящены заключительные главы «J’Accuse!». Автор, непоколебимо уверенный, что Германия виновата в войне, столь же непоколебимо уверен и в том, что она в этой войне не будет победительницей. О победе австро-германцев, – повторяет он во многих местах книги, – не может теперь быть и речи, каким бы победным характером или победной видимостью ни были отмечены отдельные перипетии мирового военного состязания. Предположим, что Германия и ее союзница будут достигать еще больших успехов, чем те, какие ими были до сих пор достигнуты, – залога победы, даже шанса победы в этом нет. Больше того, каждый отдельный победный шаг, он только новый шаг к конечному поражению. Чем более затягивается война, тем катастрофичнее для Германии и Австро-Венгрии ее финал. За это одинаково говорят соображения военные, политические, экономические, финансовые. Автор разбирает все их. И если сейчас еще мыслим почетный мир, искренним стремлением к которому Германия могла бы искупить, хотя часть, лежащего на ней великого греха, то позднее и эта возможность исчезнет, условия мира будут для Германии все более неблагоприятными, а исход войны все более катастрофичным, уничтожающим. Пусть же Германия поймет это, наконец, и спешит вступить на единственный путь своего спасения.

Автор разбирает, что должен принести этот мир для внутренней жизни Германии: он должен быть «концом империализма и сангвинизма, должен решительно разорвать с политикой завоевания и крови».

«Правда долго ждала, – восклицает автор в одном из патетических мест «J’Accuse!», – пора ее впустить к себе и дать ей почетное место. Горе вам, если вы этого не сделаете, будете еще мешкать в своей слепоте или нежелании видеть, потому что говорю я вам: Wenn Deutschland noch weiter «siegt», wie bisher, so wird es sich zum Tode siegen». (Ц. Вестн.).

Религия – частное дело.

Говорят, религия – частное дело.

Ответ. Религия не только частное дело, но и общественное. Религия частное дело, т. е., каждый должен по мере сил и знаний служить Богу, и каждый должен после смерти частным образом, т. е., отдельно, явиться пред судом Божиим.

Но религия также общественное дело, ибо

1) каждый, в силу закона природы, обязан почитать Бога не только втайне, но и открыто, обязан уважать святость присяги, повиноваться законам ради совести, значит, и ради Бога, и исполнять другие религиозные требования также открыто, например, посещать богослужения, причащаться и т. д.

2) Не только каждый человек отдельно, но и все общество обязано законом природы служить Богу и вести религиозный, т. е., угодный Богу образ жизни.

Семья должна покоиться на религиозной основе, на браке. И все отношения в семье между мужем и женой, родителями и детьми должны быть определяемы и регулируемы согласно религиозным принципам.

Общественная и государственная жизнь имеет солидный фундамент лишь в религии: justitia est fundamentum regnorum.²⁶ Истинная справедливость без религии немыслима, как вообще всякая нравственность без религии.

Все явления общественной жизни в политике и правлении, в искусстве и науке, в печати и литературе, в торговле и промышленности, в школе и в деле воспитания, в народном хозяйстве и социальных вопросах – все они должны покоиться на религии и вдохновляться и регулироваться религиозным духом.

Без религиозного и христианского духа вырастает грубая анархия, угрожает нигилизм своими бомбами и адскими машинами, и подкапывает все основы порядка и народного благоденствия. Без религии искусство погружается в грязь, наука – в мрак, социальный мир – в рабство и варварство язычества.

Церковь, наконец, хотя не от мира сего, но все-таки в мире сем, а именно, общественное учреждение, основанное Богом, видимое общество, обладающее, для достижения своих высоких целей, полным правом на необходимые для этого земные средства, ибо так говорит Господь Иисус Христос, Источник всякого права: «Мне дана вся власть на небесах и на земле. Поэтому, идите по всему миру и учите все народы» и т. д.

Религия – дело чувства.

Религия – дело чувства и поэтому хороша для юношества и женщин. Нам, мужчинам, нужен ясный ум и твердая воля. Нам некогда заниматься сентиментальностями.

Ответ. Благородный мужчина! С твоим ясным умом и с твоей твердой волей ты, как бы нарочно, создан для религии: убежденность в религиозных истинах и исполнение религиозных обязанностей составляют как раз сущность религии, тогда как чувства являются несущественными. Сентиментальные, неразумные чувства даже вредны.

Религия – денежное дело.

Священники должны так проповедовать. Это их профессия. Им платят за это. Но правда ли то, что они говорят?

Ответ. Учитель математики должен так учить. За это он получает содержание. Разве поэтому математика подлежит сомнению?

Конечно, священники должны так учить. Однако не потому, что деньги, а потому, что истина принуждает их к этому. Ведь они проповедовали так даже тогда, когда принимали не деньги, а венец мученичества.

Религия хороша лишь для народа.

Народу, т. е., простым людям без образования, религия необходима: иначе нельзя будет держать их в повиновении. Образованные же люди не нуждаются в ней, чтобы жить, как подобает.

Ответ. Религия либо истинна, либо не истинна. Если она истинна, то она истинна также для образованных. Если же она не истинна, то позорно стараться держать народ в повиновении при помощи обмана и лжи, ибо этим мы признали бы, что благая цель оправдывает дурные средства.

Религия и наука.

Религия и вера противоречат современной науке.

Ответ. Согласно Бэкону, это плохой признак для так называемой науки, ибо – так говорит этот ученый, поверхностное знание, быть может, удаляет от Бога, но основательное знание опять приводит к Богу.

Когда спросили знаменитого естествоиспытателя Пастера, как он, будучи человеком науки, может быть убежденным христианином, то он ответил: «Именно потому, что я основательно изучил свою науку, я обладаю верой бретонского крестьянина. И если бы я мог еще больше изучать ее, то я обладал бы также верой бретонской крестьянки».

После Парижской всемирной выставки в 1867 г. один ученый писал своему другу: «Знаете ли, кто во время торжественного заседания жюри больше всех был награжден аплодисментами? – Это был Секки, один из величайших астрономов.

Нет! Истинные ученые смиренны и преклоняются пред величием Бога».

Успехи современной науки изумительны. Но ими мы всецело обязаны тому, что Творец неба и земли одарил человека способностью и стремлением все глубже проникать в тайны творения и все больше познавать силы и законы природы, на благо всего человечества.

Итак, наука приводит нас к первоисточнику всех вещей, к всемогущему Творцу, и со смиренной благодарностью мы должны преклоняться перед Ним.

Религия – мираж.

Религия только прекрасный идеал, великолепный мираж. Я же человек практической складки. Я придерживаюсь положительного и без зависти смотрю, как другие восхищаются миражами.

Ответ. Как будто бы религия не нечто положительное! Как будто бы Бог – не реальность, Христос – не действительность, христианская церковь – мираж! Разве вы никогда еще не слыхали весьма положительных, вытекающих из разума доказательств существования Бога, божественности Христа и основанной Им Церкви? На этих трех истинах, вытекающих из доводов разума, покоится мост, ведущий нас в столь же реально истинный, как и идеально прекрасный мир веры. Защищать эти три истины доводами разума – вот задача науки, называемой апологетикой.

Бога нельзя найти.

Благодаря громадным успехам современной науки, люди исследовали всю природу и не нашли в ней Бога. Нет Бога!

Ответ. С величайшим старанием и с самой тщательной заботливостью исследовал я свои карманные часы и не нашел в них часовых дел мастера. И все-таки я знаю, что таковой существует, хотя я никогда его не видел.

Всемогущество бога.

Бог не все может сделать. Например, Он не может сделать четырехугольного круга.

Ответ. Это правда. Четырехугольный круг – нелепость. Нелепость сделать и нелепости требовать может глупый мальчик, но не бесконечно мудрый Бог. Господь Бог может сделать все, что только Он пожелает, что необходимо, что служит для славы Творца и для мира.

Операционный нож.

Под операционным ножом врачей находился уже не один мозг. Но души они еще никогда не находили.

Ответ. 1) Я считаю врача слишком разумным, чтобы он мог серьезно искать душу в трупе. Когда птичка улетела из клетки, лишь дурак станет еще искать ее в ней.

2) В тот день, когда операционный нож откроет душу, я стану материалистом, ибо тогда душа была бы материей.

Свобода воли.

Человек не свободен в своих действиях. Последние зависят не от него, но являются необходимым результатом, влияющих на него мотивов и обстоятельств.

Ответ. 1) В таком случае вы плохой патриот. Присягая сегодня знамени, вы завтра можете стать дезертиром и послезавтра предателем отчизны. Это ведь зависит, как вы сами говорите, не от вас, но от мотивов и обстоятельств, находящихся не в вашей власти. Хороший патриотизм! Я с своей точки зрения могу утверждать, что всегда останусь верен своему долгу, ибо это зависит от меня.

2) К чему памятники Петру Великому, Суворову и т. д.? К чему хвалебные речи! По вашему мнению они, ведь, не были свободны. Они должны были так поступать, подобно машине. Впредь мы можем поставить памятник также локомотиву, когда он будет праздновать юбилей!

3) Если у вас действительно нет свободной воли, то почему же вы, например, обдумываете – заключить или не заключить той или другой сделки? Не правда ли, потому, что вы прекрасно знаете, что это всецело зависит от вас? Почему вы упрекаете себя и чувствуете раскаяние, совершив дурной поступок? Вы ведь не могли поступить иначе, чем поступили, и не можете поручиться, что при подобных обстоятельствах впредь поступите лучше.

Если бы вы по рассеянности вместо Москвы поехали в Миргород или в какой-либо другой богоспасаемый уголок, и над вами стали бы смеяться, то вы могли бы спокойно ответить насмешникам: «Я не мог иначе, ибо я не свободен».

Законоучитель Одесской 2-й гимназии

свящ. Ал. Введенский

Насколько я припоминаю, я уже писал, что псаломщики, как чтецы церковные, и могут, и должны иметь в церкви большое значение: если псаломщик при своем чтении сам молится, то молится с ним и вся церковь. Если же псаломщик представляет из себя только трубу, чрез которую проходит слово Божие, не оставляя на ней никакого следа, то и на слушателях такого псаломщика очень часто от него остается только дурной след. Но если таков псаломщик в приходе, то почти всегда таков же и его руководитель, сам приходский пастырь. У хорошего настоятеля и дурной псаломщик исправляется, а у дурного и хороший портится – это очень естественно. Однако и те, и другие настоятели (и хорошие, и не очень хорошие) ограничивают обязанности псаломщика только церковным чтением и пением, и канцелярской работой, ведением переписки и церковных книг.

Это ограничение обязанностей псаломщика очень странно. Мы все, служители Церкви, знаем то поучение, которое дает архиерей вновь посвященному в стихарь псаломщику. Архиерей говорит ему поучение из чина посвящения: «Чадо, первый степень священства чтеца есть. Подобает убо тебе на всякий день божественная писания прочитывати, да слушащии, зряще тя, пользу приимут и тебе самому вящший степень притвориши, никакоже постыждая о тебе избрание. Целомудренно, и свято, и праведно жительствуя, и человеколюбца Бога милостива возъимаши и вящшаго сподобишися служения во Христе Иисусе, Господе нашем». В этом поучении нет добавления, что посвящаемый может читать Божественное Писание только в храме. Такого ограничения нет! Он должен после посвящения везде и ежедневно читать свящ. Писание для всех, кто его пожелает слушать, чтобы и им принести пользу, и самому не переставать учиться. Между тем, эта миссионерская, чисто апостольская обязанность псаломщика как-то вовсе отпала теперь от него; даже странно было бы видеть и слышать теперь проповедника-псаломщика, когда сами пастыри разучились проповедовать и не считают проповедь главнейшей своей обязанностью…

Однако ныне не те времена, когда служители Церкви могли сидеть без дела и без строгого исполнения своих обязанностей. Поэтому пастыри-священники должны неопустительно заниматься проповедью, живым словом научения, и псаломщики должны попытаться исполнить то, что исполнять они призваны самым вступлением в клир, и к чему они приглашаются самым обрядом посвящения в стихарь.

Поэтому прошу оо. благочинных и оо. настоятелей приходских храмов поощрить своих псаломщиков к чтению проповедей лучших наших проповедников, а особенно святоотеческих, и за богослужением, и вне богослужения. Особенно приятно было бы слышать о посещениях псаломщиками в праздники тех прихожан, которые, живя в десяти-пятнадцати верстах от своего храма, не могут его посещать. Я готов таким ревностным псаломщикам оказывать всякую помощь и уверен, что из них с течением времени могут воспитаться на чтении святоотеческих писаний прекрасные пастыри.

Одного такого ревностного сына Церкви, преданного своему служению псаломщика, я из Казанской епархии взял в Уфимскую, и он у меня, будучи приходским священником, прекрасно делает свое пастырское дело, а мне остается только сожалеть, что таких псаломщиков еще я не знаю.

Но будем надеяться, что они будут; будем молиться, чтобы все служители Церкви твердо определили и сознали свои обязанности пред Церковью и не поленились их исполнять (Уфим. Е. Вед.).

Епископ Андрей

Способ В.Ф. Ващенко, применяемый в улье его конструкции (см. У. 4 рис. А).

Если помнит читатель, первый улей Ващенко, усовершенствованный самим же конструктором, имеет два летка – по одному на переднем и заднем фасадах – имеет он также и перегораживающую доску с металлической сеткой и втулкой. Как только пришла пора произвести диверсию искусственной отройки старика в его же собственном улье, а приходит она, когда старик сделал приготовления к ройбе, пчеловод выбирает 3–4 слабо зачервленные рамки, придвигает их вплотную к левой боковой стороне, расположенной против летка, и наглухо заставляет (отделяет) от прочих рамок перегораживающей доской, причем наблюдает, чтобы старуха матка обязательно попала в отгороженное отделение, которое мы для удобства назовем первым отделением; все же остальные рамки второго отделения пчеловод вплотную придвигает к правой боковой стороне улья и заставляет их с левой стороны обыкновенной доской. Если между первым и вторым отделением окажется пустое незаполненное пространство, то это даже лучше. Разумеется, что все маточники первого отделения, если бы таковые оказались здесь заложенными, уничтожаются; уничтожаются также и маточники второго отделения, за исключением одного хорошего.

Произведя такую перестановку в гнезде старика, пчеловод закрывает улей, поднимает и поворачивает его на одном и том же месте так, чтобы передний и задний фасады обменялись местами, т. е., чтобы передний очутился назади, а задний спереди. Летки в обоих фасадах должны быть открыты.

Что же получится вследствие такой пертурбации? Какие произойдут наружные и внутренние перемены? Наружный вид улья по-видимому не изменится, так как передний и задний фасад один от другого ничем не отличается. Во внутреннем же строе семьи произойдут большие перемены, а именно: первое отделение, расположенное прежде с левой стороны с летком наперед, теперь очутился на правой стороне – с летком назад: второе же отделение, наоборот, после поворота улья, займет место первого отделения. Далее, вся летняя муха первого отделения, выйдя отсюда в поле за взятком, назад уже не воротится, но, обманутая местом и очень схожим летком, соберется во втором отделении, где и подруги, и соты, и черва, и прочее – все старые знакомые²⁸. Однолетной мухе здесь не понравится, она не найдет во втором отделении своей царицы-матки, о чем и затоскует на более или менее продолжительное время, – заленится в работе, потеряет энергию и прямой смысл существования. Такое невыгодное для пчеловода настроение пчел будет продолжаться до тех пор, пока сироты не выведут себе молодой матки, после чего они приободрятся немного, но прежнюю энергию приобретут только на седьмой день после выхода ее, т. е. в то время, когда молодая госпожа начнет готовиться к брачному вылету. Очень разумно поэтому, поступит тот пчеловод, который позаботится о сокращении невыгодного для него периода междуцарствия и дает осиротелой половине зрелый маточник, или попытается подставить им молодую неоплодотворенную матку. Плодной, хотя бы даже тоголетней²⁹ матки, по некоторым соображениям практического характера, о которых мы еще будем говорить в беседе о медосборе, давать не советуем.

Конечный результат способа Ващенко будет таков. Семья первого отделения, потеряв всю летную муху, вряд ли станет помышлять о ройбе, семья же второго отделения, воспитавшая молодую царицу, тоже роиться не станет, как потому, во-первых, что пчелы от молодой, того – летней матки вообще не роятся, так и потому, во-вторых, что даже и усилиться до роевой способности семья эта не успеет. Но чтобы было лучше, чтобы первое отделение не перекопилось излишне, а второе не ослабло чересчур, вследствие превращения свежего приплода, В. Ф. советует так поступать.

При разделе гнезда данного пня, в число рамок первого отделения следует вставить пустую рамку рабочей суши. Дней через пять-шесть, когда матка, обтерпевшись в новой обстановке, хорошо (сплошь или хоть наполовину) засеет яичками вставленную рамку, ее следует вынуть, очистить щеточкой от мухи и перенести во второе отделение, где работа по выкормке детки приходит уже к концу; в первое же отделение на место вынутой засеянной рамки следует вставить, освободившуюся от черви рамку со второго отделения; пусть ее засевает матка, а как засеет, мы ее опять перенесем во второе отделение и т. д. Таким образом, мы даем работу и молодым пчелам второго отделения, скучающим в бездействии, и матке первого отделения, стесненной в своей деятельности весьма ограниченным местом нового помещения, и цель будет достигнута. Во второе отделение с первого можно перенести еще и рамку зрелой запечатанной червы, если бы по вашему мнению ее (червы) оказалось здесь слишком много; словом, пчеловоду предоставляется полное право эксплуатации первого отделения, ибо его рабочей силой мы нисколько не заинтересованы.

Что же получится в конце концов? А вот что: во втором отделении выйдет матка, оплодотворится и начнет сеять, но пока она выйдет, пчелы накопят столько запасов, что будет их вполне достаточно, и для выкормки свежей червы, и на зиму в запас. Но если бы вдруг случился пренеприятный казус, и матка погибла во время облета или вообще куда-нибудь запроторылась, то и в этом нет особой беды… у нас ведь есть старуха в первом отделении, и хорошая старуха – рабочая и плодовитая; мы ей всегда можем воротить отнятые права и опять сделать полновластной владычицей; спесь ее уже сбита, и о ройбе помышлять она уже не станет.

Теперь предположим, что неприятного казуса не случилось, и что в обоих отделениях окажутся плодные матки, как дальше быть с ними? Вот тут пчеловод должен произвести сравнительную оценку их трудоспособности, и какая матка окажется лучшей, ту и оставить полновластной владычицей, соединив оба отделения воедино. При сравнительной оценке должно быть принято во внимание все: и возраст, и величина, и цвет, и полная беспорочность, и правильность в кладке яиц. Пчеловод, однако, должен помнить, что молодая матка в начале своей деятельности последним качеством (правильностью) не всегда может похвалиться; но вообще я бы предпочел оставить молодую. Куда же теперь девать старуху, если она очень хороша? Ее можно, во-первых, использовать для какого-нибудь искусст. роя, или, во-вторых, отделение ее сократить в нуклеус и сохранить до первого удобного случая; но обыкновенно старуха уничтожается, оба же отделения соединяются.

Соединение первого и второго отделений производится так. Убрав матку, предназначенную к уничтожению, всплошную сдвигаем оба отделения, причем вынимаем из перегораживающей доски втулку; таким образом обе семьи окажутся разгороженными между собой только одной металлической сеткой. Осиротелая семья сразу почувствует матку в соседнем отделении и будет стремиться проникнуть к ней, а воздух между тем сквозь сетку обойдется одним запахом, и индивидуальная рознь изгладится. Если же пчеловод уничтожит свищевые маточники, заложенные сиротами и тем даст почувствовать обезматоченной семье ее безнадежное сиротство, успех соединения вполне обеспечен; стоит только вынуть разгораживающую сетку, и конец делу. Пчелы, привыкшие выходить в передний леток, будут продолжать им пользоваться и в будущем, а те, что в задний вылетали, в задний и будут продолжать ходить. Такое двулетковое хождение пчел, правда, не совсем удобно для пчеловода, но тут уж ничего не поделаешь; надо мириться и с маленькими неудобствами, тем более что для пчел, для успеха их работы, это совершенно безразлично. Двухлетковое хождение окончательно ликвидируется только с перевозкой пасеки на новое место, отстоящее от первого минимум на три версты. Улей с соединенными отделениями, по перенесении на новое место устанавливается фасадом наперед, т. е. так, как стоял он первоначально, задний же леток запирается и заслоняется на некоторое время щитком; если и залетит сюда какая-нибудь пчелка, то повертевшись около щитка, начнет искать другого входа и, конечно, найдет его, но только с противоположной стороны. Через два-три дня к заднему летку уже ни одна пчелка не наведается.

Примечание. Отгороженное первое отделение можно еще перевести и в другой улей, если бы того вдруг нам захотелось. В этом случае к тому фасаду, где расположен леток первого отделения, всплошную приставляется пустой улей или нуклеус, в который затем и переносится все гнездо первого отделения. Нужно стараться при этом, чтобы леток подставленного улья пришелся против летка переселяемого отделения. Возвращающаяся с поля пчела пойдет уже в новый улей, где и расположится, как у себя дома. Приставленный улей постепенно (по ¼ арш. в один раз) передвигается в сторону на новое место и устанавливается здесь до конца сезона или до первой перевозки пасеки на новое место.

Вот мы и парализовали роение по способу В.Ф. Ващенко, отроив семью в одном и том же улье, а затем опять соединив ее воедино. Прием Ващенко, что и говорить, очень хорош, но и в нем есть «но» и весьма, к сожалению, досадное. Досадная сторона ващенковского способа заключается в следующем. Как только мы, разделив семью на два отделения, поворотим улей задом наперед, вся летная пчела соберется во втором отделении, но не найдя здесь своей госпожи, загрустит, заленится и надолго потеряет энергию к работе, это же обстоятельство весьма чувствительно ударит пчеловода по карману, да и на материальном положении разделённой семьи может неблагоприятно отразиться.

Когда я своё опасение, оправдавшееся впоследствии на практике, высказал изобретателю, В. Ф. со мной вполне согласился, но заявил при этом, что раздел семей нужно производить за дней 7–10 до главного взятка, то есть с таким расчётом, чтобы потерянная на время продуктивность летных пчёл могла своевременно восстановиться.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

В «записке» думского духовенства мое внимание обратили на себя следующие строки:

«Нынешние семинарии не умеют привить своим питомцам искренней веры и сердечной любви к Церкви. Из многих недостатков духовной школы следует прежде всего указать на неудовлетворительный подбор руководителей школ, которые по преимуществу выбираются из монашествующих лиц, в большинстве случаев молодых и малоопытных в педагогическом деле. Можно указать на сотни случаев, когда монах, почти только что сошедший со студенческой скамьи, в 25–26 лет назначается смотрителем или инспектором семинарии».

Посмотрим, насколько эти заявления соответствуют истине.

По «Всеподданнейшему отчету Обер-Прокурора за 1913 год» начальствующих и учащихся было

в семинариях:

монахов – 40

белого духовенства – 92

светских – 802;

в духовных училищах:

монахов – 20

белого духовенства – 126

светских – 1218.

Итого 60 монахов на 2218 служащих в духовно-учебных заведениях или 2,7%!

По официальному «именному списку» лиц административных к 1915 году было

ректоров семинарий:

архимандритов – 23

протоиереев – 35

инспекторов семинарий:

монахов – 7

белого духовенства – 7

светских – 45

смотрителей училищ:

монахов – 11

белого духовенства – 63

светских – 106

помощников смотрителей:

монахов – 9

белого духовенства – 27

светских – 144

Всего административных лиц в духовно-учебных заведениях:

монахов – 50

белого духовенства – 142

светских – 295

Иначе:

монахов – 10%

белого духовенства – 30%

светских – 60%

Где же преимущественное назначение в руководители школ лиц монашествующих? Где обещанные сотни 25–26-летних монахов на инспекторских и смотрительских местах?

Если подбор руководителей духовных школ неудовлетворителен, то почему в этом виноваты только монахи, если их на административных постах только 10%, а вообще на духовно-учебной службе и всего лишь 2,7%?

Но я ни на минуту не сомневаюсь, что статистически опровергаемая неправда будет неустанно повторяться и в печати, и в обществе: истина невыгодная – никому не дорога! Думское духовенство в своей «записке» подтвердило это печальное правило! (Прих. Лист.).

Архим. Иларион

Наплыв иностранцев, главным образом из южных славян, в Киевскую семинарию начался с 1846 года.

В этом году правление семинарии получило уведомление о Высочайшем дозволении 6-ти сербским уроженцам поступить в Киевскую семинарию, с тем условием, чтобы последний год учения они должны провести в г. Москве, с целью ближайшего ознакомления с русскими святынями. Прислан был и список, имевших прибыть сербов: Милой Иованович (впоследствии серб. митр. Михаил), Новик Лазаревич, Савва Сретенович, Димитрий Нешич, Константин Янкович и Иоаким Димитриевич. По прибытии в Киев, все они были помещены в семинарском общежитии. В 1847 году правление семинарии получило новое уведомление о том, что почетные болгары г. Бухареста ходатайствовали пред Св. Синодом о принятии в Киевскую семинарию на казенное содержание 12 болгарских юношей с тем, чтобы по окончании курса и по возвращении на родину одних, на место их были высылаемы другие 12 юношей до тех пор, пока народ болгарский не будет иметь собственных училищ, и что Св. Синод разрешил принять на казенное содержание в Киевскую семинарию 6 болгарских юношей. В сентябре т. г., действительно, прибыли 6 человек болгар: Георгий Милкович, Николай Евстафьев, Димитрий Кулиоглу, Стефан Петров, Феодор Стоян и Илья Христович. Кроме этих, прибыло еще 5 болгар с разрешения правительства Болгарии: Христофор Костович, Лука Капунов, Христофор Филиппов, Илья Икономович и Иван Иванович. Первые 6 были приняты на казенное содержание, а последние 5 на средства Киевского митрополита Филарета. Из них в семинарию поступил только один Иванов, а все остальные в Киевоподольское и Киевософийское училища. С этих пор в Киевскую семинарию ежегодно поступало по несколько человек не только из сербов и болгар, но и из других национальностей: в 1858 г. поступили в семинарию – иеродиакон Киевского Екатерининского греческого монастыря Порфирий Синаит и из Тифлиса грузин Димитрий Месхиев; в 1860 году – два сирийца из Дамаска – монах Нифонт Муссей и Ибрагим Маркос. Славяне приезжали из различных мест: Албании, Черногории, Герцеговины, Македонии и т. п. Из иностранцев, кроме светских, поступали в семинарию и духовные лица: в 1853 г. серб. свящ. Иоанн Иоаннович, в 1857 г. серб. свящ. Николай Попович, в 1858 г. болгарин диакон Аверкий Петрович, бывший в Видине директором училища. Общее число иностранцев, обучавшихся в Киевских духовных училищах, было от 10 человек до 20 ежегодно. Первые годы, начиная с 1846 года, иностранцы помещались в семинарском общежитии, но пользовались некоторыми преимуществами сравнительно с русскими учениками, так как на них отпускался оклад не в 34 р., как для всех вообще казеннокоштных учеников, а 60 р., поэтому им давался улучшенный стол, хлеб ежедневно белый, одежда тоже лучше, чем у русских воспитанников; иностранцам выдавались шинели, носовые платки, носки, шелковые косынки, полотенца, теплые ватные одеяла, для всех были куплены 2 бритвенные прибора, сапожные щетки, вакса, перочинные ножики. С 1857 года все эти иностранцы получали ежемесячно по одному рублю на мелочные расходы. Деньги эти выдавались из наличных семинарских сумм, а в конце года возмещались из сумм Минист. Иностран. дел.

Из иностранцев немного было таких, которые обучались на свои собственные средства; были еще, учившиеся на средства богатых одесских купцов – Палаузова и Милованова, попечителей Габровского училища, которые давали стипендии с условием, чтобы пользовавшиеся стипендиями служили по окончании учения в Габровском училище четыре года. В 1861 году поступил в семинарию серб Афанасий Рессовац, сирота, за которого обязались вносить плату его земляки, если ему не будет дано казенное содержание. Сербы просили правление семинарии удерживать в таком случае по 5 рублей в месяц из денег, отпускавшихся иностранцам на мелочные расходы.

В 1857 году Св. Синод постановил, чтобы молодые люди из южных славян обучались только в Херсонской и Киевской семинариях. В первую разрешено было принимать до 25 человек, а во вторую – до 20 человек. Воспитанники иностранцы должны были жить не в семинариях, а в особо нанятых помещениях. Главный надзор за учениками возложен был на ректоров семинарий, а ближайший – на особого воспитателя, по преимуществу из южных уроженцев. Правление семинарии после этого постановило: найти вблизи семинарии подходящую квартиру для 20 восп., приготовить все, что нужно для общежития: столы, стулья, кровати, постельное белье, столовую и кухонную посуду, нанять двух служителей, повара, и испросить на содержание воспитанников из южных славян по 100 рублей на каждого в год. В 1858 году Св. Синод отпустил на наем квартиры и устройство общежития 1999 руб. 35 коп., и на эти деньги нанята была квартира в доме Коробкиной, по Александровской улице, и приобретены были все необходимые для общежития предметы. Надзирателем для общежития был назначен наставник семинарии Розанов, имевший там и квартиру, а для заведывания хозяйством нанят был серб Иван Лазаревич за 60 руб. в год. После этого, общежитие, до своего закрытия, перемещалось два раза: в 1860 году в доме купца Борисова, по Хоревой улице, и в 1861 году в доме Вольфельда. За квартиру уплачивалось около 600 руб. ежегодно. В общежитии на первых порах поместилось 6 воспитанников иностранцев, а после, их число скоро дошло до 20 чел. В 1859 году Дух. учебн. управлен. распорядилось, чтобы Правление семинарии не принимало воспитанников из южных славян на казенное содержание без предварительных сношений с Дух. учеб. управлением.

Существование воспитанников из славян в отдельном общежитии было не хуже, чем раньше в семинарском общежитии. Духовно-учебное управление предписало Правлению семинарии доставлять сведения об иностранцах по особым ведомостям ежемесячно: именные списки, расписание завтраков, обедов, полдников и ужинов, о распределении занятий, о состоянии здоровья, о выдаче учебных пособий и вещей из одежды и т. п. Из этих отчетов видно, что питание воспитанников было достаточное и даже приспособленное к их вкусам; готовили, например, пилав, плацынду; в пост ежедневно давалась рыба, иногда икра, овощи и т. п. Одежда им не выдавалась готовая, а сами воспитанники, на полученные ими вместо одежды деньги, покупали материал, обычно во время контрактовой ярмарки, и сами заказывали портным. На лето воспитанники из славян уезжали в деревню Мышаловку и там устраивались на дачах. В это время им выдавалось деньгами по 6 руб. в месяц. Некоторые, впрочем, устраивались на лето по окрестным киевским монастырям и изредка ездили на родину.

Относительно учебных занятий славяне были поставлены в условия льготные, отчасти потому, что они плохо знали русский язык, а отчасти потому, что большая часть их не была подготовлена к слушанию семинарских наук. Из различных постановлений семинарского Правления видно, что от славян требовалось изучать догматическое, нравственное, пастырское богословие и философию наравне со всеми учениками, а остальные предметы в сокращенном виде; изучение греческого и латинского языков предоставлялось собственному желанию самих воспитанников. Кроме того, некоторым наставникам было поручено отдельно заниматься каждый день по 2 часа в послеобеденное время с иностранцами-воспитанниками по словесности, математике и церковному пению, за что наставники получали по 200 руб. в год. Некоторые из иностранцев учились усердно и успешно, и по окончании, или всего семинарского курса, или только среднего отделения поступали в академию Киевскую или Московскую, но чаще поступали в Киевский университет.

Случалось, что южные уроженцы не выдерживали довольно сурового киевского климата и до окончания учения уезжали на родину. Все вообще уезжавшие домой, получали на дорогу деньги в количестве 150 и 200 руб. В делах семинарского Правления нет указаний, кто именно оставался из иностранцев после учения в России, но об одном из сербов, Милутине Микиче, само Правление семинарии ходатайствовало пред митрополитом о разрешении ему (Микичу) остаться в России, жениться и быть на селе священником. Ходатайство возбуждалось, конечно, по просьбе Микича. Но затем Микич, очевидно, изменил свое решение и уехал на родину. Микичу, после его отъезда в Сербию, Св. Синод через семинарское Правление выслал книги, в количестве 42 экземпляров, содержания богословского, исторического, философского и гомилетического.

Относительно поведения воспитанников из иностранцев можно сказать прежде всего то, что воспитанники из сербов вели себя лучше, чем остальные воспитанники. О некоторых из сербов отзывы в инспекторских отчетах давались очень хорошие, напр., о Милое Иовановиче: «отличался добротой и благородством характера, и примерным трудолюбием». Были, конечно, и такие, которых приходилось удалять из семинарии. Так, удалены были сербы Стоядин Иованович и Рессовац после того, как они побили на улице воспитанника семинарии Феофилакта Рябчинского. Рябчинский был уволен как зачинщик драки, а относительно сербов Правление постановило ходатайствовать об увольнении их, как не имеющих охоты учиться и несоответствующих по жизни званию воспитанников дух. учеб. заведений.

У болгар особенно заметно выделялись две черты в их поведении, одно – нежелание подчиняться правилам школьной дисциплины, и другая – претензия на какие-то особые льготы и привилегии, как будто не они получали от России благодеяние, а, напротив, сами они оказывали благодеяние России своим приездом и пребыванием. Болгары Сим. Конаресский и Игнатий Иванович писали в Правление семинарии такую, например, жалобу: «при поступлении нам обещано было полное содержание и все средства, нужные для того, чтобы мы могли спокойно предаваться изучению наук, но теперь видим, что не исполняется на деле то, что нам обещано на словах. Мы не можем ходить целый год в этом платье, которое нам отпускается из такого слабого сукна и только раз в год… Когда мы просили Правление семинарии, чтобы нам выдали необходимые вещи, то нас называют грубыми людьми и другими бранными словами». Жалоба была основательно проверена и все обвинения против семинарского начальства (относительно невыдачи книг, одежды, обуви, оскорблений) ничем не подтвердились.

Как пример нежелания болгар подчиняться семинарским правилам, приведем следующий случай, описанный инспектором в докладной записке правлению: «Сентября 13 дня 1848 г., ученик низшего отделения Николай Евстафьев, вместо того, чтобы с прочими учениками слушать благоговейно всенощное бдение, ушел из церкви и ходил по семинарскому двору и корпусу, и после, когда я стал объяснять ему неприличие сего поступка, не только не хотел сознавать вины своей, не только находил свой поступок правильным на том основании, что богослужение в семинарской церкви представляется для него слишком продолжительным, но даже не хотел исполнить и определенного мною наказания за означенный поступок – стояния на коленях в столовой за обедом, по тому как написано, по его словам, в общем журнале поведения учеников, живших в семинарском корпусе, что болгары освобождаются от строгих семинарских наказаний. Предположив, что в этом упорстве Евстафьева выражается общий дух воспитанников болгар, я долгом своим почел призвать их всех к себе и объяснить им со всей подробностью, что подобный дух своеволия и непокорности начальству не может быть терпим в семинарии. Ученик среднего отделения семинарии Иван Иванов, при сем объяснении, от лица всех болгар решительно отказался подчиняться в образе жизни и поведения семинарскому порядку, и отказ этот высказал без всякого уважения ко мне, со всею грубостью и дерзостью, присовокупив еще, что Николай Евстафьев ни за что не исполнит определенного мною наказания». Евстафьев, по его малолетству, был оставлен в семинарии, а Иванов был уволен.

С перемещением болгар из семинарского общежития на отдельную квартиру поведение их ухудшилось. В этом новом общежитии они считали себя полными и бесконтрольными хозяевами; сюда стали собираться земляки болгар семинаристов, киевские студенты и гимназисты, устраивались здесь попойки, все, кто только приезжал из Болгарии, считали себя в праве остановиться в общежитии. Иногда ночью в общежитии поднимался такой шум, что надзирателю общежития и хозяину дома приходилось звать полицию для водворения порядка и тишины. В одном подобном случае болгары объясняли свой шум тем, что они провожали, уезжавших из Киева земляков.

1863-й год был особенно неспокойный в жизни иностранцев, глав. обр. болгар, и ознаменовался солидными волнениями по разным поводам. Сначала возникло волнение среди болгар на почве недовольства столом и надзирателем Розановым. В числе зачинщиков и подстрекателей к протестам были болгары Манойлов, Ковачев и Саввов, о которых Правление постановило ходатайствовать, чтобы они были возвращены на родину.

Немного спустя, разыгралось уже более серьезное волнение. Общежитие, как известно, было устроено для 20 человек иностранцев; в действительности в 1863 году всех иностранцев было только 16 человек, но и этим 16-ти помещение показалось тесным; в виду этого, двое болгар (уже уволенные), Манойдлов и Ковачов, явились к своему воспитателю и потребовали, чтобы он очистил одну из своих комнат, так как она нужна для воспитанников. Это незаконное и крайне дерзкое требование не было, конечно, исполнено; тогда болгары все вместе сами выбросили мебель надзирателя и внесли в комнату свои кровати. Об этом узнал ректор и явился уговаривать болгар, чтобы они не бесчинствовали, но успеха не имел. Вызван был после этого полициймейстер, но и ему водворить порядка не удалось. Об этом случае было донесено высшему начальству.

Между собой сербы и болгары жили как будто мирно, но зато к другим иностранцам, особенно грекам, относились враждебно. На почве этой национальной вражды был жестоко избит сириец, Георгий Ибрагим Маркос, сербом Перовичем за то, что «не разделял с другими южными славянами ненависти их к грекам».

После этого Маркос и другой сириец Нифонт Муссей переместились в Петроградскую семинарию. Об этих непорядках в жизни иностранцев, воспитанников семинарии, узнал митрополит сербский Михаил, который прислал запрос в Св. Синод о причине беспорядков. По поводу этого запроса Киевское академическое Правление дало подробный ответ. Признавая факт нестроения и вражды среди воспитанников иностранцев, Правление объясняло его тем, что вражда у южных славян существует еще на родине, что в русские училища и болгары, и сербы посылаются с крайне неудачным выбором, причем вина в этом лежала и на русском вице-консуле Рачинском, который однажды прислал в Россию болгарина Филонова, ученика из школы иезуитов, что поступившие в семинарию смотрят на свое пребывание в ней, как на переходное положение, и все затем, при первом удобном случае, стремятся поступить в светские учебные заведения. Не лучше Филонова был и другой болгарин, поступивший в семинарию в том же 1863 году – иеродиакон Алексий Станко Петкович, заявивший по приезде, что он не намерен носить во время учения монашеской одежды и отказавшийся служить в церкви. Правление, обсудив это заявление, постановило снестись с настоятелем Константинопольской миссии и описать приметы иеродиакона Алексия, чтобы из миссии могли уведомить, тот ли это иеродиакон, который был рекомендован и послан в Киев для учения³¹.

В начале 60-х гг. Духовно-учебное управление увидело, что дело с обучением иностранцев поставлено крайне ненормально, что большинство славян приезжает в Россию без достаточной подготовки к учению, поэтому было решено прекратить выдачу стипендий вновь приезжающим сербам, и по мере освобождения прежних стипендий, составлять из них капитал, на проценты с которого можно было бы открыть 40 стипендий в Белградской семинарии, в Сербии, а для болгар оставить только 16 стипендий (опр. Св. Синода 3 июля 1864 г). Киевское общежитие для славян было закрыто, а воспитанникам из иностранцев было предложено переселиться по желанию или на частные квартиры, или в семинарское общежитие. Первым выдавалась стипендия в 200 руб., а вторым – 147 р. в год. Иностранцев в это время в Киевской семинарии было шесть человек³².

Священник Платон Петров

Современная интеллигентная женщина переживает период эволюции. Из патриархальной жены и матери она обращается в современную женщину, требующую своей доли во всех областях жизни. В 60-х годах, когда появился знаменитый роман «Отцы и дети», стремление одной из героинь этого романа к эмансипации было чем-то новым, едва уловимым в настроении женщины. Теперь положение дела изменилось. Эмансипация уже сделала некоторый шаг, и женщина продолжает добиваться более широкой роли на жизненном пиру. Мы не будем здесь входить в оценку характера этого движения в среде современной женщины и его целесообразности. Как и во всяком новом движении здесь есть доля сознания подлинных нужд женщины, но есть и забвение главнейшего назначения женщины. Как бы то ни было, факт всеобщего стремления интеллигентной женщины выйти из тех рамок, в которых ей приходилось доселе действовать, не подлежит сомнению. Но среди интеллигентных женщин есть целый разряд, для которых по самому их положению заказаны, по-видимому, все пути и стремления к какой-нибудь другой жизни. Это наши сельские матушки.

Говорят, что доброе, здоровое начало семейственности во всей неповрежденности его сохранилось еще только в нашем духовенстве. Если это правда, если наше духовенство среди других интеллигентных классов сохранило в целости идеал патриархальной жизни и цельность типов, то этим в значительной степени оно обязано своим матушкам.

Один известный у нас врач, через руки которого прошло много пациентов разных классов и положений, не может без чувства уважения, граничащего с преклонением, говорить о наших матушках. Несомненно, что эти высокие чувства внушаются нашими матушками вследствие той чистой струи, того цельного и здорового направления, которые они поддерживают еще у нас в виду чуть не всеобщего развала семьи, наблюдаемого в наши дни. Мы говорили о самоотвержении наших матушек. Да, иными словами нельзя назвать тех многотрудных, разнообразных, но и святых обязанностей и трудов, которые они берут на себя. Некрасов, воспевая суровую долю русской крестьянки, с горечью восклицал: «Доля ты, доля, долюшка женская! Вряд ли труднее сыскать!» Теперь роли переменились: место крестьянки по всем правам заняла сельская матушка. Для нее с ранних лет, от замужества, создана эта своеобразная жизнь в глухих «медвежьих углах». Иной раз она кажется совершенно забытой. Лекции, современная литература и наука, избранное общество просвещенных людей, где может душа отдохнуть и, наконец, хоть призрак культуры – все это не для нее. Всеми этими благами в изобилии могут пользоваться даже городские кухарки, горничные, и жены мелких служащих, а интеллигентная сельская матушка в кои-то веки заглянет в какой-нибудь захолустный городишко и то, поглощенная целодневной сутолокой да устройствами своих дел, ничем не воспользуется из этих культурных благ. А между тем, когда-то и она, многострадальная, в душных стенах училищ, гимназий, а не то и институтов, слушала лекции, изучала языки, науки, музыку. Оттуда она вышла с чуткой душой, идеальными порывами и верой в добро, а попала сразу в темную грубую среду, где нужны железное здоровье и канатные нервы, подчинилась невзгодам бескультурной жизни, где тупеют и глохнут вдали от света ее лучшие силы и запросы души. Правда, она всю себя отдает семье. Но разве это не самоотвержение? Возьмите, далее, наше сельское хозяйство, всех этих свиней, коров, кур, телят, за которыми, несмотря ни на какую погоду и время, нужно ходить и смотреть. А нынешняя прислуга, которая стала дороже денег, и подчас трудно и отыскать ее, так что вся грязная и тяжелая хозяйственная работа лежит на плечах одних только матушек. И такое положение тянется годы. Несчастные сельские матушки в холод и дождь с утра до вечера бегают от кухни к скотине, испытывая резкий переход от тепла к холоду, часто простужаются, увядают прежде времени, чахнут… Бедная голова матушки, вмещавшая когда-то науки, языки и музыку, а теперь всецело занятая свиньями, курами, да кухней, тупеет, силы быстро истощаются. Невольно возникает вопрос об облегчении положения наших сельских матушек, но он стоит в неразрывной связи с другими вопросами – об улучшении положения нашего сельского духовенства. А этот воз «и ныне там», где был во времена оны и, быть может, еще долго придется и нашим страдалицам-матушкам, и всему сельскому духовенству, несущему тяготу дне и вар церковно-общественной службы, влачить такую захудалую жизнь. Будем ждать, как ждали наши прадеды, а пока для нас и наших сельских матушек остается один и тот же скорбный некрасовский мотив.

Свящ. Георгий Мельницкий

Считаем полезным поделиться со своими читателями теми суждениями, которые были высказаны Преосвященным Серафимом Епископом Екатеринбургским на собрании благочинных по указанным в заголовке вопросам.

«Благочинные, по взгляду Преосвященного Серафима, это ближайшие помощники Архиерея в деле устроения спасения, порученной ему Богом паствы, главные в этом руководители народа. В этом отношении благочинный стоит неизмеримо выше обыкновенного чиновника, который собирает различные сведения, группирует их и отправляет по назначению. Роль благочинного не такова. Его забота должна быть направлена на спасение душ и в основе его деятельности должна лежать мысль об этом спасении. Благочинный – око Архиерея; в своем округе он дает тон и направление всей деятельности духовенства, является ее центром. Благочинные, – рассуждает далее Владыка, – должны знать все приходы своего округа отчетливо и ясно, со всеми их нуждами религиозными, нравственными и экономическими. Притом это знание они должны приобретать через непосредственное наблюдение над жизнью приходов, через личное сношение с пастырями и их пасомыми. Для успешного выполнения столь высокого долга благочинный должен быть освобожден от известной доли канцелярской работы, особенно от производства денежных сборов, что можно свободно переложить на его помощника и членов благочиннического совета».

В этом же собрании благочинных Преосвященный высказался и по вопросу об образовании духовенства. Владыка высоко ценит образованных, просвещенных пастырей. По его наблюдению, из священников, не имеющих полного среднего образования, только один процент выходит хороших пастырей, а все остальные – «нерадивые требоисправители, если не сказать хуже». Некнижные пастыри, по словам Владыки, не смотрят на пастырство, как на идейный труд, не возгревают в себе благодати Божией через чтение и изучение Св. Писания, не обогащают своего ума науками. Ссылаться на то, что апостолы были простые рыбари и потому, мол, и наши пастыри могут обойтись без образования, нельзя. Не получив школьного образования, апостолы-рыбари, зато имели счастье учиться делу пастырства у самого Божественного Учителя. Какая же для них после этого нужна была еще другая школа? В заключение Владыка заявил, что он за свою бытность в Екатеринбургской епархии не посвятил еще в сан священника ни одного простеца, что он готов оставлять до времени священнические вакансии незамещенными; пока не явится правоспособный кандидат, и что священник без семинарского образования может перейти на другой лучший приход только в том случае, если он заявил себя хорошей службой и полезной деятельностью (Екатеринбургск. Еп. Вед.).

Таковы взгляды Преосвященного Серафима на обязанности благочинных и на образование пастырей. Мы нарочно довольно подробно изложили эти авторитетные взгляды Архипастыря, потому что у нас в области обоих этих вопросов далеко не все обстоит благополучно. Взять хотя бы служение благочинного. По идее он – «око архиерея»; стало быть, на нем лежит обязанность помогать епископу пасти стадо Христово в своем округе, содействовать спасению словесных овец, населяющих все приходы его округа. На деле же он – рядовой чиновник, наблюдающий только за прохождением службы подчиненного ему духовенства за внешней, главным образом, служебной исправностью духовных лиц; он – сборщик всяких денежных взносов, окрещенный за это названием мытаря; он, наконец, если и «око», то не архиерея, а только консистории, от которой одной он и получает директивы. Надо ли доказывать, что все это большие аномалии, весьма вредные для Церкви? Особенно большое зло – лежащая на благочинных обязанность взимать всякие сборы. Он завален этими сборами и всякого рода отчетностью. Не разгибая спины, сидит он иногда по целым дням над счетами и отчетами, а войдешь в его кабинет, так это целая канцелярия. Для пожилого человека такой труд прямо непосильный, вследствие чего и наблюдается часто, что самые опытные, умудренные жизнью и летами благочинные, покидают свой пост из-за одной этой канцелярщины, расшатавшей их здоровье, нервы и силы. Обязанность же «чинить благо» переходит к какому-нибудь молодому, неопытному еще священнику, иногда только что окончившему семинарию, и, таким образом, тот, который еще сам нуждается в руководстве и научении, занимает пост, обязывающий давать руководство и научение другим. В результате, подведомственное такому молодому благочинному духовенство фактически остается без руководителя, потому что обратиться к прежнему авторитетному благочинному опасно: может обидеться новый; этот же последний сам мало что знает. Такое ненормальное явление в некоторых епархиях уже по достоинству оценено, и по местам приняты уже решительные меры к искоренению его. Можем для примера указать на Воронежскую епархию, где в самое последнее время благочинные освобождены от обязанности взимать какие бы то ни было сборы. Для этого учреждена там должность окружных казначеев, на которых и возложена обязанность производить сборы и нести соответствующую отчетность. Слава Богу! Через это дается каждому благочинному удобный случай возвратиться к исполнению своего прямого долга: «чинить благо», а не быть канцеляристом. Через это достигается возможность иметь на благочиннических постах людей, убеленных сединами, умудренных богатым житейским и пастырским опытом, людей авторитетных, снискавших уже себе уважение духовенства и мирян, вместо юных неопытных священников, долженствующих еще учиться, а не учить своих собратий.

Большое у нас место и образование духовенства. Печальнее всего здесь то, что даже в наше время приходится доказывать пользу образованности для духовных лиц. Злая ирония! Тот, который должен быть по идее носителем света, проводником в народные массы духовной культуры, может свободно, по логике некоторых, быть темным мужиком. И даже не только может быть, но и должен быть неучем, как однажды высказался нововременский публицист на страницах своей газеты. Видите ли – простецы-пастыря более дорожат своим служением, рады всякому священническому месту, более близки к народу, да и апостолы, вдобавок, ведь были простые рыбари. А образованные священники требовательны, домогаются все лучших приходов, не дорожат своими местами, чужды простому народу. Кажется, лютый враг Православной Церкви не выдумал бы лучшего средства для унижения Ее, чем эти мнимые радетели Церкви со своим диким планом некнижного духовенства. Наше пастырство желают, очевидно, возвратить ко временам 16 века, когда Новгородский Владыка Геннадий с сердечной скорбью жаловался: «приводят ко мне мужика в попы ставить. Я ему велю читать Апостол, а он и ступить не умеет; приказываю дать ему Псалтырь, а он и по той едва бредет. Откажу ему, и на меня жалобы: земля, господине, такова; не можем добыть, кто бы умел грамоте». Вот по каким временам и порядком вздыхают эти почитатели пастырей-простецов. Но ведь то был 16-й век, а теперь 20-й. То было печальное время падения в обществе просвещения и грамотности, а теперь век просвещения, век победы света над тьмою. Тогда безграмотное духовенство имело некоторое оправдание для себя, ибо мужики жаловались своему владыке: «земля, господине, такова; не можем добыть, кто бы умел грамоте». Теперь же, когда обязательное обучение – вопрос ближайшего будущего, и когда, стало быть, те же русские мужики, как мужчины, так и женщины, будут поголовно грамотны, необразованные пастыри могут ли иметь место? В скором времени даже полное семинарское образование, несомненно, окажется недостаточным хотя бы и для сельского пастыря, так что необходимо будет подумать о расширения курса семинарских наук. А нам навязывают, рекомендуют необразованное пастырство, которое, как показал опыт, уже успело принести свои горькие плоды, хотя необразованных священников у нас пока не так много. Нет, непризванные радетели о пользе своей Церкви! Не суйтесь вы со своими планами и советами в чуждую, очевидно, для вас область. Оставьте вы и времена апостольские в покое. Вам же дал на этот счет ответ Преосвященный Серафим в изложенном выше его взгляде. Здесь к этому ответу разве можно только добавить: времена апостольские не наши времена, разница между ними громадная в отношении просвещения и нравственности, и запросов человеческого общества.

Б.

Пробуждалась жизнь и угасала жизнь…

В тот год пасха была ранняя и дружная. Еще в конце февраля, на масленице, началось таяние снегов и установилась распутица, сдерживаемая по утрам легкими заморозками, которые стягивали снег с гор в долины и лощины. К середине марта земля обнажилась. Снег оставался только в лесах и глубоких канавах. Стала пробиваться молоденькая травка. Реки почернели и вздулись. К концу марта затрещал и взломался лед на реке около нашего города. Речная поверхность покрылась водой. Лед осел вниз, ко дну, потом стал всплывать и трогаться. Жители города и приречных слобод оживились. Вскрытие реки, знаменующее конец долгого зимнего сна природы, всегда было большой радостью для горожан. Шумными толпами высыпали они в это время на речной берег и по целым часам любовались, как несутся по реке груды льдин, сталкиваются друг с другом, громоздятся в высокие сине-белые горы, трескаются, размельчаются, расходятся и несутся дальше.

Особенно оживлялись горожане и слобожане тогда, когда на реке вдруг покажется какое-нибудь животное или человек, застигнутые врасплох ледоходом, и мечутся в отчаянии по льдине, со смертным ужасом во взоре. В это время у горожан и слобожан пробуждалась неудержимая русская отвага. Вскочить на легкую лодочку, отпихнуться от берега и искусно лавировать между льдинами, чтобы спасти несчастное живое существо – было для горожан и слобожан делом столь же обычным, как ловля рыбы в половодье. И редко кто ускользал из их рук.

А когда на берегу являлся в свободные часы старший учитель нашего слободского двухклассного училища Петр Данилович Сомов, можно было с уверенностью сказать, что ни одна жертва реки не погибнет. Сын рыбака Хотинской (по верхнему течению реки) слободы, и сам в детстве, до времени, пока счастливый случай не дал возможности Петру Даниловичу поступить в учительскую семинарию, – рыбак, он был ловким и смелым борцом с водной стихией. И в этот год он действовал некоторое время с обычным успехом. Но в один несчастный день не уберегся. Спеша оказать помощь одному несчастному, застигнутому ледоходом на льду, Петр Данилович слишком сильно разогнал лодку и не успел ее вовремя сдержать: лодка сильно ударилась о льдину, перевернулась и Петр Данилович упал в воду. Он не растерялся: быстро и искусно выбрался на льдину и крикнул на берег о помощи. Сбежались рыбаки и спасли обе жертвы реки, но холодная ледяная ванна сделала свое дело. Петр Данилович схватил горячку…

Перед праздником Светлого Воскресения Христова болезнь приблизилась к роковому исходу: Петру Даниловичу суждено было покинуть наш бренный мир. Слобожане приуныли: Петр Данилович был любимым человеком в слободе, и любимым по заслугам.

Наша слобода была населена темным невежественным людом. Главным занятием ее жителей было рыболовство, спуск плотов по реке, и работы на лесной пристани. Эти занятия доставляли слобожанам хорошие заработки, в то же время отнимали у них весь день, часто и ночи. Слобожанам некогда было позаботиться о своем духовном развитии. Они жили дикими, необузданными, не знавшими удержи своим страстям людьми, и в свободные часы предавались пьянству, разгулу, разным порокам, которые, доставляя им минутное наслаждение, губили их души. По стопам отцов шли и мы, дети. Если по малолетству мы еще не пьянствовали и не знали плотского разврата, то духовный разврат был среди нас так же силен, как и среди взрослых: мы дерзили, задирали друг друга и старших, сквернословили, лгали, обманывали и все это считали делом естественным, обычным. Иной жизни мы не знали и не понимали. Но вот явился в слободу Петр Данилович, и мы с нашими отцами узнали, что не живем, а умираем медленной ужасной смертью.

Появление в нашу слободу Петра Даниловича было связано с открытием здесь земством одноклассного начального училища.

Давно уже слобода наша нуждалась в учебном заведении, потому что, хотя в городе, к которому была причислена слобода, было два мужских и два женских училища, но они были переполнены учащимися и редко кто из слобожан попадал в них. Да и охоты не было посылать детей за пять верст в осеннюю грязь и слякоть, или зимнюю стужу и вьюгу. А просить об учреждении в слободе училища никто не додумывался. Слобожане были равнодушны к этому вопросу. «Живем неграмотными, слава Богу, не хуже горожан, проживут и наши дети», – рассуждали они. И когда земство, расширяя сеть своих училищ, спохватилось устроить училище и в нашей слободе, слобожане отнеслись сначала даже враждебно к этому нововведению. «Ну, пошла новизна, – ворчали они. – На что нам училище? Чтобы ребята загордились, умнее отцов стали себя считать да смеяться над нами, неграмотными? И так дерзостей и грубостей от них не оберешься!» И большинство не хотело отдавать детей в училище. Однако нашлись некоторые, которые рассуждали иначе: «Что же, пусть и наши ребята поучатся! Хоть молитвы будут знать, а, может быть и Евангелие или жития св. угодников, когда нам почитают. Вот оно и на пользу нам будет».

И училище стало функционировать, хотя при малом составе учеников.

Недружелюбному отношению слобожан к училищу суждено было усугубиться на первых порах еще и потому, что земство отдало свое детище в заведование молодой неопытной учительницы. Эта учительница не умела обращаться ни с учениками, ни с их родителями: при шалости и дерзости со стороны первых, или грубом обращении вторых, или плакала навзрыд, или вспыхивала как порох, топала ногами и кричала: «Как вы смеете? Я буду жаловаться земству!» и заслужила в слободе прозвище – от одних: «размазни», от других: «недотроги». Напрасно учил ее законоучитель – второй священник соборной церкви, к которой слобода была приписана, как обращаться с детьми и их родителями, она его не слушала или не умела переломить себя. И результатом было то, что школьное дело плохо подвигалось вперед… Но вот, после первой же ревизии училища инспектором народных училищ, учительницу удалили и на ее место назначили Петра Даниловича Сомова. Тогда дело переменилось. Петр Данилович, дотоле служивший учителем в одном из дальних сел уезда и сумевший приобрести там педагогическую опытность, с первых же дней своей деятельности успел приобрести доверие и любовь к себе нашу, школьников, и наших родителей. Обращался он с нами то строго, то ласково, смотря по обстоятельствам: если мы грубили и непристойно вели себя, делал нам внушения, но солидно – без крика и шума, однако, со властью, если вели себя хорошо, – гладил нас по головкам, шутил с нами и иногда даже целовал. Главное внимание он обратил на развитие в нас религиозности, вежливости и почтительности к старшим (он очень скоро и легко заметил отсутствие в нас этих черт, и как воспитанный сам в строгой религиозной семье, не мог относиться к этому равнодушно). Учил нас, как молиться, как креститься, подходить под благословение к священнику, здороваться со старшими. И сам первый показывал нам во всем пример. Бывало, только он войдет в класс из своей учительской квартиры и мы, дети, встанем из-за своих парт, он первым долгом обратится к образу, истово перекрестится с глубоким поклоном. Мы, конечно, последуем его примеру. «Ну, дети, на утреннюю молитву!» – скажет нам внушительно учитель и сам благоговейно начнет читать молитвы, приучая нас к благоговейному церковному чтению; затем обязательно прочтет и растолкует дневное евангелие. И тогда уже приступит к урокам. Научение нас молитвам и религиозности, собственно, не входило в круг обязанностей Петра Даниловича, но он охотно облегчал труд нашего законоучителя о. Симеона (по соглашению с этим священником), занятого уроками в городских учебных заведениях и приходскими делами, а потому, редко появлявшегося в школе. После утренней молитвы Петр Данилович нередко еще и объяснял нам, как нужно вести себя вне школы, внушал оказывать почтение старшим, каковы бы они ни были, с особым чувством приводя слова пророка: «Перед лицом седого возстани и почти лицо старче», избегать грубостей, бранных слов, драчливости и прочих пороков, распространенных в слободе. Сам он при встрече со слобожанами обязательно раскланивался с каждым первый, при входе в чей-нибудь дом прежде всего клал низкий поклон перед иконами, кланялся хозяевам и тогда уже приступал к делу. При входе в церковь клал, по-старинному, семипоклонный начал и кланялся народу на все четыре стороны (так было принято исстари в семье Сомовых, хотя к старообрядцам они не принадлежали).

Слобожане сразу оценили Сомова. «Вот это учитель! Этот худому наших детей не научит! К нему можно посылать детей!» – слышался говор в селе. И училище стало наполняться.

Прошло не более трех лет со времени появления у нас Петра Даниловича, а земству пришлось уже открыть параллельный класс училища, а еще через некоторое время превратить его из одноклассного в двухклассное с пятилетним курсом. При этом переустройстве в училище, в помощь Сомову, было назначено еще два учителя, а сам он сделался заведующим и старшим учителем. Забот у него прибавилось, но он не покладал рук и с усиленной энергией работал над делом перевоспитания юного поколения нашей слободы. Результаты стали показываться блестящие: перевоспитывались не только дети, но и их отцы, и матери, которым уже стыдно становилось, что дети становятся лучше их. Все реже и реже наблюдались в слободе разгул, пьяные бесстыдные песни, драки, ссоры и прочее, что являлось следствием невежества, и незнания на что убить свободные часы. Слобожане в эти часы стали просить своих детей почитать им Св. Евангелие или какую-нибудь назидательную книгу из школьной библиотеки.

Услыхав, к чему обратились слобожане, Петр Данилович поспешил пойти на встречу народной нужде: открыл вечерние воскресные и праздничные чтения того же религиозного и назидательного характера.

Слобожане еще более зашевелились. Интерес к чтениям оказался чрезвычайным. Тогда Петр Данилович, сговорившись с другими учителями, открыл еще и будничные вечерние занятия со взрослыми по научению чтению, письму и счету, пользуясь тем, что осенью и зимой многие вечера у слобожан оставались свободными.

Восторг слобожан был полный: научиться читать или что-нибудь написать – об этом взрослые люди в слободе даже и не мечтали. От учеников не стало отбою. Училище расширялось – слобожане охотно понесли на нужды школы свои трудовые деньги, раньше оставлявшиеся в кабаках и трактирах, а эти увеселительные заведения стали пустовать.

И вдруг горе: Господь призывал к Себе Своего верного и доброго раба!..

Мы, школьники, не отходили от постели больного учителя с самого начала его болезни. Среди нас установилось дежурство по очереди. Мы дежурили день и ночь, пропуская даже уроки, за что второй и третий учитель, впрочем, с нас не взыскивали, а еще сами посылали нас в квартиру Петра Данииловича. В свободные часы они и сами дежурили у постели больного. Они были хорошие отзывчивые люди, не менее нас уважали Сомова и во всем старались идти по его стопам. Слобожане могли рассчитывать, что они заменят им их любимца, и только это смягчало несколько общую острую скорбь…

(Окончание следует).

Священник В. Успенский

Способ Ващенко в применении к ульям другой конструкции.

Только что разобранный нами способ В. Ф. можно применить ко всем рамочным ульям и даже в более упрощенной форме, чем это делается на пасеке у изобретателя. Для этого на одном из боков (правом или левом) любого рамочного улья просверливается леток в три копейки (или в пятак) величиной и приделывается подлеток. К этому просверленному боку и придвигается затем первое отделение с маткой и наглухо заставляется доской или разгораживающей решеткой с втулкой. Вся летная муха первого отделения слетит в знакомый ей леток второго отделения и т. д. Упрощенность способа В. Ф., как не трудно догадаться, заключается в том, что здесь дело обходится без поворачивания улья задом наперед, он продолжает стоять так, как стоял до раздела.

Способ Ващенко, упрощенный автором.

Как ни хорош способ Ващенко, но все же он требует некоторых приспособлений; нужно, во-первых, иметь разгораживающую решетку, или по крайней мере уметь приспособить к этой цели обыкновенную заставную доску (обить ее по краям клеенкой), чтобы матка и муха обоих отделений не могла сообщаться между собой сквозь щели в ней, нужно, затем, иметь запасные (боковые или фасадные) летки, что не всегда можно устроить легко и просто, а между тем, начинающих пчеловодов пугает именно эта неподготовленность и вообще лишняя забота. Скажу даже, что отсутствие всего этого долгое время было помехой мне, и стал я думать: нельзя ли обойтись без доски и запасных летков, когда их нет, нельзя ли изолировать матку таким способом, чтобы пчелы ее чувствовали, видели и кормили, а потому, и духом не падали, и не теряли своей трудоспособности, нельзя ли, наконец, устроить так, чтобы матка была между пчелами, но больше уж не червила?!.. Поставив себе такие вопросы, я нашел, что их легко разрешить, стоит лишь разыскать матку, запереть ее в клетку и поместить здесь же, в таком месте, чтобы пчелы легко могли с нею сообщаться. Я обыкновенно помещаю клеточку с маткой наверху чуть раздвинутых рамок, и пчелы работают как ни в чем не бывало, идут в поле, таскают нектар, заполняют им, освобождающиеся от червы ячейки, и в то же время совершенно спокойно выгревают себе другую повелительницу. Когда придет время, я уничтожаю лишние маточники, старуху уже убираю отсюда только тогда, когда выйдет молодая матка и начнет подумывать о брачной проигре, т. е. через четыре-пять дней после ее выхода. Дальше старуху нельзя держать в улье, а то ведь мы знаем из предыдущих бесед, что при наличности соперниц молодая матка никогда не вылетит на проигру. Как только старуха будет убрана, а молодая удачно совершит облет и оплодотворится, жизнь в семье забьет ключом с удвоенной энергией, а пока суд да дело, молодой приплод задержится, и пень совершенно утратит желание роиться.

Ввиду того обстоятельства, что применение моего способа не лишает семью трудоспособности, им можно пользоваться во всякое время, но лучше всего сделаем, если запрем матку в начале медосборного периода, при непременном условии полного развития роевой силы.

Мне ставили, да и могут еще поставить возражения. Возражали мне, напр., что, запирая матку в клетку, мы лишаем семью свежего приплода, чего никак нельзя допустить. Но позвольте, господа, вас спросить: не лишается ли семья, отпустившая первака, свежего приплода? Конечно лишается, и на долгое время, ведь здесь остается запечатанный маточник, молодая пчела, черва и только, а у меня вся летная сила дома, вся молодая муха и вся черва, да еще в огромном количестве, и все это богатство готово служить мне на пользу. Того засева, какой матка сделает во время медосбора, мне вовсе не нужно, ибо эта рать выйдет только лишь в конце медосбора, и даже после окончания его, и мне ни единые капли нектара не принесет; на зиму же и молодая матка успеет поставить достаточную силу; но я еще больше скажу: засев медосборного периода является для пчеловода и пчел совершенно ненужным бременем. Пчеловоду он нежелателен потому, что на выкормку его истратится масса запасов, а пчелам он вреден как элемент, побуждающий к ненужному в данном случае роению и до тесноты стесняющий простор помещения. Если же мы, заперев старуху в клетку, дадим семье зрелый маточник, из которого дня через три выйдет матка, то бесплодный период сократится до минимума, и возражатели наши, получив удовлетворение, останутся очень довольны.

Возражают еще, что запертая старуха, парализованная в самом апогее кладки, приходит в негодность, но я как-то раз, при нужде, и узницу использовал, и она мне работала преисправно целый следующий сезон.

В заключение статьи о ващенковском способе мне еще хочется сделать в нем маленькое изменение. В. Ф. разделяет семью сразу наглухо, а я нет. Я вставляю между ними решетку без втулки, чтобы осиротелая половина могла чувствовать свою мать, хотя бы даже за решеткой, и не приходить от того в уныние. Это маленькое изменение в способе нашего «пчелового батька» дает возможность применять ващенковский прием, когда угодно, без опасения потери трудоспособности; втулка же вставляется несколько позже, когда выйдет в осиротелой половине матка и станет готовиться к брачному полету. Хотя, как показал опыт нынешнего 1915 года, перегораживающая решетка и без втулки нисколько не препятствует оплодотворению молодой матки.

Крестьянский способ недопущения роения.

В заключение статьи о недопущении роения следует упомянуть еще о способе, употребляемом деревенскими пчеляками. Господа сии, если не желают увеличения пасеки, поступают так: у вышедшего роя разыскивают и уничтожают матку (или маток), после чего рой сам собой возвратится на старика. Точно такой же маневр проделывают они и с последующими роями, зная, что старик, отпуская роя, без матки не останется. Что же нам сказать о деревенском способе? Не умствуя лукаво, скажем просто: способ этот никуда не годится и вот почему: во-первых, он парализует не причины, вызывающие роение, а самые рои. Способы такого рода в медицинской практике называются паллиативами. Во-вторых, способы эти не избавляют пасечника от роевой сутолоки, и потому вредно отзываются на доходности пасеки и, наконец, в-третьих, они не соответствуют сути дела и скорее могут быть названы загонами роев обратно на старика, чем способами, не допускающими роение.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Прежде наша деревня все свое свободное время проводила в бражничестве, отдавала на вино и время, и деньги, и свободные, и несвободные. Но вот, благодарение Господу, настали дни трезвости, и сельчанин в недоумении остановился над вопросом: куда же теперь он должен употребить свой досуг.

Настало время, когда необходимо прийти деревне на помощь, привить ей чистые, хорошие и полезные развлечения. Время чрезвычайно драгоценное, чрезвычайно важное. Опустить, не воспользоваться им – прямо преступно.

И пастыри Церкви, духовно окормляющие своих духовных чад, должны стать сейчас же, немедля, во главе этого святого дела.

Нужно организовать чтения, по возможности с туманными картинами, на евангельские, исторические, литературные и военные темы. Нужно в каждом селе устраивать народные библиотечки и читальни, за 5–10 р. Нужно привлечь к этому делу деревенскую интеллигенцию – учителей, псаломщика, помещика и пр., и общими дружными усилиями засевать добрыми семенами, разрыхленную последними событиями плодоносную почву народной души (Совр. Лет.).

Русское общество за последнее время уделило много внимания на обсуждение перемен, происшедших у нас в составе кабинета министров. В частности, много говорили и писали о новом министре Внутренних Дел А. Н. Хвостове. В газетах высказывали самые противоречивые мнения, ожидания, и планы о его будущей деятельности. Вся эта шумиха, поднятая около имени А. Н. Хвостова, говорит нам прежде всего о том, что действительно новый министр – личность незаурядная, что его появление у власти не может пройти незамеченным, что, бывшим доселе колебаниям и наскучившей обществу туманности в деле внутреннего управления страной, должен наступить конец. Все сходятся в одном, что новый министр человек большой воли, большой смелости и административного опыта. Но главным образом его авторитет приобретает особую устойчивость оттого, что он первый из членов Государственной Думы занял столь высокий и ответственный пост. Следовательно, он есть не только облеченный доверием царский, но и народный избранник. Будем верить, что Россия не ошиблась в своем выборе.

Главное требование, какое народ наш предъявляет становящемуся у власти правителю, особенно в нынешнее трудное и критическое время, заключается в том, чтобы он, помимо всех других достоинств, был сыном своего народа, искренно любил его, понимал его нужды, оберегал его права и интересы. Достаточно уже было у нас министров чуждых русскому народу, безразличных к его судьбе, работавших больше для себя, нежели для народа. Вперед этого не должно быть. Нынешний век – век борьбы национальностей за свое существование, и потому русским государством должны править люди русские не только по имени, но и по духу, по своим верованиям, взглядам и стремлениям. Наши просвещенные союзники – англичане, наблюдающие жизнь России со стороны, говорят: «Только национальный дух в национальном деле делает Россию неприступной («Daily News», 29, IX). Нет нужды подтверждать эту непреложную истину данными из отечественной истории. От нашествия монголов, поляков, французов и др. спасло Россию национальное объединение, могучий взрыв народного патриотизма. И от немцев мы освободимся только тогда, когда подымем на должную высоту знамя своего национального русского достоинства, которое воодушевит сынов Св. Руси на подвиги не менее великие и славные, чем какие совершили их доблестные предки.

В нынешнюю войну мы увидали у наших врагов новые усовершенствования в деле борьбы, гигантские пушки, обилие снарядов и пр., и стараемся сами вооружиться тем же. Но это лишь внешняя сторона дела. Самое же главное и основное, что следовало бы нам перенять у наших врагов, это – то, чтобы всякий русский человек полюбил так же пылко, самоотверженно и горячо свою родину, как это мы видим у немцев. Эта внутренняя основа будет самым верным и прочным фундаментом для организации внешних условий победы. В целях же успеха этого дела необходимо, чтобы лица, облеченные государственной властью, ясно сознавали это, чтобы их деятельность протекала именно в этом направлении и была проникнута духом здравого национализма.

Новый министр Внутренних Дел в своих речах и беседах с представителями печати довольно определенно высказался о характере своей будущей деятельности. Он смело и решительно объявил войну главным внутренним врагам русского народа: немецкому и чужеземному вообще засилью, и гнету капитализма с его порождением – синдикатами. Относительно первого он говорит: «В настоящее время нужно, чтобы власть сумела справиться с оскорбительным для нас всех немецким засильем внутри страны. Паутина немецких влияний опутывает нас, и, исполняя долг верноподданного моего Государя, я буду беспощаден в этой области и всемерно буду бороться с явными и тайными приспешниками нашего врага, и со всем, что является сторонником немецкого засилья». От этих слов новый министр не замедлил перейти к делу. Из газет видно, что он энергично принялся за ликвидацию немецкого электрического общества 1886 г. в Москве. Об этом обществе читатели слыхали, наверно, уже многое. В качестве справки позволяем себе привести здесь небольшую выдержку о нем из «Русского Слова» (№ 212, 17 сент.).

«С самого начала войны для русского общества было ясно, что России придется вести войну на два фронта: с немецкой армией на боевом фронте и с немецким засильем в тылу русского воинства. И чем далее, тем становилось все яснее и яснее, что тыловой немец, с которым приходится бороться неорганизованному русскому обществу, пожалуй, для нас еще опаснее, чем боевой немец с его удушливыми газами и сверхмилитаризмом без совести и стыда.

Как огромный и отвратительный спрут, этот тыловой немец запустил свои многочисленные щупальца в глубь великой страны, присосавшись к национальному телу великого многострадального народа. Он вошел в самые интимные, сокровенные уголки русской жизни, всюду расставил свои сети, всюду пролез, везде поставил «своего» человека, сумел сделаться всем нужным, завел нужные связи, заручился протекцией – словом, окружил. И когда началась война, и русский народ рванулся в героическом порыве против врага, он неожиданно увидел себя, как в проволочных путах. Немец оказался везде, и везде спешил внести расстройство, дезорганизацию во внутреннюю жизнь страны. И несмотря на высылки, реквизиции, секвестры, этот тыловой немец до сих пор, после года войны, все еще оказывается нередко «хозяином» положения в тылу России и продолжает вести свою предательскую работу. Борьба с тыловым немцем далеко не закончилась и сейчас, и какими-то таинственными путями он до сих пор продолжает находить где-то какую-то поддержку, и не только не сдает своих позиций, но и время от времени цинично напоминает о себе с чисто «бюргерской» наглостью. Достаточно указать на эпопею электрического общества 1886 г., история которого в наши дни грозит положительно обратиться в какую-то живую легенду. Целый год ведет Москва борьбу с этим бронированным немецким гнездом и ничего не может поделать. Уже давно сотни мелких немцев высланы в места отдаленные, вынужденные прикрыть свою «лавочку»; немало выслано в далекие пределы и совершенно обрусевших немцев, но общество 1886 г., невзирая ни на что, продолжает стоять, несмотря на то, что истинная его, подлинная «личность», установлена официально и признана советом министров. За последние дни дерзость этого немецкого гнезда дошла до последнего предела, и то, что вскрыли перед глазами русского общества два последних заседания московской городской думы, вновь открывшей кампанию против этого тылового немецкого предприятия, превосходит всякое вероятие. «Обновленное» правление общества не только не церемонится с представителями московского городского общественного управления уполномоченными присутствовать в этом правлении, но и успело уже какими-то таинственными путями поставить непреодолимую стену между русским обществом и теми сферами, от которых, в конце концов, зависит решительный шаг в деле ликвидации этого немецкого предприятия. Но самое фантастическое во всей этой феерии – это тот исторический документ, который был оглашен третьего дня в заседании городской комиссии о ликвидации общества 1886 г. «Весьма нужной» бумагой из министерства внутренних дел городскому голове предлагается понудить подведомственные ему учреждения к погашению числящихся за этими учреждениями «сумм, задолженных обществу». В той же бумаге сообщается, что такое же предложение сделано и г. московскому губернатору, а московскому градоначальнику предложено оказывать всякое содействие обществу 1886 г. по взысканию денег с его абонентов. Трудно, действительно, удержаться от выражения решительного недоумения перед этими беспримерными документами. Вопреки существующему законному порядку для предъявления частными обществами своих денежных претензий к своим клиентам, впервые в нашей административной практике создается совершенно неожиданная привилегия для немецкого «общества». На московского губернатора, градоначальника и городского голову возлагается «обязанность» взыскивать долги и понуждать к уплате недоимок обществу его частных абонентов. Таким исключительным вниманием и такой привилегией до сих пор не пользовалась ни одна русская фирма. Но то, что невозможно для русских людей, то возможно для тылового немца.

Сколько тщетных усилий затратило московское общественное управление на борьбу с обществом 1856 г.! Эти усилия, как степная речка, исчезли бесследно в совете министров, где дело о ликвидации, предрешенное по существу, так и не получило дальнейшего движения до сих пор.

Но зато усилия общества 1886 г. по эксплуатации своих абонентов вызвали немедленную и энергичную реакцию со стороны министерства внутренних дел: на ноги поставлены все московские власти, чтобы собирать для Немецкого банка недоимки с русских людей, отцы, братья которых проливают свою кровь за родину. Спрут цепко держит свою «добычу» и не хочет ее выпустить. И в то время, когда немецкие полчища ведут свой натиск в глубь страны, оставляя за собой ряд русских фортов и крепостей, немецкие «форты» в тылу русской армии продолжают держаться, как неприступный оплот немецкого засилья внутри страны. Не пора ли решительным ударом обрубить предательские щупальца безобразного спрута и положить конец немецкому засилью в тылу русской армии?

А. Н. Хвостов принялся за освобождение русского народа от этого «спрута». Да поможет ему Господь в этом трудном деле!

Свой взгляд на национальный вопрос в России новый министр высказал в следующих словах: «Пусть нормально развивается здоровая национальная жизнь России, и на пути этого национального развития будем относиться терпимо ко всем народностям и племенам, входящим в состав русского государства. Я – националист, но национализм я понимаю в том смысле, что всем населяющим Россию народностям должно быть хорошо; только нас, русских, пусть не трогают. Я человек земли и деревни и под этим углом смотрю на жизнь России. Поменьше отвлеченной политики и побольше реальных забот об устроении нашей жизни и об устранении ее нужд». На путь этой здравой национальной внутренней политики следовало бы вступить давно уже. Пусть инородцам будет хорошо у нас в России, но только садиться нам на шею мы обязаны ни в коем случае не позволять им. Главной же заботой наших руководящих классов общества, а равно и каждого из нас, должна быть забота о просвещении русской деревни, потому что там главным образом томится и гибнет во тьме преобладающая масса русского народа. Нужно отбросить пустые и гибельные бредни, навеваемые нам в уши еврейскими газетками, и приняться за дружную работу над оздоровлением нашего народа, над поднятием его культурного уровня, духовного и национального самосознания.

Взгляды нового министра на злоупотребления капиталистов сводятся к следующему: «Я против чрезмерного засилья капитала, – говорит он. – Необходимо, чтобы в области дороговизны жизни поставлены были, наконец, интересы населения выше интересов банковских кругов». Его речь в Госуд. Думе о синдикатах была исполнена страстных нападок на тех членов правительства, которые покровительствовали синдикатам. В этой речи, между прочим, находим следующие слова: «Мы требуем, чтобы вопрос о синдикатах был обследован сенаторской ревизией или судом. Пусть играют в жмурки представители правительства с представителями синдиката, но неужели вы, народные представители, допустите, чтобы эти две силы, объединившись вместе, беззастенчиво стали продолжать игру в синдикаты, безнаказанно стали играть насущным куском хлеба трудящегося населения?»

Синдикаты, как показывает опыт жизни, – прожорливые вампиры, высасывающие народное достояние путем искусственного вздувания цен на предметы первой необходимости и убивающие в корне всякое развитие частной промышленности. Возьмем для примера синдикат нефтепромышленников в России. В древнее время на матушке Волге раздавался стон бурлацкой песни. Теперь же там стонут пароходовладельцы, так как нефтепромышленники, сговорившись, вздули до крайних пределов цены на нефть. Что же получается? Пароходство становится делом невыгодным, оно приходит в упадок, и таким образом парализуется экономическое развитие нашей родины. А сколько у нас этих синдикатов! К тому же необходимо заметить, что главными заправилами в этих культурных разбойничьих гнездах являются сыны «угнетенного Израиля» или вообще иноземцы. И наловчились же эти господа обирать народ и выходить из воды сухими! А. Н. Хвостов, вступая в борьбу с этими всесильными учреждениями, показал, что ему близки интересы простого русского народа. Заслуживают также глубокого внимания и одобрения те меры, какими он хочет бороться с засильем капитала. «Я искренний сторонник, – говорит он, – профессиональных рабочих организаций. До войны рабочие часто подпадали под влияние революционных партий, но война показала, что рабочие на самом деле являются хорошими патриотами. Вне политической подоплеки такие организации будут только на пользу государственному устроению России. Никаких излишних стеснений ни из-за каких организаций быть не должно. Пусть они развиваются на здоровых основах и будут проникнуты здоровым национальным чувством и идеей величия России. В таком случае такие организации будут необходимым противовесом засилью капитала, тому засилью, которое так тяжко отразилось на всех сторонах русской жизни».

Путь борьбы здесь намечен совершенно верный. Национальное правительство в союзе с самим народом легко справится с народными врагами и эксплуататорами.

Лева печать встретила весть о назначении А. Н. Хвостова министром Внутренних Дел с плохо скрываемым неудовольствием. Как же, ведь у власти стал человек, поставивший на первом плане своей деятельности заботы о благе русского народа, а не о еврейском равноправии. Пейсатые газетки не прочь пожаргонить на тему о реакции и т. п. в этом духе. Но русские люди не должны обращать на это внимания. Политическая программа, начертанная А. Н. Хвостовым, и его первые шаги на новом ответственном поприще ясно говорят нам, что у власти стал человек, искренно желающий работать на благо Православной Руси. Его программа далека от реакции; она прогрессивно-национальная, русская, народная. «Наивно было бы думать, – говорит он, – что такая война, как нынешняя, не переменит во многих отношениях всех сторон жизни и не внесет изменений в установившиеся социальные взаимоотношения, и этому процессу надо лишь содействовать, внимательно к нему присматриваться, отделяя разумное от нелепого и применяя единственно верное мерило – мерило жизни и государственности».

В одной газете по поводу назначения А. Н. Хвостова министром говорится: «Вся предшествующая жизнедеятельность А. Н. Хвостова, как администратора и общественного деятеля, убеждает, что он – сильный и твердый человек, который в данный момент искуснее других способен совершить в полном объеме все то, что требуют Царь и народ от власти в интересах блага родины. Россия не может не приветствовать такого министра, который разгадал сущность народных чаяний и будет бороться за всенародные интересы. Наконец-то, на той позиции, на том высокоответственном посту, где иногда волей случаев пребывали «государственные шалуны», Россия встречает в новом управителе внутренней жизни великой России администратора иного порядка, сильного и твердого государственника».

Пожелаем же новому министру Внутренних Дел успеха в борьбе с врагами России за священное достоинство, права и благоденствие русского народа! Со своей стороны, все мы обязаны словом и делом всячески содействовать ему в этом великом и трудном деле. Только при этом условии благие начинания могут принести обильные плоды. Только в единении сила, а один – в поле не воин.

В. Садовничий

Против таинства св. Причащения со стороны сектантов чаще всего слышится такое возражение: «Как можно признать хлеб и вино в таинстве причащения Телом и Кровию Христа, если мы не видим этого своими глазами и не осязаем устами? Нельзя допустить, чтобы по молитве грешного священника пресуществлялись хлеб и вино в Тело и Кровь Христа; да и самого слова «пресуществление», которым выражается православное учение о преложении хлеба и вина в таинстве причащения в Тело и Кровь Христовы, нигде нет в св. Писании; оно придумано православными»³⁴.

Разберем по частям это возражение.

«Как можно признать хлеб и вино в таинстве причащения Телом и Кровию Христа, если мы не видим этого своими глазами и не осязаем устами»?

Так как грех делает и тело наше соучастником души в разных мерзостях, оскверняет его и вносит в него разрушительное и смертоносное начало, то нам не по духу только, но и по телу нужно войти в теснейшее единение с телесной природой Спасителя, отличающейся идеальной чистотой и окончательно восторжествовавшей над смертью. Средством для такого единения Господь избрал таинство евхаристии. В этом таинстве сущность хлеба и вина превращается в сущность Тела и Крови Христовой. Почему в евхаристии мы видим хлеб, а не плоть, и вино, а не кровь? Это обстоятельство св. Григорий Нисский объясняет милосердием и снисхождением Бога к человеческой немощи, потому что в противном случае вид прославленной и светоносной плоти Христа мог бы возбудить у человека чувство страха и ужаса.

Таким образом, мы, по милосердию и снисхождению к нам Бога, Тела и Крови Господа и Спаса Нашего Иисуса Христа причащаемся под видом хлеба и вина.

Но неужели же самое учение о вкушении Тела и Крови Христовой настолько темно, что человеческий разум ни с какой стороны не может понять его? Конечно, так как здесь великое таинство и великая тайна, то нечего и говорить о каком-то полном и совершенном разумении. Можно лишь отыскать некоторые аналогии (аналогия = сходство), которые показывают, по крайней мере, что чудо пресуществления в известном смысле есть даже и вне учения об евхаристии. Известно, что хлеб и вино творящей силой организма в нашем теле преобразуются, «прелагаются» в наше тело и кровь. Отсюда ясно, что сущность хлеба, вина, и нашего тела, и крови суть одинаковы. Иначе не могло бы получиться такого превращения. Но если так, то что удивительного в том, если та же сила, которая создала наш организм и в нем преобразует хлеб в плоть, уже непосредственно преобразует сущность хлеба и вина в сущность Тела и Крови Христовой? Данное объяснение не наше, а св. Отцов первых веков. Свв. Отцы постоянно останавливаются на том факте, что претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы явно аналогично претворению хлеба и вина в нашу плоть и кровь жизненными силами нашего созданного Богом организма. «Всякому известен, – говорит Григорий Нисский, – тот закон, что основу тела составляет пища. Главной же пищей человека служат хлеб и вино, которые путем питания претворяются в тело и кровь. Бог Слово, вступив в единение с человеческим естеством, поддерживал существование тела Своего обыкновенными средствами – пищей и питанием, причем хлеб переходил в Его плоть… Таким образом, простой хлеб, претворившись в оном теле, приял Божественную силу. То же самое мы видим и ныне. Только теперь хлеб не ядением и питием входит в тело Слова, но чрез освящение словом Божиим и молитвой (1Тим.4:5) прямо претворяется в тело Слова, как сказано Словом: «Сие есть тело Мое».

Мы не думаем ни уяснить евхаристии до конца, в это таинство мы только верим, и верим прежде всего потому, что это таинство открыл нам Христос. Он призвал нас верить, а мы не хотим отойти от Него, как те ученики, которые отошли, потому что им показалось жестоким слово это. Мы верим, что слово Его истинно, а после того, как мы верим, это слово об евхаристии кажется нам не только истинным, а и главной, необходимой для нас поддержкой нашего духовного существования. Это учение единственно может поддержать человека в борьбе его за Евангелие, за истину Христову.

«Нельзя допустить, чтобы по молитве грешного человека – священника, пресуществлялись хлеб и вино в Тело и Кровь Христа».

В ответ на эту часть возражения нужно сказать, что пресуществление совершается не силой молитвы священника, будь он благочестивый или праведный, а силой Божественных совершительных слов Иисуса Христа, заповедавшего творить в Его воспоминание (Лк.22:19) и научившего совершению этого таинства апостолов. Об этом именно говорится и в литургии Иоанна Златоустого: «Ты еси приносяй и приносимый, и приемляй, и раздаваемый, Христе Боже наш».

Наконец, сектанты говорят, что самого слова «пресуществление» нет в св. Писании, что оно выдумано православными.

Да, слова «пресуществление» действительно нет в св. Писании, но это ничего не значит. Нет слова «пресуществление», зато есть другие слова, одинаковые с ними по своему значению: «претворение» (воды в вино – Ин.2:2–13), «преложение» (воды в кровь – Исх.7:20) и т. п. Затем, то обстоятельство, что слово «пресуществление» отсутствует в св. Писании, не говорит еще о том, что данного слова и употреблять вовсе нельзя. Ведь, строго говоря, в св. Писании не упоминаются также и другие слова, употребляющиеся в христианском вероучении, напр.: «воплотился», «вочеловечился», «Богородица» и т. д. Однако против них сектанты не возражают, законность употребления их признают, противоречием св. Писанию не считают, выдумкой православных не объясняют. Следовательно, с этой точки зрения нельзя отвергать и слова «пресуществление».

В таинстве евхаристии совершается сверхъестественное, что не может быть предметом наблюдения внешних чувств, а потому в этом случае нужно более верить словам Спасителя и Его апостолов, чем внешним чувствам.

Свящ. Ал. Введенский

Факты и наблюдения из приходской жизни показывают, что наши крестьяне во многих приходах в материальном отношении сплошь и рядом бывают обеспечены весьма скудно и питаются в голодовку «кое-чем». И уже один внешний вид крестьянина говорит о бедности: дырявый в заплатах зипун (кафтан), изорванный перешитый полушубок, лапти – вот, кажется, обычное одеяние и обувь крестьян в наших селах. А в инородческих, например, приходах (среди мещеры и мордвы) у них и смен белья бывает мало, и рубашки непрерывно носят несколько недель.

Наши инородцы, в особенности мордва – народ неряшливый, живет грязно, неопрятно, в избах воздух душный, спертый, и везде какая-то нечистоплотность. Деревенцы питаются скудно – плохо и бедно едят и их детишки, а дети-школьники в учебное время часто бывают лишены даже тех незатейливых горячих кушаний («пустых» щей), которые входят в меню деревенского стола. У сельских прихожан кушанья следующие: горячая картошка – это в завтрак; в обед – капустный рассол, щи или похлебка (конечно, без мяса), опять картофель жареный, каши не варят: греча перестала родиться; по праздникам что-либо прибавляется, например, пшенная каша; молоко дают только малым детям. Это – у более-менее зажиточных прихожан. У бедных и безлошадников – всегдашняя «в мундире» картошка, редька, осенью – огурцы, мука – с базара, а в «голодовку» едят «тюрю», т. е., черствый хлеб (нищенские кусочки), размоченный в воде. Школьники, отцы которых живут в приходских деревнях, ночуют или в церковной сторожке, или в школе; они оставляют на целую неделю отцовский дом: в трескучие морозы куда пойдешь? Пищей у таких деревенских учеников в данном случае служит одно «сухоядение»: лук, картофель, хлеб, часто и последнего не хватает. И бежит школьник к себе домой за обедом, отцы же не догадаются прислать провизии и навестить детей. Последние, в общем, принадлежат к семьям несостоятельным, со «средним» достатком, у многих отцы-крестьяне живут в работниках по экономиям или уходят «за Волгу». За последнее время и современная «деревня» беднеет: частые недороды – «голодовки» подрывают сельскую экономику, а недостаток земли при увеличивающемся народонаселении уменьшает крестьянское скотоводство; молока у прихожан, следов., мало, а мяса, при его дороговизне, наши деревенцы – отцы и дети, «уведают» только на Пасху, Рождество и на престольные праздники.

Теперь возьмем дома сельчан. Избы их состоят из 7–9 аршинного в квадрате «помещения», с трехаршинной высотой, в котором живет семья, состоящая из 6–10 человек. В этом доме находится большая «русская» печь, занимающая приблизительно восьмую часть избы, и небольшие два-три окна, которыми и освещается эта изба. Есть еще «глухие» приходы, где наши крестьянки свои дома топят «по-черному», и дым идет не в трубу, а расстилается по избе и выходит наружу через отворенную настежь дверь; при топке, естественно, бывает и дымно, и жарко, и душно, а на полу, зимой, ноги леденеют от холода. В крестьянских избах вентиляции нет никакой, несмотря на то, что здесь находится в зимнее время скот: пускают корову доить, лошади «сечку» месят (не у каждого, ведь, есть конюшня), в ночь к ягнятам овец пускают, зимой в избах кур кормят, здесь и телята, и ягнята, и поросята.

В таком-то тесном, темном, грязном «доме» наши деревенцы проводят зимнее время. И не может быть ни малейшего сомнения в том, что такое помещение, такой воздух гибельно действует на здоровье и жизнь обитателей, и что громадная смертность населения, производимая чахоткой и хроническим воспалением легких, должна быть всецело приписана жилищам и их воздуху. Зловонная удушливая атмосфера, в которой живет большая часть наших сельских прихожан, подавляет отправление всех физиологических процессов; такая жизнь скорее своего рода «спячка», летаргия, которую производит в деревенском населении испорченный отравленный воздух. И это грубое нарушение человеческих законов гигиены не остается без вредных последствий для жизни молодого поколения. А известно, что главные условия для нормального развития организма состоят в соответствующей для него пище и в чистом воздухе. И поэтому, несвоевременное развитие возмужалости известной части крестьянского населения мы должны признать следствием хронического голодания и испорченного воздуха, которым дышат наши крестьяне и их дети.

При недостаточной организации медицинской помощи в сельских приходах, при слабом развитии церковно-приходских советов и братств, роль последних по охранению здоровья школьников – только, кажется, самая скромная. А здоровье детей – будущих граждан – есть здоровье целого населения. И для всякого, как нам думается, понимающего значение народного здравия, ясно, что обязанность охранения здоровья должна быть признана самой важной и потому, что для каждого лица, и для общества нет ничего дороже его здоровья, и потому, что только здоровое население есть население богатое, нравственное и способное к полезной деятельности.

Причиной, до которой русское население ест пищу непитательную, живет в зловонных помещениях, несет непосильный труд, причиной поражающей болезненности и смертности народа является его бедность. Верное понимание тех противогигиенических условий, которые производят не только вымирание, но и вырождение русского населения, покажет, имеем ли мы основание надеяться, что эти условия, предоставленные самим себе, прекратятся, потому что уничтожатся причины, их производящие; или же, напротив, они, условия, делаются хуже, потому что причины, производящие такие условия, делаются более сильными. Если мы признаем, что состояние народного здравия находится в прямом отношении к свойству тех гигиенических условий, при которых протекает жизнь народа (а не признать этого мы не можем), то при ухудшении гигиенических условий должно сделаться более плохим здоровье народа и сильным обнаружиться его вырождение.

Вот почему необходимо безотлагательно улучшить условия жизни народа, а для этого необходимо прежде всего увеличить его достаток.

Н. С.

В некоторых наших храмах наблюдаются весьма странные явления. В Великий пост, на часах Преждеосвященных литургий, священнослужители вынимают из принесенных к жертвеннику просфор о здравии и упокоении частицы, которые затем оставляют до служения полной литургии. Этот обычай появился вследствие того, что при служении Преждеосвященных литургий нередко говеет много простого народа, который приносит к жертвеннику просфоры с тем, чтобы из них были вынуты частицы за тех, за кого они просят священнослужителей помолиться. Не желая, видимо, обидеть подающих просфоры для поминовения, священнослужители некоторых храмов решились на указанное действие. Вынув из просфоры частицы, священнослужители высылают просфоры приносившим их, которые, видя изъятие частиц из просфор, думают, что поминовение совершилось так же и теперь, как и при полной литургии.

Но такое действование, конечно, не заслуживает одобрения. Не лучше ли было бы священнослужителям при совершении Преждеосвященных литургий знакомить простой народ с порядком и значением названных литургий, чем вводить в богослужение ничем не оправдываемое и ни с чем несообразное нововведение.

Ведь приношения христиан к жертвеннику возможны, когда совершается полная литургия, которая имеет проскомидию, на которой и совершается моление о здравии живых и упокоении умерших, с вынутием в прощении грехов их частиц из просфор. Народ так или иначе узнает, что на Преждеосвященных литургиях не положено приношений и изъятие частиц за живых и мертвых, и будет смущен таким странным действованием священнослужителей.

Не менее странным кажется и тот факт, что при соборных служениях в некоторых храмах проскомидия совершается во время служения утрени. Это делается с тем, чтобы ускорить богослужение и выиграть время, и тем печальнее этот факт, что его позволяют себе «ради времени» даже очень почтенные батюшки. Более чем странно наблюдать совмещение двух совершенно разнородных служб: утрени и первой части литургии-проскомидии. Однако это делается, хотя, конечно, и редко.

Есть и еще одно произвольное, и ни с чем несообразное явление – это вынимание 40 частиц из одной просфоры за здравие или за упокой одного лица. Надо не делать этого, а разъяснить православным людям, что достаточно вынуть одну частицу за каждое лицо. Сила поминовения заключается не в количестве вынутых частиц, а в том, что каждая частица, опускаемая в св. чашу, омывается св. Кровию Господа, так что 40 частиц не усиливают в 40 раз пользы поминовения, а только поддерживают заблуждение.

Думаем, что оправдать такие явления в богослужебной практике никак невозможно. Мало ведь того, что тут нарушается торжественность церковных служб, но здесь искажаются и самые службы, которые уж никак нельзя перестраивать на свой лад. Нарушение уставных положений итак привели чуть не к совершенному уничтожению того высокого благолепия и торжественности церковных богослужений, которыми так богата Православная Церковь.

Другой вопрос был бы, если бы где образовался или составлен был новый чин, или служба, которая отвечала бы потребностям времени или способствовала бы большему благолепию и богатству церковного богослужения, которая, с разрешения высшей церковной власти, введена была б в общее употребление; такое явление, конечно, желательно. И гораздо будет благоприятнее для всех православных христиан видеть при совершении богослужений не искажение служб, но чисто любовное к служению отношение, торжественное совершение служб, без своеволия, без пропусков, лишающих богослужение содержания, а равно и без произвольных прибавлений.

Семен Марченко

В высшей степени трогательное и убедительное свидетельство о чудесах милости Божией, явленной во время нашествия неприятеля во многострадальный Холмский край, находим мы в донесении епископа Холмского Анастасия.

К Холму неприятель приблизился на расстояние 15–17 верст; на Холмской горе уже были поставлены мортиры, но вскоре после того, как на приготовленные позиции был совершен крестный ход с Холмской иконой Божией Матери, неприятель был оттеснен к Красноставу.

От Люблина неприятель, дотоле упорно стоявший на занятых им высотах, стал стремительно отступать, когда туда прибыла Холмская святыня.

В Тарноватке, Томашевского уезда, осколок неприятельской гранаты через окно влетел в алтарь, но не причинил здесь никакого вреда.

В с. Телятине, того же уезда, снаряд пробил крышу и свод потолка над алтарем, упал и разорвался у самого престола, на котором находились св. Дары, перекинулся на противоположную стену и повредил там часть штукатурки и часть иконы на южных дверях иконостаса, но престол, возле которого разорвался, не задел совершенно.

Вокруг Радочницкого монастыря происходило ожесточенное кровопролитное сражение. Монастырь был под перекрестным огнем наших и австрийских снарядов, но только один попал в здание школы, и притом не разорвался. В настоящее время стало известно, что австрийцы только по какой-то необъяснимой причине переменили свою позицию; если бы этого не случилось, от монастыря не осталось бы камня на камне.

С позиции привезли тяжелораненого в бок солдата. «Мне сказали, – пишет священник, – что надо поспешить, так как он уже без сознания и с минуты на минуту может умереть. В облачении, с крестом в руках и со св. Дарами я подошел к умирающему, но об исповеди и причастии нельзя было думать. Я стал читать отходную. Вдруг, раненый открыл глаза, мутный взор прояснился, с усилием, словно припоминая что-то, он стал всматриваться в меня и вскрикнул: «Землячок, дорогой мой… Нет… не то… Батюшка… родной… Ты спасать меня пришел!» Раненый начал делать какие-то усилия, стал приподниматься, неожиданно для всех сел, широко перекрестился и потянулся ко кресту, повторяя все те же слова: «Ты спасти пришел...». Стоявшая рядом со мной сестра милосердия, неудержимо разрыдалась, ее вынесли в другое помещение; к больному подошла другая сестра. Короткая исповедь, затем причащение св. Таин. Раненый с тяжелым усилием, но твердой рукой крестится, говорит: «Слава Богу, теперь хорошо», откидывается на подушку и впадает в забытье. «Конец», – мелькнуло у меня в голове. Я осенил его крестом и отошел к другим больным. Через некоторое время справляюсь, раненый жив, но глубоко спит. Всю ночь, и сестры, и я подходили к этому раненому, но он оставался в том же положении не то глубокого сна, не то болезненного забытья. Утром я первым делом пошел к нему. Он встретил меня ласковым взором и приветствием: «Здравствуйте».

– Разве ты меня узнал?

– Как же? Вы – батюшка. Вы меня вчера приобщили, и мне теперь хорошо.

Раненый настолько чувствовал себя бодро, что, сидя, пил чай и несколько минут разговаривал с нами. Мы оставили его в одном из лазаретов, и я жалею, что дальнейшая судьба его мне неизвестна» (Вол. Еп. Вед.).

Иже добродетелей подвижник, яко истинный воин Христа Бога, на страсти вельми подвизался еси в жизни временней…

Итак, преподобный Сергий именуется истинным воином духовным. Ко времени теперь такое моление, и ко времени это слово о воине и воинствовании. Церковь в этой своей богослужебной песни, взяв для прославления великого святого образ из военной жизни, тем самым уже определяет свое отношение к воинскому званию как к чему-то высокому, достойному внимания и подражания. И делом преп. Сергий показал то же, когда дал великому князю Димитрию Донскому двух иноков для участия в Куликовской битве. Для людей же, готовых усомниться в учительном значении богослужебных песнопений, как написанных значительно позднее евангелия и апостольских посланий и отобразивших в себе воззрения обыкновенных людей, а не апостолов – для таких людей скажем, что во-первых, богослужение отражает учения всей Церкви, а не отдельных лиц – составителей песнопений, часто совершенно неведомых, безыменных, а, во-вторых, в данном молитвословии, прославляющем преподобного Сергия, святая Церковь буквально повторяет именно апостольские слова. Они читаются в предсмертных, задушевнейших посланиях апостола Павла к ученику его, «возлюбленному сыну веры» Тимофею». Его апостол оставляет епископом, ему передает и вверяет свое дело, ему преподает последние свои наставления, ему шлет предсмертный прощальный привет… О, Тимофей, пишет апостол языков, ты измлада знаешь Священное Писание, могущее тебя умудрить в спасение, в нем поучайся, в нем пребывай, но и предание апостольское сохрани, и добрым, и достойным людям его передай; из этих источников почерпай свое учение, проповедуй его, обличи, умоли, запрети со всяким долготерпением, будь сам образцом для верных словом, житием, любовию, духом, верою, чистотой – и знай, что будет время, когда здравого учения не послушают и по прихотям своим будут избирать себе учителей, знай, что многие потерпят кораблекрушение в вере, и от истины отвратившись, будут преследовать и гнать учителей истины… Вот и я уже приношусь в жертву, я в узах и темнице связан, но слово Божие не вяжется! А ты пребывай в том, в чем ты наставлен, терпи скорби, будь готов на все, как истинный воин Иисуса Христа.

Два раза, в каждом из своих посланий к Тимофею, апостол Павел прибегает к этому сравнению христианина с воином. «Преподаю тебе, сын мой Тимофей, чтобы ты воинствовал, как добрый воин, имея веру и добрую совесть, которую некоторые отвергнув, потерпели кораблекрушение в вере», – так говорит апостол в первом послании (1Тим.1:18–19).

«Держись образца здравого учения, которое ты слышал от меня; переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа. Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику. Если же кто и подвизается, не увенчавается, если незаконно будет подвизаться», – так пишет апостол во втором, последнем своем послании (2Тим.2:3–5).

Итак, остается ли хоть малейшее сомнение в том, что такое самая сущность воинского звания?

И все-таки те, которые потерпели кораблекрушение в вере от гордыни, те, которые здравого учения не слушают, но по своим прихотям избирают себе учителей, именно Толстой и толстовцы, в наше время ополчились и ополчаются против воинского звания во имя пресловутого «непротивления злу» и сущность воинского звания выражают в грубых и резких нетерпеливых отзывах: воин, по этому учению, есть убийца, разбойник и палач, и воинствование – это есть приготовление к коллективному убийству и к общенародному преступлению против христианства. Если поверить таким суждениям, то выйдет, что приведенные слова апостола Павла надобно читать так: «Завещаю тебе, Тимофей, чтобы ты разбойничал, как добрый убийца и палач, имея веру и добрую совесть...» И еще: «Переноси страдания, как добрый разбойник, палач и убийца Иисуса Христа...» Можно ли идти дальше в нелепости и ослеплении? Можно ли проявить большее упорство в принятии и понимании истин?

Апостол как бы нарочно отмечает, что не всякое страдание нравственно ценно, поэтому и добавляет, что не венчается тот, кто незаконно пострадает, и отсюда дает нам ясное понятие о том, что такое истинный воин-христианин.

Это подвижник, избранный подвижник, безраздельно и всецело отданный своему делу и служению с полным самозабвением. Хорошо иметь попечение о семье, о близких, и сам же апостол в том же послании своем говорит, что, если кто о своих и особенно о домашних не заботится, тот отрекся от веры и хуже неверного (1Тим.5:8). Но если воинское звание требует оставить и семью, и детей, то надо принести и эту жертву, не «связывать себя куплями и попечениями житейскими» и идти на свой подвиг. Отсюда подобает склониться низко в уважении и почтении к воинскому званию, а не награждать за подвиг презренными именами, как это делает злобный, горделивый, нетерпимый фанатик-сектант Толстой.

Воин, далее, это – страдалец за родину и за все то, что родине дорого, – за веру, за прошлое и будущее народа своего, за его духовный склад и духовные сокровища. Здесь у него родство с мучениками за Христа и за веру. Ибо всякое исполнение долга Христа ради и Евангелия, при готовности и решимости хранить и исполнять свое дело до крови и смерти, есть мученичество.

Воин – это жертва за народ, за отечество, за ближних, за наш покой и безопасность. Его кровь и страдания искупляют грехи народа, грехи наши, которые привлекают Божию кару на народ. Так что жертва воина кровью и жизнью есть жертва очистительная. Блаженнее даяти, нежели принимати, – говорит Сам Христос (Деян.20:35): вот основание для светлых чаяний наших о загробной судьбе и блаженстве воинов, принявших смерть за родину.

Воин – это крестоносец, взявший тяготу жизни, иногда, как в наши дни, тяготу исторических и мировых задач на свои плечи, и несущий эту ношу с бодростью и воодушевлением. Какой позор быть последователем учения величайшего себялюбца Толстого, всю жизнь утопавшего в роскоши и удобствах, – какой позор издеваться над нашими крестоносцами, нашими воинами, взявшими ношу мира сего, бремя истории, и несущими эту тяготу до полного изнеможения!

Воин – это человек, идущий прежде всего не убивать, а умереть, быть убитым, это не злодей, не палач, а человек, подвергшийся нападению злодеев и палачей, и не сам лично, а в лице близких, в лице других, которых никто не имеет права отдавать на терзание ради каких-то отвлеченных суждений тупого самодовольства Толстовского.

Но если таков христианский воин, то таков же должен быть и христианский народ во время войны? И мы все – в войне вынужденной, и мы все – в крестном подвиге, и мы все подвизаемся вместе с нашими воинами и молитвой, и слезами, и скорбью, и всеми видами жертв и пособий на военные нужды, и на умягчение жертв войны, и напряжением всех сил народных.

И если, когда, то теперь с особой силою приложимо к нам увещание апостола, которое сегодня слышим мы вслух всех верующих:

«Умоляю вас, братие, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно, и не было между вами разделений, но, чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях» (1Кор.1:10).

Будем каждый по подобию и примеру великого и святого патриота и народолюбца преподобного Сергия, – «яко истинный воин Христа Бога», все забудем, все оставим, все отдадим в помощь воинству и на благо родины! Аминь. (Правосл. Благов.).

Вот с какого широкого вопроса начинаю я свою беседу со скромными читателями нашего провинциального, даже сельского журнала. – Знаю, что нашу приходскую печать справедливо укоряют за неуместные попытки разрешать отвлеченные вопросы вместо того, чтобы руководить приходских пастырей и клириков в исполнении их смиренного, но святого призвания: однако, что делать, когда в настоящие решительные дни истории сердце ревнителей православия, а таковы, конечно, почти все подписчики нашего журнала, поневоле охвачено болезненной заботой о судьбе Св. Церкви, о судьбе православных народов! Забота эта, конечно, особенно близка сердцу церковных пастырей. Чьи мы служители? Церкви! Да, Вселенской, Христовой Церкви, веру в которую исповедуем ежедневно. Нам дорог наш приход, наша епархия с ее просветительными, благотворительными и духовно-сословными учреждениями; нам дорога поместная Российская Церковь, дорога сама Россия, геройски воинствующая и за себя, и за православных славян; но всего дороже нам на земле и на небе Христова Церковь, непогрешимая невеста Агнца, пребывающая неизменно от времен апостольских доныне и отныне до конца мира. Ради нее несут свой нелегкий крест служения церковные пастыри, ради нее подвизаются они в нужде, в бедности и унижении, и не отступают от ее законов среди насмешек и злобы безбожников, еретиков, раскольников. Наши обязанности, наша работа определяется лишь в малой степени законами нашей страны, нашей поместной Церкви; большая часть всего того, как мы обязаны молиться, чему учить, как действовать среди своей паствы, указана в законах Св. Библии, Номоканона, Типикона, Служебника, Требника, одним словом – в книгах не русских, а переведенных с греческого или древнееврейского языка; да и те, сравнительно немногие постановления и обычаи, которые выработаны русской жизнью, представляют собой почти одно только истолкование, или распространение, или дополнение начал жизни общецерковной, древневселенской, в их отражении на жизни русской. Скажу более: эта самая русская жизнь, настоящая русская, бытовая приходская и монастырская жизнь, а не петроградская, не полуфранцузская, не немецкая, – что они собой представляют, как не полное подчинение всего нашего быта заповедям и преданиям древнего вселенского христианства?

Отнимите от нашего русского народа, от нашей русской жизни православие, и от нее ничего своего, родного не останется, – так справедливо выражается Достоевский. Напрасно заговорили у нас о какой-то национальной русской церкви; таковой не существует, а существует церковный народ наш (и отчасти даже церковное общество), который родным и своим признает лишь то, что согласно с Церковью и ее учением, который не признает русских штундистов, но не полагает никакой разницы между собой и православными иностранцами – греками, арабами, сербами. Скажите нашему крестьянину: не брани евреев; ведь Пресвятая Богородица и все Апостолы были евреями. – Что он ответит? «Неправда, – скажет он, они жили тогда, когда евреи были русскими». Он отлично знает, что Апостолы по-русски не говорили, что русских тогда не было, но он хочет выразить такую верную мысль, что в это время, верующие Христу евреи были в той истинной вере и Церкви, с которой теперь слился народ русский, и от которой отпали современные евреи и их непокорные Господу предки.

В Киевопечерской Лавре ежесубботно читается на заутрени акафист Божией Матери и после него длинная-предлинная молитва, в которой воздается хвала Пречистой за то, что Она избавила свой царствующий град от нашествия нечестивых язычников и потопила их в волнах Черного моря, с их кораблями и их мерзким кагалом, другом бесов и сынов погибели. На кого составлена была греками и читается русскими эта молитва? – На наших же предков, когда они были язычниками и обложили Константинополь в 9-м веке! Не с ними, значит, душа и молитва русского духовенства и народа, а с православными чужестранцами, нашими отцами по вере, как и ненавидимые евреями древние христиане продолжали именно себя считать истинными детьми Авраама и наследниками Его обетований, согласно изъяснениям св. Апостола Павла.

Такое слияние себя со Вселенской Церковью, такое первенство нашего церковного самосознания пред национальным, в узком смысле сего слова, раскрылось со всей силой даже в онемеченном Петрограде, когда в нем появился в 1913 году представитель Апостольской власти Антиохийский Патриарх Григорий. Огромные столичные соборы оказались тесными для несметных толп народа, желавшего молиться с высшими пастырями Церкви и бросавшегося пред ним на колени, не только в лице простолюдинов, но и высшей знати, которая забыла о своей изнеженности и по 4 часа вместе с простым народом в тесноте и духоте выстаивала торжественные службы чина православия и архиерейской хиротонии.

Говорить ли о том, что самым родным, самым святым для себя местом на земном шаре русские люди считают «Матерь Церквей, Божие жилище», т. е. Святой град Иерусалим, а духовной столицей христианства – Святую Гору Афонскую? Десятками тысяч направляют они ежегодно туда свои стопы, а сердца их стремятся туда десятками миллионов. Далеко не церковный, но понимавший Россию Некрасов, когда взялись доказывать писателю, что русский народ носит в сердце великую идею, великие нравственные стремления и духовный энтузиазм, то изобразил картину, как крестьянская семья слушает повествование странников о Святой земле и прочих святынях. Все тогда стихает в избе; сон отбегает от глаз старых и юных; веретено замерло в руках прялки, и восторженно умиленные лица мужчин, женщин и детей свидетельствуют наблюдателю о том, что не может пропасть или зачахнуть, или развратиться в конец тот народ, который так глубоко переживает живущую в Христовой Церкви тайну нашего искупления.

На настоящую войну наш народ взирает как на освобождение христианства от ига еретиков-магометан; а конечную цель ее видит в освобождении священного Цареграда с церковью Св. Софии и Иерусалима с Господним гробом. Все это живо интересует не только солдат наших, но, пожалуй, еще в большей степени жителей и жительниц русской и малороссийской деревни, прихожан и прихожанок, наших читателей. Последние, особенно последние, мыслят себя в известных обязательных отношениях к Святой земле, и побывав там, рекомендуют себя самым почетным из доступных им титулов: «я иерусалимка».

Между тем, печальная действительность настоящего политического момента очень мало соответствует такому церковному, такому евангельскому настроению и мировоззрению русского народа. Не будем уже распространяться о том, что современный «национализм» в русском обществе, в политической партии такого наименования и в литературе всячески старается совершенно отрешить себя от вероисповедного начала, от православия, от философского учения, с ним связанного, т. е., славянофильства, и открыто провозглашает себя «зоологическим», т. е., беспринципным национализмом, союзом государственной и племенной самозащиты – и только. Заметим, впрочем, что, перенося свой патриотизм на почву такого безрелигиозного, только юридического и экономического жизнепонимания, наши писатели, ораторы и деятели должны бы именоваться не националистами, но антинационалистами, строителями не исторической России, а Петроградской, не святой Руси, а русской Англии или Германии, русского языческого Рима, т. е., сотрудниками евреев, Вильгельма, а не русского православного народа. Для них Константинополь является только морской крепостью и торговым портом, а не святыней всего православного мира вообще и нашего народа в частности.

Для нас же, русских, напротив, только тогда получится нравственное удовлетворение в случае победоносного исхода войны, если священный град Равноапостольного Константина и кафедра Первенствующего Иерарха всего мира опять восстановит свое значение, как светильника православной веры, благочестия и учености, и будет собой объединять славянский север, эллинский юг и сиро-арабский и грузинский восток, а также привлекать к возвращению в Церковь русских раскольников, болгарских отщепенцев, австрийских униатов и восточных еретиков – монофизитов разных наименований. (Паст. и паства).

(Окончание следует).

Архиепископ Антоний

Деятельность пастыря может быть особенно плодотворной в том случае, если между ним и его пасомыми существует единение, крепкая духовная связь, основанная на взаимной любви и расположении, если пастырь искренно служит своим духовным чадам, проникнут искренним желанием принести им посильную пользу.

Пути и способы для установления крепкой внутренней связи между священником и прихожанами крайне разнообразны и многочисленны. Решительно при каждом общении пастырь может показать прихожанам свое искреннее к ним расположение и любовь.

Истовое, молитвенное совершение какой-либо требы, участливо и от сердца сказанное слово при постигшем прихожанина несчастии, добрый совет, преподанный в этом случае, а тем более помощь, оказанная самым делом и выраженная в реальной и более существенной форме, все это и подобное может вызвать искреннюю любовь прихожан к своему пастырю.

И действительно, как не проникнуться любовью к пастырю, когда он, например, видя бедность или временную нужду того или иного прихожанина, совершит для него требу безвозмездно, или, по крайней мере, отложит уплату за нее до более благоприятного для прихожанина времени. Этим пастырь покажет, что для его сердца близки нужды и материальные недостатки его духовных детей; в данном случае священник покажет себя добрым пастырем.

Ведь наши крестьяне, живущие в громадном большинстве в бедности и нужде, узко материальны в своих воззрениях и взглядах; всякое явление и событие оценивают с этой именно точки зрения. А потому и в искренность расположения к ним пастыря поверят только тогда, когда увидят действительное и нелицемерное его бескорыстие.

В местностях же, не имеющих близкой медицинской помощи, громадное значение для приобретения расположения со стороны прихожан имеет подача советов при простых заболеваниях и раздача лекарства.

Думается, не раз сельскому священнику, приглашенному для напутствования больного св. Тайнами, приходилось выслушивать от семейных расспросы о характере болезни. При этом обыкновенно спрашивают батюшку, не знает ли он, чем нужно лечить, и нет ли у него нужного лекарства. И как бывают рады домашние, если у батюшки в его скромной и небогатой аптечке найдется требующееся лекарство, и как, естественно, бывают благодарны за это одолжение. Ведь крестьяне в громадном большинстве в подобных случаях беспомощны, и всякая самая малая помощь доставляет им большое утешение и радость. Они ценят внимание к ним священника.

Еще лучше поступит пастырь, если сам, не дожидаясь просьб, поинтересуется болезнью, посочувствует больному и семейным, скажет слово утешения, посоветует, что предпринять и предложит лекарство, если таковое у него найдется.

Вот вам уже и будет сделано доброе дело; пастырь покажет себя добрым пастырем, заботящимся о своих пасомых и проявляющим о них чисто отеческие заботы и попечения. К такому пастырю, несомненно, искренно обратится сердце пасомых, чувство любви непременно зародится в их сердцах, и между пастырем и прихожанами установится кроткая духовная связь. После этого слово пастыря будет действенно, пасомые будут послушны и внимательны ко всякого рода его просьбам, наставлениям и убеждениям.

Крестьяне наши чутки ко всему доброму, особенно бывают благодарны, когда видят со стороны пастыря сострадание, снисхождение к себе, внимание к своим нуждам и недостаткам; глубоко ценят в священнике его желание сойтись с крестьянами, узнать их внутренний мир, узнать то, чем они живут, и что их занимает и интересует. Но нужно сознаться, наших крестьян, вследствие почти поголовной их необразованности (мы не говорим о грамотности) занимают не высокие интересы; эти интересы слишком обыденны, они не выходят из круга житейской обстановки. Разговорам о житейском, о домашних делах, а иногда и пересудам о соседях и других разных лицах, крестьяне обычно посвящают все свободное время, которого в осенние и зимние вечера у них бывает слишком достаточно. Обыкновенно в такие вечера крестьяне собираются в определенную избу на вечеринку, на беседку, где и проводят время в пустых и праздных разговорах.

Прямое дело доброго приходского пастыря парализовать пустоту таких собраний и заполнить эти вечера более полезным, необходимым и приятным. Необходимо устраивать разнообразные чтения и беседы.

Правда, разные чтения в большинстве и устраиваются по приходам, особенно там, где есть школа и школьное помещение. Но эти чтения обычно происходят по воскресным или праздничным вечерам, при более или менее торжественной обстановке, при участии педагогического персонала, учеников и иногда хора, где такой имеется. Все это очень хорошо. Но мы, не отрицая полезности и необходимости таких чтений, хотели бы указать, что еще больше попечительности и внимания к прихожанам проявил бы пастырь Церкви, если бы, помимо упомянутых, устраивал чтения в более скромной семейной обстановке, если бы эти чтения происходили в каком-либо частном доме в селе, в том, напр., доме, в котором обычно собираются крестьяне на свои ежедневные беседки.

В этом случае не прихожане шли бы в школу по зову пастыря на чтения, а сам пастырь, движимый любовью к прихожанам, пошел бы без их зова к ним в их среду, в их домашнюю обстановку с какой-либо книжечкой и стал бы им читать, и беседовать с ними.

Такое чтение в домашней обстановке носило бы характер семейности и непринужденности, характер патриархальный, походило бы на домашнюю беседу отца со своими детьми.

Содержанием чтения могут быть книжечки религиозно-нравственного, исторического, даже бытового характера и т. п.

Особенность и полезность таких чтений, по нашему мнению, заключается в том, что для священника представляет широкая возможность воздействовать на прихожан, давать всякие советы, наставления, разъяснения и указания, вести беседу просто и непринужденно.

Священник, при чтении, известным местом книжки может воспользоваться как удобным случаем, чтобы указать своим прихожанам на предосудительность, напр., поведения молодежи, ее непочтительность к старшим, на недопустимость тех или иных пороков и недостатков, особенно широко распространенных в приходе и составляющих большое зло в приходской жизни. Конечно, подобные указания пастырь должен делать в мягкой форме, не в виде сурового обличения, чтобы не посеять недоброго чувства к себе со стороны прихожан, а в виде разъяснения и указания на недопустимость тех или иных пороков с религиозной точки зрения и по учению православной Церкви.

Не нужно забывать, что в данном случае священник беседует как любящий отец со своими детьми. Можно быть вполне уверенным, что слушатели сами поймут, с какой целью им было говорено пастырем о тех или иных пороках и недостатках.

Но такие чтения особенно полезны и интересны для прихожан в том отношении, что дают возможность им предлагать вопросы священнику и просить его разъяснить те или иные недоумения, какие естественно возникают у крестьян при чтении.

И священник должен удовлетворить вопрошающих, и дать правильные разъяснения и толкования по тем или иным недоуменным вопросам, если к тому же суждения слушателей будут неправильные, или не вполне ясные и точные. А таковые именно представления в большинстве существуют у наших крестьян о разных истинах веры и нравственности, или по вопросам церковной дисциплины. Вот здесь-то, при домашних беседах, они и могут уяснить их себе и получить правильные толкования.

Словом, в таких случаях происходит обмен мыслями и мнениями между пастырем и пасомыми, а потому и они, слушатели, являются действительными участниками чтений, действительными собеседниками пастыря.

Домашние чтения хороши еще тем, что на них может зародиться весьма много хороших и полезных начинаний для прихода. Вскользь брошенное умное и дельное предложение, может быть поддержано, обсуждено, принято. Возьмем для примера вопрос об открытии в селе кредитного товарищества. Дело это нелегкое, и само по себе довольно сложное. Много нужно употребить усилий и времени для уяснения каждому сущности этого дела и полезности его для крестьянства. И все это удобнее сделать при домашней и непринужденной обстановке, чем, напр., на сходе.

Не можем между прочем не упомянуть и о том, что домашние собеседования весьма полезны и удобны для пастырской бдительности и попечительности о прихожанах, о чистоте их верований и преданности Церкви. При частом простом общении священнику легко узнавать, не появились ли волки среди его духовных овец, не распространились ли неправославные учения и представления среди его прихожан, не уклонился ли кто в сторону сектантского лжеучения.

Каждый, зараженный неправым сектантским мышлением или колеблющийся и готовый уклониться в сектантство, не вытерпит и обнаружит себя, и тем самым даст пастырю возможность вовремя предпринять меры к предотвращению духовной заразы, предупредить и пресечь распространение сектантского учения и т. п. А ведь каждому известно, что гораздо легче пресечь зло в самом начале, когда оно еще не распространилось, не окрепло и не пустило глубоких корней.

На основании личного опыта, пишущий эти строки может свидетельствовать о громадной полезности подобных домашних чтений и бесед. Их с любовью и большой охотой посещали не только мужчины, но женщины и дети; изба была обыкновенно переполнена до тесноты. Как самые чтения, так разъяснения и наставления, делавшиеся священником, особенно глубоко запечатлевались в сердцах слушателей, и благотворность их сказывалась в личной жизни прихожан, так равно и в сердечных, и любовных отношениях к священнику. Всегда крестьяне особенно тепло благодарили за чтения и обычно усердно просили о том, чтобы такие чтения устраивались почаще. И для того, чтобы большая часть прихожан имела возможность слушать чтения и беседы, приходилось чередовать свои посещения: ныне велись беседы в одном месте, завтра – в другом.

Ценность и особенность этих чтений, повторяем, заключается в том, что крестьяне самым делом убеждались, что священник не чуждается, не избегает, не сторонится их, «не брезгает ими», как они сами выражались, а напротив, сам идет к ним без их зова и приглашения. Этому поступку крестьяне придавали особенное значение и всегда потом старались чем-либо послужить и отплатить священнику за его такое внимание к ним.

Считаем нелишним заметить, что священнику нужно следить за тем, чтобы беседы, сопровождающие чтения, не приняли характера обычного и уж очень простого разговора. Нет, нужно все время поддерживать более или менее повышенное настроение и серьезное внимательное отношение как к самому чтению, так и к беседам священника, так как эти беседы есть та же проповедь, только произносимая в особой обстановке.

Что же касается материала для подобных чтений, то мы с своей стороны, на основании личного опыта, особенно усердно рекомендовали бы книжки и брошюрки Павла Андреевича г. Никольского (издательств. рел. нравст. книг и брош. находится в Тамбове, Теплая ул. № 16). Книжки г. Никольского весьма пригодны для чтения простому народу, и они очень нравились крестьянам. Эти книжки не только интересны по своему содержанию, так как затрагивают разнообразные вопросы веро- и нравоучения, а также интересные бытовые и житейские темы, но и изложены простым и весьма доступным пониманию простого народа языком.

Содержание книжек иллюстрируется поучительными примерами, заимствованными из житий святых, патерика, или составляют извлечения из весьма интересных и поучительных рассказов, помещенных в разных духовных журналах в разные годы. И таких поучительных рассказов в каждой книжке помещается несколько. Автор не утомляет читателя рассуждениями, но ослабляет напряжение указанными интересными рассказами. Вообще, брошюрки г. Никольского составлены в собственном смысле в народном духе, изложены простым языком и невелики по своему объему, так что для одного вечернего чтения вполне достаточно бывает одной его книжечки³⁶.

Конечно, и кроме упомянутых кн. г. Никольского можно отыскать материал для чтения.

Думается, что в настоящее время существует еще большая потребность в общении пастыря со своими пасомыми. Великая современная война выдвинула и выдвигает так много новых вопросов и вызывает много разных суждений и толкований, вызывает особенное настроение в народе, что пастырю нельзя всего этого оставлять без внимания и своего пастырского руководства, и наставления. Своими беседами и объяснениями происходящих ныне событий и явлений, пастырь внесет успокоение в народную среду. Появилось среди народа много понятий и представлений, которые нужно народу правильно истолковать. Одним словом, много нового предъявляет пастырю настоящее, исключительное по обстоятельствам время, и пастырь должен быть на страже и не пропустить момента, как можно чаще нужно ему иметь общение со своими прихожанами. А эти вот чтения и беседы, между прочим, и могут служить прекрасным способом для такого общения.

Свящ. И. Алабовский

6.

Церковно-патриотический подвиг духовенства

В эти неизмеримо тяжкие для нашей родины дни, как-то тяжело говорить о дрязгах житейских, о наших внутренних разногласиях и спорах. – Страшно тяжело мне сейчас писать и о церковно-приходских школах, защищая их от людей, которые все-таки же еще носят церковные имена. Но вот приближается время земских собраний, приближается время общественного суда над нашими церковными школами; и только поэтому еще и еще пишу в защиту этих школ.

Недавно посетил меня один влиятельный земец Уфимской губернии; в разговоре со мной он между прочим сказал следующие две мысли:

«Само духовенство не любит церковно-приходских школ; оно только боится вас (т. е. меня), говорить об этом». И далее:

«Справедливо ли поддерживать церковные школы, когда для их отапливания учащиеся иногда принуждены носить собственные дрова; а рядом в земских школах дают теплые завтраки...»

Таковы две новые для меня мысли нецерковного человека, не отрекшегося от Церкви.

Итак, – «духовенство не любит церковных школ»? – И это духовенство «боится только об этом говорить»? – Какой же единственный вывод можно сделать из этого? Только один: если духовенство не любит духовных школ, то оно недостаточно духовно, то оно не «духовенство», а только жалкий сброд людей, надевших рясы ради скверного прибытка. Представьте себе солдат, которые не любят воинских упражнений… Разве это будут солдаты? Представьте себе Земское Собрание, на котором земцы начали бы говорить, что всякое земское дело это только лишние хлопоты и заботы, – лучше все дело отдать, хоть уездной полиции, и при ее содействии продолжать беспечальное существование... Можно ли строить какие-нибудь выводы из таких речей о ненужности земского дела и земских учреждений?

Совершенно по той же логике нужно сказать, что если имеются служители Церкви, которые не любят церковных школ, то это величайшее уродство, что такие служители Церкви – абсолютно невозможны, они должны немедленно отойти в сторону от церковного дела…

Но на мое счастье я убежден, что такого духовенства нет в Уфимской епархии. Найдутся такие (наиболее живые духовно) батюшки, которые способны на критику наших церковных порядков; найдутся среди духовенства такие труженики, которые в бедности своей ищут лишнего заработка; но, чтобы кто-нибудь из духовенства принципиально не любил церковной школы – этакого сумасшествия нельзя представить.

Эту невозможность косвенно подтвердил и сам мой собеседник-земец, когда утверждал, что духовенство, «боится говорить» о своей нелюбви к церковной школе. Если «боится», то значит и стыдится… А если стыдится, то и славу Богу! Мало ли какие мы имеем скверные инстинкты, о которых мы боимся, стыдимся говорить в порядочном обществе… И очень ясно, что мы считаем эти инстинкты для своей природы унизительными, ненормальными. И если некие типы среди духовенства боятся своей нелюбви к церковной школе, если мой земец (Б. В. П-ков) встречал такие типы, то тут ничего страшного нет, – такая боязнь говорить о своей недуховности не страшна.

Перехожу ко второй мысли, что поддержка бедных церковных школ – это даже несправедливость по отношению к учащимся, что учащиеся церковных школ для себя носят дрова, а в других школах (земских) – теплые завтраки… Да, – разница в удобствах огромная! – Но посмотрите же поглубже, господа, на дело. Обратите внимание: школы церковные, несмотря на вопиющую нищету, все-таки существуют! И учащиеся находятся в этих школах. Замечательные явления бывают еще вот какие, – это мне приходилось наблюдать в Сухумской епархии: – стоят рядом две школы, одна – каменный сельский дворец, великолепное здание с прекрасными наглядными пособиями; другая – наша церковная, маленькая, бедненькая – «без теплых завтраков». Между тем, в первой учащихся – 25, во второй – 72… Отчего это так? – Да оттого, что народ чует иногда в земской школе что-то недоброе и боится ее, и не доверяет ей своих детей. О, не подумайте, что я пристрастен к земской школе и к земским учителям. Я пред многими учителями земскими благоговею; я еще недавно получил трогательнейшее письмо от одного учителя земской школы, в котором он пишет о своей преданности Церкви и готовности служить ей и лично мне. «Не думайте, что вы одиноки, – пишет мне этот незнакомый мне учитель, – нет, много найдется сочувствующих вам душ...» Так утешает меня эта добрая душа. – Потом, – я никогда не забуду земского учителя в селе Диашеве Белебеевского уезда; это истинный благодетель двух поколений. Но принцип-то земской школы, искусственно поставленной в антагонизм со школой приходской, – этот принцип страшно опасен для мировоззрения народного, и народ это чует.

Пред мною сейчас любопытный приговор одного сельского общества. Это общество просит о сохранении в их приходе церковной школы; оно пишет, что некий земец (кажется, г. Горбаков?) приезжал в их село, предлагал обществу земскую школу, описывая все ее преимущества… И общество отказалось от всяких преимуществ и удобств земской школы и просит оставить ему церковную.

Скажите же, зачем эти хлопоты некоего земца? – Для чего производить в народных умах соблазн, для чего церковную школу нужно чернить в глазах народных? Какая явная цель этого? И какая тайная цель?

Скажите же, пожалуйста, справедливо ли добивать церковную школу там, где ее ценят и любят, где просят оставить им эту школу и никакой другой церковную школу не заменять.

И все-таки находятся такие люди, герои нашего безвременья, которые в заботе о народе делают народу только больно, и в то же время, отучая народ от Церкви и тем развращая его.

А духовенство вообще, и в частности духовенство Уфимской епархии, делает свое огромное историческое дело, оберегая хотя бы и без теплых завтраков свою бедную церковную школу. Это величайшая заслуга духовенства пред святой Церковью и пред родиной; жертвы и трудом, и своими средствами (иногда в ущерб своим детям) со стороны духовенства на церковные школы – неисчислимы, а награда одна – на суде Божием, который, разумеется, будет справедливее суда человеческого.

И это сознание для нас, братие, является великим утешением. Не обращайте же, не будем обращать внимания на клеветы всяких татарсымаков (так татары называют людей, склонных к магометанству, дружных с татарами), будем делать свое дело.

И поверьте, те, кто сейчас воюет против церковных школ (всякие друзья господина Халфина), потом, добившись их закрытия, будут гнать Закон Божий из земских школ, и придется снова открывать школы церковные, но уже в храмах. Вспоминаю слова архиепископа Парижского, который говорил в тяжелое время закрытия церковных школ во Франции, что «теперь церковные школы нужнее церквей; будут школы – будут и церкви, а если закроются школы, то зарастет дорога и в разрушающиеся храмы» (УФ. Е. Вед.).

Епископ Андрей

Отход Петра Даниловича из сего мира «скорбей» в загробную жизнь произошел в знаменательный момент пасхальной ранней обедни. Читал Евангелие. При двенадцатом ударе колокола в соборной церкви, когда диакон возглашал заключительные слова: «И от исполнения Его мы все прияхом благодать возблагодать, яко закон Моисеом дан бысть, благодать же и истина Иисус Христом» (Ин.1:16–17), Петр Данилович, уже давно глядевший и телесными, и душевными очами в небесный мир, испустил последний вздох...

Да, если уже кто и сподобился сугубой благодати Христовой, то это он, наш добрый наставник Петр Данилович, не зарывший своих талантов в землю, а умноживший их и на кануне дня Св. Пасхи сподобившийся приятия Пречистого Тела и Крови Христовой в жизнь вечную. Господь послал ему мирную кончину в великий день Своего славного воскресения, ободряя верного раба Своего, что и он воскреснет в вечности для новой жизни в высших мирах.

На третий день Св. Пасхи состоялось погребение тела Петра Даниловича. Все слобожане сошлись на проводы на кладбище гроба любимца.

Стоял теплый весенний день середины апреля. Жизнь еще не проявлялась во всей своей полноте и красе, но все же уже заявляла о себе. Солнце своими яркими лучами как ловкий и искусный красильщик белило глубокую синеву неба. Под его опытной рукой небо искрилось и сияло, не скупясь изливать щедроты своего властелина, на не успевшую еще одеться во весь весенний убор землю. Под воздействием ласк неба, и земля сияла, и искрилась, и светилась молодой весенней радостью, хотя деревья стояли еще обнаженными. Но почки уже набухли и готовы были раскрыться, а нежная бледно-зеленая травка уже покрыла луга и поляны. Кое-где синели и желтели, благоухая, первые весенние цветы… В воздухе реяли и купались птички, чирикая и щебеча гимны весне и жизни. В травке и цветах жужжали насекомые, сверкая яркой окраской своих телец. В реке, серебряной лентой обвившей город и его окрестности, плескалась рыбка, плыли жемчужные облака, отраженные с неба, и улыбалось само небо – тихое и кроткое… Жизнь сказывалась во всем. А мы, скорбные и обездоленные, шли опускать в глубокую могилу другую жизнь, едва расцветшую… Естественно, и праздник Св. Пасхи нам был не в праздник. Мы плакали и рыдали навзрыд над дорогой могилой. Но на наше благо законоучитель нашего училища указал нам, что мы в этот день явились «несмысленными и косными сердцем».

В своем надгробном слове этот редкий гость нашего училища, напомнив нам, что древние христиане радостно встречали исход душ своих присных в небесную жизнь и облекались для сего в светлые одежды, отметил, что по слову Апостола Павла, смерть тела есть не утрата для человека, а приобретение, ибо, собственно, человек только тогда и начинает жить, когда совлекается плоти. Плоть земная – это куколка, в которую до времени заключена бессмертная душа. И когда тело прекращает свои движения, из него, как бабочка из куколки, выпархивает душа и реет в небесном пространстве весело и радостно, как бабочка в воздухе, в надежде возлететь в высшие миры. «Петр Даниилович сбросил с себя тленную земную оболочку, – продолжал развивать свои мысли наш законоучитель, – но сбросил на благо себе, вам и нам, сбросил, чтобы, развиваясь и совершенствуясь в высших Божиих мирах, получить лучшую жизнь на небе, а на земле теперь с большей силой проявится его доброе влияние в его заместителях – Иване Акимовиче и Исидоре Феодоровиче (втором и третьем учителях), ибо они достойные и верные ученики и последователи его. Верьте сему и радуйтесь! Перестаньте рыдать; не смущайте, реющего над нами духа вашего учителя…»

И мы поверили законоучителю… И убежденное слово служителя Божия исполнилось: Иван Акимович и Исидор Феодорович оказались достойными заместителями Петра Данииловича…

Свящ. В. Успенский

В 1916 году будет продолжаться изд. жур. «Руководство для сельских пастырей» на прежних началах. Подписчики получат 52 № журнала, 12 книжек «Проповеди» на все воскресные и праздничные дни, и частные случаи, 12 выпусков «Библиографического Листка», и кроме всего этого бесплатное приложение.

Тяжелое испытание, в настоящее время постигшее наше дорогое отечество, выдвинуло для наших пастырей Церкви особую миссию – быть ближайшими руководителями и утешителями тех семейств, которые потеряли на войне своих близких, в особенности тех близких, которые были воспитателями и руководителями, оставленных ими ради защиты родины семейств – отцов и мужей. Как велико значение этих утешений и руководств со стороны пастыря Церкви, об этом можно судить по той глубочайшей скорби и печали, какая постигает каждую семью при известии, что ее отец или муж убит дерзким врагом на поле брани, каковую скорбь призывается смягчить и утолить пастырь Церкви. Если твердый и уравновешенный человек испытывает глубокое потрясение при известии, что его близкий человек, сражаясь в рядах своей армии, погиб, и нуждается в духовном утешении, хотя и сам знает, что павший на поле брани воин умер славной смертью, сделавшись, по любви к отечеству, жертвой «за други своя», то слабые духом и некрепкие волей люди сугубо нуждаются в духовной поддержке, которую изобильно они могут получить из уст опытного пастыря Церкви. Со стороны пастыря здесь требуются и всеобъемлющая любовь к скорбящим, не щадящая ради утешения ближнего ни своего покоя, ни материального стяжания; тут должна быть и мудрость, доказывающая промысл Божий во всех путях человеческой деятельности и ведущая всех и каждого к одной определенной цели – спасению; здесь должна быть и твердая воля пастыря, которой он энергично обязан бороться с унынием и той печалью, которая «смерть соделывает», и ею же (твёрдостью) как бы вливать новые силы, для предстоящей впереди жизни и дел, уже несколько успокоившихся от страшных испытаний скорбных семейств. И благо, если пастырь, видя испытания, которые выпали на долю вверенных ему пасомых, войдет в их скорбь и подымет на свои плечи их тяготы, или, хотя вникнет в их горе и оценит, насколько его поддержка и участие в положении его пасомых важны и необходимы. Мудрая деятельность пастыря вообще, по отношению к положению пострадавших семейств, и его нравственное воздействие на души скорбных, сколько бы осушили слез, сколько смыли бы горя, накопившегося на сердцах, лишившихся своих бесценных близких! Не нужно быть особенно дальнозорким, чтобы сказать, что пастырское деятельное участие в скорбных обстоятельствах своих пасомых возродило бы их к новой жизни с надеждой и твердой верой в лучшее будущее. Ведь много значит для мятущегося духа человеческого мудрое, основанное на слове Божием воздействие.

К сожалению, есть пастыри Церкви, которые не совсем поняли свою миссию по отношению к семьям, лишившимся своих родственников в войне, вследствие чего, и работа их (пастырей) по руководству и воздействию на скорбных членов семейств убитых воинов, не одинаково продуктивна.

Наше искреннее желание, чтобы пастыри возможно глубже поняли свои обязанности в переживаемый исторический момент и приложили все усилия, для утешения духовного и всякой поддержки своих пасомых, в особенности же осиротелых скорбных семейств, на чисто евангельских началах.

Семен Марченко

Не найдется среди народов и государств мира подобного русскому народу и русскому государству в отношении причин и побуждений любви к родной земле, как их указал и заповедал нам Святой Князь Владимир, креститель и просветитель России, память которого сегодня чтит русская земля.

Не одни русские, конечно, любят свой народ, свое отечество. Мы знаем, что все народы, пока они не начали духовно вырождаться, отличаются этим свойством. Это требование самой природы человека, подобно любви к своей жизни. Но ни у кого не может быть любовь к отечеству столь духовной, чистой, возвышенной и святой, столь осмысленной и глубоко удовлетворяющей совесть, сердце, как именно у русского народа.

Почему так?

Потому что любовь к своему народу естественная, без духовной основы, всегда есть любовь до некоторой степени животная, себялюбивая, всегда имеет цели корыстные. Такова она, например, у немцев, воюющих теперь с Россией: австрийцы, мы видим, захотели взять земли у небольшого, соседнего им, нам родственного по вере и крови, народа сербского; германцы хотят взять земли Польши и земли русские, сопредельные с Германией, и обратить русский многочисленный народ в данника, зависящего в отношении материальном и в других отношениях от немцев. Такая животная любовь к своему отечеству и заставляет немцев идти на неслыханные жестокости и преступления во время теперешней войны.

Иная любовь к отечеству у народа русского. Это – любовь христианина, – совестливая любовь и одухотворенная. Святой Владимир Равноапостольный дал русскому народу сразу два блага: и купель крещения, и колыбель государственности. Русский народ, по воле Промысла, не успел до своего крещения, до своего вхождения в Церковь Христову, создать государственную власть, законы, прочные обычаи, уклад общественной жизни. Поэтому русская государственность, так сказать, от дней своего изначального детства создавалась, росла, развивалась и жила под благотворным воздействием христианской веры и Церкви. Наши государственные законы – это евангельские законы; наши обычаи – это христианские обычаи; наши государственные задачи совпадали и совпадают с церковными задачами; русские князья и цари действовали не вразрез, а в полном согласии со святителями Церкви Божией, и оттого иногда и святители творили дело государственное, когда это было неизбежно, и святители не боялись этого дела, ибо русская христианская государственность не требовала от святителей чего-либо, противного их христианской и пастырской совести. Для русского человека Русь была и остается доныне не только русским отечеством, не только Русью русской, своей, близкой, родной, но и Русью Святой. Служить отечеству и Церкви стало для русского человека равнозначащим, ибо и государство искало Божьего благословения, государство желало видеть своих подданных святыми, благочестивыми, правоверующими и спасенными.

Вот почему русская государственность была и остается доныне христианской и совестливой. Русский народ трудно себе и представить таким, каким является, например, народ немецкий. Теперешний немецкий император в день объявления войны России, собравши народ перед своим дворцом, сказал ему речь, перепечатанную потом во всех газетах. Он говорил народу своему, что в России много земли, что многие русские помещики живут богаче, чем немецкие князья, что немцы, завладевши русскими землями, вытеснят русских, а сами хорошо возделают нивы и будут жить сытно и богато. И немцы потому именно, что они не православные, а лютеране, охотно слушали такие речи и со звериным ожесточением ринулись на войну. Подумайте, что бы на такую речь ответил человек русский? Он бы сказал: А Бог-то где? А Христос-то что заповедал? А Евангелие-то что говорит? А совесть-то моя что скажет?

Русский народ сказал бы, что такую речь пригоже слушать разбойнику с большой дороги, вору и грабителю, а вовсе не христианскому народу. И русский народ, конечно, теперь тоже пошел на войну. Но он пошел потому, что он на это вызван; потому, что он защищает свои святыни и веру; потому, что он защищает ближних своих и родственные ему славянские племена, задавленные и обиженные немцами. На войну разбойничью русский народ никогда бы не пошел.

Мы любим больше жизни святую Церковь, а народ православный русский входит в Церковь, он есть народ воцерковленный, народ церковный, оттого служение народу и отечеству есть у него вместе и служение Церкви; защита народа и государства есть защита святынь Церкви; цели, задачи существования и деятельности народа и государства есть продолжение служения Церкви и помощь ей в святом и вечном ее деле.

Любовь к родному народу у нас, у русских православных людей, есть не животный патриотизм, а одухотворенный, это не своекорыстное себялюбие, а самоотвержение евангельское, это не искание благ земных, а служение благам духовным. Такую любовь к родине дало нам православие, т. е., великое дело святого Князя Владимира.

И неудачи бывают и могут быть на войне. Их посылает верующему народу премудрый Промысл ради Своих благих целей. Но народ-разбойник от неудач войны или приходит в дикое озлобление, в звериное озлобление, или впадает в страх, уныние, а народ-христианин, народ православный, смиренный в торжестве и победе, является смиренным и в неудачах. С покорностью воле Божией принимает он и нерадостные вести с войны, молит Бога о помощи; не падает духом, по-прежнему готов на все лишения и жертвы, и ждет Божьего благословения правому оружию христолюбивого воинства.

В великий день торжества во славу святого Равноапостольного просветителя России, Князя Владимира, укрепим в себе такую добрую, святую, чистую, христианскую любовь к родному народу и призовем с высоты небес молитвенную помощь святого нашего просветителя, Равноапостольного Князя Владимира, – державы Российския начальником, христолюбивому Императору и множеству владомых! (Правосл. Благов.).

Но продолжим свой печальный перечень неблагоприятных настроений современности, для верного следования девятому члену символа веры. Посмотрите, как мало в настоящие дни сознают эту задачу жизни и деятельности православных народов их неправославные, а иногда и вовсе нерелигиозные, правительства. Разумеем румынского и болгарского королей-католиков и греческую королевскую фамилию – родича Вильгельма.

Болгары, как раскольники, прервавшие уже 40 лет тому назад свое общение с Церковью, естественно нашли в себе довольно бесстыдства, чтобы принудить свой народ уже не впервые поднять оружие против родственной по крови Сербии и своей избавительницы России. Но особенно больно то, что православный народ Румынии и Греции колеблется, с кем ему войти в союз, с православными ли народами, борющимися против латинян, лютеран и магометан, или с этими последними, с врагами православия.

Колебание Греции отчасти извинительно. Мечта ее – возвратить себе свою священную столицу, составлявшую славу ее народа в продолжение одиннадцати веков и продолжавшую вещать ее даже под турецким игом в последние четыре-пять веков всемирной истории, эта мечта, вполне естественная и законная, и столь близкая к своему осуществлению три года тому назад, должна была рассеяться при успехах русского оружия против немцев и турок, рассеяться навсегда. Конечно, более церковное, менее племенное настроение народа должно бы удовлетвориться передачей своей исторической святыни сильнейшему единоверному братскому народу русских, но требовать такой высоты настроения от эллинов – значило бы требовать слишком многого. Константин основал Царьград, другой Константин его поневоле отдал злым варварам; Константин же, по давнишнему преданию греков, должен его возвратить христианству и эллинизму; ради этой идеи греческие патриоты дерзнули даже на преступление цареубийства, чтобы ускорить ожидаемое событие, но Господь не нуждается в грехе для исполнения Своей воли (Сир.15:11–13), и мужественный поход балканских христиан против агарян 3 года тому назад окончился братоубийственным междоусобием, не достигнув своей конечной цели.

Видимо, Господь желает смирить нетерпеливых греков тем, чтобы не по их замыслу и не их силой возвращена была им древняя столица, но как Иаил завершила победы Варака, так и увенчание векового освободительного движения христиан от турок, т. е. – освобождение Константинополя и возвращение его эллинам в качестве великодушного дара, должно быть совершено Россией. Скептики на это ответят: «Ты теперь так говоришь потому, что России теперь нужна помощь греков против болгар и турок, а она, конечно, немедленно будет дана первыми, если им обещать Царьград».

Нет, я так говорю не теперь, но развивал эту мысль довольно подробно еще в апреле месяце, в Петрограде, в одном высоком собрании, когда взятие Константинополя почиталось делом нескольких предстоящих дней, причем имелись сведения, что союзники присудили его в собственность России. Я тогда еще доказывал, что град Константина должен быть отдан своим историческим владельцам эллинам, а Россия должна только сохранить проливы, как Англия владеет Гибралтаром. Доказывал я это не на основании политических расчетов настоящей войны, ибо тогда господствовала полная уверенность в немедленном одолении и Турции, и Германии, – а на совсем других основаниях. Могу передать все это совершенно свободно, потому что собрание было не государственное, а церковное, и слово мое имело характер академический, а не практический, и было обращено не к политическим мероприятиям, а к убеждениям русских людей, – как и в настоящей статье я излагаю его своим скромным читателям, от которых направление нашей государственной политики нисколько зависеть не будет, и которые могут только молиться Богу об исполнении сих благих пожеланий.

Не радует меня девиз: «Изгнание турок из Европы». Что такое Европа? Кому она нужна? С какими нравственными ценностями совпадает это географическое понятие? Изгнать турок из Европы и оставить им всю православную Анатолию? Св. землю? Антиохийский патриархат? – Или даже предоставить Палестину евреям, как советуют некоторые глупые националисты, не понимая того, что русскому народу легче было бы отдать евреям Харьковскую губернию или Нижний Новгород, чем отечество отвергнутого ими Спасителя?

Не Европу только надо очистить от турок, а весь православный Восток: Господень Гроб, Голгофу, Вифлеем, Дамаск, Бейрут и вообще все православные епархии. Если в настоящую войну удалось бы только очистить от них Константинополь, то на это следовало бы взирать лишь как на первый этап освобождения христианства, и непременно обеспечить за собой сильный и постоянный натиск на дальнейшие пределы турок, населенные православными греками и православными арабами.

Первое возможно лишь в том случае, если Россия восстановит Византийскую Империю, объединив теперешнюю свободную Грецию с Цареградом под мирской властью Самодержавца-грека и под духовной властью Вселенского греческого Патриарха, – и тем отблагодарит эллинский народ за то, что он некогда освободил нас от рабства диаволу и ввел в свободу чад Божиих, соделав нас христианами. Патриарх останется пастырем своих многочисленных малоазийских епархий и епархий свободной Греции, а византийский император со своим народом не успокоится до тех пор, пока не возвратит этих епархий в свое подданство, пока не объединит весь эллинский народ в одном государстве. Тогда Россия получит себе надежного и преданного союзника в исполнении другой своей задачи на ближнем востоке. Она должна овладеть широкой лентой земли от южного Кавказа до Дамаска и Яффы и овладеть Сирией и Палестиной, открыв для себя берег Средиземного моря и соединив его с Кавказом железными дорогами. Без преданного и сильного своей энергией союзника этого сделать, а тем более сохранить, невозможно, ибо при иных условиях греки будут самыми неукротимыми противниками такого движения России на Восток, да оно просто сделается физически невозможным.

Таковы соображения политические, внешние. Как более простые, они изложены нами сначала; но обратимся к более глубоким и серьезным основаниям, имеющим силу не только в настоящий век, но и для веков дальнейших. Русское правительство, представительное и исполнительное, русское общество и русское земство оторвалось от русской истории, от нашей народной культуры. В некоторой степени то же должно сказать и о нашей духовной школе, и даже о нашем ученом духовенстве. Все это началось между французским республиканством и немецким социализмом, и в этих увлечениях сдерживалось такими деятелями и мыслителями, как Катков, Победоносцев, Грингмут, т. е. проповедниками полунемецкого абсолютизма Николаевской эпохи, но никак не церковной культуры эпохи Алексея Михайловича, не последователями Хомякова и Достоевского. Впрочем, ни наши псевдолибералы, ни наши консерваторы полустолетия не печалились о своем разъединении с народом, с Церковью и с нашими предками – до последнего года. Но вот открылась война, «наста время все освещающее», и искренние мыслители из русских людей уже органически не могут себя считать последователями и проводниками европейской, т. е. немецкой культуры, – культуры силы, борьбы за существование и только внешней техники при чисто животном себялюбии и чувственности. Явилась страшно сильная потребность в опознании своей, русской культуры; готовы даже признать и ненавистное им дотоле православие; пишут статьи и стихами, и прозой о русской жизни, о русской общественности, об ее глубокой противоположности жизни европейской, основанной на римском праве, т. е. на язычестве; но дальше общих фраз почти не идут и идти не могут. Почему? Потому, что не имеют материала для определения самой основной разности между Россией и Европой, той глубокой разности в понимании христианства, которую наши плохенькие богословские курсы доныне определяют по Окружному Посланию Фотия, т. е., по памятнику 9-го века, когда разность заключалась в нескольких мелочах.

Так неужели нам нужно греков, чтобы понять свое православие? Да, непременно нужно! Православие многие из нас вмещают в своем сердце лучше греков, но вмещают его как молитву, как подвиги смирения и милосердия, как устроение благолепия церковного, а православного сознания, выраженного в ясных определениях в противовес заблуждениям запада, – православной гражданственности, т. е., форм общественной и школьной жизни, согласованных с неповрежденным пониманием христианства, у нас нет в русском обществе и почти нет в русских академиях. Мы хорошие христиане, но мы не философы, а, чтобы противопоставить свое чужому, воровски вошедшему в нашу жизнь, нужно не только тепло чувствовать, но и ясно мыслить, и точно выражаться. Греки это умеют делать. Возьмите их даже современные толкования св. Писания (П. Анфима Цадоса и Анфима Иерусалимского): вы здесь видите творчество религиозной мысли как у древних отцов, а в толкованиях русских – либо средневековую схоластику, либо плагиаты с бездарных, безыдейных немецких диссертаций, где говорится о шрифте, о разночтениях – и никогда о религиозном смысле Божиих речей.

«Но ведь богословие – это не то, что народная культура», – возразят нам. Конечно, одним богословием не возродить народную жизнь, да и самое-то богословское возрождение гений эллинов не может нам дать в два года. Но нам необходимо приложить все усилия к воссозданию Византийской Империи (а конечно не пакостной Афинской конституции) для того, чтобы, поставленный в условия мирного процветания греческий гений, и в богословии, и в философии, и в праве, и в гражданских, и общественных обычаях дал бы всестороннее освещение жизни сознательно воспринятым православием, т. е., неповрежденным христианством, а не той смесью его с римским язычеством, какую содержат европейские народы со времени ренессанса доныне, причем христианские начала у них тускнеют, а языческие крепнут.

От языческого Рима нам вот чему надо поучиться. Это железное государство, распространяясь все шире и шире по известному тогда миру или вселенной, не спешило поглощать и уничтожать культуры и государства, а напротив, где встречало здоровую и убежденную религию и культуру, там даже усилия прилагало к тому, чтобы даже пересадить к себе те идеи, обычаи, наконец, тех людей, которые могли бы быть полезны всемирному городу и вселенной. Боги этих народностей находили себе место в Римском пантеоне, а гениальные люди допускались к высшим чинам и даже к сану императора, если могли принести государству великую пользу. Итак, в интересах правды, в интересах религии и науки, наконец, в интересах чисто русских национальных Константинополь должен быть сделан столицей Византийской Империи и все греческие провинции Балканского и Малоазийского полуостровов должны быть в нее включены.

Иное дело Сирия и Палестина. Здесь православных христиан в двух патриархатах всего только 500 тысяч, почти все они арабы. Конечно, должно тоже оберегать и их язык, и их приходские общины, но не должно препятствовать поселению там русских земледельцев и ремесленников, очищая для них и пустыни, и магометанские поселения, которые, впрочем, и сами начнут быстро пустеть под русским владением. Если это будет сделано, то не пройдет и десяти лет, как вся Палестина и Сирия обратятся в Владимирскую или Харьковскую губернию. Народ наш так и ринется поселяться в страну, где жил наш Спаситель. Его Пречистая Матерь, апостолы, пророки и мученики. Там будет уже место для чисто русской культуры, для русской речи, для русской торговли и промышленности; в частности, две последние отрасли обильной лавой польются по Волге и Каспию через Кавказ к Средиземному морю и обратно. Пустынная местность вновь процветет, как «земля, текущая медом и млеком», а всякий русский христианин сочтет долгом не раз в своей жизни отправиться на поклонение Живоносному Гробу; даже наши баре и барыни постепенно забудут о Карлсбадах и Парижах, и будут знать Иерусалим, Вифлеем, Назарет.

Вот тогда со всей силой проснется русское самосознание: наука и поэзия возвестят миру о чувствах и молитвах русской души, и исполнятся чаяния последних Рюриковичей и первых Романовых о том, что Московскому царству суждено быть Третьим Римом, а четвертому Риму не бывать. (Пастырь и паства).

Архиепископ Антоний

Миссионерская полемика

Полемика с иномыслящими является одним из важных средств миссионерской деятельности. Однако против полемических собеседований высказывают много возражений. Эти возражения опровергает известный миссионер-специалист И. Г. Айвазов в «Голосе Церкви» (№ 9–10). Противники полемики смотрят на нее, как на игру словами, пустое словопрение, которое запрещает ап. Павел, предостерегая от «глупых и невежественных состязаний». Но настоящая полемика должна быть не такова. Тот же апостол поучает Тимофея «с кротостью наставлять противников», «обличать, запрещать, увещевать со всяким долготерпением и назиданием». Сам ап. Павел имел «немалое состязание» в Антиохии по вопросу о не необходимости обрезания для язычников. Следовательно, далеко не всякая полемика заслуживает осуждения, и уже от самого полемиста зависит правильная постановка ее.

Указывают еще, что публичное обличение иномыслящих противоречит узаконениям о веротерпимости. Но этими последними не уничтожается первенствующее положение в русском государстве православной Церкви, ее право на публичную проповедь своего учения иномыслящим, и право привлечения их в свое лоно. Малоосновательно и то утверждение, что в настоящее время необходимо сосредоточить все силы Церкви на охране православных от соблазна, на внутренней организации церковной жизни. Наряду с указанной задачей, Церкви дана, также имеющая постоянное значение заповедь «проповедовать всем народам», а прежде всего привлекать, конечно, тех людей, которые раньше принадлежали к Церкви, но отпали от нее.

Против публичных бесед говорят также, что они разжигают страсти, вносят в приход смуту и т. п. Но ведь смута и возбуждение вовсе не есть неотъемлемая и неизбежная принадлежность полемических собеседований; все дело – в той или иной постановке их. Если же сектанты, желая уничтожать неблагоприятное для них впечатление от беседы, производят «печальные инциденты», то и проповедь апостолов иногда вызывала возмущения (Деян.19); враги апостолов называли их «всесветными возмутителями» (Деян.17:6), что, однако, не вынуждало апостолов прекратить проповедь.

Главное возражение против публичных бесед заключается в том, что они не достигают своей цели, так как не дают массовых обращений. На это И. Г. Айвазов отвечает, что трудно ожидать, чтобы сектанты тут же на беседе сознались в своем заблуждении, тем более, что перемена религиозных убеждений большей частью совершается постепенно. Поэтому невозможно точно установить, какую долю влияния нужно приписать именно публичным беседам в случаях возвращения сектантов в православие; а такого влияния отрицать нельзя. Да и главная цель бесед заключается не в том, чтобы сразу вызвать массовые обращения, а в том, чтобы подорвать в глазах слушателей, и православных, и сектантов, авторитет сектантских наставников, показать истинность православия и неправоту сектантства, дать образец православным, как нужно защищать православие Словом Божиим, поднять в них колеблющийся дух православия и т. д.

Автор дает также ряд советов относительно предметов, места, времени и вообще методики публичных бесед с сектантами. Из этих советов, почерпнутых автором из собственной практики, между прочим, заслуживает упоминания указание на малую продуктивность такой постановки бесед, когда обе стороны произносят длинные речи. От таких бесед у слушателей, особенно мало подготовленных, часто остается лишь впечатление, что миссионер много говорит, да и сектант не меньше. Лучше вести беседу путем кратких вопросов и ответов, и переходить к следующему положению только тогда, когда предшествующее окончательно выяснено.

Война и монастыри

В том же номере «Голоса Церкви» И. Правдолюбов отвергает обвинение некоторыми публицистами монастырей в том, что последние будто бы безучастно относятся к нуждам военного времени. Автор приводит сведения о действительных жертвах монастырей, заимствованные отчасти из письма, помещенного Антонием архиеп. Харьковским в газете «Южный Край» по поводу таких обвинений. (Замечательно, что газеты, нападавшие на монастыри, не захотели перепечатать этого письма!). В этом письме указываются, главным образом, жертвы монастырей Харьковской епархии. Во многих из этих монастырей устроены лазареты; так, Святогорский монастырь содержит лазарет на 60 кроватей, на что расходует в год около 21600 руб. – 15% своего валового дохода. Монахи работают на харьковском вокзале над переноской раненых из вагонов на распределительный пункт. Много иеромонахов пошло на войну в качестве полковых священников (из них несколько убито), а послушников – добровольцами. Монахини служат сестрами милосердия, а другие приготовляют для воинов белье и респираторы для защиты от удушливых газов. Немало жертвуют монастыри и из своих запасов семействам призванных на войну.

Не менее делается для военных нужд и в монастырях других епархий. Киево-Печерская лавра, напр., поместила в своих гостиницах, которые служат одним из главных источников ее доходов, около 300 раненых. Почаевская лавра по собственному почину отдала в пользу армии половину всех своих запасов и половину из своих коров и лошадей. Троице-Сергиева лавра, кроме 300 раненых, содержит в своей странноприимнице 1200 нижних чинов, предоставила гостиницу и содержание беженцам, отдала свои мастерские под изготовление военных снарядов, пожертвовала в комитет Вел. Кн. Елизаветы Феодоровны сто тысяч рублей, и на Красный Крест пятьдесят тысяч, раздала воинам своих изданий на 1853 р. 65 к. и приготовила помещение для 50 увечных воинов, где они будут жить на полном лаврском содержании. Александро-Невская лавра, при 646 тысячах годового валового дохода, израсходовала на нужды войны 135 тысяч, содержа, между прочим, три лазарета, и устроила помещение для 50 инвалидов стоимостью свыше ста тысяч рублей.

Из приведенных данных видно, что православные монастыри жертвуют на военные нужды, сравнительно с своими доходами, не меньше, чем кто-либо другой, и уж, конечно, несравненно больше, чем обвиняющие их публицисты. Отсюда весьма правдоподобен делаемый автором рассматриваемой статьи вывод, что большинство из подобных обвинений имеют своею целью не столько увеличить приток пожертвований, сколько унизить и осмеять православные монастыри, а вместе с ними и православную Церковь, и самую православную веру.

Н. Г.

Епархиальные съезды духовенства

В «Пензенских Епарх. Ведомостях» находим довольно интересные соображения насчет характера, строя и функций епархиальных съездов духовенства. Соображения эти высказаны в небольшой статье священником о. Н. Быстровым по поводу «проекта инструкции для епархиальных съездов Пензенской епархии». Инструкции епархиальным съездам в общем одинаковы во всех епархиях, и потому мысли о. Быстрова заслуживают внимания не в одной лишь Пензенской епархии.

Прежде всего автор находит ненормальным, что инструкция предусматривает лишь съезды очередные, не упоминая вовсе о съездах экстренных, в которых может случиться всегда неожиданная нужда, нужда при этом настоятельная, не терпящая отлагательства до будущего очередного съезда. Особенно это может случиться в настоящее время, когда Отечество переживает великие дни, когда жизнь бьет ключом и выдвигает все новые и новые вопросы. Но инструкция как бы избегает этих вопросов; она на первом месте в рубрике занятий съезда ставит рассмотрение нужд духовно-учебных заведений и разных епархиальных учреждений, а вопросы пастырства, нужды церквей и паствы относит на второй план. Надо исправить эту ошибку, ибо, говорит автор, «духовенство и без того часто обвиняют в том, что оно на своих съездах отлично щелкает на счетах и очень мало говорит о своих непосредственных обязанностях по отношению к пастве». Неудовлетворительно, по мнению о. Быстрова, поставлен в инструкции и вопрос о составе съезда, решающийся просто и категорически: съезд состоит из депутатов и уполномоченных от церковных старост. Что же, остальное духовенство лишается права даже и присутствовать на съезде? Но это идет вразрез, во-первых, с указом Св. Синода (кажется 1899 г.), разъясняющим, что в занятиях съезда могут участвовать с правом совещательного голоса все наличные священники. Во-вторых, такое ограничение состава съезда едва ли полезно для интересов епархии, тем более, что далеко не все части епархии равномерно и одинаково бывают представлены на съезде; из каждого округа посылается один депутат, но ведь бывают округи в 50 церквей и, следовательно, 50 причтов, и округи только в 10 церквей. Наконец, ненормальным является и тот выборный порядок, который священнику предоставляет три голоса, диакону два, а псаломщику только один. Надо, – говорит о. Быстров, – уравнять всех членов причта в праве голосования, хотя бы потому, что диаконы и псаломщики наиболее могут способствовать беспристрастному избранию депутата.

К суждениям о. Быстрова едва ли нужно что добавлять: их справедливость слишком бьет в глаза, и указанные дефекты инструкции нуждаются в исправлении. Особенно выделяется среди этих несообразностей ¼ голоса псаломщика. Последний крестьянин-хлебороб имеет право на отдельный голос при выборах в Государственную Думу, а этот, забытый всеми церковнослужитель, располагает лишь ¼ голоса при выборах всего лишь депутата в Епархиальный Съезд.

Нечто о епархиальной типографии и епархиальной газете

«Воронежские епарх. Ведомости» подымают вопрос об учреждении епархиальной типографии и основании епархиальной газеты. Вопрос этот имеет, конечно, значение не для одной лишь Воронежской епархии, а потому считаем нелишним отметить его и на страницах нашего органа.

Духовно-учебные заведения и разные епархиальные учреждения немало ежегодно затрачивают средств на печатание разных бланков, журналов и проч., и обогащают таким путем частные типографии. Каждая епархия притом же имеет собственный печатный орган, который печатается опять-таки в частной типографии. За несколько лет епархия уплачивает столько денег за печатание всего ей необходимого, что на эти средства смело можно было бы оборудовать собственную типографию. Имея же таковую, можно сравнительно легко и основать собственную епархиальную газету, которая нужна для духовенства, чтобы объединить его, чтобы дать возможность ему проводить свободно в жизни свои взгляды, идеи, обмениваться мыслями, опытом, наблюдениями; чтобы, наконец, осведомить общество о культурно-просветительной деятельности духовенства и особенно о роли и трудах его в настоящее время, среди текущих событий. Более всего, по мнению, Воронежских епарх. Ведомостей, важна последняя цель. «Не пора ли, – вопрошает этот орган, – мобилизовать силы для самозащиты? Столичная и провинциальная пресса отводит свои столбцы только статьям, направленным против духовенства; нас вышучивают, говорят и пишут только об отрицательных явлениях. Все хорошее и светлое проходят молчанием». Орган уверен, что затраченные на газету деньги принесут «сторицей проценты».

Таковы мысли «Воронежских епархиальных Ведомостей» насчет типографии и газеты. К сожалению, «Ведомости» не дают нам точных данных, за сколько лет типография, так сказать, выкупила бы себя; сколько ежегодно епархия уплачивает на печатание всего ей необходимого; сколько стоило бы сразу оборудование типографии. Этого всего мы не находим в цитируемой статье, а без данных, без более или менее точных математических выкладок, о пользе собственной типографии можно говорить лишь проблематично, при всем интересе самого вопроса. Тут можно много спорить, соглашаться с мыслями этого органа и отвергать их, пока точные математические данные не решат вопроса в ту или другую сторону. Но зато сразу видно, что издание епархиальной газеты – дело невозможное. Ее неминуемо постиг бы провал, просто, вследствие материальных затруднений. Ведь сделать подписку на эту газету обязательной было бы нельзя, потому что, во-первых, это не официальный орган, а во-вторых, наши причты и храмы и без того уже обременены обязательной подпиской на «Церковные», «Епархиальные» ведомости. Вольных же подписчиков едва ли могло бы оказаться достаточно для существования газеты, тем более, что за пределами своей епархии она вряд ли имела бы ход. А между тем, газете понадобились бы громадные средства, хотя бы для того, чтобы обзавестись хорошими видными сотрудниками, заявившими уже себя в печати и пользующимися в обществе заслуженным авторитетом. Не питаться же, в самом деле, газете перепечатками и вчерашними новостями, всем и каждому уже известными. Ведь газету нужно сделать интересной, живой и свежей, и тогда она будет с охотой и читаться. Но если бы паче чаяния, епархиальная газета и могла бы себя обеспечить достаточным числом подписчиков, то остается под большим вопросом: имела ли бы она возможность служить целям самозащиты духовенства и осведомления общества о культурно-просветительной роли духовенства? Читали ли бы ее светские люди, а особенно те, кто считает для себя приятным удовольствием бросать грязью в сторону духовенства? Нужна не епархиальная газета, а неофициальная общерусская церковная газета, как орган и выразитель мыслей вообще русского духовенства. Такой орган мог бы рассчитывать на достаточное число подписчиков, и как выразитель мыслей целого служилого сословия, несомненно, создал бы себе известность и среди светской прессы, и светского общества.

Б.

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1915 году наши подписчики получают:

52 еженедельных номера журнала, содержащих а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения, и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом, духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «Бесед по пчеловодству» (практическая часть). з) Ответы на вопросы подписчикам. – Ввиду невозможности своевременно предвидеть все, возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка». – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того, подписчикам делается уступка при выписке от редакции «Толкового Типикона»: вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп., с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к., можно марками.

Подписка принимается только на целый год. на 1/2 г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

* * *

В Редакции имеются для продажи экземпляры журнала и «Проповеди» за прежние годы по удешевленной цене.

Именно:

I) Полные экземпляры журнала за 1888, 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб. за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881; 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

III) Следующие отдельные издания

1) Избранные слова и беседы высокопреосв. Платона, митр. Киевского и Галицкого; говоренные в равные годы на дни воскр. и пр., ц. 1 р. 20 коп.

2) Сборник поучений по случаю неурожая. Цена 1 руб.

3) Катехизические беседы к сельским прихожанам, или весь православный Катехизис в беседах. Свящ. И. Скарданницкого. Изд. 2-е, исправленное и значительно дополненное. Цена 1 руб.

4) Краткая история и обличение новых рационалистических сект. Н. Гумилевского. Ц. 1 р. 20 коп.

5) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Ц. 60 коп.

6) Практические наставления митрополита Григория пастырям по предмету спасительного действия на раскольников. Ц. 60 коп.

7) Торжествуй, наша обитель. Гимн для хора при встрече преосвященных. Партитура и слова. Ц. для 2-х теноров и 2-х басов 75 коп., для 4-х женских голосов. Ц. 60 коп.

8) Руководство к изъяснительному чтению Четвероевангелия и Деяний Апостольских. Составил А. Иванов. Цена 2 руб.

9) О церковном пении Православной Греко-Российской Церкви. И. В. Вознесенского. Цена 1 руб. 50 коп.

10) Толковое Евангелие от Иоанна. Евфимия Зигабена. Цена 1 руб. 50 коп.

11) Толкование для пастырей пастырских посланий ап. Павла к Тимофею и Титу. Цена 1 руб.

12) Пастырские послания ап. Павла в толковании Икумения. Перевод с греческого. Цена 50 коп.

13) Поучения, речи. Арх. Иоанникия. Ц. 1 р. 50 коп.

14) Из бесед о проповеди американского проповедника Филиппа Брукса. С французского. Пересказ В. Г. Петрушевского. Киев, 1898 г. Цена 85 коп.

15) Сборник главнейших песнопений Божественной литургии Киевского распева. Перел. на три голоса В. И. Петрушевского. Цена 60 коп.

16) Главнейшие песнопения Всенощного бдения Киевского распева в общедоступном переложении на три голоса. В. Г. Петрушевский. Ц. 60 коп.

17) Сборник духовно-музыкальных произведений. Состав. В. Г. Петрушевский. Цена 75 коп.

18) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. I. Службы круга суточного, седмичного и годичного. Ц. 75 коп.

19) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. II. Чинопоследования по требнику. Ц. 75 к.

20) Божественная литургия св. Иоанна Златоуста (параллельно славянский и русский текст церковн. молитвослов. и песноп. с общедост. объяснен.). Цена 75 коп.

21) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. Ц. 70 коп.

22) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. II. Ц. 80 к.

23) Указатель к ж. «Руковод. для с. п.» с 1860–1869 г. Ц. 30 к.

24) Проф. Ф. И. Титов. Русская Православная Церковь в польско-литовском государстве в XVII–XVIII вв. т. II. Цена 3 р.

25) Н. Маккавейский. Педагогика древних Отцов и Учителей Церкви. Ц. 50 к.

26) Откуда пошла Русская Земля, и как она стала православной. Ц. 15 коп.

27) Толковый Типикон. Вып. I-й. Ц. 2 р. 50 к. Вып. II-й. Цена 1 руб. 75 к.

28) Избранные Духовно-музыкальные сочинения А. Л. Веделя. вып. I и II. Ц. 1 р. 50 коп.

29) Избранные богословские сочинения. А. С. Хомякова. Ц. 1 р.

30) Д-р Е. Деннерт. Умер ли Бог? Пер. с нем. Ф. А. Гильберта, под ред. свящ. Ал. Введенского. Ц. 1 р.

Митрополит Флавиан

В девятом часу вечера 4-го ноября, благословив последним прощальным благословением свою паству на земле, с молитвой на устах мирно отошел ко Господу Первосвятитель Киевский, Митрополит Флавиан.

Глубокой и неподдельной скорбью Киевская церковь ответила на эту печальную весть, и скорбь эту, без сомнения, разделит с нею вся православная Русь. Многолетняя и плодотворная деятельность Владыки, протекавшая в разных местах России и даже за пределами ее, снискала ему всеобщую искреннюю любовь и уважение. Из далекого языческого Китая, где он начал свое скромное апостольское служение, с окатоличенных окраин нашего запада, где он ревностно боролся за св. православие, из многовековых храмов седой, но вечно-прекрасной Грузии, сквозь холодные туманы нашего петроградского севера и из сердца матери русских городов – благословенного Киева несется к престолу Божию единая, великая, народная молитва о почившем любимом святителе, о «пастыре добром», который знал своих овец, глашал их по имени, и овцы любили его, и следовали за ним, так как верили голосу его!

К стенам священной обители преподобных Антония и Феодосия Печерских в серьезном молчании и с благоговением идут толпы народа. Осиротевшая киевская паства православная прощается со своим Архипастырем, стремится в последний раз взглянуть на него, «последним целованием» и земным поклоном выразить ему свою любовь и преданность.

Медленно, в полголоса, как бы боясь нарушить мирный сон спящего, читает иеромонах Св. Евангелие. Незабвенные и святые слова Спасителя нашего Иисуса Христа, раздающиеся над гробом верного ученика Его, звучат особенно торжественно и властно; они захватывают душу, и мысль невольно уносится в древнюю Палестину, где «Учитель из Назарета», окруженный толпой народа, покорял сердца слушателей Своей Божественной любовию к ним. И рядом с этим невольно всплывают в памяти другие подобные картины; вспоминаются далекие детские годы. Вот, за Варшавой, на станции уездного города собралась небольшая местная православная паства встречать своего Архипастыря. Подошел поезд. С приветливой улыбкой выходит из вагона тогда еще архиепископ Флавиан. Все наперерыв спешат получить от него благословение, кругом теснят его, а он, ласковый и величественный, просто беседует со всеми, вспоминает имена и фамилии тех, кого раньше хоть раз встречал где-либо, расспрашивает о жизни среди иноверцев, дает советы и наставления. И все это делается по-отечески, без всякой официальщины. Эти несколько часов, проведенных с Владыкой, служили потом надолго источником духовного утешения и бодрости, для заброшенной в чужую по вере и национальности страну небольшой горсточки православных. Но любили и ценили его в Польше не только православные. Нередко, когда он проезжал по улицам Варшавы, ему кланялись и католики, и другие иноверцы. Это «свидетельство от внешних» красноречиво говорит о величии души покойного Владыки.

Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, якоже возлюбих вы (Ин.15:12), читает священнослужитель слова Спасителя. Мечты о прошлом прерываются, взгляд падает на неподвижно сложенные руки и знакомую фигуру Святителя в полном облачении. Сколько раз, бывало, тогда, во дни нашей школьной молодости, этот знакомый облик так могуче действовал на юные души и влек их к небу, заставляя их переживать те восторженные минуты, которые редко выпадают на долю смертного. Искренность, сила его молитвы и красота его души невольно действовали на тех, кто молился вместе с ним во время его служения. Всплывает в памяти тот день, когда Владыка Флавиан, уже будучи митрополитом, приехал в г. Холм на торжество открытия самостоятельной Холмской епархии. Народ холмский, собравшийся в количестве многих тысяч на 8 сентября в Холм, и помнивший Владыку еще своим епископом, с восторгом встретил его. Громадный собор, с прилегшей к нему площадью, и склоны горы были переполнены народом. Когда Владыка вышел на амвон, обращаясь со словом к присутствующим, в соборе воцарилась мертвая тишина. Его величественный патриархальный облик, звонкий голос, а самое главное – сила внутренней любви к народу, которому он посвятил много лучших лет жизни, все это неотразимо действовало на слушателей и говорило им, что они не ошиблись в своем Архипастыре, в своем уважении к нему. Каким счастьем сияло его лицо во время Божественной службы, когда он видел преданность, собравшихся многих тысяч народа, св. православию и чувствовал к тому же свою близкую духовную связь с этим народом!

Торжественно и пророчески звучат над гробом слова св. Евангелия: Вы печаль имате убо ныне, но Аз паки узрю вы, и возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возмет от вас (Ин.16:22). Да, печалью окутаны ныне сердца знавших Владыку Флавиана, и эта печаль не позволяет хладнокровно говорить о нем, производить объективную оценку его жизни и деятельности, приводить даты, перечислять события и факты. Это задача будущего, когда сознание свыкнется с мыслью об его уходе от нас в горняя. Теперь еще слишком живо стоит он пред нашими глазами во всей своей духовной красоте и обаятельности. В памяти воскресают лишь один за другим отдельные отрывки прошлого, где яркой звездой приветливо сияет незабвенный образ Владыки Флавиана на фоне сырой и неприглядной обыденщины.

Года два тому назад, во время Святок, в Петроград через Москву отправилась экскурсия воспитанников Киевской духовной семинарии в количестве 18 человек. В Петрограде, конечно, прежде всего пошли мы навестить своего Архипастыря Митрополита Флавиана. С отеческой любовью, радушно принял он воспитанников и не отпускал их от себя до позднего вечера. Просто и непринужденно беседовал со всеми, улыбкой своей ободрял стеснявшихся, водил по комнатам, показывая свое помещение; подходил к ученикам, рассматривавшим альбомы, и подолгу разъяснял и знакомил их с картинами и портретами. За столом заботливо угощал и лично распоряжался. К концу вечера воспитанники чувствовали себя в доме любимого Владыки, как в доме близкого родного человека. По-видимому, он не испытывал усталости. Прощаясь с семинаристами, он вышел в вестибюль проводить их, благословлял и напутствовал пожеланиями благополучно возвратиться в родной Киев. Участники экскурсии никогда не забудут этого дня, не забудут сиявшего кроткой любовью и ласкового лица своего Первосвятителя. Да, в нем было что-то притягательное, что влекло к нему! Начиная от православного русского Царя и кончая бездомным странником, все чувствовали к нему глубокое уважение и сыновне любили этого старца-патриарха. Были, есть и будут на земле люди достойные, великие и славные, но почти все они имеют наряду с толпами почитателей и врагов. Владыка Флавиан был человеком другого рода: у него не было врагов, пред ним все почтительно склоняли свои головы. Это был святитель, воплотивший и отобразивший в своей жизни идеалы, заветы и жизнь великого апостола любви – св. Иоанна Богослова.

В годину тяжелых испытаний и кровавых потрясений угодно было Господу отнять у русской Церкви одного из лучших ее Пастырей на земле. За время своего многолетнего служения Церкви Христовой он многое сделал, много перенес и перестрадал, но никогда не жаловался на усталость и невзгоды, и в особенно тяжелые минуты лишь повторял: «Да будет воля Божия!» Эту глубокую веру в Бога и в спасительную благодать Божию он не только лично носил в своем сердце, но и умел зарождать ее в сердцах всех скорбящих и обремененных, которые искали у него утешения. И ныне, когда землю окутала скорбь велия, какова не была от начала мира (Мф.24:21), когда человечество своим безумством и неправдами навлекло на себя страшную кровавую грозу, разлука с Пастырем-утешителем, с «земным ангелом и небесным человеком», кажется особенно тяжелой и ощутительной. По человеческому разумению, он мог бы еще долго послужить благу св. Церкви и русского народа, но Господь судил иначе. Первосвятитель наш, благоугоден Богови быв, возлюблен бысть, и живый посреде грешных преставлен бысть: угодна бо бе Господеви душа его, сего ради потщася от среды лукавствия (Прит.4:10, 11, 14). Должно быть, мы оказались недостойными иметь его в своей среде, и потому Господь взял его от земли в небесная, где он получит возможность отдохнуть после многих лет тяжелого труда на ниве Христовой, ибо праведник, аще постигнет скончатися, в покои будет (Прит.4:7). И мы свято верим, что славно превознесенный над земной пучиной горя, печали и слез, он пред престолом Божиим не забудет духовных чад своих и любовью своей молитвенно покроет и облегчит греховную тяжесть хотя и православной, но так часто и больно оскорбляющей своего Небесного Отца многострадальной Руси.

В. Садовничий

Дни скорби, какие переживает наша дорогая Родина и наша православная русская Церковь, омрачились еще новой скорбью, вызванной смертью Киевского архипастыря, Высокопреосвященнейшего Флавиана.

Нет уже в живых великого святителя земли русской. Невозвратимая потеря редкого святителя, доброго, любящего и любимого, это потеря не для одной только Киевской митрополии, но и для всей Русской Церкви. Но верим, что почивший святитель «по своем отшествии» будет иметь дерзновение пред престолом Божиим, будет сильным и усердным молитвенником за нашу Родину и святую нашу Церковь. За это говорит вся жизнь почившего, от дней его юности до дня и часа его смерти, та жизнь, которая во многом и очень многом напоминает нам жития святых.

Высокопреосвященнейший Флавиан родился в г. Орле в 1840 году и в святом крещении назван Николаем. Он потомок старой дворянской фамилии Городецких, фамилии, давшей России немало славных деятелей, как на военном, так и на других поприщах. Отец его жил в гусарах, был женат на дочери орловского помещика Пушкарева, и затем, по выходе в отставку, поселился в Орловской губернии. Оставшись круглым сиротой на 7 году после смерти отца и на 12 г. по кончине матери, Николай Николаевич Городецкий воспитывался в доме тетки, муж которой внес своего племянника в дворянские книги Орловской губернии. Получив прекрасную домашнюю подготовку, Николай Николаевич поступил в 1853 году прямо в 4 класс Орловской гимназии. Здесь он обратил на себя внимание своими способностями, трудолюбием, прекрасным поведением и в особенности своей религиозностью. Окончив с отличием курс гимназии, Н. Н. поступил затем в Императорский Московский университет на юридический факультет. В университете, точно так же, как и в гимназии, Н. Н. заявил себя талантливым молодым человеком. Он с жаром принялся за изучение наук избранного им факультета, с искренней любовью слушал лекции профессоров и в то же время с искренней верой, смирением и глубоким чувством исполнял все христианские обязанности. Религиозная настроенность, особенно же возвышенное стремление к возможному осуществлению чистого идеала христианской жизни, побуждали Н. Н. еще в студенчестве, при мысли о своей будущности, отдать преимущество иночеству пред мирской жизнью. На четвертом курсе университета совершился в Н. Н. окончательный поворот в сторону подвижничества, поста и молитвы. Накануне блестящего окончания высшего образования, в самом расцвете сил телесных и духовных, словом, владея всем тем, что, казалось, давало юному Н. Н. полную возможность надеяться на спокойную и счастливую жизнь, он не мечтает о радостях и удовольствиях этого мира, а во имя вечных идеалов и чистых стремлений духа, ради непреходящих сокровищ небесных, отрекается от этого мира; вдохновляемый ревностью о высшем подвиге благочестия, он решается принять на себя чин монашеский с его трудными для сил человека обетами. Местом первоначальных подвигов иноческих Н. Н. Городецкий избирает Николаевский Песношский монастырь Московской епархии. В этом монастыре, отличающемся строгим уставом и суровой жизнью, Н. Н., несмотря на свое благородное происхождение, находился в качестве простого послушника, нес самые суровые иноческие послушания, включительно до подметания полов и вымешивания просфорного теста. В 1862 году Н. Н. Городецкий перевелся в московский Симонов монастырь, но оставался здесь недолго, и, ища жизни более суровой, он в том же году перешел в знаменитую Оптину пустынь. Проведя несколько месяцев в этой пустыне в строгих подвигах, молодой инок Н. Н. в 1863 году по приглашению настоятеля московского Симонова монастыря архимандрита Порфирия (Попова), поступил вторично в Симонов монастырь. Здесь он также, в продолжение трех лет, последовательно проходил первоначальные иноческие послушания, начав с должности церковника-пономаря, и с этого времени до конца дней своих он сохранил особую любовь к церковной утвари и облачениям: ни один пономарь не умел так аккуратно и так искусно сложить облачения, как складывал их почивший владыка. В 1864 году юный послушник Н. Н. был облачен в рясофор и посвящен Преосвященным Леонидом, епископом Дмитровским, в стихарь. В том же году Н. Н-чу, как человеку образованному, поручено было преподавание закона Божия, в только что открытом тогда первом исправительном приюте имени Рукавишникова для малолетних преступников. Примерное исполнение обязанностей, а равно и личные достоинства Н. Н. были причиной того, что архимандрит Порфирий и его заместитель архимандрит Гурий (Карпов), бывший перед тем некоторое время начальником русской духовной миссии в Китае, искренне полюбили его и относились к нему с особенным доверием.

С 1866 года начинается новый период в жизни и деятельности инока Николая. В это время архимандрит Гурий был назначен настоятелем русской посольской церкви в Риме. В качестве частного секретаря поступил к нему Н. Н. Тогда же, перед отъездом в Рим, по особому ходатайству архимандрита Гурия перед Св. Синодом, Н. Н., как достойным образом приготовивший себя к принятию иноческого сана, был пострижен 17 февраля 1866 г. в монашество с именем Флавиана, и 18 фев. рукоположен Митрополитом Исидором в сан иеродиакона. Через полтора месяца своего служения в Риме, архимандрит Гурий был вызван в Россию и хиротонисан во епископа Чебоксарского, викария Казанской епархии. Преосвященный Гурий предложил отправиться с ним в Казань и иеродиакону Флавиану, и по приезде в Казань определил его в число братии казанского Спасского монастыря. 9 апреля т. г. иеродиакон Флавиан был рукоположен Преосвященным Гурием в сан иеромонаха. Затем, в 1868 году, с переходом Преосвященного Гурия на кафедру Симферопольскую, иеромонах Флавиан по желанию владыки был перемещен в число братии Таврического архиерейского дома, где исполнял обязанности сначала духовника, затем эконома. Между тем, Господь готовил его на новое широкое и трудное поприще.

В 1873 году 6 июня иеромонах Флавиан был назначен членом Пекинской духовной миссии. При назначении на эту должность имели в виду главным образом дар учительства о. Флавиана, его способность «наставлять в здравом учении», его энергию, знание иностранных языков и беззаветную преданность православной Церкви и отечеству. Деятельность о. Флавиана в Китае была весьма плодотворна и смело может быть названа деятельностью апостольской. Со всей ревностью предался он, по прибытии в Пекин, изучению китайского языка. Довольно скоро он овладел основательно не только устной, но и письменной китайской речью. После этого он принял на себя по поручению начальника миссии тяжелый труд перевода на китайский язык книг религиозно-нравственного содержания, исполняя в то же время обязанности священнослужителя при миссии. Немало было составлено им и самостоятельных сочинений, ценных по содержанию, полезных в деле просвещения, и имеющих благотворное значение для китайцев-христиан³⁹. Заслужив похвалы от высшего начальства за свои труды по миссии, иеромонах Флавиан в 1879 году почтен был новым высоким назначением на должность начальника Пекинской духовной миссии, с возведением его в сан архимандрита, а через пять лет, т. е. в 1884 году он был вызван на чреду священнослужения и проповедания Слова Божия. В начале следующего года, 1885-го, состоялось назначение архимандрита Флавиана на кафедру Аксайского епископа, викария Новочеркасской епархии. В том же году, 29 июня, последовало Высочайшее соизволение на перемещение Преосвященного Флавиана на кафедру епископа Люблинского, викария Холмско-Варшавской епархии. Здесь Преосвященный Флавиан был потом самостоятельным архиереем, сначала в сане епископа, а потом архиепископа.

В 1898 году 21 фев. последовало назначение Владыки Флавиана архиепископом Карталинским и Кахетинским с званием члена Св. Синода и экзарха Грузии. Понесенные владыкой многочисленные труды на Холмско-Варшавской и Грузинской епархиях, обширных по своим размерам и требующих чрезвычайно напряженной деятельности, ослабили его силы и сделали необходимым, хотя на время, переход его на епархию, меньшую по своим размерам, сравнительно с указанными. С кончиной приснопамятного святителя Амвросия, Высокопреосвященный Флавиан лично и добровольно изъявил готовность принять в свое управление Харьковскую епархию. Желание его было исполнено Св. Синодом, и 10 ноября 1901 года последовал Высочайший указ о назначении Высокопреосвященного Флавиана архиепископом Харьковским с оставлением в звании члена Св. Синода. Но недолго владыка Флавиан оставался на Харьковской кафедре. В 1903 году 1 февр. последовало Высочайшее назначение его Митрополитом Киевским и Галицким.

Своими трудами на пользу Церкви, своей отзывчивостью на все доброе, своей доступностью, своим глубоким знанием нужд паствы, своей опытностью и «умением выслушивать просителя», Высокопреосвященнейший Флавиан снискал себе всеобщее уважение, любовь и почитание.

Высокопреосвященнейший митрополит Флавиан получил все награды, каких удостаивались высшие иерархи. Последняя награда – орден св. апостола Андрея Первозванного – была пожалована ему 6 мая 1913 года. В Высочайшем рескрипте по этому случаю так оценено было многолетнее служение владыки: «Многолетнее святительское служение ваше, неизменно одухотворенное ревностью о славе святой православной Церкви, отмечено особыми трудами по удовлетворению духовных нужд паствы вашей. Во всех, преемственно вверявшихся вашему водительству епархиях, вашей попечительностью воздвигнуты многочисленные храмы Божии, возвышено благолепие церковных служб, умножены в числе и упрочены в дальнейшем своем существовании церковные школы. Проявляя постоянную заботу о преуспеянии иноческих обителей и развитии при оных просветительных и благотворительных учреждений, вы приложили особое усердие к делу благоустроения древнейшей русской обители – Киево-Печерские Успенские Лавры и, состоящих при Киевском Покровском женском монастыре бесплатной больницы и лечебницы для приходящих больных Моего Имени. Под вашим почетным председательством в 1908 году был созван в Киеве IV Всероссийский Миссионерский съезд, ознаменовавший себя плодотворной работой по обсуждению и разрешению неотложных нужд и задач православной миссии. Духом мира, истинно христианской благожелательности к пастве вашей и любви проникнуто все ваше святительское служение».

На кафедре Киевской митрополии Владыка Флавиан прослужил более 12 лет. Смерть Владыки явилась для всех, знавших его, совершенно неожиданной, и даже после того, как он в начале октября заболел, никто не ожидал, что болезнь будет иметь такой скорый печальный исход. Но сам Владыка Флавиан увидел в этой болезни предуказание на свой близкий исход из этой жизни, и с радостью, и полной преданностью воле Божией стал готовиться к смерти. В течение последних двадцати пяти дней своей жизни Владыка двенадцать раз причащался св. Таин Христовых и, кроме того, принял св. Таинство Елеосвящения. Дня за три до смерти Владыка сделал последние распоряжения относительно принадлежавших ему немногих вещей, сказав после этого: «Ну, слава Богу, у меня теперь не осталось ни копейки». 4 ноября, в девятом часу пополудни, чистая душа Владыки Флавиана оставила бренное тело его. Омытое по церковному чину тело почившего святителя, было перенесено викарными епископами и старшей монашествующей братией из покоев в митрополичью церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, и после облачения во все архиерейские одежды было возложено на особый катафалк. После первой панихиды, совершенной всеми викарными епископами в сослужении многочисленного духовенства, началось чтение Св. Евангелия.

Как только весть о смерти Владыки митрополита распространилась в городе, жители Киева всех званий и состояний непрерывной волной потекли ко гробу почившего, горячо любимого архипастыря, чтобы в усердной молитве воздать ему последний долг любви и глубокого почитания. Для участия в погребении святителя Флавиана прибыл целый сонм архипастырей: Высокопреосвященные – Владимир, митрополит Петроградский, Антоний, архиепископ Харьковский, Платон, Архиепископ Кишиневский, Евлогий, Архиепископ Волынский, Михаил, архиепископ Гродненский, Преосвященные – Феофан, епископ Полтавский и Агапит, епископ Екатеринославский, Иннокентий, бывший Витебский.

8 ноября, в 4 часа пополудни, тело почившего святителя было перенесено в Великую лаврскую церковь, а 9 числа, после божественной литургии и чина погребения – в Крестовоздвиженскую церковь Ближних пещер. Гроб опущен был в приготовленный уже два года тому назад склеп, с правой стороны, возле клироса.

Не стало среди нас, живых, дивного старца – Владыки Флавиана, но светлый образ его, как архипастыря-отца, останется незабвенным для всех, кто видел и знал его, и особенно для тех, кто имел счастье служить при нем и пользоваться его мудрым и благостным руководством⁴⁰.

С. И. П-ов

Все мы знаем, что наши страстотерпцы – серые герои, ставшие предметом восхищения для наших союзников, отличаются поразительным мужеством и презрением к смерти в бою, и истинно евангельским незлобием после боя.

Пытались ли когда-либо интеллигентные люди задать себе вопрос: да кто же воспитывает наш народ в таком духе, восхищающем весь мир? Кто внушил этим серым героям такую беспредельную любовь к России и к своему Государю? Кто привил ему непоколебимую веру в загробную жизнь и безусловную покорность Божьей воле?

Много подобных вопросов возникает в уме всякий раз, когда думаем о скромной доле, нередко о вопиющей бедности нашего мужика в мирное время, и затем, в грозный час испытаний, видишь этого же мужика в ореоле героя, для которого не страшны никакие подвиги за спасение Родины.

Думаем, что на поставленные нами вопросы сможет ответить только тот из русских людей, кто сам, имея глубокую веру в Бога, понимает и лично испытывает на себе всю неотразимую силу влияния Церкви.

Кто живет ныне в деревне и присматривается к бытовым условиям, в которых живут крестьяне, и сравнивает недавнее прошлое с переживаемым настоящим, тот не может не удивляться: слишком все изменилось в лучшую сторону! Еще недавно пресловутое «освободительное» движение сильно понизило нравственный уровень сельских крестьян, и слова: «невозможно жить в деревне» почти ежедневно раздавались в благонамеренной печати. А теперь? Нет тех побоищ между деревенскими жителями, что год тому назад каждый вечер повторялись в любом селе; не слышно площадной брани, висевшей с раннего утра в воздухе; пало до минимума хулиганство, более чем на три четверти уменьшилось число краж и проч. Объяснять такой перелом в психике народной несколько односторонне. Запрещение продажи водки сыграло, без сомнения, огромную роль, но едва ли не большее значение оказали высокие христианские начала, заложенные испокон веков в русском народном сердце нашим православным духовенством. Эти благодатные начала могли временно приумолкнуть, заглушиться под давлением освободительного движения, немецкого миража, будь то марксистская пропаганда, баптистская проповедь или мертвящая бюрократическая канцелярщина. Но такая апатия должна была исчезнуть сама собой, раз внешний толчок дал достаточную силу для возрождения духа народа; толчок дала война, и кроткая лучезарная красота русской души, воспитанная православным духовенством в школе и храме, развернулась в своей необъятной широте. Все, что было лучшего в миросозерцании нашего народа, в его духовном складе, воззрениях, все это забило бурной струей, сметая на своем пути грязный осадок повседневной изнанки быта наших низов.

Чуткость, сердечная теплота, смирение, пламенная вера в Бога, в высокую миссию Руси, ее силу и мощь, любовь к близкому и недругу движут сейчас нашим народом. Спрашивается: кто мог вложить эти высокие евангельские начала в душу народную помимо православного духовенства? Не «друзья» ли народные – «освободители»?!

Наши «милые» писатели, вроде Лескова, Короленко и тем паче Горького, давно уже клевещут на русское духовенство и на православную Церковь, давно высмеивают и вышучивают их на все лады.

Созданная этими и им подобными писателями атмосфера, конечно, заражает своим ядом тех неосторожных людей, которые имели несчастье без должной критики читать их гнилое слово. К сожалению, таких неосторожных людей среди нашей интеллигенции очень много. К тому же на подмогу Горьким, в их сатанинской борьбе с влиянием Церкви, пришли целые легионы сотрудников еврейской и еврействующей печати. С какой любовью они копаются в душах православных священников, выискивая на белой одежде русской учащей Церкви малейшие пятна! Читал ли кто в еврейских газетах истинную похвалу, хотя бы одному уважаемому русскими людьми священнику? Нарисовали ли Горькие хоть один привлекательный портрет православного священника.

Пусть же знают все, утратившие тесную духовную связь с православной Церковью, что они лишили себя великой силы, той силы, которой так богаты наш православный народ и наши солдаты-герои...

Не страшно ли, что темный русский мужик оказался куда культурнее (в лучшем смысле) высоко образованных немцев? Выходит, что культура духа самостоятельна и независима от материальной культуры, и что первая может иметь своим единственным источником чистую соборную веру, овладевающую всем существом человека под влиянием Церкви.

Что мы говорим истину, в том порукой нам психология нашей армии в нынешнюю страшную войну. Скажите, что было бы с нашей армией, 90 процентов которой состоит из темных людей, если бы наши серые герои не верили в загробную жизнь, если бы они не смотрели на жизнь и смерть с точки зрения Евангелия Иисуса Христа?

Да наша Церковь, наше духовенство, так воспитавшие миллионы серых героев, заслуживают самой глубокой благодарности от всей мыслящей России.

Мы имеем возможность часто читать письма, получаемые сельскими священниками от солдат с боевых позиций. Прочтите эти письма, и вы поймете, что делается в тайниках души нашего милого солдата, и откуда он черпает ту выносливость, которая поражает весь мир. Интерес этих писем заключается именно в том, что личность приходского батюшки является в сознании солдат сидящих в окопах тем центром, вокруг которого вращаются все мысли о своих детях и женах, и об их будущей судьбе. Один просит себе благословения, другой – «фуру» соломы для своей жены, третий утешает себя тем, что добрый батюшка не забудет его деток, четвертый шлет через батюшку «низкий поклон до сырой земли» всей деревне.

Да, наше простое и более чем скромное сельское духовенство делало свое великое дело спокойно, довольствуясь очень малым, пребывая едва ли не на задворках российских привилегированных сословий. А между тем, оно было, есть и долго еще будет единственным свидетелем культуры духа для всего простого русского народа.

И ныне духовенство не кричит о себе, а между тем, его работа на местах у всех на глазах. Духовенство создало в народе могучую волну горячих симпатий к нашим воинам и их семьям. Сельские пастыри – это попечители солдатских семейств, это учители и вдохновители патриотизма для запасных и новобранцев. А сколько сельские пастыри и их жены дали армии теплых вещей, белья и подарков?

История скажет в будущем свое правдивое слово о роли нашей православной Церкви и православного духовенства в момент тяжких испытаний для государства.

Кир. Тихомиров

Рцем все, от всей души и от всего помышления нашего рцем: Господи, помилуй!

Сегодня годовщина тяжелой войны. Много препятствий дано было в этот год нашему воинству и народу по пути к торжеству, но препятствия для того и существуют для людей сильных и спокойных, чтобы их победить. Много тяжелых минут мы пережили и переживаем, но у людей благоразумных и духовно здоровых опасности все более и более усиливают желание того внутреннего мира и объединения, о которых мы в последнее время так усиленно проповедуем, и без которых невозможна сила народа и его победа над врагом.

Чем же нарушается обычно мир внутренний? Кто и чем разрушает единение народа?

В жизни государственной и общественной часто мешают единению и внутреннему миру различные так называемые политические партии. Говорят, они необходимы. Пусть так. Мы не о политических вопросах говорим здесь. Не наше это дело. Но должна же быть мерка для суда о том, когда терпимы такие политические партии, а когда они совершенно недопустимы и преступны, как грозящие благу народа и целости государства. И эта мерка ясна: если политическая партия не видит опасности для государства, или этой-то опасностью она даже пользуется для своих партийных целей, чтобы бороться с правительством за власть, чтобы давить на правительство путем возбуждения народных волнений; если партия поднимает при этом совершенно неуместные вопросы, решительно излишние и неуместные во время войны; если партия преследует не цели объединения и внутреннего мира, а наоборот, цели разделения и смуты, достигая этого путем ли печати, путем ли скрытой пропаганды или открытых выступлений даже в законодательных учреждениях, – все равно, такая партия должна быть уничтожена властью во время войны, она должна вызвать презрение и негодование со стороны общества, осуждение наше всеобщее и дружное, она одинаково вредная, как и внешний враг – немец, если не вреднее, и полезна только внешним врагам, которые, как это зачастую бывает, и поддерживают ее тайно своими средствами. Все и всякие партии политические теперь должны умолкнуть, склониться и сплотиться пред одной задачей – задачей помощи народу во время войны.

Мы только что упомянули о такой деятельности врагов, имеющей целью потрясти единство в нашем народе. Для этой же цели служит шпионство многочисленных немцев, живущих в России, и своих продажных русских, которые, прикрываясь всякими высокими и громкими фразами, удачно скрываются от надзора и кары правительства. Больше всего эти пособники врага, тайные и продажные, стараются пускать в народ наш различные слухи, подрывающие доверие к лицам облеченным властью и высоким положением, сеют недовольства с целью разъединить народ и подорвать в нем общее воодушевление. Надобно нам знать все это и быть твердыми в противодействии враждебным замыслам; надобно остерегать себя и других, чтобы не впасть в уныние, чтобы не создать в себе мрачного настроения, которое все рисует в темных красках и везде видит только зло и несчастье. Хороший и опытный пловец иногда тонет оттого, что у него во время пребывания в воде вдруг являются судороги в руках и ногах. То же самое в духовном отношении – уныние: оно совершенно умерщвляет дух и делает человека неспособным к какому бы то ни было делу. Вот почему враги стараются прежде всего создать такое настроение уныния в нашем народе, чтобы легко его покорить себе: унылый – это добыча первого врага; мало того, унылые люди всегда начинают заподозривать всех окружающих в каких-либо преступлениях и производят соблазны, раздоры и разделения в народе. Война теперь переходит в так называемую ставку на терпение, выдержку и крепость нервов. В полном смысле слова – претерпевый до конца, той спасется. У врага нашего тают силы; ему нужны теперь какие-либо быстрые громкие успехи, чтобы поскорее заставить нас в припадке страха, нетерпеливости и уныния пойти на мир. Надобно все вытерпеть, и скоро-скоро временные преимущества Германии в вооружении и снаряжении не будут иметь значения, силы наши будут прибывать, а силы врагов – убывать. Для нас выгодна война долгая, и безумно приходить в смятение от того, что война будет еще продолжительна. Нам надо все это знать и проникнуться решением все выдержать до конца.

Особенно это нужно сказать о лишениях, естественно и необходимо связанных со всякой войной. Смерть и ранение наших близких; отсутствие рабочих рук; задержка в передвижениях и доставке всякого рода провианта; отсюда дороговизна жизни, недостаток топлива, пищи и других предметов первой необходимости. И это все надобно вытерпеть в сознании, что гораздо хуже будет, если враг нас победит, отнимет все, что мы имеем, разрушит наши города, поработит нас и лишит свободы, лишит многих и жизни, унизит и разорит святыни наши. Лучше всякие лишения, страдания и смерть, чем позорное подчинение врагу насильнику.

И над всем сим снова и снова мы твердим и будем твердить: надобно храниться всякого рода разделений – общественных, сословных, классовых, семейных, религиозных, научных и проч. Все подобное теперь должно быть прекращено, и иного выхода к победе, кроме полного единения народа, быть не может.

А выше всего – единение в вере, молитве, единение в Церкви.

Глубоко мы убеждены, что ничто не помешало вам, возлюбленные, собраться и сегодня, в этот необычный час молитвы в нашем соборе, в такую ненастную погоду; видим мы здесь многих, пришедших даже издалека. Будем же все, всеми мерами и способами утверждать на Руси единение духа, единение всех, и хранить внутренний мир, который даст нам через победы воинства нашего мир и с внешним врагом, мир прочный и славный.

Рцем вси, от всея души, и от всего помышления нашего рцем: Господи, помилуй! Аминь. (Правосл. Благов.)

Прот. И. Восторгов

Да видят ваши добрые дела!

Наконец, то, братие, и мы можем сказать о себе, что мы почти воюем, что и нас самих, а не только нашего кармана, коснулось военное время. С прибытием беженцев нам пришлось не кровь пролить (до этого еще далеко!), а только побеспокоиться, потесниться, дать этим несчастным хотя бы теплый угол, которым сами мы пользуемся и безбоязненно, и с полными удобствами.

Итак, братие, приспело время для нас всесторонне потрудиться в деле благотворительности. – Наш труд должен быть не для начальства, не для составления рапортов, а только для Бога и для ближнего, – потрудимся только ради Христа!

Какое же, когда и где нужно благотворение наше?

На последний вопрос ответить нетрудно: везде! Везде теперь вопиющая нужда, везде нужна помощь доброго пастыря.

Какая нужна помощь? – Ответ: и словом и делом!

Да, помощь нужна самая разновидная и напряженная, постоянная. – Я знаю, что у духовенства, если оно ревностно относится к законоучительским обязанностям, то мало остается свободного времени. Но и это время, братия, теперь необходимо пожертвовать на тех несчастных, которые ждут нашей помощи.

Поэтому все время, до последней минуты должно быть у нас теперь употреблено на огромное дело попечения о беженцах и о своих приходских бедняках; двери домов духовенства для этих бедняков не должны запираться.

Я уже просил батюшек открыть приходские попечительства о беженцах. Но можно «открыть» эти попечительства и тем ограничиться… Разумеется, нужна теперь только и исключительно любовь христианская всей нашей православной паствы; поэтому в эти попечительства и должны быть собраны наиболее добрые и отзывчивые души. Такие люди должны посещать беженцев, утешать их в нуждах и скорбях. И в тяжелых затруднениях изыскивать возможность помогать им.

Пастыри должны только руководить этими добрыми людьми и одушевлять их на их доброделание; это будет наша мобилизация добра, насколько мы к ней способны.

Кроме того, духовенство должно проявить всю находчивость свою, всю инициативу для помощи беспомощным людям. Нужны дрова, одежда, обувь; нужны пожертвования на все это, нужны мастерские для приготовления новой одежды и обуви, для починки жертвованной, нужен материал для всего этого… Вот и ищите, просите, настаивайте, «временно и безвременно», но добивайтесь того, чтобы в ваших приходах было сделано все, что возможно.

Кроме того, кроме этой общей помощи, мы должны еще оказывать и помощь свою – духовную. Для православных беженцев нужно достать достаточно книжек религиозно-нравственного содержания, нужно достать чтецов… Все это настоятельно нужно! Иначе мы будем для нашей паствы и не духовными отцами, и просто не отцами.

Вообще, братия, ни одного часа покоя теперь у нас не должно быть, и мы должны отдыхать только в те минуты, когда наша помощь никому не нужна – поздней ночью до утра, когда церковь зовет нас на молитву.

Итак, братие, да прославят люди Господа через нас, хоть и грешные все мы; пусть люди увидят и наши добрые дела, и прославят имя Того, Кому мы служим и Чьим именем украшаем жизнь нашу.

Да святится имя Божие!

Е. А.

P. S. Когда это письмо было уже написано, то мне пришлось проезжать через несколько сел, где батюшки, несколько превысив свои права, приютили беженцев и обласкали их. – За такое их святое дело – искренне их благодарю.

Еще о внешкольном образовании.

В одном из предыдущих писем я говорил о внешкольном образовании, предостерегая пастырей от большой опасности, которую заключает в себе антирелигиозная книга. «Внешкольная атеистическая обработка народа», – вот, по моему мнению, какая опасность может грозить народу от так называемого внешкольного образования, лишенного надлежащего умного и доброжелательного руководства.

После моего письма к пастырям по этому поводу я получил упрек от одного земца, что я несправедлив к земству, и что я напрасно возлагаю излишние надежды на «правительство», желая охранить народ от вредных влияний… – Кроме того, один из лучших моих друзей и серьезнейший инспектор нар. училищ (А. П. М-ов) сообщил мне свое возражение на мою статью, что если и существует элемент развращения народа в так называемом внешкольном образовании, то не по вине тех, кто заботится об этом образовании, а по недостатку хорошего материала для народного чтения.

Вот по поводу этих возражений я и хочу сказать несколько слов.

Несправедлив ли я к земству? – Не чувствую своей вины пред ним!.. Земство – прекрасное учреждение, поскольку оно остается земством; но земство составляют земцы, а среди них имеются люди не только очень не земские, а настоящие самодуры, с землей, с голосом народа и с народными симпатиями нисколько не считающиеся. Вообще самодурство у нас доселе в большом употреблении. Вот с поклонниками самодурства, с людьми, которые презирают народ, я и не могу ни в чем быть согласным. А я еще недавно слышал о собрании заведующих народными библиотеками, не только зеленых юношей, но и как будто почтенных людей, претендующих на положение народных учителей. Так вот эти господа решали вопрос, допускать ли религиозно-нравственные книги в народные библиотеки? – И решили: не допускать, потому что «кому же теперь нужны эти книги? Да, наконец, мы, выдавая такие книги, должны же народу говорить, что всю эту поповскую болтовню теперь уже незачем читать...» Так пресерьезно говорили молодые и не очень молодые люди, которым доверено народное внешкольное образование. И разумеется с таким положением этого великого дела помириться нельзя, т. е., я не могу помириться; поэтому, высказанное ранее мною слово моего убеждения, просьба моя к пастырям быть на страже св. Церкви и охраны народного здравия (т. е. души народной) остается в полной силе…

Пастыри, в настоящий критический момент народной жизни, должны немолчно учить, протестовать, просить, запрещать, – одним словом, всемерно служить св. Церкви, а не забиваться в свои смиренные норы и не прятаться от церковных дел.

Далее мой собеседник-земец упрекнул меня в том, что я напрасно идеализирую «правительственную» помощь в деле охранения народа от нравственного растления.

Каюсь, действительно, по-видимому, вполне напрасно я надеялся на сколько-нибудь толковое отношение предержащих властей к этому делу. – Нет, вечно слово псалмопевца: «не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже нет спасения». Да, нам – церковным деятелям – нужно надеяться только на себя, и на свои собственные приходские и церковные силы, и больше ни на кого, – вот аксиома, выдвигаемая жизнью! Но я должен оговориться, что я лично ни на кого и ранее не надеялся, – я только указывал на непорядок, предупреждал о возможных тяжелых последствиях этого непорядка, а к пастырям обращался с просьбой помнить, что народное внешкольное образование в существе дела должно быть внешкольным церковным воспитанием народа и ни в каком случае не должно идти мимо пастырского внимания.

Перехожу к последней поправке на мою статью о внешкольном образовании (со стороны инспектора народных училищ), – о недостатке полезных книг для народного чтения, которыми могли бы быть заменены вредные книги, уже находящиеся в употреблении.

Прежде всего я спросил бы моего оппонента, что лучше: полное отсутствие книги или вредная книга? – Я безбоязненно отвечаю, что лучше совсем ничего не читать, чем читать всевозможную мерзость… Недавно мне прислали из одной народной библиотеки книжку журнала «Бюллетени литературы», в ней напечатан «Роман священника». И что это за кощунственная выходка! Тут и все духовенство, и таинства низведены до такой земной грязи и пошлости, что нельзя придумать! И это – народное чтение?! По моему мнению, лучше обойтись без него…

С другой стороны, едва ли и книг религиозно-нравственного содержания так уже мало, что их и указать нельзя. Нет, и книги, и духовные журналы очень солидные имеются, хотя и не в изобилии. Но указать на эти журналы, просить их выписки, заинтересовать ими народ должны опять-таки наши приходские пастыри. Они должны достать в народные библиотеки хорошие книжки, они должны этими книжками заинтересовать народ. Пастыри же должны всякими путями предохранить народ от дурного чтения. – Только, братие, не будем отказываться от своего святого дела, а его очень и очень много во всех направлениях… (Уф. Е. Вед.).

Епископ Андрей

Трехсотлетний юбилей Киевской Императорской духовной академии. Война Болгарии с Сербией. Новый обер-прокурор Св. Синода. Состав зимней сессии Св. Синода. Возобновление заседаний Предсоборного совещания.

В настоящем году 15 октября исполнилось трехсотлетие существования Киевской Императорской духовной академии. Трехсотлетний юбилей академии является знаменательным и исключительным как по количеству лет ее существования, так и потому значению, какое она имела для всей православной Церкви, русского государства в частности, для нашего юго-западного края и города Киева.

Начало Киевской духовной академии относится к тому времени, когда южнорусский народ должен был вступить в борьбу с воинствующим католицизмом и полонизмом. Главными средствами в этой борьбе были, как известно: 1) братства, объединявшие православно-русский народ, 2) школы, дававшие русскому обществу образованных и воспитанных в православном духе людей и 3) сочинения, доказывавшие истину и чистоту православия и разъяснявшие ложь и заблуждения католичества. К числу первых по времени братств, во множестве возникших в 17 столетии в юго-западной России, принадлежит Богоявленское братство в Киеве. Киевское братство, получившее в дар от жены мозырского поветового маршалка Елизаветы Гулевичевой Лозкиной участок земли, устроило на нем сначала Богоявленский монастырь, а при нем, в 1615 году, братскую школу.

Первые годы Киевская братская школа не выделялась из ряда обычных братских школ, в которых учебный курс был самый простой, состоявший в изучении закона Божия, славянского и греческого языка. В тридцатых годах 17 столетия, когда на кафедру Киевского митрополита вступил Петр Могила, братская школа была преобразована по образцу иезуитских коллегий и получила название Киево-Могилянской коллегии. Учебные курсы и внутренний порядок школьной жизни в Могилянской коллегии были введены те же, что и в иезуитских школах. Коллегия делилась на несколько классов, которые соответственно главным предметам, изучавшимся в этих классах, назывались: фара, инфима, грамматика, риторика, философия и богословия; преподавание велось на латинском языке. В это же время в Киево-Могилянской коллегии получили свое начало и развитие особые учебно-вспомогательные учреждения, известные под именем школьных конгрегаций (школьных содружеств), задача которых состояла в том, чтобы воспитывать и укреплять в школьниках дух любви и преданности православной вере и Церкви.

В конце 17 в. Киево-Могилянская коллегия вместе с Киевом перешла под власть русских московских царей. В 1701 году, 26 сент., при Петре Великом, коллегия получила название академии. С 1819 года академия была преобразована по новому уставу и стала специальным высшим духовно-учебным заведением. В 1913 года академия получила наименование Императорской.

Главной особенностью Киевской академии за время с 17 до 19 вв. является то, что она, при внешнем сходстве с школами западноевропейскими, иезуитскими коллегиями, оставалась неизменно православной по духу, верной своей задаче – служить защите и утверждению в русском народе православной веры; другой особенностью академии было то, что она до своего преобразования в 19 столетии являлась не столько школой специально духовной, пастырской, сколько, по своим учебным курсам и по составу учащихся, школой общеобразовательной.

Заслуги киевской академии велики. В течение своего трехвекового существования академия верно и неизменно служила на пользу православной веры и благочестия: здесь, в академии, было составлено православное исповедание веры, ставшее затем символической книгой нашей Церкви; здесь, в академии, воспитались, почитаемые всей русской Церковью светильники веры и благочестия: Димитрий Ростовский, Иннокентий Иркутский, Иоасаф Белгородский и др. Верно и честно несла Киевская академия знамя богословского знания и христианского просвещения: она дала широкое и разностороннее образование многим тысячам детей русского народа, которые затем на различных поприщах трудились на пользу Церкви и государства, и притом не только в юго-западной части России, но и северо-восточной; из Киевской академии распространялся свет христианского просвещения и для всех православных народов ближнего и дальнего востока: в числе учеников академии ежегодно в течение всего 19 века воспитывалось много представителей единоверных и единоплеменных нам народностей – греков, румын, сербов, болгар, сирийцев, которые по окончании учения возвращались на родину и там становились распространителями тех научно-богословских знаний, какие они получали в академии.

Если так велико было значение Киевской академии в течение всей прошлой ее жизни, то не может быть сомнения в том, что и в будущем ее значение не померкнет и не уменьшится.

Юбилейный день 15 октября был отпразднован в академии самым скромным образом, так как юбилейные торжества по выработанной программе отложены на будущее, в виду тех особых обстоятельств настоящего военного времени, какие переживает наша родина.

То, что казалось немыслимым, невозможным и недопустимым, стало возможным и действительным. Болгария, так много, или вернее, бесконечно обязанная России, выступила в числе врагов своей освободительницы. Россия и ее союзницы исчерпали все возможные средства, чтобы удержать Болгарию от гибельного для нее выступления: увещания, уступки, гарантии в достижении национальных ее идеалов, но все оказалось тщетным.

Факт выступления Болгарии в числе врагов России является выражением такой крайней неблагодарности, подлости и вместе с этим глупости, что сам по себе этот факт был бы совершенно непонятным и необъяснимым, если бы он не являлся прямым и естественным результатом той планомерной, сознательной, чисто диавольской работы, какую немцы вели среди славян в течение многих веков и, в частности, среди болгар в течение многих лет. Как только окончилась освободительная русско-турецкая война 1877–1878 гг., берлинские мудрецы приложили все усилия к тому, чтобы извратить и обесценить благие результаты войны; с этой целью на берлинском конгрессе решено было навязать болгарскому народу, едва вышедшему из дикого состояния, самую широкую конституцию, с парламентом, с либеральными партиями, из которых особенно поощрялись и даже субсидировались деньгами партии самые радикальные – напредняков, стамбуловцев и под.; в довершение всего этого, Болгария явилась синекурой для объединивших немецких принцев, управление которых сводилось к онемечиванию и развращению болгарского народа. Плоды этой планомерной немецкой работы сказались очень скоро – это страшная ненависть болгар к сербам и недоверие, и неблагодарность к освободительнице России. Таким образом, выступление Болгарии в качестве союзницы Германии нельзя считать фактом неожиданным и случайным, и ответственность за это выступление нельзя возлагать только на болгарское правительство. Болгары не были лишены возможности так или иначе реагировать на антинациональную политику своего правительства, а в настоящее время они прекрасно понимают истинный смысл общеевропейской войны, они знают, что Россия ведет войну с общим врагом славянства, что эта война может быть последней и решительной в судьбе славянства. Изменить славянству в этот решительный момент для всякого славянского народа – значит расписаться в своем полном и окончательном отречении от всяких братских чувств и обязанностей, значит оплевать ту святейшую идею, какой жило и дышало славянство в течение многих веков.

Мы не знаем и не предрешаем, чего достигнет, что получит Болгария за свою измену славянству, но, если она связала свою судьбу с нашим врагом, пусть разделит и его участь, когда придет час расплаты.

Из событий собственно церковной жизни за последние месяцы можно отметить как более важные следующие: в самое короткое время произошла смена следующих обер-прокуроров Св. Синода: Саблера заменил Самарин, которого, в свою очередь, заменил Волжин. По своей предшествующей службе Волжин пользуется репутацией, как человек церковного направления и чисто русских убеждений; можно надеяться, что в новой должности он будет полезным, заботливым и внимательным работником, действующим не по расчетам материального характера или личных и партийных симпатиям, а по указаниям истинных нужд Церкви и церковного ведомства.

Нельзя не отметить тех сообщений из жизни церковно-административной, о которых известили газеты. Первое сообщение говорит о том, что в состав зимней сессии Св. Синода вошли лица из белого духовенства, а второе сообщение говорит о возобновлении заседаний Предсоборного совещания. Хотя осязательных результатов работ Предсоборного совещания мы до сих пор не видели, но важно и то, что самая мысль об улучшении нашей церковной жизни не забыта.

Свящ. Платон Петров

Медосбор.

Медосбор – это жатва пчеловода промышленника. К медосбору пчеловод готовится с ранней весны, стараясь ко времени его наступления мобилизовать пчелиную рать до возможно больших пределов, но как только пришел этот желанный период пчеловодной практики, забота о расплоде и увеличении рабочей силы семей отходит на второй план, и даже больше скажем: излишняя ревность пчеловода об усилении расплода в эту пору является совершенно ненужным бременем как для пчел, так и для прямой пользы его самого. В голове у пасечника в это время роятся иные мысли и заботы; он все помыслы должен направлять к тому, чтобы как можно шире использовать дар природы, врученный ей Творцом, чтобы по возможности с большим умением применить к делу рабочую силу, умноженную до максимума трудами его рук.

В чем состоит искусство пчеловода извлекать побольше выгоды для себя от щедрот земных, скажем после, а теперь вкратце поговорим с читателем о пчеловодных принадлежностях, необходимых при отборке медовых запасов. Принадлежности эти немногочисленны: это – медогонка, разбрушевочный нож, щеточка для сметания пчел, несколько коробок или носилок для перенесения рамок, металлическое ситко для процеживания меда, сосуд для установки на нем рамок при разбрушевке и временного складывания срезанной печати, и, конечно, дымарь. Кусочек хорошо пишущего мела также играет немаловажную роль при отборке меда.

Медогонка (она же – медокачка, центробежка, центрифуга) совершенно случайно изобретена майором Грушкой, который, вероятно, и не подозревал вначале, что его изобретение совершит настоящий переворот в пчеловодном деле. Да и в самом деле! Дать пчелам во время взятка готовые соты – это равносильно увеличению прибыли пчеловода минимум в пять раз, а это именно и достигается применением медогонки, легко и быстро извлекающей жидкий мед из сотов, без всякой поломки и порчи их. Но мы не будем здесь петь панегирик медогонке и ее изобретателю, не будем также говорить о ее устройстве и о различных типах существующих медогонок; скажем лишь, что, если у пчеловода нет этой полезной и сравнительно дешевой машины, его и пчеловодом назвать нельзя. Если бы у вас был всего только один пень, то и тогда вы должны приобрести медогонку; она окупит себя в первый же год хорошего взятка. Все конструкции медогонок сравнительно хороши, но, если бы вы спросили меня, какие следует покупать, я бы посоветовал купить медогонку простую и прочную, и всячески избегать медогонок тяжелых, сложного устройства; вот и все. В Киеве, напр., мастер пчеловодных принадлежностей Острянский изготовляет медогонки весьма просто и прочно за 9–10 руб., но теперь, конечно, при общей дороговизне всех строевых материалов и металлов, они, вероятно, стоят значительно дороже.

Разбрушевочный нож с изгибом у ручки тоже бывает различных устройств, но мы пользуемся ножом Аббота (см. Т. 5 рис. 12) и находим его весьма удобным, каковой только и рекомендуем покупать пчеловодам.

Щеточка для обметания пчел, или перо большой птицы (гуся, индюка) обязательно должны быть у пчеловода в достаточном (две-три) количестве (см. Т. 5 рис. 20). Щеточку с мягкой и короткой щетиной (не более 1½ вершка), но длинной ручкой, можно считать самой лучшей. Такие именно щеточки в последнее время и появились в продаже; в магазине киевск. Центральн. Общества Пчеловодства она стоит 25 коп.

Коробка из мягкого дикта⁴², точно устроенная по размеру ширины принятого на пасеке улья, во время медосбора весьма необходима. В коробке такой должно свободно поместиться 8 рамок. Таких коробок следует иметь не менее трех. Соты можно еще переносить и на открытых носилках со стойками для навешивания рамок, употреблять их можно только во время обильного взятка, в противном же случае откроется такой грабеж, что вы и не рады будете. Коробка должна быть устроена с плотно задвигающейся крышкой.

Ситко металлическое (см. Т. 5 рис. 24) или простая (густая) оконная сетка тоже должны быть под руками в эту пору; они нужны для очистки меда от кусочков воска и пчелиных личинок.

Кроме этих главных и необходимых при отборке меда пчеловодных принадлежностей, должен быть еще и специально приспособленный сосуд (предположим, из белой жести) для установки на нем рамки при разрушении (распечатывания) и для собирания в нем срезанных восковых крышечек. Сосуд этот я бы рекомендовал устроить двойной, наподобие воскотопки (см. Т. 5. рис. 26), т. е., состоящий из двух половинок – верхней и нижней, причем верхняя, легко снимающаяся половина, должна иметь решетчатое (металлическое) дно, для свободного протока в нижнее отделение стекающего меда. На краях верхней половины сосуда следует устроить две стойки, чтобы поставленная на них рамка не ездила по скользким краям его. В самом низу нижней половины, почти на уровне дна, устраивается рулочка, свободно затыкающаяся конусной пробкой; как только здесь наберется достаточно меду, его легко выпустить через рулочку.

Нужны еще пчеловоду в это время и бочонки для меда. Бочонки из мягкого дерева (липы, осины, вербы) лучше всего держат мед; дубовые не годятся: они всегда текут и этим своим бестактным поведением досаждают хозяину. Вымачивать бочонки водой долго не следует; лучше всего попарить их хорошенько кипятком, просушить и как можно лучше набить обручи (железные). Водой можно налить только лишь для того, чтобы узнать, где есть щель. Мед, как мы уже говорили раньше, чрезвычайно гигроскопичен и всю лишнюю воду высушит очень быстро и так тщательно осушит бочонок, что обручи совершенно ослабнут и свалятся прочь. Вот почему мы и советуем только попарить, а главное набить крепко обручи. В тех случаях, когда бочонки приходится почему-либо вымачивать очень долго, солнечная просушка обязательна; сушить следует до тех пор (дня три-четыре), пока не ослабнут обручи, после чего остается только набить их покрепче.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Поздравляем вас, возлюбленные, с получением этого редкого знака отличия военного ордена, который по справедливости можно и должно назвать «Знаком храбрых». Украшая вашу грудь, он будет внушать к вам уважение всех окружающих. На всю жизнь вы будете иметь заслуженное по справедливости право на уважение за проявленное мужество. Кому Бог дал или даст удел иметь семью и детей, у того дети будут с чувством понятного и высокого умиления и достойной радости показывать на этот знак отличия на груди своих отцов и в себе углублять и все более возгревать к вам любовь и уважение.

Все это прекрасно, все это воспитывает окружающую нас жизнь, ибо умение и способность уважать чужие заслуги, преклоняться пред ними, ценить их – это признак духовно развитого, достойного человеческого общества и народа.

Но вам самим, чтобы сохранить Богу и людям любезное смирение, чтобы не впасть в гордыню и не убить в себе ростков духовной жизни, – не следует увлекаться тем, как смотрят или смотреть должны на вас другие. Вам нужно себя самих воспитывать и назидать.

И прежде всего помните и верьте, – как и видите сейчас, – что за Богом молитва, а за царем служба не пропадает. И пусть это исполнит вас чувства удовлетворения и расположит к новым подвигам пред Богом, и к новым неустанным трудам пред царем и родиной.

Знайте еще и то, что нет такого дела доброго и славного, которое не могло бы быть еще лучше и славнее, – и посему располагайте себя снова к служению в рядах армии, как и святой апостол говорит: прежнее забывая, вперед я устремляюсь, с усердием ищу почести высшего звания.

Знайте, наконец, то, что кто остановился на пути духовного возрастания, тот непременно и неизбежно пошел назад. И посему снова и снова в этом имейте побуждение – не останавливаться в своей службе, не застывать в самодовольстве, а искать случая новых и новых подвигов, выдающихся по трудности исполнения, случаев для новых услуг нашей родине.

Блажен, кто знал и испытал, и пережил хоть раз высокое счастье самозабвения, самоотречения и самоотвержения, счастье духовного подъема, всезахватывающего воодушевления: у того есть способность повторять это счастье в жизни бесконечно, у того, несомненно, высокая духовно-утонченная природа души. Блажен, кто умел бесстрашно заглянуть в лицо смерти: ему не учиться мужеству и стойкости; ему можно после того доверить всякое дело.

Вы это счастье пережили и испытали. Хвала вам, храбрые и мужественные! И дай Бог вам достойно и с пользой душевной носить этот прекрасный «Знак храбрых». (Прав. Благ.)

Прот. И. Восторгов

Немецкий яд лжеучений не перестает отравлять души православных. Под разными формами вливается он и подносится всем решительно, чтобы окончательно смутить нашу совесть.

Вот и теперь, пользуясь настоящим положением военного времени, немцы, в лице своих верных защитников осторожно проводят свой взгляд на войну, которую при всех обстоятельствах и всяких целях, для которых она ведется, называют «незаконным, нарушающим Евангельские заповеди смертоубийством». Конечно лживостью такого взгляда на войну немцы стремятся ослабить наше теперешнее настроение и то твердое решение, которое мы воспитали в себе, желая вести войну до последней возможности, до окончательного поражения немцев-варваров. Мы не допускаем мысли, чтобы данная проделка немцев имела сколько-нибудь серьезное влияние на народ, но все же она может влиять на отдельных лиц, с слабым логическим мышлением (которые легко поддаются чужому влиянию), и производить известное действие.

Так как немцы искусственно стремятся обосновать свой взгляд на войну Свящ. Писанием, то нужно и нам вооружиться тем же средством и посрамить коварную немецкую ложь в самом ее основании. Священное Писание настолько богато текстами в защиту войны, которая ведется в силу необходимости, ради спасения ближних и нравственных интересов человечества, что не устоит перед ними никакое лжеучение; достаточно привести одну тринадцатую главу послания ап. Павла к римлянам, чтобы посрамить все ухищрения коварных адептов немецкой фальсификации. Нужно сказать, что со стороны пастырей Церкви немало уже употреблено труда, чтобы ознакомить паству с положением вещей на театре военных действий, но это знакомство главным образом касается (по крайней мере во многих приходах так делается) картин бытовой жизни со всеми радостями и печалями, которые являются неизбежными спутниками всякой вообще войны. Что же касается вопроса самой войны, ее оправдания или осуждения перед судом Евангелия, то для нас не известно, достаточно ли этот вопрос разобран пред лицом верующего народа, чтобы немецкое лжеучение не смущало совесть, по крайней мере, лучших православных людей. Поэтому необходимо провести ряд бесед, которые касались бы существа войны с точки зрения Священного Писания, дабы пресечь в самом начале немецко-сектантскую пропаганду против наших военных действий по отношению к нашим врагам. Беседы эти необходимы, потому что есть люди, которые весьма легко поддаются всяким бредням лжеучений, якобы евангельской Истины, лишь бы эта «истина» подтверждалась ложным толкованием Евангелия. Есть и еще люди, у которых засел и до сего времени сидит в голове гвоздь толстовского непротивления, которых смущает совесть при мысли: кто прав? – государство, защищающее интересы наций и самобытность народов, или Толстой, проповедовавший непротивление при всех обстоятельствах, постигающих как отдельные личности, так и целые государства. Конечно, для всякого здравого ума видна несостоятельность толстовского учения, которое неприменимо в настоящей жизни, где более сильные и алчные на чужую личность и материальное благо люди поглотили бы при непротивлении всех и все. Поэтому, в силу самозащиты и защиты слабейших, и чтобы предотвратить попрание всех нравственных законов, государство берется за меч и тем восстановляет попранные нравственные права. К сожалению, есть люди, которые этой простой истины не понимают, и их необходимо постоянно убеждать и учить.

Семен Марченко

Кредитные товарищества стали у нас в сельских приходах распространяться чрезвычайно быстро, а судя по цифрам, представляют наиболее процветающий вид кооперации. Но цифры не дают живой картины учреждения, и количественный рост может иногда идти в ущерб прочному созданию на почве основных принципов кооперации. И отчасти это уже замечается, и если не принять мер своевременно, то тот путь, на который сворачивают учреждения мелкого кредита, может привести к их вырождению в чуждые сельским обывателям «лавочки».

Быстрое распространение в наших сельских приходах кредитных товариществ легко объясняется: для них не требуется даже вносить членские паи или «вступную» плату; процент по ссудам для деревни кажется низким – 12%, вместо 20–30%, которые прежде взимали деревенские кулаки. Ответственность пока была лишь на бумаге, потому что при правильном ведении дела убытков быть не может, риск сведен к нулю, в особенности, если надзор инспекции Государственного Банка выполняется добросовестно и принимаются меры против отсрочек и просрочек долга; большинство товариществ существует еще слишком недолго, чтобы успеть накопить недоимку в больших размерах. Поэтому процветание товарищества в первые годы обеспечено, а деньги из Государственного Банка легко получить. Вследствие этого, единственная трудность на первых шагах – победить косность «темных» прихожан, побороть страх перед этим ничтожным фактическим риском – дополнительной ответственностью. Труднее найти первые двадцать подписей, чем потом тысячу. И как только откроется под председательством, например, сельского священника приходское товарищество, и дело вполне ясное и простое осуществится на глазах у наших крестьян, члены-мужички начинают валить толпой. Так как гораздо труднее открыть новое товарищество, чем увеличивать старое, то рост мелкого кредита централизуется в тех пунктах, где раньше удалось открыть товарищество. Рост этот идет механически, как лавина; для этого не нужно никакой агитации: сельские обыватели довольно быстро узнают, где по округе раздаются деньги из дешевого (для деревни) процента, и не требуют особых приглашений, чтобы за ними прийти.

Однако из этого вытекают два последствия, весьма существенные для дела. Во-первых, многие из членов-деревенцев идут в товарищество без всякого понимания его задач и принципов, своих в нем прав и обязанностей; во-вторых, приходские товарищества растут количественно свыше всякой меры, набирают сотни членов (на юге есть примеры товариществ, насчитывающих более 10 тысяч членов). И такие товарищества перестают, кажется, быть кооперативными: члены не могут даже знать друг друга по имени, и никакой «связи» с товариществом не имеют, кроме уплаты ссуд и процентов. Даже там, где число членов «перевалило» за 500, основной принцип кредитной кооперации обращается в фикцию: никакой проверки кредитоспособности периодически, как того требует банк, делать невозможно, равно как не проверяется и назначение ссуд, заявление заемщика на что он берет деньги, принимается на веру и обращается в пустую «формальность», так как способ расходования ссуды тоже никогда не проверяется. Таким образом, вся деятельность наших приходских товариществ сводится к «переливанию» денег из кассы банка в карманы заемщиков – и обратно, и вся забота правления заключается в том, чтобы этот денежный «насос» действовал исправно в обе стороны.

Вполне понятно, что при таком положении дела не развивать в наших деревенцах кооперативный смысл, ни сплачивать прихожан, ни оживлять их духом хозяйственного прогресса, предприимчивости такое товарищество, подобный кооператив, не может. В деревне прибавилось лишнее присутственное место вроде волостного правления, куда рядовой мужичок приходит кланяться и просить себе «поддержки». Обороты такого товарищества слишком велики, и «делопроизводство» слишком сложно, чтобы с ним справился рядовой сельский житель. Поэтому, в «правление» идет теперь или интеллигент, если он имеется на месте, или деревенский «кулак». Для последнего дело захвата товарищества в свои «лапы» облегчается темнотой, равнодушием членов-мужичков «простых» – и даже самой их многочисленностью. И вот, огромное большинство «товарищей»-деревенцев никогда не заглядывает на общие собрания и отнюдь не интересуются ходом дел. Для действительности кредитного собрания достаточно небольшого числа членов. И деревенскому «кулаку» нетрудно навербовать себе среди массы рядовых членов кучку сторонников, которые пойдут голосовать как он прикажет, и галдеть на собрании против всякого, отстаивающего интересы товарищества. Это уже замечается иногда. Приемы и порядки волостных и сельских сходов, к сожалению, начинают проникать и в сферу кредитных товариществ. Да иного трудно и ожидать. Масса все еще «темна» и инертна; нравы «глухих» деревень испорчены долгой опекой, бесправием, господством «кулаков». Не только в «темной» русской деревне шайка аферистов орудует общественным достоянием, а в деревне это тем более возможно.

Обширность товарищества содействует этому извращению кооперации, ибо деревенская касса представляет тем более «лакомый» кусок для кулака, чем шире круг ее влияния. В последнее время вообще замечается в сельских приходах новая тенденция в деревенской кооперации: кулаки, прежде противодействовавшие ей, теперь стараются завладеть ею, чтобы не только побирать противника, но обратить его на службу себе. При деловой изворотливости и неразборчивости в средствах кулаку нетрудно захватить кооперативное учреждение и вести так, чтобы извлекать из него личную пользу: приходской кооператив легко может служить удобным и прочным фундаментом его власти, в особенности, если сельский батюшка не состоит председателем или счетоводом правления. В его руки попадают десятки тысяч казенных денег и вкладов, распоряжение над благосостоянием целой волости. Председатель товарищества становится олимпийцем, которого «сиволапый» мужичок дожидается смиренно на пороге, чтобы выпросить себе ссуду, как будто она дается из милости. Разумеется, общественная сторона дела совсем затушевывается. Ссуды раздаются, действительно, по милости и произволу правления. Но на этом еще дело не останавливается. Так как основной мотив «заправил» такого рода – кумовство и личный барыш, то ссуды раздаются благоприятелям без соображения с их кредитоспособностью. Многим неугодным ответ короток и безапелляционен: «денег нет», или: «не признаем кредитоспособным». Раз ссуды даны кумовьям, то взыскивать их строго не полагается, ибо требование исполнения обязательства было бы равносильно обиде. Ссуды, так образом, пересрочиваются, делаются «извороты», а то и нарушение Устава. И кто может противодействовать этому? Общественный товарищ! – Но, во-первых, в Совет жаловаться бесполезно, ибо, если правление в руках кулака, то и совет будет подобран соответствующий; во-вторых, «простой» мужичок наш, ведь, не знает организаций товарищества и не умеет там отстаивать свои интересы, не знает даже и инстанций, куда надо «подавать...» На общем собрании «недовольные» члены-деревенцы иногда подымают голос, но, во 1-х, товарищество слишком обширно, чтобы все претензии разбирать на общих собраниях; во 2-х, собрание некомпетентно определить кредитоспособность членов, а, в 3-х, сторонники правления и не дадут говорить на общем собрании.

Выручит ли в данном случае вмешательство, наприм., приходского духовенства? Но что может сделать сельский батюшка или диакон-счетовод, хотя бы они и доподлинно знали о «грешках»? Идти на борьбу, в которой все шансы на стороне противников, не гнушающихся ни клеветой, ни доносом? Убежденные люди пойдут на борьбу, но почти неизбежно они сломятся или утомятся, и перейдут в другое место, а временно оспоренное поле кооперации останется за местной силой кулаков. Возлагать ли всю надежду на надзор Государственного Банка? Оставим в стороне все теоретические соображения о «благожелательной» опеке или о принципе независимости кооперативных учреждений. Возьмем вещи, как они есть. Инспектор мелкого кредита, человек посторонний, в лучшем случае может заглянуть в товарищество раза три в год, проверить счета и документы, и посетить общее собрание. Дальше документов он идти не может, ибо не может обходить 1000 дворов и оценивать постройки, скот, имущество. Поэтому заключение о ходе дел он выносит исключительно из документов. А документы, как сказано, нетрудно держать в порядке. Правда, на общем собрании может вкрасться кое-что новое, но, во-первых, нужно привыкнуть к «деревенским» нравам и порядкам, чтобы уловить истинное настроение массы, отличить жалобы от кляуз, понять скрытые цели «коноводов»; а во-вторых, если даже инспектору и станет все ясно, что может он сделать, чтобы распустить собрание, закрыть кредит? До этого дойдет не сразу; в первые годы все будет тихо-крыто до накопления безнадежных недоимок или крупной растраты. Вот почему нужно своевременно принять меры, пока еще приходской кооператив не выродился в кулацкий банк.

(Окончание следует).

Н. С.

В районе центрального прихода уездного города Орл. губ. с населением в 1200 человек обоего пола, занимающегося главным образом торговлей, за немногими исключениями грамотного, со средним достатком, почти все взрослые потребляли алкогольные напитки. Пьянство замечалось главным образом в среде неимущих, причем из 700 человек муж. пол. 3–5% было явных алкоголиков, погибших от пьяного недуга. Распространению пьянства способствовал наиболее окружающий соблазн алкоголизма и наследственное влечение к потреблению алкоголя. Как исключение всегда были в приходе и совершенные трезвенники, как мужчины, так, по преимуществу, женщины, и из их среды всегда были ежедневные богомольцы в храме. Вообще же свободный досуг люди трезвые посвящали кроме богослужения также чтению, домашнему и семейному времяпрепровождению, общению со знакомыми, и в сравнительно-редких случаях – посещению общественных собраний.

Относительно алкоголиков примечательно, что из них женщины всегда скрывали свой постыдный недуг до последней возможности; явное же пьянство в этой среде было равносильно совершенному падению. Из долголетних алкоголиков выздоравливали весьма немногие, и такие случаи трудно поддаются какому-либо иному объяснению, разве благодатной помощи Божией.

Питейные заведения были в изобилии: 3–5 трактиров, 2–3 казенные винные лавки, 2–3 клуба, железнодорожный буфет. Конечно, здорового и искреннего сочувствия к таким местам не было и не могло быть. Нормальные люди смотрели на них, как на терпимое зло. Места эти посещались главным образом для выпивки, не исключая торговых сделок, сопровождавшихся здесь также выпивкой. Кроме вышеуказанных было мест 10 тайной продажи водки, и к ним все относились с негодованием. Здесь торговали как неимущие, так и со средним достатком. Шинкарство это для бедняков служило средством к существованию, но не в силу неизбежности, а ради легкого промысла.

Все алкоголики рано или поздно погибали от алкоголя. Все они так или иначе хулиганили в широком смысле этого слова: публично сквернословили, при случае нападали на прохожих, буянили на улицах, оскорбляли – начальствующие подчиненных, низшие высших, явно развратничали. К несчастью, так называемая интеллигенция в этом отношении имела отрицательное влияние, и во всяком случае не помогала алкоголикам ни нравственным авторитетом, ни личным примером воздержания. Деятельность Уездного Попечительства о народной трезвости также была настолько незначительна, что широкие круги населения как бы не замечали ее. Один градский священник устроил было общество трезвости, но оно желательного успеха не имело. В нем числилось 10–15 алкоголиков. Наличные условия распространения алкоголя и, пропитанная алкоголизмом удушливая и гнетущая атмосфера, а также препятствия со всех сторон явных и тайных алкоголиков – все это настолько не благоприятствовало борьбе с пьянством, что для успеха здесь требовались дарования исключительные, ревность и энергия чрезвычайные, деятельность незаурядная. Для всякого, желающего начать великое дело насаждения трезвости, страшно было окончить его печальным и смешным образом. Духовенство по своему долгу проповедовало о вреде пьянства, и эта проповедь несомненно помогала имеющим уши слышать в деле спасения от алкогольной гибели, всякий раз напоминая о страшном зле и вреде алкоголя.

Несчастные дети алкоголиков, за редкими исключениями, также обнаруживали как-либо наклонность к алкоголизму, и в большинстве случаев меры увещания по отношению к ним были малодействительны, – требовалось влиять на них угрозой увольнения из школы. В числе школьных мер утверждения трезвости очень полезными оказались лекции известного местного лектора С. Н. Савинова, на тему «Правда о вине»; в доступной и занимательной речи он знакомит своих слушателей с несомненным вредом алкогольного яда, во всех его видах и названиях, и убедительно раскрывает столь нелепые и столь распространенные заблуждения о «пользительности» алкогольного питья. Польза подобных лекций несомненна, и потому желательно, чтобы именно на такой способ борьбы с алкоголизмом было обращено внимание кого следует, например, уездных попечительств о трезвости. Такая живая деятельность не может остаться безрезультатной для трезвости, если, конечно, эта деятельность будет принадлежать убежденным трезвенникам, а не людям, которые сами любят выпить при всяком случае. С этой точки зрения не способствуют отвлечению от пьянства и всевозможные развлечения, по крайней мере настолько, чтобы от них можно было ожидать каких-либо значительных результатов для насаждения трезвости в настоящее время.

Единственной спасительной и вполне действительной мерой в борьбе с пьянством оказалось запрещение продажи и производства всяких спиртных напитков. Благодарение милосердию Божию! Многие лета Государю Императору нашему! Слава и честь борцам трезвенникам, уготовившим путь всенародной трезвости! Это благодетельное распоряжение все встретили и переживают с полным и искренним сочувствием. Противного и постыдного мнения об этой мере отрезвления народа – немногие алкоголики, отстаивающие гибельную возможность удовлетворения дурной привычки, да еще окаменелые сердцем торговцы алкогольным питьем, защищающие свой личный материальный прибыток. Но и такое мнение, если и высказывается, то не искренне, а по ожесточению и озлоблению, а в глубине души и сердца никто не решится богохульно и кощунственно возроптать на чудесно ниспосланную милость Божию, благодаря которой Россия стала вся трезвой. И такое принудительное воздержание в физическом отношении, конечно, может действовать и именно действует только благотворно, не говоря уже здесь о добрых и прекрасных плодах трезвости в отношении духовном и нравственном. Вот «конкретные» примеры из данного приходского района. 1. Алкоголик 48 лет, должностной человек, изобилует силой и здоровьем. Пил запоем, вследствие которого не раз уже рисковал потерять и место, и жену, которую пьяный буян сам выгонял из дому. Теперь он благоденствует, если не считать некоторой болезненной нервности – остатка от выпитого алкоголя. 2. Торговец, бывший накануне прогрессивного паралича, или чего-либо подобного от постоянной выпивки. Теперь имеет вид здорового человека. 3. Домохозяин, наполовину пропивший из того, что имел, поступил приказчиком, но за пьянство постоянно менявший места. Теперь восстановил доверие к себе и всюду может иметь место. 4. Молодой алкоголик, за которого все-таки рискнула выйти жена из хорошей семьи, и ее не без основания считали несчастной. Теперь, по-видимому, горя убавилось наполовину, так как все-таки еще можно по временам разжиться и одеколону, и «ханжи», и «по рецепту», а то и как следует выпить у «хороших знакомых», но все это – уже полгоря. 5. Извозчик. Но этот отрезвился еще до запрета виноторговли. Однако соблазн для него, конечно, был велик и страшен, и спасался он «молитвою и постом». Теперь для него и подобных ему – непрерывный праздник светлой радости и мира. 6. Рабочий, из-за пьянства потерявший было способность к работе и перешедший на содержание заработком жены, теперь работает. 7. Безнадежный пьяница, крест семьи, городской хулиган. Теперь его не видно: где-нибудь пристроился к делу. 8. Подобный же буян, хотя в трезвом виде способен к работе. Теперь будет работать. 9. Сапожник, вследствие пьянства еле-еле мог кормить семью. Теперь имеет прекрасный заработок. 10. Пьяница, в редкие промежутки протрезвления все-таки работавший по прасольскому делу; обыкновенно имел вид босяка, а семья нищенствовала, пока дети сами не стали способными к работе. Теперь служит приказчиком на хорошем месте, и, если не будет дозволено пьянство, останется навсегда хорошим работником и семьянином. 11. Домохозяин, любил выпить, и чересчур, что видимо грозило его здоровью, и, наверное, в близком будущем не миновать бы ему беды. Теперь он вне опасности. 12. Холостой, почти непрерывно страдавший запоем до белой горячки, не занимавшийся потому никаким делом. Теперь предполагает открыть торговлю, «если не будет винополии», и т. д.

Таковы в кратких чертах последствия недавнего отрезвления. Это признается и отмечается всеми. Духовенство в проповеди также обращает должное внимание на добрые плоды отрезвления и на насущную необходимость безусловной трезвости навсегда. В это благоприятное время проповедь трезвости должна раздаваться всюду и особенно в печати, столь распространенной и удобной для «сеяния вечного, разумного». Непростительное заблуждение думать, что такая проповедь будто бы излишняя, так как-де и без того всё стали трезвы. Только когда все действительно будут обеспечены от соблазна самоодурманивания алкоголем в его бесчисленных видах и названиях, только тогда будут действительно плодотворны такие мероприятия, как распространение всестороннего народного образования, открытие при школах и самостоятельно библиотек-читален, чтения и лекций с хорошими картинами, эстетическое и не противное нравственности развлечение пением и музыкой. Впрочем, всё это «приложится», лишь бы процвела и твёрдо окрепла благословенная трезвость. Привлекайте к великому делу отрезвления искренних трезвенников и не ожидайте плодотворной трезвой работы оттуда, где сами деятели любят выпить. Созывайте из трезвенников порайонные съезды, где, между прочим, могли бы разрабатываться ответы на подобные анкеты, очень удачно и своевременно предпринимаемые. Пусть трезвенники благословляются устраивать торжественные празднества трезвости, по примеру хотя бы праздника Казанского Общества Трезвости: это лучшая мера для борьбы с пьянством и для утверждения трезвости. Только бы и такие праздники устроились не по приказу только, а «с радостью и не воздыхающе» («Деятель»).

Член Казанского Общества Трезвости

Главный взяток.

Время главного взятка для разных местностей разное. В нашей Киевской губернии оно начинается обыкновенно в первой половине июня, а в первой половине июля заканчивается; значит, продолжается всего один месяц, но в тех местностях, где сеют позднюю гречу, или какие-нибудь другие медоносные травы, взяток возобновляется и бывает иногда очень обильный. Так или иначе, но во всяком случае взяток в одной и той же местности повторяется почти точно в одни и те же числа, о чем вам поведает таблица цветения медоносов, но нам в данном случае вовсе не интересно устанавливать числа задевания их, нам более интересно последовательно проследить те работы, какие бывают у пчеловода в продолжение всего медосборного периода.

Как только зацвели медоносные растения, будет то липа, греча, эспарцет или какие-либо иные породы от злаков сельных – безразлично, пчеловод уже замечает на пасеке перемену… пчелки засуетились, торопливо несут типичную⁴⁴ обножку и, наполнив слегка свои зобики сладким нектаром, толпами стремятся к леткам. Однако ноша очень тяжела… нелегко попасть тяжелой пчелке с разлета в узкую дверь своего жилья. Колыхнулась пчелка в воздухе раз другой, да промахнулась летком и свалилась наземь; свалилась, бедняжка, и подает брюшком ускоренно так, желая поскорей отдышаться и сделать новую попытку попасть домой, что ей в большинстве случаев и удается со второго раза… Как заметил пчеловод, падающих у летков пчелок, так уж и знает, что взяток начался; заглянул в улей, верно! – напрыск так и блестит в ячейках, а как заметил пасечник сие, то уж и знает, что пропустил денек установки контрольного улья. Пропустил… да! Но лучше поздно, чем никогда! Контрольный улей в тот же день устанавливается на весы… может быть, он к вечеру что-нибудь еще и покажет.

Установка контрольного улья не головоломная штука, для этого нужно выбрать на пасеке пень средней трудоспособности, да и поставить его на доску десятичных весов. Весы устанавливаются (по ватерпасу) на столбиках пня, предназначенного для контроля, уравновешиваются, после постановки на них пня, каким-нибудь тяжелым балластом (камешками), закрываются рычажком и конец делу; остается только прикрыть контрольный улей вместе с весами листом кровельного прокрашенного железа, чтоб не затекала на весы дождевая вода и не путала размеров в прибыли и убыли меда. Если пчеловод не ошибся в начале взятка, то уже вечером контрольный улей даст прибыль. Показательная чашка весов поднимется, и гиря на рейке передвинется до равновесия вправо, не автоматически, конечно, а рукой пчеловода. Вот вам и будет первая дата для изломанной линии диаграммы взятка или для кривой, как упрощенно ее называет наш пчоловый дид Василий Федотович.

Контроль взятка производится следующим образом. Спустя некоторое время после захода солнца, когда летняя пчела окончательно соберется в улье, пчеловод снимает железо и откидает рычажок весов. Если весовая (меньшая) чашка поднялась вверх, значит, перетянули запасы, принесенные пчелками в продолжение дня. Передвигая вправо весовую гирю, пасечник определяет количество дневного приноса и отмечает его в особой тетрадке, пришитой к журналу или прямо в диаграммной таблице, где есть полевая линия, поверх которой отмечается в клетках прибыль, а ниже убыль. Горизонтальные линии диаграммного листа означают прибыль или убыль, а вертикальные – число дней. Когда клетка означает фунт, если же мы ее разделим тонкими графками на четыре горизонтальные части, будем отмечать и четверти фунта.

Зная, сколько пчела принесла за день меду, пчеловод может спокойно дожидаться дня отборки лишних запасов и подставлять рамки суши для наполнения или искусственную вощину для отделки. Если по записям пчелки принесли около 30 фунтов меду, можно с уверенностью сказать, что запасы уже отложены и запечатаны на верхах гнездовых рамок, крайние же рамки почти сплошь им занесены и кое-где даже запечатаны. Чтобы не пропустить поры отборки и не рисковать излишним заполнением выводного гнезда, рекомендуем поставить вне гнезда по ту и другую сторону заставных досок по одной рамке суши. Сюда можно и трутневую сушь поставить, так как редко случается, чтобы матка перешла червить за заставные доски. Как только будет замечено, что пчелы стали печатать крайние рамки или выносить лишние запасы за заставные доски, можно приступить и к отборке меда себе на пользу.

Отборка запасов, хотя и приятное занятие, но довольно утомительное, да и внимания требует немало со стороны пчеловода; производится же она так: после 8 часов утра назначенного дня, когда большая половина летных пчел уйдет в поле, пчеловод, захватив дымарь, щеточку, кусок мела и коробку, идет к улью, предположим, № 1. Установив коробку около себя с левой стороны, пасечник открывает крышку улья и усмиряет дымом тех пчел, что сидят вне гнезда. Если рамка суши, вставленная с внешней стороны заставных досок, наполнена медом, ее нужно брать на медогонку первой, пометив соответствующим образом условными знаками. Взяв щеточку, пчеловод обметает эту рамку от пчел сначала с наружной стороны, а затем, отодвинув ее несколько влево от гнезда, обметает и с другой стороны, после чего уже можно приподнять рамку совсем и смести с нее пчел окончательно. И здесь, как и прежде повторяю, что пчел лучше сметать горизонтальными взмахами щеточки, не вынимая рамки с улья. При таком приеме обметания пчелы спокойно падают вниз и уходят прямо под гнездо. Очистив рамку от пчел, пчеловод переносит ее в коробку.

Отодвинув заставную доску, пасечник осматривает первую, гнездовую рамку, и если она окажется достойной, т. е. хорошо наполненной медом, причем верхняя часть сота будет даже запечатана, поступает с ней точно так же, как и с прежней, т. е. намечает мелом, обметает и переносит в коробку. Вторую и третью рамки, в случае бы и они оказались наполненными медом подобно предыдущим, пчеловод тоже берет на медогонку, даже в том случае, если бы на них оказалась в незначительном количестве запечатанная черва, рамку же с незапечатанной червой брать пока не следует, ибо большая часть ее на медогонке вывалится.

Взяв на медогонку две-три рамки около заставной доски с левой стороны гнезда, пчеловод может взять столько же рамок и с правой стороны, причем должен наблюдать, чтобы 5–6 средне-гнездовых рамок остались нетронутыми. Все гнездо почти никогда всплошную не перефуговывается⁴⁵. Бывают иногда случаи, что пчелы заносят медом все гнездо всплошную, о каковых случаях мы еще поговорим, но тогда отборка производится в два приема и разновременно (на другой день или на третий). Как бы там ни было, но все взятые рамки записываются в журнальной графе соответствующего номера, когда же окончится очередная отборка меда со всей пасеки, и количество отобранного меда будет известно, считаются (по журналу) все отфугованные рамки, общее количество взятого меда делится на количество рамок и выводится средний вес одной рамки.

При наличии хорошего обильного взятка, поступаем так, как мы только что указали, в тех же случаях, когда взяток и погода сомнительны, и есть опасение, что пчелы могут не успеть запастись кормом на зиму, одну-две хорошо наполненных рамки следует оставлять в улье про запас, но вообще нужно сказать, что в начале взятка такая предосторожность может считаться излишней, в конце же взятка – другое дело.

В продолжение всего лета пень хорошей силы и трудоспособности берется на медогонку раза три-четыре, а иногда и больше; лучшие семьи дают по два, по три пуда меду, не считая фондовых запасов на зиму, но бывают и такие несчастные семьи, что в то самое время, когда их сильные товарищи сплошь заливают медом все подставленные им рамки, они едва наполняют и то незначительное количество рамок, какое пчеловод нашел возможным им подставить; это те самые малыши, о которых мы говорили при рассмотрении весенних работ на пчельнике и держать которых мы отнюдь не советовали. От таких пней не жди, пчеловод, пользы! Если получишь от них 10 фунтов в хорошее лето, то и за то спасибо! Но мы прервали прямую нить работы, вернемся теперь к ней снова.

Итак, вынуты все предназначенные для отборки рамки и перенесены в коробку, улей на время закрыт, но коробка еще, предположим, не наполнена; тогда следует начать просмотр со второго номера и, наполнив коробку вынутыми оттуда рамками, отослать ее в комнату (или временно устроенное для этой цели помещение) на медогонку. Как производится отфуговка меда, мы сейчас поговорим, теперь же скажем несколько слов о пометках взятых рамок, о чем мы лишь вскользь упомянули.

Некоторые пчеловоды вовсе не замечают, из какого улья рамка вынута, не замечают также и того места, на котором она в гнезде стояла, замечают только (и то не всегда), сколько рамок взято из какого номера, с тем, чтобы после отфуговки их возвратить по принадлежности, но я на этот счет другого мнения; по-моему, каждая рамка должна быть возвращена тому улью, из которого и вынута, и стать на то место, где она там стояла. Ведь соты не всегда выводятся ровно; в то время как один из них дотянут точно к положенному для него уровню, другой тянется извилисто, а то и совсем и горбато, и, если мы приложим их один к другому, они обопрутся друг о дружку и защемят сидящих там пчел; при разбрушевке, правда, соты ровняются, но все же не настолько, чтобы междурамочные пространства были везде одинаковы. Вот почему мы и советуем замечать рамки условными знаками и цифрами. Всякий пчеловод может метить рамки по-своему, но я расскажу читателю, как это делается у меня.

Прежде всего, я отмечаю (мелом) на верхней планке рамок номер улья; отмечаю, конечно, цифрой; затем отмечаю поперечными черточками место их расположения; первую рамку (от заставной доски) отмечаю одной черточкой, вторую двумя и т. д., причем левые рамки отмечаются черточками непосредственно под цифрой, а правые – черточками в некотором отдалении от цифр, почти совсем внизу планки. Рамки, стоящие вне заставных досок, отмечаются номером улья и крестиками. Для ясности мы здесь на рисунке покажем способ наших отметок в улье № 5.

Перед нами открытый пень № 5. С левой стороны некоторое пространство оказалось незанятым. Первой стоит рамка за заставной доской, затем – заст. доска. Далее начинается гнездо, – первая, вторая рамки, но третья оказалась неподходящей, и мы ее пропустили, взяв на медогонку четвертую, которую после отфуговки поставим на место третьей. Так как третья рамка на медогонку не идет, то мы ее номером улья не помечаем, а только лишь указываем четырьмя черточками ее будущее место в гнезде. Затем идут нетронутые гнездовые рамки и три правых, отмеченных черточками внизу. За заставной доской тоже оказалась одна рамка, отмеченная внизу крестом. Этот свой способ пометок я и предлагаю на усмотрение читателя. Оставим же пасечника на пасеке, а сами пойдем вслед за его помощником в комнату, где урчит уже медогонка, и где опытная женская рука ловко разбрушевывает запечатанные соты и ставит⁴⁶ их на это простое и преполезное изобретение майора Грушки.

(Продолжение следует).

Диакон И. Лисянский

Г.Б. Царевский упорно не желает согласиться с той истиной, что монахов-начальников духовных школ очень мало, а потому и не на них падает вся вина в недостатках этих школ. Напечатанная мной статистика, им названа («Новое Время» № 14213) «неразборчивым средством защиты ученых монахов», потому что в ней к ректорам прибавлены инспектора и к смотрителям их помощники. По мнению г. Царевского, и инспектора, и помощники смотрителей – «рядовые служащие», а не руководители школ. Как это для инспекторов и помощников смотрителей ни обидно, согласимся и сосчитаем только ректоров и смотрителей. Получается – монахов 34 (23 ректора, 11 смотрителей), белого духовенства 98 (35 ректоров и 63 смотрителя), светских 106 смотрителей. Среди ректоров и смотрителей-монахов, следовательно, около 14%!

Далее г. Царевский голословно утверждает, что приведенная мной, и ему неприятная статистика ничего не доказывает, потому что система назначения монахов два года назад была пресечена насильственным вторжением Государственной Думы, установившей 10-летний «стаж» для ректоров и смотрителей. А как раньше было, г. Царевский? Вы бы цифры привели! А если вам это не угодно, я приведу их вам и всем прочим, взяв из официального именного списка за 1912 год, когда стажа не было.

Ректоров семинарии:

архимандритов – 23

протоиереев – 34.

Смотрителей училищ:

монахов – 11

белого духовенства – 42

светских – 129.

Будто назло г. Царевскому монахов оказывается ровно столько же – 34! Значит, вторжение Государственной Думы не сократило монахов. Их и нечего сокращать; и без того слишком мало!

Интересно бы мне знать, куда теперь поведет г. Царевского его упорное нежелание согласиться с истиной, к каким «добросовестным» и «разборчивым» заявлениям! (Прих. Лист.)

Архим. Иларион

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получат:

52 еженедельных номера журнала, содержащих, а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения, и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям: е) обзор периодической печати (главным образом, духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «Бесед по пчеловодству» (практическая часть); з) Ответы на вопросы подписчикам. – Ввиду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которые они назначаются для произнесения.

19) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. II. Чинопоследования по требнику. Ц. 75 к.

20) Божественная литургия св. Иоанна Златоуста (параллельно славянский и русский текст церковн. молитвослов. и песноп. с общедост. объяснен.). Цена 75 коп.

21) Церковные песнопения для хорового исполнения. Цена 70 коп.

22) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. II. Ц. 80 к.

23) Указатель к ж. «Руковод. для с. п.» с 1860–1869 г. Ц. 30 к.

24) Проф. Ф. И. Титов. Русская Православная Церковь в польско-литовском государстве в XVII–XVIII вв. т. II. Цена 3 р.

25) Н. Маккавейский. Педагогика древних Отцов и Учителей Церкви. Ц. 50 к.

26) Откуда пошла Русская Земля, и как она стала православною. Ц. 15 коп.

27) Толковый Типикон. Вып. I-й. Ц. 2 р. 50 к. Вып. II-й. Цена 1 руб. 75 к. Вып. III-й. Ц. 75 к.

28) Избранные Духовно-музыкальные сочинения А. Л. Веделя. Вып I и II. Ц. 1 р. 50 коп.

29) Избранные богословские сочинения А. С. Хомякова. Ц. 1 р.

30) Д-р Е. Деннерт. Умер ли Бог? Пер. с нем. Ф. А. Гильберта, под ред. свящ. Ал. Введенского. Ц. 1 р.

31) Н. Гумилевский. Разбор основных положений хлыстовства. Ц. 60 коп.

Мир

Тем Христа Бога моли, да избавит нас от варварскаго пленения и междоусобныя брани, и мир мирови подаст и душам нашим велию милость (Троп. св. Василия Блаж.).

Молитва ко святому и блаженному Василию напоминает нам о самом желанном благе для людей: мир мирови и душам нашим спасения и велией милости, – вот чего просим мы себе, вот о чем просим молитвенного ходатайства блаженного Василия. Одновременно просим и об устранении того, что мешает этому единственному и самому великому благу: избавления от варварского пленения и от междоусобной брани.

Если, когда, то теперь, в переживаемые дни напряженной борьбы с врагом-насильником, особенно умилительно и назидательно звучит это моление к блаженному Василию.

Какого блага искали блаженные-юродивые? Из-за чего они отреклись и от своего ума, с его гордыней, и от внешнего уважаемого положения в среде окружающих людей, и от всех, даже дозволительных законных удобств жизни? Чего они искали больше всего на свете?

Искали того, что заповедал искать Спаситель в евангелии: какая польза, – говорит Он, – какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит, или что даст человек взамен души своей? Этого-то спасения души искали блаженные-юродивые, искали особыми, редкими путями, которые совершенно недоступны для всех людей, а открыты только редким и избранным. Но цель их стремлений была та же, какая должна воодушевлять и всех нас, всех христиан, членов Церкви Христовой. И мы превыше всего должны ставить спасение души своей, и мы, каждый своим особым жизненным путем, исполнять должны заповедь апостола: со страхом спасение свое содевайте.

Значит ли это, что Евангелие отрицает и отвергает всякое земное устроение, всякое государственное бытие и общественное устройство? Значит ли это, что юродивые были, по нынешнему принятому выражению, – анархистами?

Нисколько! Святой апостол на все века с удивительной силой и вместе с кротостью определяет цели – с одной стороны, условия и средства для этой цели – с другой, для всякого христианина. Молю, – говорит он, – прежде всех творить молитвы, моления, прошения, благодарения за вся человеки, за Царя и за вся, иже во власти суть, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестия и чистоте, сие бо добро и приятно пред Спасителем нашим, нашим Богом, иже всем человеком хощет спастися и в разум истины приити…

Итак, познание истины и спасение – наша цель; тихое и безмолвное житие земли – это необходимое условие для достижения цели, а государственное устройство, правление Царя и тех, иже во власти суть, – это средство для того, чтобы нам обеспечить необходимые условия в земной жизни для достижения общей и вечной цели христианина – спасения души.

Не ясно ли теперь, почему мы просим молитвенного предстательства и ходатайства святых пред Богом о том, чтобы нам избавиться от варварского нашествия и пленения, – т. е., иметь мир внешний, и от междоусобной брани, – т. е., иметь мир внутренний, – тихое и безмолвное житие? Не ясно ли, что прошение это есть в сущности прошение о спасении душевном? Не ясно ли, что молитва ко святому и блаженному Василию об этом благе вовсе не стоит в противоречии с его подвигом юродства, что юродивые в согласии с Евангелием не отвергали всего внешнего быта и устроения жизни людей, а только учили словом, а главное, примером и жизнью, которая была сплошной своего рода притчей и образом, – учили тому, чтобы средство – устроение жизни – не обращать в цель, а из-за средства не забывать цели, т. е., вечного душевного спасения.

Итак, мир внешний и мир внутренний, – наше единение, взаимное согласие, – вот что нам нужнее всего, чтобы иметь тихое и безмолвное житие, дающее среду, путь, условия для беспрепятственного служения вечному спасению.

И вот, как ни странно, этот мир достигается иногда только войной, как мы и теперь можем видеть и наблюдать. Не русский народ начал войну с Германией, не русский народ сорок лет готовился для войны; не русский народ, а народ немецкий предупредительно накапливал невообразимые по количеству запасы и склады всяких военных снарядов, храня все это втайне от соседей. Русский народ вынужден был выйти на войну, и русское воинство обязано было идти против варварского нашествия, чтобы избавить ближних, т. е., родину, от варварского пленения, дать ей мир, столь необходимый для духовно-нравственного преуспеяния и спасения душ наших, ибо не всякий мир есть действительно мир. Уступить врагу, предоставить злу торжествовать, отойти в сторону пред насильником, как поучает Толстой, – это значит не мир блюсти, а себя самого, только себя возлюбить, свой покой, притом мнимый, охранить и показать не миролюбие, а простую трусость, дряблость духа и уступчивость пред злом. Отдать города на разграбление, церкви на поругание, население на бесправие и насилия, лишить всех мирного и безмолвного жития, обратить всех в беженцев, которыми теперь переполнились наши города, это не подвиг миролюбия, заповедуемого христианством, а измена делу христианства. Мир не есть позорная сдача пред злом, и не есть лукавое прикрытие собственного себялюбия, не есть сделка совести.

И посему пусть усердной и воодушевленной звучит наша молитва о православном нашем воинстве, на брани подвизающемся, пусть не будет и помысла о возможности для России мира позорного, – и пусть вопль до глубины души нас трогает и волнует, и из глубины сердца изливается молитва ко святому и блаженному Василию: тем Христа Бога моли, да избавит нас от варварскаго пленения и междоусобныя брани, и мир мирови подаст и душам нашим велию милость. Аминь (Правосл. Благов.).

Прот. И. Восторгов

Недавно св. Синод преподал руководственные указания свечным заводам о наилучшей постановке дела по приобретению русского воска. После начала войны наши свечные заводы стали испытывать нужду и даже острую нужду в воске. Это произошло оттого, что на выделку свечей не хватало обычно своего русского воска, а покупавшееся всегда недостающее количество воска за границей, по преимуществу в Германии, или по крайней мере через Германию, не могло быть приобретено по обстоятельствам военного времени⁴⁷. Своего русского воска всеми заводами обычно расходовалось немного менее 50%, а все остальное количество привозилось из-за границы.

Зависимость свечных заводов от заграницы (по преимуществу – Германии) в таком существенном и необходимом материале, как воск, всегда казалось ненормальным явлением, а теперь тем более, когда во всех отраслях промышленности начались усиленные стремления освободиться от немецкого влияния и засилья. Необходимо освободиться от подобного же влияния и нашим свечным заводам. Для этого необходимо усилить и расширить отечественное производство воска, необходимо улучшить способы и средства по приобретению этого воска свечными заводами.

На эту последнюю сторону дела раньше мало обращалось внимания, по крайней мере не везде одинаково. А чрез это происходило то, что наш же русский воск при посредстве особых агентов отправлялся за границу, где воск очищали, белили и часто с примесью разных негодных веществ снова ввозили к нам в Россию, перебирая за это с нас громадные деньги.

Явно, что такое положение дела ненормально и крайне для нас невыгодно.

Епархиальным свечным заводам нужно поставить себе и добросовестно выполнить две главные задачи: 1) суметь непременно скупать русский воск для своих целей и надобностей, и 2) широко, рационально поставить производство пчелиного воска на местах.

В настоящее время воск местного производства попадает на заводы совершенно случайно и в самом незначительном количестве. Обычно в селах пчеловоды приносят воск церковному старосте и обменивают его на свечи. Церковный же староста отвозит воск в уездную свечную лавку или склад, там его принимают по весу и существующей цене. Но при этом часто воск бракуется, как нечистый и имеющий сторонние примеси, отчего некоторые старосты на таком воске несут материальный убыток. В силу указанного обстоятельства, многие старосты отказываются принимать воск от пчеловодов, и эти последние, по необходимости, продают его в первые попавшиеся руки случайным покупателям.

А такими покупателями являются никто иные, как особые агенты, посылаемые частными заводами и отправителями воска за границу; эти агенты разъезжают по деревням и скупают мед и воск у пчеловодов, а так как пчеловоды сосредоточивают свое преимущественное внимание на меде, а не на воске, почему и производят его мало, то обычно отдают воск по весьма выгодной для покупателей цене.

Вот каким путем наш русский воск, минуя наши свечные епарх. заводы, уплывает в громадном количестве за границу.

Вывод из сказанного тот, что епархиальным свечным заводам следует предпринять ряд мер к тому, чтобы отечественный воск не уходил за границу, а оставался бы в России и попадал бы только на епарх. заводы.

Но как это сделать

Чтобы свечные заводы могли успешно выполнить указанную задачу, им необходимо привлечь к этому делу все епархиальное духовенство и церковных старост. Духовенство по селам, в сознании важности такой миссии, в интересах завода, а вместе и в интересах своих собственных⁴⁸, должно настойчиво и постоянно внушать прихожанам-пчеловодам о необходимости продавать воск только в свои епархиальные свечные лавки или непосредственно самим, или через церковных старост. Должна быть установлена безобидная для пчеловодов цена на воск соответственно качеству его. Кроме того, и в пользу церковных старост за их труды по покупке и доставке в лавки воска должен поступать известный процент, иначе многие старосты не будут производить подобных операций, будут считать для себя этот труд необязательным. Собранный с известного района указанным путем воск, уездные лавки пересылают уже на Епарх. завод.

Далее, свечные заводы, не ограничиваясь такими покупателями воска как церковные старосты, должны иметь от себя особых скупщиков воска, которые в известные периоды года будут разъезжать по селам и деревням и покупать воск. На определенный район будет иметься отдельный скупщик.

В данном случае наши заводы воспользуются только тем способом покупки воска, каким обычно пользовались заводские конкуренты, т. е., частные заводы и отправители воска за границу. Можно даже известным, более или менее крупным пчеловодам давать задатки на воск и таким путем не упускать его в чужие руки. Такой способ практикуется, между прочим, при скупке льна, хлопка и некоторых других предметов.

Благодаря всем указанным мерам, если не весь отечественный воск, то громадный процент его безусловно попадет на Епарх. свечн. заводы, а не за границу. Не должен смущать администрацию заводов указанный способ покупки и доставки воска на заводы, ибо во всяком случае этот воск обойдется гораздо дешевле, чем закупленный за границей, со всеми затратами на его очистку и побелку. Нужно только заводам как можно шире поставить это дело, и не чинить препятствий, и не стеснять агентов при скупке воска и при приемке на заводах. Данное дело – коммерческое дело, а в таких делах должна быть широкая инициатива и предприимчивость; без затраты известного капитала не обойтись, но зато он возвратится с процентами. Главное то, что будет скуплен воск непременно, и заводы не будут переплачивать сотни тысяч рублей разным иностранным фирмам, как это было всегда раньше. Для скупщиков же воска должны быть установлены определенные условия, которые главным образом должны касаться качества воска, цены на него со стороны завода, способов доставки, и приемки воска на заводах и т. п. Можно с уверенностью сказать, что найдутся предприниматели, которые пожелают войти в соглашение с заводами и будут скупать воск на свои наличные деньги, что для заводов будет еще лучше.

В задачу деятельности заводов должна входить также и идея самого производства воска, т. е., заводы должны употребить все способы, чтобы увеличить и улучшить это производство. Для этой цели заводам необходимо войти в соглашение с разного рода пчеловодными обществами, оказывать им субсидии, широко распространять литературу по пчеловодству, устраивать лекции, курсы для уяснения наилучших способов ухода за пчелами и добывания воска и т. п.

Главным же образом, по нашему мнению, Епархиальным свечным заводам следует открыть в нескольких местах епархии школы по пчеловодству и при них образцовые пасеки. Ведь есть же школы садоводства, цветоводства, огородничества и т. п.? Почему же не быть и школе пчеловодства, если в этом ощущается существенная необходимость и надобность? Есть среди духовенства оч. много любителей-пчеловодов, которые во всяком случае не откажутся стать во главе таких школ и таких пасек. И как всякая школа, школа по пчеловодству требует известных затрат, известного расхода на оборудование и содержание ее, но все это искупается высокой целью и потребностью в существовании такого рода школы. Кроме того, несомненно, что школа со своей пасекой возвратит затраченный капитал с процентами. Ведь от каждой школы отроится множество отдельных любителей пчеловодства, которые рассеются по разным местам и будут трудиться для своего же епархиального завода.

Необходимо только широко пропагандировать ту идею, что каждый пчеловод, как истинный православный христианин, должен плоды трудов своих – воск сбывать на епархиальный завод, где выделывается исключительно только чистая восковая свеча, каковую только и должно затепливать в храмах пред св. иконами; что на частных заводах свечи выделывают не из чисто пчелиного воска, а с примесью всяких негодных веществ, – парафина, дрянных жиров, и т. п., и что такую свечу собственно греховно приносить в храм Божий. Нечистый дар (нечистая свеча) не может быть угодным, приятным Богу… Таким образом, каждый пчеловод, продавая воск епарх. заводам для производства чисто-пчелиного воска свечи, будет способствовать употреблению в св. храмах только хорошего, чистого приношения, приятного Богу дара. И, следовательно, некоторым образом будет совершать богоугодное дело.

Духовенство, повторяем, должно приложить все усилия к распространению и внедрению в сознании прихожан вышеизложенных идей. Следует и самому ему заняться пчеловодством в большом размере и с большим усердием, чтобы показать пример прихожанам и вместе способствовать увеличению производства воска, тем более, что труды по пчеловодству хорошо вознаграждаются. Это может подтвердить каждый пчеловод-любитель. Мы уже не говорим о том, что занятия на пасеке в высшей степени интересны, занимательны и благородны, они заставляют над многим задумываться и размышлять.

В заключение заметим, что администрациям епархиальных свечных заводов непременно нужно проявлять как можно больше живой деятельности, предприимчивости, энергии, и всеми способами поддерживать тех лиц, которые так или иначе будут помогать им в этом важном и сложном деле, что не всегда наблюдалось в деятельности некоторых заводов.

Свящ. И. Алабовский

Интересные сведения о съезде по устройству разумных развлечений для народа, происходившем в июне 1915 г. в Харькове, излагает свящ. М. Слуцкий в журн. «Вера и Разум» (№ 12–14 в отделе «Известий по Харьков. епархии»). Занятия этого съезда дают материал для характеристики современных настроений.

На съезде был предложен целый ряд более или менее основательных докладов: о народных домах, об устройстве в селах читален, деревенских музеев, передвижных выставок, концертов, лекций, литературных вечеров, о чтениях для народа и детей, о театре и кинематографе в селах и т. д. Во всех этих докладах, как отмечает о. Слуцкий, игнорировалось привлечение Церкви и духовенства к участию в деле просвещения народа. По этому поводу о. Слуцкий весьма основательно доказывает, что игнорирование церковно-религиозного элемента в развитии народа неминуемо приведет к нравственному разложению последнего, и что пастырям Церкви необходимо заблаговременно взять дело разумного заполнения народного досуга в свои руки, пока его не захватили иные руководители, желающие вести народ по пагубному пути удаления от веры и Церкви. Действительно, такие средства развлечения народного, как читальни, кинематографы, концерты, чтения и т. п., представляют могучую силу для влияния на народ в ту или другую сторону, и духовенству необходимо привлечь эту силу на служение своему делу. Между тем, у некоторых ревнителей просвещения народного заметно стремление совершенно отстранить духовенство от участия в этом деле. Такое отношение проявилось и на съезде. О. Слуцкий, участвовавший на съезде в качестве члена, заметив, что в докладах религиозно-нравственный элемент замалчивается, внес в одну из секций предложение о желательности устройства в селах также и религиозно-нравственных бесед, и чтений. Предложение это в секции было принято, но на общем собрании всех членов съезда оно не было доложено (кем-то было изъято), так что о. Слуцкому пришлось снова выступить со своим предложением, каковое и было одобрено значительным большинством членов съезда.

Были на съезде представлены и доклады об алкоголизме, из которых автор рассматриваемой статьи особенно отмечает, как выдающийся по своим научным достоинствам, доклад д-ра Флерова. Основная мысль доклада та, что лучшим средством для борьбы с пьянством является возрождение духовной личности человека. При обсуждении этого доклада произошел любопытный инцидент. Представители социал-демократии выступили со своими трафаретными речами о том, что пьянство исключительно зависит от политического режима и от бедности народной, но д-р Флеров научно доказал, что в таких свободных странах, как Америка, Англия, Франция, пьянство развито сильнее, чем в России, и что богатые пьют не меньше, чем бедные. Вообще о. Слуцкий отмечает, что на съезде выступления социал-демократов, мазепинцев и толстовцев большого успеха не имели, несмотря на то, что съезд в большинстве своем состоял вовсе не из черносотенцев. По мнению автора, это свидетельствует, что даже наша прогрессивная интеллигенция начинает сознавать, что от беспочвенных, отрешенных от жизни мечтаний, необходимо перейти к делу.

Обсуждался на съезде и вопрос об агрономической помощи крестьянству. Между прочим, было внесено предложение, чтобы агрономам, вместо жалованья, были даны участки земли, на которых агрономы самым делом учили бы крестьян, как вести обработку земли. Такое предложение в высшей степени разумно и целесообразно, так как при современном положении дела агрономы, большей частью, вместо практического применения своих наставлений к делу ограничиваются одними теоретическими лекциями, которые к тому же иногда и с агрономией имеют очень мало общего. Но присутствовавшим на съезде агрономам, указанное предложение пришлось настолько не по нутру, что они даже встретили его шиканьем. Видно, – такие агрономы мало надеются на то, что их наука обеспечит им достаточные доходы с предлагаемой им земли!

Н. Г.

Правлению и совету, желающему упрочить положение товарищества, необходимо зорко следить за членами, не выдавать чрезмерных ссуд, которые только обременят хозяйство заемщика, и не допускать пересрочек без особой и настоятельной надобности. Нужно близкое знакомство с народной жизнью, местными условиями, нужен громадный такт, а при случае, и твердость правления, чтобы не уступить напору и не отдать дело на волю течения. При массе товарищей – невозможно знать достоинства каждого члена, невозможно проверить состояние хозяйства или контролировать употребление ссуд. А ведь в этом-то и заключается смысл и гарантия всей мелкой кредитной кооперации.

Казалось бы, сами члены-мужички являются естественными хранителями товарищеского добра и «сторожами» друг за другом; ведь каждый отвечает имуществом своим за общие убытки. Но в большом товариществе и это сознание ослабляется. Во-первых, когда много «сторожей» – каждый надеется на других и старается остаться в стороне, во-вторых, первые убытки, обыкновенно небольшие, покрываются прибылью, т. е. процентами, уплаченными всей массой товарищей и, следоват., нечувствительны для каждого члена, а потому и не вызывают беспокойства; течь оставляют открытой, пока она не прорвет плотину. Боязнь вмешиваться в общественные дела, нежелание ссориться с соседом, непонимание отдаленных последствий небрежного ведения дел – все это делает членов пассивными зрителями того, как их сотоварищи подрывают общее дело.

В некоторых товариществах пробовали применять особую меру – выбирать особых «досмотрщиков» и ставить их над каждым «десятком» членов, как контролирующую инстанцию. Но с этим открывается широкий путь злоупотреблениям, потому что рядовой член «заслоняется» и отделяется от правления своим «десятским». Найти же целую сотню хороших десятских (при 1000 членов т-ва) – вещь весьма трудная. Это, так сказать, расслоение кооператоров на два разряда – опекающих и опекаемых – совершенно противно духу кооперации и допустимо лишь временно, и при очень тщательном подборе лиц.

Что же делать, однако, чтобы не допустить товарищества пойти ложным путем? Усиливать высший надзор? – Он и теперь велик и не может продолжаться вечно: кооперация должна, в конце концов, ходить на своих ногах.

Есть две взаимно связанные меры, при помощи которых можно удержать приходские кооперативы от вырождения.

Первая мера – сокращение районов товариществ, или, правильнее сказать, круга его членов, – ограничимся хотя бы 200–300 членами, которые будут сосредоточены на небольшом районе с радиусом в 2–3 версты. Тогда возможно будет, полагаем, и близкое знакомство членов, и проверка заявлений, и способы расходования ссуд; ощутительнее будет взаимная ответственность.

Но против мелких приходских кооперативов возражают, во-первых, что они не привлекут вкладов, во-вторых, не дадут прибыли. Первое возражение основано на недоразумении. Напрасно думают, что доверие населения завоевывается числом членов или грузным багажом. Этого рядовой наш деревенец не разбирает. Для него важно, что кредит находится тут же, под боком, что во главе стоят знакомые и надежные люди (надежность требуется самая элементарная, – только чтобы не присваивали себе общественных денег...). Ход «дел» в товариществе у всех на глазах в маленьком кооперативе, и те мелкие сбережения, которые теперь туда идут, пойдут и впредь.

Вопрос о прибыли не может быть руководящим для приходского кооператива; однако и он решается довольно просто: прибыль товарищества не зависит от размера оборота, ибо от раздачи денег оптом или в розницу оно ничего не выигрывает; изменяется валовая прибыль, а не процент ее. Ясно, что получить прибыль в 1000 руб. на тысячу членов – то же, что 200 р. – на двести.

Вознаграждение Правлению, стоимость постройки здания и т. п. Но первое, конечно, сообразуется с количеством дел, и в мелких товариществах должно уменьшаться. Оно вообще у нас высоко, ибо, наприм., священнику-счетоводу приходится затрачивать много труда и быть достаточно подготовленным, чтобы справиться со сложными формами, введенными Государственным Банком; упрощение их разрешило бы вопрос. Притом в малых товариществах времени требуется на ведение дела гораздо меньше (при тысячном составе выдача ссуд затягивается до глубокой ночи, при 100 членах она будет окончена в 2 часа).

Наиболее острый вопрос о лицах, о руководителях, ибо их трудно найти и теперь. Мы полагаем, что с открытием военных действий, с призывом на войну ратников-ополченцев, много выбыло дельных людей из кооперативов; и думаем, что приходская жизнь, уже вышедшая теперь из мертвого «застоя», более не замрет, будет развиваться, и что потребности кооперации привлекут больше служителей интеллигенции – в лице, например, приходских священников и народных учителей. Необходимо, поэтому, всеми силами содействовать не только общему образованию, но и распространению специально кооперативных знаний, и нужно создавать людей; в этом кажется, очередная задача всего кооперативного движения.

И вот, раздробляя товарищество, мы должны дополнить это другою мерой – образованием союзов товариществ по районам, уездам и округам; губернский союз был бы слишком далек от сельских приходских кооперативов и, вообще, преждевременным до укрепления уездных союзов. Союзы будут служить, во-1-х, общей ревизионной кассой: те вкладчики, которые колебались бы доверить свои деньги мелкому товариществу, отдают их в союзную кассу. Во-2-х, союз должен взять на себя руководство товариществами – производить периодическую обязательную ревизию дел своих сочленов, без чего последних нельзя и приманить в союз, который будет, ведь, нести известную материальную ответственность за всех. И только при таком близком участии заинтересованного учреждения, контроль может быть правильно поставлен, не ограничится бумажной поверкой. Наконец, союз может оказывать своим членам разнообразную поддержку и посредничество. В частности, вопрос о постройке в приходах собственных помещений для приходских кооперативов правильнее всего разрешается путем сооружения народных домов совместно с другими кооперативными и просветительными организациями деревни.

Боевое время, теперешние «трудные годы» застают еще приходские наши кооперативы слабыми, как-то разрозненными, и они слабы, полагаем, потому что до сих пор, не по своей воле, не объединены в помянутые союзы.

Дожидаться «Уставных» союзов некогда. Нужно объединиться скорее в союзы по договорам; нужно устраивать хотя бы временные объединения для поставок и сбыта, наприм., овса для кавалерии; благо, – теперь при больших станциях, при вокзалах построены элеваторы, а урожай овса во многих деревнях хороший.

Нужно повторять ходатайства о разрешении «Уставных» союзов, входить членами в те крупные общества деревенского нашего хозяйства, в которых живет кооперативный дух. Например, полезно объединяться приходским кооперативам около Московского Народного Банка, – вступить «пайщиками», заводить с банком деловые сношения. В одиночку, ведь, нельзя многого сделать, когда события охватывают всю Россию. Недостаточно созывать общие собрания отдельных кооперативов. Для обсуждения, для согласования действий, для выработки общего плана необходимы съезды, совещания.

Во многих хозяйствах сельских наших приходов остались почти только женщины; нужно приглашать и их на собрания приходских кредитных товариществ, записывать их членами. Где найдутся подходящие, хорошо грамотные, – выбирать их в управление. Так, доходят вести об унынии в некоторых товариществах, о прекращении деятельности (закрытия, наприм., «общественных лавок»). Это было бы опасной ошибкой. Именно теперь, в боевое время, особенно нужна поддержка. Нужно облегчать погашение ссуд, выданных солдатам и ратникам, когда они, живя еще в приходах, брали «кредит» на нужды свои. Необходимо, кажется, привлекать усиленно вклады, разъясняя весь вред их «выборки» – возбуждать ходатайства о выдаче долгосрочных ссуд. Необходимо, полагаем, организовать залоговые операции под трудно сбываемые продукты и употреблять все усилия сбывать, помимо скупщиков, провизию и провиант, подходящие для армии и Красного Креста в уездные, наприм., земские управы. Земство должно бы приходским кооперативам отдавать предпочтение пред «скупщиками» деревенскими.

Но всего на армию, на наше «христолюбивое воинство» не сбудешь. Нужно разузнавать, через посредство, наприм., Московского Банка, в какие бы места внутри России можно сбыть то, что до сих пор шло за границу, и в каком виде: в сыром или переработанном, следовательно, необходимо узнавать (через посредство областных союзов, земских касс и крупных сельскохозяйственных обществ) способы сохранять скоропортящиеся продукты. Нужно поддерживать приходской «товарищеской» помощью, ослабевшие в общей беде хозяйства. Так, Москов. Народный Банк образовал фонд помощи жертвам войны, преимущественно кооператорам; поддержать надо это благородное дело, пополняя фонд доброхотными по приходу сборами. Необходимо бы и собирать пожертвования для помощи, наприм., «беженцам» – этим униженным и оскорбленным людям.

Н. С.

Разбрушевка и отфуговка сотов на медогонке дело хотя и нетрудное, но требует некоторого навыка. Эта операция производится так. Вынув из коробки сот, ставим его на стойку известного уже читателю сосуда в чуть наклоненное положение к левой руке, а затем острым, разбрушевочным ножом начинаем осторожно снимать печать сотов. В тех местах, где соты правильны, т. е. не имеют бугров и выступов, утолщающих их за пределы допустимой толщины, снимается слой печати; в тех же местах, где имеются бугры, или где соты слишком утолщены, ножом снимаются все неровности до полной правильности пластов. Чтобы лезвие разбрушевочного ножа не теряло своей остроты и не заклеивалось свежим воском, после каждого среза следует почистить его о края сосуда; в те же антракты, когда вы заняты вращением медогонки, нож кладется в кувшин с кипятком. Воск в кипятке мигом растает, и лезвие получит свою первоначальную остроту. Разбрушевав сот, вкладываем его в медогонку. Точно так же поступаем и со вторым сотом, и третьим, и четвертым, если медогонка устроена на четыре рамки. Теперь только остается нам повертеть ручку медогонки раз 10 и не особенно быстро (чтоб от чрезмерно развившейся центробежной силы не обрушились соты), как все содержимое ячеек наружной стороны сотов выпрыснется на стенки центробежки. Перевернув рамки в медогонке другой стороной, вертим ручку опять раз 10, и мед выпрыснется с пластов окончательно. Вынимая из медокачки опростанные рамки, мы должны осмотреть их, не погнулись ли где соты и не изломалась ли где постройка. Прогнутые соты выправляются немедленно, исправляются также и все обнаруженные дефекты. Опростав все принесенные рамки, складываем их в коробку и отсылаем на пасеку, где они и водворяются на своих местах рукой пчеловода или его помощника.

Процеживаясь на ситке, мед из медогонки льется в ведерко, а из ведерка переливается в сухую кадушку для отстоя или прямо в бочонок, если он (мед) достаточно густ. Молодой, жидкий мед (сырец – как его еще называют), если бы таковой вдруг пчеловод выкачал, нельзя сливать прямо в закрытый бочонок; такой мед ставят, обыкновенно, на более или менее продолжительное время в открытой посуде и непременно в безусловно сухом месте, ибо в противном случае, т. е., если вы его поставите в место сырое, он еще более разжижится. Очень молодой мед может забродить и прокиснуть. Бродит и закисает мед еще и в том случае, когда бывает слит в грязный и влажный бочонок.

Не будем более распространяться о технике медосбора; был бы только взяток, а с медом пасечник и без посторонней помощи управится. Скажем лишь, что в хорошее взяточное лето пень может пойти на медогонку от 3 до 5 и более раз. Разумеется, что не все рамки ставят на медогонку в один прием, но с осторожным и разумным выбором. Всегда нужно иметь в виду неблагоприятный поворот в состоянии погоды – этот пчелиный черный день.

Уместно будет здесь сказать пчеловодам еще и о том, что в медосборный период следует озаботиться об отстройке искусственной вощины. В каждом пне обязательно должна быть хотя бы только одна рамка искусственного пласта. Пласт такой необходимо держать в семье для того, чтобы пчелы имели возможность употребить в дело избыток восковых шелушинок, выделяемых ими вольно и невольно. Как только оттяжка искусственной вощины будет вполне закончена, и пчелы начнут складывать в ней мед или выводить черву, следует подставить им еще такую же. Бывают случаи усиленного выделения воска; пчелы налепливают восковые запасы то на стенках, то на боковых планках рамок, то усиленно сваривают им утолщенные пласты, то начинают тянуть постройку под крышкой или в пустом пространстве за заставными досками и даже снаружи улья – под днищем⁴⁹. Явления подобного рода свидетельствуют об избытке выделяемого воска и настоятельно говорят пчеловоду о предоставлении пчелам возможности использовать свои лишки для его же пользы, и пчеловод должен немедленно предоставить пчелам место для работы, он должен вставить искусственные пласты во внутрь гнезда, а за заставные доски поставить рамки с налепочками. Не беда, если такие рамки будут сплошь затянуты трутневкой, и трутневая постройка нужна пчеловоду, матка же сюда редко заползает.

В заключение беседы о медосборе хочу познакомить читателя с несколькими приемами «пустить пчел на мед», о чем вскользь и раньше упоминалось.

Способы пустить пчел на мед.

Пустить пчел на мед, как мы уж и раньше говорили, означает искусственно поставить пчелиную семью в такие условия, при которых она соберет наибольшие запасов. Способов таких есть немало, но мы остановимся лишь на некоторых из них, тем более, что они нам уже отчасти известны.

1. Первый способ и самый простой в том состоит, что пчеловод отделяет матку от большей половины гнезда перегораживающей (ганнемановской или американской) решеткой и тем, ограничив ее червление, дает возможность семье собрать побольше запасов. Об этом способе, если помнит читатель, мы говорили в статье об ограничении и недопущении роения, так что здесь остается лишь повторить вкратце кое-какие советы.

Решетка прежде всего вставляется только тогда, когда пчеловод не думает взять роя от данной семьи; вставляется она затем только в том случае, когда семья достигла полного развития. Далее, отгораживать матку следует не раньше начала главного взятка, но и не позже, ибо весь тот засев, который матка произведет после начала взятка, вырастет в роевую силу не раньше 21-го дня, т. е., почти после окончания взятка, и потому не использует своей трудоспособности в этом году. Исключение в данном случае составят местности, изобилующие поздними взятками (поздняя греча, вереск и пр.). Кто хочет использовать силу пчел на поздних взятках, тот, из опасения уменьшить силу, не должен запирать матки на малом количестве рамок. Матку и в этом случае отгородить можно, но только нужно давать ей от времени до времени свободную рабочую сушь или пласты искусственной вощины.

Матка отгораживается к глухой стене на 4–6 рамках. Следует дня через три-четыре после отделения матки посмотреть, не перешла ли она как-нибудь через решетку в другую половину гнезда, а то ведь вся наша забота потеряет значение и смысл. Матка мигом зачервит всю сушь и трутневку, каковая здесь перво-наперво должна быть, и будет последняя лесть горша первыя.

2. Второй способ – это есть способ отройки семьи в одном и том же улье, о котором мы подробно говорили в своем месте. Половина семьи, выгревающая себе молодую повелительницу, соберет много запасов себе и пчеловоду на пользу и утешение. Чтобы получше использовать рабочую силу данного пня, нужно произвести раздел за неделю до начала главного взятка; сие делается в тех интересах, чтобы период тоски по исчезнувшей матке и уменьшение трудоспособности пчел пал на безвзяточное время. Но если бы раздел почему-либо совпал с началом взятка, семья разделяется не наглухо, а сеткой, чтобы пчелы могли находить утешение в близости своей прежней царицы и не впадали в безработицу.

3. Третий способ – это способ автора, когда матка с началом взятка запирается в клетку и кладется тут же в центре гнезда или поверх чуть раздвинутых рамок. Пока пчелы выведут себе новую матку, все гнездо будет залито принесенными запасами, и цель будет достигнута. Только успевай качать!

Как видите, читатель, обо всех этих способах мы уже говорили, теперь лишь приводим их на память и просим заглянуть в соответствующее место наших «бесед». Остается еще упомянуть о приеме использования рабочей силы двух неразборных пней, рекомендованном проф. Цесельским.

Прием использования рабочей силы двух неразборных пней проф Цесельского.

Два неразборных пня устанавливаются рядом в день выставки пчел на точек или после перевозки пчел на новое место. По мере увеличения сил пни постепенно сдвигаются до сплошного, рядом, стояния и даже покрываются одной общей крышкой. Как только пни коснулись друг о дружку, начинается поворот их на месте с целью сближения летков между собой. В то время как правый улей поворачивается налево, левый – направо. Поворот этот совершается постепенно, не более 1 вершка в сутки. Но вот, наконец, летки совсем уж близко, пчелы постепенно привыкают к непрошенному соседству, а пчеловод в этом направлении идет еще дальше: он снимает подлетки и вместо двух приделывает один. Что за нахальство?! удивляются пчелы... но привыкают и к этому. Пчеловод, однако, не угомонен, он идет еще дальше… Как только начался взяток, он возьми, да и поставь на место этих двух сиамских близнецов один рамочный улей, близнецов же растащи по разным местам в отдельных углах пчельника. Об одном только и старается пчеловод – чтобы леток рамочного улья точно пришелся на место летков неразборных пней; хорошо еще сделает пчеловод, если общий подлеток близнецов приладит как-нибудь к рамочному улью. Что же получится? А получится в результате то, что вся летная муха разъединенных близнецов соберется в рамочном улье и с большой энергией примется за дело в приготовленном из свободной суши, просторном гнезде нового помещения. Чтобы пчелы не скучали на первых порах, им следует вставить одну рамку свежего засева и врезать зрелый маточник. Соединенные силы двух неразборных пней могут дать в хорошее лето до трех пудов меду чистой пользы. Разъединенные же близнецы хотя и потеряют летную муху, но на зиму все же успеют устроиться.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Это было в самом разгаре отступления наших войск из Галиции, – так начал свой рассказ раненый солдат, Исаия Тарак. – Ночь. Враг напирал невероятно сильно. Казалось, что этой ночью, во что бы ни стало враг стремился поглотить наши части, весьма немногочисленные и притом с большим недостатком боевого снаряжения. Наши части шли стойко, в порядке, долго не задерживаясь даже и там, где нужно было ударить пулеметом, а то и штыком, во фланг врага, чтобы дать возможность следовать за нами, задерживающей неприятеля части, которая, сдерживая разъяренного врага, рисковала быть отрезанной. Впереди показалось село К. По какой-то несчастной случайности жители села, несмотря на сообщение о приближении врага, не успели собраться со своими пожитками и выехать за линию огня. Когда наши части приблизились к селу, то нельзя было без ужаса смотреть на эту картину отчаяния, какую мы встретили в селе. Немецкие снаряды падали в село и, разрываясь, убивали метавшихся из стороны в сторону обезумевших от ужаса жителей. Начался громадный пожар села. По улицам, кроме людей, метались лошади и другой скот, ища спасения. Крик, шум, гам, вопль и рев скота еще больше увеличивали ужасное положение несчастных жителей. К довершению невероятного ужаса, многие отцы и матери не знали, куда поразбежались их дети, дети не могли найти своих родителей, мужья жен и жены мужей; словом, воцарился полный беспорядок. Солдаты наши делали все возможное, чтобы облегчить положение несчастных и, установив в общей суматохе нечто в роде порядка, направили несколько опомнившихся мужчин и женщин бежать в ту сторону, где, по-видимому, не грозила серьезная опасность.

Но враг напирал и не давал возможности всем жителям выполнить благоразумный совет нашего начальства, которое умоляло жителей не суетиться, а скорее забирать свои семейства и уходить, куда им указывают. Наша часть сделала нечеловеческий удар во фронт наседавшего врага, чтобы дать возможность выбраться всем жителям… Но есть и для русского солдата невозможное. Численность войск, превосходящая в несколько раз наши поредевшие части, и ураганный огонь вражеской артиллерии, которой мы не могли отвечать по недостатку у нас снарядов, заставили нас уйти из села, в котором немало еще осталось жителей, по большей части стариков и детей. Все они столпились в одну кучу, и только безнадежными воплями выражали свое отчаяние. Прорвавшийся в село враг, направил в детей и прочих жителей ураганный огонь из пулеметов. Через какие-нибудь пятьдесят минут от бывших крестьян, взрослых и детей, остались только груды человеческого изуродованного мяса, которое корчилось в предсмертной агонии. Солдаты наши, чуть не поголовно плакали, что не смогли спасти оставшихся беспомощных жителей, которые погибли от злобного врага, но после всего того, что они сделали, не могли уже ничего больше сделать, чтобы предотвратить гибель ни в чем неповинных обитателей села К. С глубокою горечью отошли мы от села К., но с твердой надеждой наказать озверелых варваров, которые, забыв и Божеские, и человеческие законы, стремятся лишь к одной цели: всеми средствами, как дозволенными, так и запрещенными, добиться европейского господства, чтобы затем посредством грубой физической силы заправлять всем миром. Но до этого, надеемся, Бог немцев не допустит. Варвары-немцы должны понести заслуженное наказание. Да будет на них рука Господня.

Семен Марченко

В святую великую рождественскую ночь, когда Спаситель мира воплотился в Вифлееме, в безбрежном просторе неба вспыхнула яркая, чудесная звезда. Ее таинственно-нежные лучи серебристым светом озарили землю. Они стремились благоговейно проникнуть под земляной покров вертепа к скромным яслям Младенца Христа, они скользили по башням и зданиям древнего города Давидова, они заглянули в далекие пустыни, в непроходимые пропасти, и в царские чертоги, и в хижину бедняка. И всюду зарождали они ощущение бесконечного счастья и блаженства. Радостно трепетала вся природа; пораженные красотой и чудесами благословенной ночи, молчали пастухи Вифлеемские, внимая небесной песне Херувимов и Серафимов; мирно покоилось человечество под мягкий свет чудной небесной звезды.

С тех пор прошло более девятнадцати веков, и мы опять встречаем святую рождественскую ночь. Мы жадно ждем, что Звезда Незаходимого Света опять чудесно воссияет над миром и прольет в наши души хоть крупицу того блаженства, какое принес на землю воплотившийся Христос Бог, хоть на мгновенье заставить забыть страшную действительность наших дней!..

Печально отразится свет Вифлеемской звезды на дулах немецких пушек, которые, по сообщениям газет, в изобилии размещены теперь на холмах Палестины. Этот чудный свет, лишь только наступил первый день после его появления, стал попираем и кощунственно оскверняем, отвергшим небесный мир и Божие благоволение человечеством, но никогда еще не составлял он такого контраста с тем, что осветит он в нынешнюю рождественскую ночь. Горы трупов, реки крови и слез, бесконечные ряды свежих могильных крестов, наведенные людьми друг на друга во множестве орудия смерти и уничтожения, зверские жестокости, обманы, насилия, предательства и т. д. Бесчеловечный поступок Ирода, умертвившего несколько тысяч младенцев в Вифлееме и его окрестностях, блекнет перед деяниями немецкого Ирода наших дней. Тогда плакала «Рахиль о детях своих», теперь же плачут многие миллионы матерей. Тогда лишь «в Раме» слышен был стон и рыдание, и вопль великий, теперь же эти проявления горя и безутешной скорби черным траурным покрывалом окутали почти все лицо земли; от них не скроетесь никуда!..

Чаша скорби и страданий человеческих переполнена; тьма греховная все сгущается над миром! А там, высоко в небесной дали, сверкает возожженная для нас любовью Создателя звезда Незаходимого Света. Ее лучи незримо проникают в глубину сердец человеческих, зовут и влекут нас склонить свои усталые головы пред Тем, Кто не возгнушался убогих яслей ради нас и нашего спасения. И чем чище сердце человека, тем прекраснее отражаются в нем эти чудные лучи. Вспомните дни детства, когда бремя мира сего еще не успело пригнуть нас к земле, когда мы еще ясными глазами могли смотреть на небо. Каким тихим счастьем отражался тогда свет Христовой звезды в наших сердцах! Мы чувствовали его, мы видели его своими духовными очами, как видели его древние волхвы, первыми откликнувшиеся на зов света чудесной звезды и последовавшие за ним; и свет этот не обманул их: он привел их ко Христу, Единственному Источнику мира и счастья. Скрежет злобы, грохот пушек и стоны умирающих могут на время заглушить проповедь любви Евангельской, но никогда не погасить им сияния звезды Незаходимого Света. Она всегда была и будет ангелом радости и блаженства для тех, кто изберет ее светочем и проводником в своей жизни, ибо это есть тот Свет, который во тьме светит и которого тьма не в силах объять (Ин.1:5).

Как капля воды не может спасти стог объятого пламенем сена, так и каждый из нас бессилен в борьбе с охватившим большую часть народов земли кровавым пожаром, и от этого скорбит и сокрушается сердце христианское. Но сквозь гнетущий наше сознание кошмар, мы ясно сознаем лишь одно, что только Господь властен положить конец ужасной пляске пирующей смерти, только Победителю своему подчинится она и опять скроется в адские бездны, откуда вызвало ее своими беззакониями человечество. Поэтому, прославляя в эти святые дни небовертеп, престол херувимский, Деву, ясли – вместилище Невместимого, присоединим к небесной песне ангелов и свою грешную молитву воплотившемуся Христу Спасителю о том, чтобы Его свет воссиял в сердцах не только тех, которые ищут его и стремятся к нему, – чтобы свет этот озарил также врагов мира и любви Евангельской, подобно тому, как озарил и переродил он, премного гнавшего Церковь Христову Савла. Христе, Свете Истинный, просвещаяй и освещаяй всякаго человека, грядущаго в мир! Да знаменуется на нас свет лица Твоего, да в нем узрим, Свет Неприступный!

В. Садовничий

Где же этот мир, который в радостный день Рождества Спасителя мира возвестили ангелы в Вифлееме? Видимо ли, ощутимо ли человеческому сердцу его благодатное влияние за те 19 веков, которые истекли с того времени, когда засияла яркая Вифлеемская звезда?

Есть скептики, которые отрицают всякое значение мира на земле, воспетого ангелами в рождественскую ночь, и говорят: «посмотрите, что творится вокруг, во всей Европе беспощадно льется человеческая кровь, восстало царство на царство, и целые области нашей родины подверглись жестокому вражескому разорению»? Так-то оно так, но беспристрастная история дает нам самый определенный отрадный ответ на поставленный выше вопрос о мире. История говорит нам о том, что «мир» человеческой совести и умиротворение земли, о котором пели в ночь Рождества ангелы, – не пустая мечта о золотом веке, а нечто, постепенно осуществляющееся в мировой истории.

Темная южная ночь. Яркая, разгоняющая мрак, звезда на востоке; пастухи у горных скал… И вдруг, чудный свет и пение ангелов пред этими скромными слушателями, – весть о том, что состоялось примирение неба и земли, и на людях почиет благоволение. Кто бы поверил этой благой вести в шумном Иерусалиме, который, исполняя веление Кесарево, готовился к переписи? Что сказали бы, хранившие ключи от разумения закона и пророков фарисеи, если бы скромные пастыри имели смелость прийти к ним и рассказать о случившемся? – «Прииди и виждь, яко от Галилеи пророк не приходит».

Но не такой ли, в сущности, ответ давали и Нероны, Диоклетианы и другие язычники, гонители христианства, с презрением смотревшие на Иудею, полагая, что оттуда кроме жалкого изуверства ничего выйти не может. Достигнув апогея земной власти, они, конечно, не могли и на минуту усомниться в своей силе – положить конец упорству жалкой кучке неучей. И лилась, лилась потоком христианская кровь, но каждая ее капля являлась плодоносной.

Протекли века, от гонителей осталось только позорное имя злодеев, а жалкая секта христиан выросла в могучее дерево, охватившее своими ветвями весь цивилизованный мир. Уже в третьем веке по Р. Х., лишь только языческая культура успела присмотреться к христианам, заметить и отличить их от всеми ненавидимых всюду иудеев, язычество начинает невольно, еще враждуя и понося христиан, привлекаться в сторону христианства. Целый ряд сродных христианству мистических и моральных течений, которые обнаружились в греко-римской империи с особенной силой в век Северов, начиная с культа Митры и кончая своеобразным культом святых, – был только завершением этого процесса – постепенного приближения к христианству язычества. Это было невольное отражение, язычеством сиявшего на весь мир света евангельского.

Уже с тех пор язычество стало приближаться к тому, что могло дать отраду, истомленной царством жестокости и зла человеческой душе, – к твердой вере в единого Бога, стоявшего выше мира и всех человеческих страстей, но готового снизойти отечески к павшему и томящемуся под ярмом греха человечеству. Эта вера, когда к ней присоединилось благовестие о современном спасении человечества Сыном Божиим, только и могла создать действительный и прочный мир человечеству, которому не стала страшна ни горесть жизни, ни самая мука смерти.

Ангелы пели о мире и благоволении. И кто пытливым взором окинет жизнь, это вечное поле борьбы добра и зла, глубже заглянет в душу человека, где вечно, как два лютых зверя, грызутся те же два врага, тот поймет, о каком мире, и каком благоволении пели ангелы.

На землю явился Бог, чтобы влить в зараженное грехом человечество, бессильное сбросить с себя позорную печать падения, новый источник сил; явился Он, чтобы землю приблизить к небу, чтобы направить к добру волю человека, чтобы успокоить мятущуюся душу, открыть ему разум и смысл мировой трагедии. И пред взором удивленного человечества, действительно, открылась бесконечная ширь духовного горизонта: идея бессмертия и вместе с тем бесконечного прогресса, духовного совершенствования, представление о всеблагом Боге, как милостивом Отце человечества, пославшем Своего Сына для спасения мира, идея внутренней свободы и человеческой личности, всеобщего братства, безразлично какого племени и состояния, заповедь любви ко врагу и служение брату, даже до самоотвержения…

Пусть мы теперь переживаем время всех ужасов войны, разрушения, разорения, и нынешний «культурный» наш враг думает построить свое могущество и рай на земле. Пусть сердце этого врага действительно все духовные, в особенности религиозные потребности считает чем-то малозначащим и излишним в жизни. Забыта великая, вечная истина: «познай самого себя»; забыты лучшие запросы души! Но надолго ли это?

Мы видим, что не дает это состояние ни счастья и довольства, ни истинного культурного прогресса. Наоборот, культурное вырождение идет по пятам за жалким веком,

водрузившим знамя неверия и материализма. Ужас охватывает душу, когда смотришь на то, что совершается вокруг… И стонет, и воет в муках и страданиях несчастный мир, не зная, где искать исхода от ужасов жизни! Но мы глубоко верим, что скоро он, усталый от мук, вновь обратит лице свое к востоку, откуда уже около двух тысяч лет ярко сияет рождественская звезда.

Что бы кто ни говорил, стараясь себе и своим родоначальникам приписать все великое в истории, но ведь только с того великого дня, когда засияла Вифлеемская звезда, проснулась совесть человечества, заговорило с необычайной силой все высокое, святое: любовь к Богу как Отцу, и людям как братьям, – вера во Христа, в Его благодатную миссию. И лично каждый из нас в вере в Сына Божия может найти мир и радость душе, независимо от внешних благ, несмотря ни на какие горести и лишения. Но это будут все же избранники, – когда же наступит мир для всех?

Это зависит от самих людей, от их воли. Свободный только путем свободного развития может достигнуть своего блаженства, и пока в сердце его не загорится огонь живой любви Христовой, даже всемогущество и благость Божия не могут сделать его участником той радости, в которой состоит возвещенное ангелами наступление царствия Божия. Но призываемое благодатью Божией человечество, все же идет к этому миру.

Царство Божие, – предупреждал Спаситель, – не наступит приметным образом, оно будет расти, как зерно, посеянное в землю. И вот, действительно, на наших глазах это зерно растет, закваска вскисает и подымает все тесто.

Нынче среди нашей интеллигенции христианство не в моде; она всеми силами стремится оттолкнуться от христианства и несмотря на это, как древнее язычество в эпоху Северов, всецело дышит атмосферой христианских идей, ими только живет и движется вперед. Все языческие движения, все антирелигиозные тенденции и все эти ужасы нынешней всемирной войны – только наносные тучи на ясном горизонте христианской культуры, которая теперь светит на весь мир. Это облачко – оно пройдет; а святое зерно, посеянное на грешной земле в ту ночь, когда ангелы возвестили «мир» земле, будет расти, пока земля не насладится этим миром. Мы верим вместе с апостолом Павлом, что наступит время, когда зло и вражда исчезнут, и Бог будет всяческая и во всем.

К. Тихомиров

В № 44 «Руководства для сельских пастырей» за 1915 г. в статье «Наши сельские матушки» свящ. Г. Мельницкий затрагивает вопрос, который по существу касается не только состояния жен сельского духовенства, но и состояния современной русской женщины вообще, и над которым следует подумать.

Описывая то положение, в каком находится сельская матушка, свящ. Мельницкий говорит: «Для нее с ранних лет от замужества создана своеобразная жизнь в глухих медвежьих углах» и видит это «своеобразие» в том, что сельской матушке приходится погружаться в хозяйственные заботы и какие еще (fi donc!): «бегать с утра до вечера в холод и дождь от кухни к скотине, испытывая резкий переход от тепла к холоду, возиться со всеми этими свиньями, коровами, курами, телятами, часто простужаясь, увядая прежде времени и такую горькую жизнь свою проводить к тому же в темной грубой среде, где нужны железное здоровье и канатные нервы, и где среди невзгод бескультурной жизни тупеют и глохнут вдали от света ее лучшие силы и запросы души».

В таком положении жен духовенства свящ. Мельницкий видит перемену роли крестьянки с интеллигентной женщиной и не упускает случая припомнить слова певца «униженных и обиженных» поэта Некрасова: «Доля ты, доля, долюшка женская, вряд ли труднее сыскать», хотя этот некрасовский вопль относится собственно к положению крестьянской женщины, патриархально-бесправного состояния ее в давно минувшее крепостное время.

Прав ли свящ. Мельницкий? Действительно ли сельские матушки в наше время переменились ролью с крестьянскими женщинами? Говорить так, значит совершенно не знать и не слыхать про жизнь не только крестьянок или сельских матушек, но и женщин вообще. Нигде, за исключением высших кругов общества, и никогда женщина не была свободна от домашнего хозяйства. Детская, кухня, скотина и пр. всегда были ее ближайшей сферой – в широком или узком масштабе, смотря по тому, где вела и ведет жизнь женщина – в городе или деревне и при каких достатках семьи. В частности, домашние хозяйства русского духовенства в прежние времена, при сравнительной дешевизне тогда скота, птицы, инвентаря и кормов, были гораздо обширнее и значительнее теперешних и, следовательно, обязанности сельской матушки сложнее и труднее. И эти обязанности всегда, конечно, требовали черного труда и пренебрежения к стихийным невзгодам, как вообще требует того же ведение хозяйства от всякого человека, кто бы он ни был: горожанин или сельчанин, мужчина или женщина. От черного труда избавлены только люди благородных профессий да родовая и денежная аристократия. Но это особая среда, касаться жизни которой нам нет надобности.

Почему же жизнь сельской матушки раньше, при более широких и сложных хозяйствах духовенства, не казалась такой тяжелой, по мысли свящ. Мельницкого, даже невыносимой, как теперь? Только ли потому, что «нынешняя прислуга стала дороже денег, и подчас трудно отыскать ее, так что вся грязная и тяжелая хозяйственная работа лежит на плечах одних только матушек»? Но ведь ту же тяготу и по тем же причинам несут русские женщины и других сословий, не только в деревне, но и в городах (в городах даже чаще и заметнее всего) и, однако, свящ. Мельницкий их обошел… Да не только обошел, а им даже позавидовал: «Женщины других сословий, видите, в изобилии могут пользоваться культурными благами: лекциями, современной литературой и наукой, избранным обществом просвещенных людей, где душа может отдохнуть – даже городские кухарки, горничные и жены мелких служащих, а интеллигентная сельская матушка в кои-то веки заглянет в какой-нибудь захудалый городишко и то, поглощенная целодневной сутолокой да устройством своих дел, ничем не воспользуется из этих культурных благ. А между тем, когда-то и она, многострадальная, в душных стенах училищ, гимназий, а то и институтов слушала лекции (?!), изучала языки, науки, музыку. Оттуда она вышла с чуткой душой, идеальными порывами и верой в добро, а потом сразу попала в темную, грубую среду».

Зависть свящ. Мельницкого к городским кухаркам, горничным и женам мелких служащих основана, надо полагать, на излишнем доверии его к грошовым сатирическим журнальчикам и газеткам. Мы сами жили в столице и больших городах, имели кухарок и горничных, и водили знакомство с женами мелких служащих, но нам не приходилось наблюдать, чтобы они посещали лекции (если только под этим словом не разуметь элементарных общеобразовательных курсов для рабочих, где сельским матушкам делать, конечно, было бы нечего), и чтобы они отдыхали в избранном обществе, отдаваясь литературе, науке, музыке и пр. интеллигентным занятиям (если под избранным обществом не разуметь дворников, лакеев, военных, писателей, под литературой и наукой – их «словесность» низкого пошиба, а под музыкой – игру на гармошке или балалайке). Лекции, наука, литература, музыка – увы! даже и в городах достояние, только избранных натур русского общества, преимущественно учащейся молодежи, и этим ли заниматься кухаркам, горничным, женам мелких служащих, когда жены и более обеспеченного круга, следовательно, более свободные от хозяйственных обязанностей, предпочитают серьезным развлечениям что-либо более легкое. Но вообще-то, неужели только в городе можно заниматься наукой, литературой, музыкой и пр., что составляет потребность интеллигентного человека?

Как справедливо говорит редакция «Руководства для сельских пастырей», «книги, журналы с многоразличными научными и ненаучными приложениями доступны и деревне; посредством газеты матушка может беседовать со всем миром. Только бы она не погружалась до забвения всего в хозяйство, только бы не утеряла духовных интересов». Ну, а рояль, пианино, граммофон, – прибавим мы от себя, – есть почти в каждом священническом доме. Вот и музыка! Найдется в селах и подходящее для сельских матушек общество: их мужья, дети, семьи соседних причтов, помещики, уездные чиновники и т. д. Кто же и что же мешает сельским матушкам отдыхать в своей сфере в интеллигентных занятиях и возгревать в себе идеальные порывы, веру в добро и пр.?

А между тем, что мы видим? Сельское духовенство вообще и сельские матушки в частности мало интересуются серьезным чтением; в домах духовенства чаще всего встречаешь легкие журнальчики вроде «Нивы», «Родины», «Всемирной Иллюстрации», да местные газеты. Про наиболее необходимые для духовенства отрасли знания: богословие и философию и говорить не приходится: ими духовенство мало интересуется; часто не разрезает даже своих синодальных и епархиальных органов. Если в доме священника соберется общество – разговоров на научные или литературные темы вы не услышите; сядет матушка за музыкальный инструмент, серьезной музыки из-под ее перстов не польется. Что же касается духовной музыки, то она, кажется, совершенно изгнана из жилищ духовенства.

Кто же виноват в том, что лучшие духовные силы и запросы наших матушек глохнут, не находя себе отклика в них же самих, и помогали ли бы развиться этим силам и запросам лекции, литературные вечера, избранное общество, если все это могло бы завестись в деревне?

Мы держимся на это мрачного, почти безнадежного взгляда. Из наблюдений над городской жизнью нам известно, что эти блага современной культуры мало помогают развитию и городских женщин (если не касаться учащейся женской молодежи и женщин, всецело преданных науке). А между тем, городские женщины получают свое образование в тех же гимназиях, институтах, епарх. и др. училищах, как и сельские матушки, и одинаково могут причислять себя к интеллигенции. Какое же основание рассчитывать, что сельские матушки явились бы счастливым исключением из общего правила? А общее правило гласит, что пресловутая русская женская эмансипация очень мало подвинула вперед духовное развитие наших женщин. Да и как она могла бы подвинуть это развитие при том поверхностном и весьма недостаточном образовании, которое получает большая часть русских людей вообще и наших женщин в частности? Ведь нельзя же в самом деле назвать образованием краткие курсы: св. истории Ветхого и Нового Заветов, Катехизиса, Богослужения, церковной и гражданской истории, географии и пр. по сухим, малосодержательным, иногда даже и малопонятным учебникам всех этих Соколовых, Смирновых, Иловайских, Виноградовых и др. устарелых педагогов-схоластиков. Это только начатки образования. И потому слова Пушкина: «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь» остаются по-прежнему характеристикой русского образования. Ну, а раз это так, что стала бы делать русская женщина на лекциях или научно-литературных вечерах? С каким запасом знаний она туда явилась бы, и что могла бы воспринять там при недостаточности своего образования? И если она все-таки туда кое-когда является, то лишь для того, чтобы увидать новые лица, поболтать с знакомыми, показать свои наряды и т. д. Для того же, конечно, являлась бы туда и сельская матушка.

А избранное общество просвещенных людей – где оно у нас есть, где и когда собирается? Тут уж приходится вспомнить слова поэта-шестидесятника Полонского из его стихотворения «В гостях».

Много есть честных, хороших людей,

Светлых умом и вполне благородных,

Но и они вроде бледных теней

Никнут душою в гостиных холодных.

Есть у нас так называемый свет,

Есть даже люди, но общества нет. –

Русская мысль в одиночку созрела,

Да и гуляет без дела!

Выделять только одних сельских матушек, как каких-то особых мучениц, заедаемых детской, кухней, хозяйством и «темной средой» слишком тенденциозно. Бо́льшая часть русских женщин находится в том же или подобном положении, и это во многом зависит от недостаточности русского образования вообще и образования наших женщин в частности. Улучшите материальное положение наших семей и через то облегчите тяготу женских обязанностей; при чем останутся наши женщины в часы досуга? При тех же грошовеньких журнальчиках: «Ниве», «Родине» и пр., с их развращающими приложениями сочинений Горького, Андреева, Куприна, Арцыбашева, бряцании на клавикордах, романсиков, примеривании нарядов, да пересудах ближних. Иного ничего не выйдет. В этом ли культура, в этом ли желанное содержание интеллигентности?

Ну, а веру в добро и идеальные порывы никто и никогда не отнимал у женщин, если они успели развить в себе все это в годы своего учения, и для применения этой веры, и этих порывов к делу, в деревне, пожалуй, еще больше простора, чем в городе. Была бы охота. Взять, хотя, напр., поднятие до себя той грубой темной среды, о которой так пренебрежительно отзывается свящ. Мельницкий, и которая, право, заслуживает внимания к себе, хотя бы потому уже, что свободна от многих отрицательных сторон «культурного» общества, которое, как известно, в своей жизни идет кое в чем в разрезе с христианскими принципами и заветами. Но что-то наши сельские матушки мало о сем стараются.

В том-то и горе наше, что мы слишком высоко ставим себя, если кое-какое воспитание и образование дало нам повод причислять себя к культурным людям, и слишком низко других, этого повода лишенных. Духа, духа, не угашайте.

Священник Владимир Успенский

Современные религиозные течения.

Для пастырей Церкви, которые призваны быть духовными руководителями общества, должны представлять значительный интерес, возникающие в последнем религиозные течения, хотя бы эти течения и далеко отстояли от церковного пути. Краткой характеристике современных интеллигентских религиозных направлений посвящена статья свящ. Г. Мельницкого в журн. «Вера и Жизнь» (№ 19–20). Главными из таких направлений являются богостроительство и богоискательство. Первое, имеющее своими представителями М. Горького, Луначарского, Базарова, Юшкевича и других последователей неомарксизма и социализма, стремится построить религию коллективной личности, или человечества вообще.

Ближе к христианству стоят «богоискатели», как Мережковский, Минский, А. Белый, Вяч. Иванов, Эрн и др. Воззрение этих «неохристиан», мистиков, символистов, христианских социалистов и т. д. довольно разнообразны. Несколько подробнее автор рассматриваемой статьи останавливается на религиозно-философских воззрениях Мережковского. В основе этих последних лежит мысль о трех моментах религиозного развития человечества. Первый момент – царство Бога Отца, ветхий завет, имел «предельной символизацией объективности для человеческого сознания осязаемую внешнюю плотность, как плоть человека – тело его, так и космическую плоть – материю». Второй момент – царство Сына Божия, христианство, утвердило дух (будто бы) в ущерб плоти: «вся метафизика христианской святости сводится к утверждению бесплотной духовности». Оба эти момента должны получить свой синтез в третьем грядущем царстве – Духа Святого. Таким образом, христианство, по этому представлению, выполнило свое назначение и должно быть заменено третьим заветом, который будет так же превосходить христианство, как оно само превосходит ветхий завет. Здесь ясно видна оторванность интеллигентской мысли от Христа и непонимание Его искупительного дела. Против такого представления автор рассматриваемой статьи указывает, что царство Святого Духа уже настало, так как Дух Святой царствует в основанной Христом Церкви, и потому никакого нового откровения Духа Святого в «третьем завете» ожидать нельзя.

Следует добавить, что указанные религиозные течения распространялись до войны. Нужно надеяться, что после войны, вызвавшей во многих сильный религиозный подъем, религиозные искания примут более здравое направление.

Об избрании духовенства.

М. О. Меньшиков, в «Голосе Руси» излагает заслуживающие внимания суждения по вопросу об избрании приходского духовенства. В противоположность распространяющемуся в последнее время взгляду, что право избрания священнослужителей должно быть предоставлено самим прихожанам, М. О. настаивает, что право это должно принадлежать епископу. Епископ в этом деле сведущее прихожан. Он должен быть уверен, что рукополагаемый действительно достоин сана: ведь таинство, – как выражается М. О., – не простой штемпель нотариуса. Правда, и вся Церковь свидетельствует о достоинстве посвящаемого, своим возглашением «аксиос», но в данном случае достаточно предоставить прихожанам только право отвода нежелательного для них священнослужителя. Решать же вопрос, кто годится быть священником, они не могут, так как, кроме благочестия, для священнического и диаконского сана требуются особые познания и другие условия. Религия имеет своей целью нравственное совершенствование. При избрании пастыря прихожанами очень легко может случиться, что избранным окажется «свой брат». Но для пастыря нужен не «свой брат», а «отец», духовно превышающий своих детей. Оценить наличность таких высших качеств «может только высший из иереев, т. е., архиерей».

Изложенные рассуждения особенно знаменательны в том отношении, что они принадлежат публицисту, который более всего настаивает на необходимости для пастырской апостольской простоты, умаляя и даже чуть ли не уничтожая значение для них научного образования.

Н. Г.

Всем, кажется, известно, что наши деревенцы живут в плохих санитарно-гигиенических условиях, и помещения их по большей части состоят из 7–9 аршинной избы. И здесь живет семья из 6–12 душ; вентиляции, конечно, в этом «доме» никакой, несмотря на то, что тут же находится зимой и мелкий скот: ягнята, телята. В таком-то тесном, грязном и вонючем помещении, где постоянно бывает спертый воздух, и проводят крестьяне зимнее время.

Не может быть ни малейшего сомнения, что такое помещение, такой воздух гибельно действует на здоровье и жизнь как самих деревенцев-отцов, так и их детей.

Известно и то, что «глухие» сельские наши приходы страдают недостатком медицинской помощи, и в особенности в нынешнее боевое время, когда все почти участковые земские врачи или на позициях в полевых лазаретах, или в Красном Кресте. Да и обычно число городских и земских врачей, равно и фельдшеров-школьников настолько ничтожно, что они при всем примерном усердии и старании не всегда могут подать помощь больным, страждущим и в особенности беженцам.

Большую нужду в медицинской помощи испытывают и наши начальные народные школы, находящиеся на дальнем расстоянии от земских больниц и фельдшерских пунктов. Между тем, каждая народная школа, – будь она ц.-приходская или земская, – могла бы оказать великую услугу подачей первоначальной медицинской помощи всем, живущим в приходе. В каждом почти селе, в деревушке, есть прибыли из «комиссий» – наши богатыри-инвалиды, масса раненых, немало хворых беженцев, в особенности старых и детей; всем надо лекарство, всех надо лечить, а больница далеко.

Святое было бы дело, если бы при школах в сельских наших приходах устроить аптечки с самыми необходимыми лекарствами, сюда же выписать и серию картин (под общим заглавием: «первая помощь в несчастных случаях до прибытия врача»). Цель этого издания – способствовать искоренению ложных понятий и предрассудков в деле оказания первой помощи в несчастных случаях посредством наглядных рисунков, с общепонятным объяснительным текстом, на которых отчетливо изображены все приемы подания первой помощи. Картины, в размере 15 Х 10 вершков, исполнены хромолитографией в картографическом заведении Ильина. На полях каждой картины помещен объяснительный текст, в котором вполне вразумительно и в полном соответствии с картинами изложены наставления, что и как делать. Исполнены картины не только вполне отчетливо, но и изящно. Польза такого издания несомненна. Руководясь картиной и наставлениями, в коих указаны в надлежащей постепенности все приемы подания первой помощи, каждый приходской священник и народный учитель могут принести несомненную пользу страждущему до прибытия врача, а в некоторых несчастных случаях, как при угаре, утоплении, укушении ядовитыми животными, – и возвратить несчастному жизнь.

Заведовать этими приходскими аптечками могут народные учителя или батюшки. У последних водятся «домашние» свои аптечки; – священники, вообще, большие любители медицины, с медицинскими сведениями они ознакомлены были в духовной еще семинарии. И счастливы те сельские приходы, в которых живут пастыри-врачи не только душ, но и телес. И в самом деле: представим какое-нибудь «захолустное» село, находящееся в 30–40 верстах от больницы (там и квартира врача), немного ближе и пунктовый фельдшер. В таком «глухом» приходе заболевает человек тяжкой болезнью. Больного и с места нельзя тронуть, да и на дворе или трескучие морозы, или грязь невылазная. Значит, к доктору вести больного нет и физической возможности. Бывает и так, что один из семейных и попадет по близости к фельдшеру, просит его к умирающему, но фельдшер может быть и в отлучке, да в военное теперешнее время фельдшеров и не найдешь: они лечат, перевязывают раны христолюбивым воинам. Если и при больнице и есть фельдшер, он может и не ехать к мужичку: скажет, что «под руками» у меня лежат двое-трое раненых, прибывших только что с позиции солдат; от них–никуда… На расспросы же фельдшера неразвитый наш деревенвец скажет только, что его человек весь хворый. Какое дать лекарство?.. И как фельдшер или акушерка-фельдшерица «заочно» может дать лекарство?

Впрочем, и то сказать, что при всем, говорим, желании нашего медицинского персонала оказывать помощь, нет никакой возможности выполнить это дело как бы нужно. И удивительный наш народ, если у кого заболеет ребенок или дитя-школьник, то его сразу не повезут в больницу, а подождут: «не пройдет ли», «не попритчалось ли ему?» И когда придет базарный день, тогда больного «кстати» и повезут к доктору, и таких пациентов наберется в приемной до 50–100 человек. Тут, конечно, нелегко разобраться в недрах, как следует, и подать помощь в запоздалой «болести».

Что ж делать? Чем и как деревенскому горю пособить? Помочь этому можно только тем, что открыть приходскую небольшую аптечку при сельском училище: приходской священник и народный учитель – близкие к люду деревенскому лица, пользующиеся со стороны крестьян и доверием, и уважением. Притом же, священник и учитель, бол. частью единственная в приходе личность интеллигентная, обязанная служить народной пользе. А пользование лекарствами из этой «сельской» аптеки, для учеников народных наших школ – большое благодеяние.

Средства для открытия аптечки легко, как нам думается, найти, их, ведь, и немного надо; была бы только любовь и охота помочь страждущему люду деревенскому, тем более теперь, когда в наши приходы стали селиться беженцы. И как этим «несчастным» не помочь? Как не полечить их – больных, слепых, хромых; беженцы ведь все прибыли к нам в приходы расслабленные. Св. Синод отправил уже архиереям телеграммы с предложением немедленно принимать все меры, для оказания приюта беженцам в церковно-приходских школьных зданиях. Волна беженцев из захваченных врагом местностей разлилась по лицу земли русской. Эта волна людей обездоленных, достойных не только сострадания, но и уважения, приковывает к себе горячее внимание. Необходимо озаботиться их участью, необходимо создать им сносные условия существования. Среди беженцев мало здоровых. Да и откуда может быть у них здоровье? Все больше – дети разутые, раздетые, и женщины, а мужчины или на войне, или на работах. В своем углу они кое-как кормились, а теперь у этих несчастных нет ничего, кроме участия добрых, сердобольных русских людей.

Средства на открытие в приходе аптечки можно найти, по крайнему нашему разумению, следующими путями. Пред очередным земским собранием приходскому священнику не составит труда подать (можно приложить и мирской приговор) прошение с ходатайством по данному вопросу и изъяснением мотивов открытия в селе при школе аптечки. Народное здравие – первое дело земства. И крестьянские общества во главе со старостой убедить можно в полезности открытия у них в деревне аптечки; для этого они бы, прихожане, положили пред Новым годом в оклад мирской годовой «раскладки» смету на таковую аптечку.

На святое это дело можно и «подписной» лист сделать: все пожертвуют, все дадут, в особенности солдатки, получающие сразу за три месяца на детей и на себя солидные суммы. Не откажется пожертвовать и проживающая в приходе интеллигенция. Можно и сельскому священнику, или кому он поручит (диакону или ц. старосте), пройтись по селу по-сбору: в урожайный этот год сердобольный прихожанин никогда не откажется дать лоток-другой, сбор этот даст немалую цифру, если продать хлеб. Ведь ходят же члены ц. причта (и просфорни) «по-сбору», осенью, за новью. Наконец и приходская церковь, вероятно, не откажет пожертвовать сколько-нибудь (жертвуют же храмы ежемесячно на Красный Крест и на беженцев) из «кошельковых» сумм на этот предмет – на организацию медицинской помощи в селе.

Н. С.

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получат:

52 еженедельных номера журнала, содержащих а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения, и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом, духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «Бесед по пчеловодству» (практическая часть); з) Ответы на вопросы подписчикам. – Ввиду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которые они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка». – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того, подписчикам делается уступка при выписке от редакции «Толкового Типикона»: вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп., с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи 6 рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на 1/2 г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

В редакции имеются для продажи экземпляры журнала и «Проповеди» за прежние годы по удешевленной цене.

Именно:

I) Полные экземпляры журнала за 1888, 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб.; за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881, 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

III) Следующие отдельные издания:

1) Избранные слова и беседы высокопреосв. Платона, митр. Киевского и Галицкого, говоренные в разные годы на дни воскр. и пр. Цена 1 р. 20 к.

2) Сборник поучений по случаю неурожая. Цена 1 руб.

3) Катехизические беседы к сельским прихожанам, или весь Православный Катехизис в беседах. Свящ. И. Скарданицкого. Изд. 2-е, исправленное и значительно дополненное. Цена 1 руб.

4) Краткая история и обличение новых рационалистических сект. Н. Гумилевского. Цена 1 р. 20 к.

5) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Цена 60 к.

6) Практические наставления митрополита Григория пастырям по предмету спасительного действия на раскольников. Цена 60 к.

7) Торжествуй, наша обитель. Гимн для хора при встрече преосвященных. Партитура и слова. Цена для 2-х теноров и 2-х басов 75 коп., для 4-х женских голосов ц. 60 к.

8) Руководство к изъяснительному чтению Четвероевангелия и Деяний Апостольских. Составил А. Иванов. Цена 2 руб.

9) О церковном пении Православной греко-российской Церкви. Н. В. Вознесенского. Цена 1 руб. 50 коп.

10) Толковое Евангелие от Иоанна. Евфимия Зигабена. Цена 1 руб. 50 к.

11) Толкование для пастырей пастырских посланий ап. Павла к Тимофею и Титу. Цена 1 руб.

12) Пастырские послания ап. Павла в толковании Икумения. Перевод с греческого. Цена 50 коп.

13) Поучения, речи. Арх. Иоанникия. Цена 1 р. 50 к.

14) Из бесед о проповеди американского проповедника Филиппа Брукса. С французского. Пересказ В. Г. Петрушевского. Киев, 1898 г. Цена 85 к.

15) Сборник главнейших песнопений Божественной литургии Киевского распева. Перел. на три голоса В. Г. Петрушевского. Цена 60 к.

16) Главнейшие песнопения Всенощного бдения Киевского распева в общедоступном переложении на три голоса. В. Г. Петрушевский. Ц. 60 к.

17) Сборник духовно-музыкальных произведений. Состав. В. Г. Петрушевский. Цена 75 к.

18) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. I. Службы круга суточного, седмичного и годичного. Ц. 75 к.

19) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. II. Чинопоследования по требнику. Ц. 75 к.

20) Божественная литургия св. Иоанна Златоуста (параллельно славянский и русский текст церковн. молитвослов. и песноп. с общедост. объяснен.). Цена 75 коп.

21) Церковные песнопения для хорового исполнения. Цена 70 коп.

22) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. II. Ц. 80 к.

23) Указатель к ж. «Руковод. для с. п.» с 1860–1869 г. Ц. 30 к.

24) Проф. Ф. И. Титов. Русская Православная Церковь в польско-литовском государстве в XVII–XVIII вв. т. II. Цена 3 р.

25) Н. Маккавейский. Педагогика древних Отцов и Учителей Церкви. Ц. 50 к.

26) Откуда пошла Русская Земля, и как она стала православной. Ц. 15 коп.

27) Толковый Типикон. Вып. 1-й. Ц. 2 р. 50 к. Вып. II-й. Цена 1 руб. 75 к. Вып. III-й. Ц. 75 к.

28) Избранные Духовно-музыкальные сочинения А. Л. Веделя. Вып I и II. Ц. 1 р. 50 коп.

29) Избранные богословские сочинения А. С. Хомякова. Ц. 1 р.

30) Д-р Е. Деннерт. Умер ли Бог? Пер. с нем. Ф. А. Гильберта, под ред. свящ. Ал. Введенского. Ц. 1 р.

31) Н. Гумилевский. Разбор основных положений хлыстовства Ц. 60 коп.