Федосеевщина при жизни ее основателя

Период истории беспоповщинского федосеевского толка до 1771 года еще не обращал на себя специального внимания ученых расколоведов. В имеющейся исторической о федосеевцах литературе terminus a quo везде является возникновение московского Преображенского кладбища. А между тем, уже a priori можно говорить, что этот темный период должен иметь весьма интересное и важное содержание. Ведь это период рождения, укрепления и окончательной выработки всех федосеевских «догматов». Велико было в истории федосеевщины значение Преображенского кладбища; скажем, важны заслуги Ковылина, но после 1771 года не была создана новая федосеевщина. Постановления «соборов» кладбища при самом своем составлении называли себя поставлениями «древних отцов и страдальцев». А если некоторые «отеческие» постановления при Ковылине и были отменены, то это опять-таки свидетельствует о том, что отмене предшествовал период создания и разработки их, период жизни по ним. Следовательно, и до1771 года федосеевщина жила полною жизнью.

Настоящий очерк и представляет собою попытку хотя бы несколько осветить – главным образом, на основании рукописного материала – начальную часть этого темного периода истории федосеевщины.

I

Замечания о родословной Феодосия. – Время его рождения и его дьячество. – Уклонение в раскол. – Деятельность в расколе: поездка на Черную мызу; соборы 1692 и 1694 годов. – Борьба против лиц «зазорного жития». – Розыск Феодосия новгородским митрополитом Иовом и бегство Феодосия в Польшу в 1699 году.

Основатель федосеевщины, дьячок Крестецкого яма Феодосий Васильев, старший сын священника того же яма, происходил, по его «Житию»¹, «из рода благородных Усовых дворян, или Урусовых, в царствующем граде Москве жительствующих». Составитель «Жития» – сын Феодосия Евстрат – сообщает в нем следующие сведения касательно своего рода. «В разорение Московское от поляков» Евстратий Усов, дед Феодосия, был взят поляками в плен, в котором и пробыл 16 лет. За это время у него в Москве умерли родители, а многие родственники «инии избиени быша, инии же в плен взяты и имению их всему разграблену бывшу и домом сожженным». Поэтому, возвратившись из плена, Евстратий перебрался на жительство в Новгородские края и поселился здесь на р. Мсте в селе Морозовичах. «Благий разум» его стяжал ему любовь окрестных жителей и «благородных» местных «дворян». Они «почитаху его вельми и понудиша его жену пояти. Он же законом брака жену поем, и детей с ней породи. От них же един бе сын его, именем Василий, родитель чудного Феодосия, иже рукоположен бысть во иереи в Крестецкой ям, ко церкви Святителя Николая, Новгородского чудотворца. Живя же тамо, не вмале скорбяше о возмущении церковном, от Никона патриарха сотворенном. Гонения и мучения страхом содержим, не отступи от Церкве. Обаче содержащих святые древлецерковные законы не гоняше, но усердне всячески покрываше и соблюдаше. Ту и со отцем своим умре, оставив жену и три сыны по себе: Феодосия, Леонтия и Георгия, младостию цветущих»². Сомневаться в истинности приведенных показаний Евстрата Федосеева относительно дворянского происхождения Феодосия, мы не имеем оснований, хотя, с другой стороны, для подтверждения этих показаний имеются лишь общия соображения, косвенные доказательства и аналогичные факты. – Фамилии Усовых и Урусовых действительно известны, как дворянские. В «Российской родословной книге» кн. П. Долгорукого, в первой части ее, в числе фамилий, существовавших в России до 1600 года, значатся обе указанные фамилии³. А описанное Евстратом превращение дворянского рода в духовное и даже крестьянское сословие вовсе не является удивительным явлением для ΧVΙΙ в. «Во время смут, терзавших Россию в начале XVII столетия, особенно во времена самозванцев, многие достаточные и именитые люди побросали свои родные места и скрывались, где только могли»⁴. В числе таких беглецов оказался, например, новгородский помещик князь Борис Александрович Мышецкий, предок братьев Денисовых. При Василии Шуйском он, оставив вотчины, ушел в заонежскую поморскую область, где и принял монашество. Сын его Иван был священником, а затем тоже постригся. Так, дворянский род превратился в духовный, а затем, в последующих поколениях, и в крестьянство. И род Мышецких был не единственным по своей судьбе. Известны раскольники многих дворянских фамилий⁵. Весьма возможно, таким образом, что и в генеологии Феодосия Васильева пред нами является судьба дворянскаго рода.

О времени рождения Феодосия дает точные сведения лишь раскольнический библиограф Павел Любопытный, когда сообщает в свой «Библиотеке» и «Словаре староверческой церкви», что Феодосий умер в 1711 году 55-ти лет. Значит, родился Феодосий в 1656 году. Но есть некоторые основания предполагать, что Любопытный в этом своем свидетельстве – о времени рождения Феодосия – не прав. Как несколько ниже узнаем, Феодосий совратился в раскол в 1690 году. Перекрещиванье при этом было совершено не только над ним самим, но и над двоими его детьми первенцами, которые в этом году были еще «младенцами»⁶. Этот-то младенческий возраст детей Феодосия в 1690 году – при его женитьбе в молодых летах⁷ – ясно говорит о том, что при своем уклонении в раскол Феодосий не мог иметь уже 34-х лет. Самое большее в это время ему можно положить лет 25. А отсюда и время рождения его нужно полагать не ранее 1665 года. Определить точнее – данных нет.

Родина Феодосия – Крестецкий ям – был одним из видных центров раскола в Новгородском крае. Раскол здесь спокойно жил и развивался. Все жители яма почти поголовно были раскольниками. Местное духовенство часто укрывало их – то по корыстным побуждениям, то по личной склонности к расколу. Дал крестецкий клир из своей среды даже и не одного деятеля в раскол. Все, например, знали и помнили здешнего священника Илию, «твердого за благочестие страдальца», или сына его Сампсона, тоже «многострадального учителя» раскола.

Отец Феодосия умер, когда последний был еще юношею. Вскоре Феодосий женился. Любившие отца, покровителя старообрядчеству, «людие того села» были «содержимы» любовию и к сыну. И вот, «поемше его нуждею, не хотяща вельми, поведоша в Великий Новград к сущему тогда Корнилию митрополиту (1674–1695 г.), и моляху его, дабы рукоположил им оного на отцево место попом. Архиерей же, за младость, на время поповство ему отложи, но диаком сего им постави»⁸. Очевидно раскольники надеялись, что и сын пойдет стопами отца и будет милостивым для них. Но эти надежды не оправдались. Феодосий, «живя при оной церкви в диачестем чину, ревнуя по Никоновых новопреданиях, начат жестоко являтися о отставших за тая от церкве, не отеческою милостию хваляся, но гонительною злобою грозяся»⁹. Не иначе должны были называть раскольники такое поведение своего ставленника, как изменой им. Но эта измена не остановила, однако, «боголюбивейших мужей» в их надеждах раскрыть очи любимого дьяка на происшедшее в вере «пременение». Две цели, двоякую пользу они могли иметь в виду: с одной стороны – с переменой убеждений Феодосия они избавились бы от его тяжелой для них «гонительной злобы», а с другой – такой решительный и твердый человек был бы великим духовным приобретением для староверческой общины. Началось настойчивое «просвещение» Феодосия.

Психологические мотивы, приведшие Феодосия к совращению в раскол, можно представить в общих чертах в следующем виде. Постоянные столкновения с раскольниками, настойчивые их речи о «пременении веры», о пагубных новшествах в никонианстве, словом, о гибельности и душевредности того, за что так пылко боролся Феодосий, не могли, в конце концов, не отозваться в душе чуткого дьяка и не вызвать его на проверку и сравнение своих и их верований. Этот шаг, конечно, не заключал еще в себе сомнения в истинности православия. Но, тем не менее, это сомнение вскоре все-таки явилось – на обычной у многих российских благочестивых людей основе. Дело в том, что Феодосия, по развитости его религиозных верований, едва ли можно ставить высоко над окружавшей его средой. «Старожитность и для него имела великую цену. Уже факт его последующего совращения дает возможность судить нам о качестве его веры и в то время, когда он был еще православным. А важное значение, которое он придавал, например, «титле» на кресте Христовом, ясно показывает, что вера его не содержала в себе строгого разграничения существенного от несущественного в православии, что для него имели одинаковую ценность и важность, как догматы, так и обряды. Если же мы к этому прибавим еще и живое религиозное чувство, то будет достаточно ясна та почва в душе Феодосия, которая не осталась бесплодною для усердно разбрасывавшегося по ней беспоповщинского семени.

Предпринятое рассмотрение и сравнение обрядов скоро показало Феодосию, что в содержимом им «никонианстве» многое действительно изменено, сравнительно с прежним. Нервный, решительный, стремительный и в то же время чистый характер не мог остановиться на полдороге, для него средины не было. Поэтому Феодосий, как удачно выражается об этом последнем моменте переворота в его душе составитель «Сказания о начале раздора Феодосиевых с Выгорецким общежительством», «отвержеся ревностно новолюбных преданий»¹⁰. Это свое отречение от всего «никонианского» он подтвердил и публично: «в собрании всего тамо народа диачества отречеся; и дерзновенно и ясно возвестив, чесо радя сего отречеся, яко по новоизложенным догматом в новопечатных книгах невозможно отнюд спасения получити. Возгнушався убо и крещения, и прочих таинств, действующих от никониан, под благословением пяти перстов чрез литеры в новопечатных книгах преданных Николаем Малаксом развратно»¹¹. Вслед за тем сам Феодосий, его мать, жена с малолетними сыном и дочерью и два брата его были и перекрещены «по святым правилом от некоих благоверных христиан, содержащих древлецерковное святое православие неизменно». Феодосий был при перекрещивании наречен Дионисием. «И оставльше дом и оное село», – прибавляет «Житие», – «отыдоша и с материю своею во иное, недалече яко пять поприщ. Тамо в безмолвии живуще, работаху Богу». Вскоре после своего совращения в раскол Феодосий овдовел¹².

В каком году совершилось это отпадение Феодосия от православия? Прямой ответ на этот вопрос мы имеем в двух памятниках: в «Хронологическом ядре староверческой церкви» Павла Любопытного и в «Извещении праведном» Григория Яковлева. Но оба источника дают ответы разные. «Хронологическое ядро» под 1686 годом говорит следующее: «Крестецкого яма, что в Новгородской губ., дьячок Феодосий Васильев, основатель своего имени согласия, великий защитник никониазма, довольное время просвещавшийся правоверием и сильно поражавший пастырей своих заблуждением и глубоким нечестием, ныне, свыше убеждаясь, воспринимает вожделенно от поморских стран чрез благочестивых мужей святую и Апостольскую веру, запечатлевается от них водою и Духом и нарицается Дионисием»¹³. В «Извещении» же «праведном» говорится, что Феодосий «прельстився в 1690 году, отступи от соборные церкви»¹⁴. – Есть данные полагать, что свидетельство Павла Любопытного неверно. – То же «Хронологическое ядро» свидетельствует, что Феодосий удалился в Польшу в 1695 году и возвратился оттуда в 1704 году¹⁵, т. е. прожил в Польше, значит, 9 лет. Этот девятилетний промежуток сам по себе верен, так как и «Житие Феодосия» – более П. Любопытного компетентный источник – тоже говорит, что Феодосий пробыл в Польше «девять лет»¹⁶. Затем, девятилетие же полагает «Хронологическое ядро» и со времени уклонения Феодосия в раскол до ухода его в Польшу (1686–1695 г.). Если и здесь количество лет само по себе указано правильно, то, отнимая эти 9 лет от действительного года ухода Феодосия в Польшу – 1699-го¹⁷, – мы получим 1690-й год – действительный год совращения Феодосия в раскол. Тем большую в таком слѵчае приобретает достоверность второе указанное нами точное определение года уклонения Феодосия, – содержащееся в «Извещении праведном». Итак, Феодосий уклонился в раскол в 1690 году.

Большим приобретением для раскольников было вступление в их общину Феодосия Васильева. От природы, как характеризует его «Житие», «муж остроты чудные, ума скоропостижного, разума всеобъятного, смысла многолюдного, памяти крепкия и рассуждения великого»¹⁸, человек книжный и деятельный, – он был в то же время и глубоко религиозен. Эта последняя черта определяла и направление, и характер его деятельности, и должна была сообщать ей целостность и силу. Круто покончивший со старыми убеждениями, он не мог не отдать всего себя на служение принятой вере и новому обществу. А благодаря всему этому он не мог в новой обстановке остаться в тени.

Прежде чем выступить на какую-либо общественную в расколе деятельность, Феодосий занялся собственным духовным усовершенствованием, укреплением и переделкой своей жизни по новой «старой» вере. Он «усердно соблюдаше древлецерковные содержания и житию чистому зело прилежаше и добродетельному спеянию усердно внимаше, к тому же и Священные Писания прилежно чтяше, желая постигнути лежащую в них духа глубину». И результаты всех подвигов, особенно последнего, у способного книжника были успешны: он «собра» от книг «преизобильное богатство духовные благодати, многую премудрость, преизящное ведение, яко люботрудная пчела медвенные соты, или яко губа привлече сладчайшия воды».

Община, конечно, лишь радовалась духовному преуспеянию новиция. «Духовные мужи», усмотрев «преизобилие сущего в нем разума и в Священном Писании искусства», стали направлять его на путь миссионерства. Впрочем, и сам Феодосий, познав «древлее истиное благочестие» и утвердившись в нем, уже по всему своему характеру не мог остаться равнодушным зрителем погибели других, не знавших этого «благочестия». И вот он «восприят ревностное тщание об обращении и спасении человеков»¹⁹. Насколько упорным гонителем раскола был он раньше, настолько ревностным и неутомимым проповедником его стал теперь. Не простым комплиментом звучат и мало преувеличения в словах «Жития» о том, что Феодосий «таковое возымев учения усердное рачительство, яко зело мало даде сна своима очима и векома дремания, но днем и нощию, яко кипящий живой воды источник, или быстроструйная многоводная река, выну Святыми Писании поучаше»²⁰. Его видели у себя с проповедью многие «грады, веси и села» новгородско-псковские, и даже литовско-польское зарубежье. Убежденное, горячее слово, «в наставлении благоприятное, во увещании слогом изрядное, в толковании речений ясное, в поучение всем разумное и в деле неизменное»²¹, не могло не оказывать везде своего действия на слушателей.

Все данные, таким образом, показывали, что Феодосий будет играть в расколе незаурядную роль. Кстати, в это время других чем-либо особенно выдававшихся беспоповщинских учителей в Новгородском крае не было, так что Феодосию не могла угрожать и конкуренция. И действительно, чрез два уже приблизительно года после своего «крещения» Феодосий, мы видим, исполняет важную миссию за шведский рубеж. Там в беспоповщинской общине произошел раскол. Один из учителей – Иван Коломенский, который «исперва со отцем священником Варлаамом и со Иоанном Дементиевичем страдальцем в согласии бе»²², начал склоняться к принятию беглых попов от никониан и действуемых от этих попов таин. Противники Ивана, другие отцы зарубежные, отписали об этом новгородской общине. Из Новгорода решили отправить к Ивану на Черную, или Солдину, мызу, около Нарвы, посольство, во главе которого и был поставлен Феодосий Васильев. Он в беседах с Иваном раскрыл «пагубность» пути его и его единомышленников и крепко обличал их в том, что они «отреклися христианского крещения и имен на крещении; и пьют горелое вино хмельное и женитися, глаголют, людям несть греха, в питии и ядении пищей, и сообщении с неверными никонианы»²³. Обличая Ивана, Феодосий в то же время обо всем «отцев новгородцев учении и духовных творении» и «ответ учинил». Однако эта беседа, не смотря на искусство Феодосия и его усилия, заблуждающихся все-таки к обращению не привела. Коломенский остался упорен в своих «заблуждениях», и посольство возвратилось восвояси лишь с его и его товарищей «заручным письмом», в котором раздорники «Новгородцев укорили, и хульные глаголы износили: закон де ваш Новгородцев проклят, а в крещении де вашем беси действуют, и учение де ваше криво, и предание де отец ваших лживо»²⁴.

По возвращении посольства с Черной мызы в том же 1692 году состоялся у новгородцев собор, на котором было положено окончательное отлучение на Коломенского и его приверженцев²⁵. Составленная 1 июля на этом соборе «грамота»²⁶ гласила относительно раздорников следующее: «с таковыми, нам новгородским учителем, и православным христианам, отпадшими ни пити, ни ясти, ни на молитве стояти, и ни в чем сообщения не имети». Но наложить отлучение еще не значило совсем подавить самое лжеучение. Оно осталось, а, следовательно, могло проникнуть и в новгородские пределы. Это, конечно, «отцы собора» хорошо сознавали. Поэтому для руководства своим пасомым и в предохранение их от подобного рода заблуждений отцы собора прибавили к отлучительной грамоте и некоторые положительные правила. Так, лжеучитель «превращал» весьма важный жизненный вопрос о браке, говоря, что женитися несть греха». В противовес этому собор двумя постановлениями определил отношения «христиан» к староженам и новоженам. Первым предъявлено было требование жить чистым житием; за венчание была положена эпитемия, а за деторождение – сначала временное, а потом, при непослушании, и окончательное отлучение от церкви и поклоны. К новоженам собор отнесся строже: они отлучались от общения в молениях, ядении и питии, у них не позволено было совершать духовных треб – «разве токмо при самой смерти»²⁷.

В общем, грамота собора 1692 года ясно показывает, что новгородская община считала себя победительницей Коломенского и вполне сильной и компетентной в делах веры. Властный тон грамоты, рекомендующей притом себя написанною «по совету всея Восточные, Соборные и Апостольския Церкви», ясно свидетельствует об этом. И это возвышение «церковного» сознания новгородской общины было создано Феодосием. Несмотря на неудачу посольства к Коломенскому, новгородцы знали все-таки, что Феодосий за рубежем твердо стоял за веру, что он и его спутники «тьму Коломенского со товарищи, юродство их, и безумие их, и заблуждение их нарекоша»²⁸. Параллельно с этим, естественно, возвышался престиж и самого Феодосия. Для него это возвышение было хорошо тем, что открывало его деятельной натуре возможность более широко развернуться в деле созидания федосеевской общины.

Инцидент с Иваном Коломенским не прошел бесследно для вероучения и жизни и самих новгородцев. Уже собор 1692 года, ответив на заблуждения Коломенского двумя противопостановлениями, тем самым фактически вступил на путь внутренней деятельности. Но двумя сделанными постановлениями не исчерпывались все нужды. Раскрылись и многие другие недостатки. Оказалось, что вообще все учение новгородских «христиан» еще далеко не разработано и точно не формулировано во многих пунктах, отчего и отцы в своем духовном «творении» руководствуются лишь определенными преданиями и заветами «древних столпов» благочестия да собственным смыслом. А от этого и жизнь «христианская» оказывалась далеко не удовлетворительною и обнаруживала немало отступлений от веры. Раскольники жили, как бы позабыв, или не сознавая отчетливо знамений тяжелого своего времени. Многие перестали хранить целомудрие. Даже жизнь самих «отцов» не была в этом отношении идеальною: она не только не служила образцом для пасомых, но даже прямо была соблазном, так что «мнози таковых ради вин велие сомнение имели и к вере Христовой не приступали», и даже «от верных мнози сих ради вин отступали»²⁹. Яснее и яснее, таким образом, вырисовывалась необходимость раскрыть очи отцов и детей на эти недостатки веры и жизни. А сознавать эту необходимость больше всех должен был и мог Феодосий Васильев. Жизнь его была свободна от указанных недостатков³⁰. В уме же его, искушенном беседами с Иваном Коломенским и другими, учение веры преподносилось отчетливо и в системе. И собственный деятельный характер побуждал его стремиться к проведению своих планов и мыслей в самую жизнь. Но один человек всего этого сделать не мог. Лишь собором санкционированные вероучительные определения и от лица собора же изшедшедшие прещения нарушителям чистоты жизни могли получить общеобязательную силу и внутренне сплотить и укрепить «церковь».

В мае и начале июня 1694 года собор действительно состоялся, вероятно, в Новгороде, так как новгородские отцы в «приговоре» упоминаются на первом месте. На этом соборе отцы «по совету братского союза» утвердили все «учение, церковное чиноуставохранение» своей «церкви» и «предание», и все это обязались «с клятвою хранить вечно»³¹. Феодосий на соборе играл главную роль. Не будет ошибкою, если мы скажем, что он был здесь и председателем, и вершителем всех дел. Он же составлял и самый «приговор» собора, и первым подписал его. Другие «отцы» приложением своих рук к соборному определению лишь выражали свое согласие, или даже вернее – подчинение авторитетному голосу Феодосия. И нужно отдать Феодосию справедливую честь: приговор составлен полно и в выражениях точных и ясных. Содержание ero обнимает и определяет в генетической последовательности все главнейшие пункты беспоповщинского вероучения и жизни. Начинаясь точно формулированным основным пунктом – учением о воцарении духовного антихриста, – оно непосредственно далее заключает в себе постановления о необходимости перекрещивания и отвержения брака, а затем уже помещаются и различные частные правила жизни для пастырей и пасомых³².

Но и изданием соборного определения труд Феодосия по упорядочению жизни христианской еще не закончился. Время показало, что можно было скоро написать различные постановления, но не сразу урегулировать по ним жизнь. Такое напр., зло, как «недосмотрения ради и слабенько попущенное» житие духовных отцов «на уединении с зазорными лицы и с духовными дочерьми, с девицами и с молодыми женами»³³, пустило, оказывается, глубокие корни. И вот Феодосию пришлось сталкиваться со многими такими случаями, когда «духовнии люди» и после уже собора 1694 года по старому «житие зазорное имяху противно канонам» собора. Таких было не один и не два: «Житие» поименно перечисляет семерых, прибавляя – «и прочии»³⁴. Но Феодосий был тверд и последователен в проведении своих начинаний; его не смущало ни количество, ни сан виновных, он был чужд на лица зрения. «Сим учитель Феодосий, – говорит «Житие», – исперва на едино лето братолюбно начасте советоваше, моляше и наказоваше, дабы от такового сожития исправилися. И егда не исправляхуся, нача пред людьми им о сем от святых правил предлагати, чтобы таковое зазорное житие отложили. Они же не послушаху и сопротивляхуся. Тогда и нещадно святыми каноны пред многими породы обличаше и засвидетельствоваше им. Видя же онех не токмо не исправляющихся, но и которы творящих велия, по совету с прочими духовными, сотвори с ними разделение в молитвах и во всяком сообщении. Людие же, видевше учителя Феодосия непорочное житие и чистое в правоверии учение, – добавляет «Житие», – оставльше онех, присвоишася любовию к нему»³⁵. Высокое положение и авторитет Феодосия, как видим, окончательно упрочились. Он стал «градом верх горы стоящим»³⁶, слава его все росла, и молва «о его учении» потекла широко. И он действительно не оставлял дела проповеднического, которое теперь должно было сделаться еще более успешным. Он обходил «по всему Великоновоградскому уезду и Псковскому, и даже до Москвы, по волостям и деревням, прельщая простейшие народы, во лжеучение свое приводя». Были у него и помощники в этих путешествиях. Григорий Яковлев называет таковыми Василия Семенова, Игнатия Трофимова и Терентия Васильева, совращенных Феодосием же в раскол³⁷. Насколько успешна была проповедь Феодосия, это видно из того, что около 1697 года он, будучи в Старорусских краях, совратил в Черенчицком погосте даже попа Флора Харитонова³⁸. Число учеников Феодосия, таким образом, все росло и росло. Но на самого Феодосия около этого времени обратила внимание Новгородская епархиальная власть.

6-го июня 1697 года на кафедру Новгородскую вступил митрополит Иов, известный своею деятельностью и против раскола. Занявшись розыском раскольников, он не мог не обратить своего особого внимания на влиятельного пропагатора Феодосия, – тем более, что многие из пойманных раскольников называли при допросах именно его своим учителем. Во время своих поездок по епархии Иов тоже много слышал о нем; приезжал митрополит и в самый Крестецкий ям³⁹. Феодосия стали искать. Но на этот раз он успешно избежал поимки. «За ради тогда надлежащего гонения» он, «Божиим мановением, вся на пользу строящим», ..."поим матерь свою и сына, в Польскую державу отъеха, в лето 7207» (1699)⁴⁰. Не ради выгод и довольства, и не по трусости пред архиерейским разрядом бежал Феодосий. Зная его характер, мы можем поверить составителю «Жития», утверждающему, что Феодосий скрылся в Польшу «не мучения и смерти бояся»... – «Желателен убо зело бяше за древнее святоотеческое содержание усердно душу свою положити, но другим пользы и спасения желая и Господню заповедь исполняя: аще, рече, гонят вы во граде сем, бегайте в другий»⁴¹. Дорога из Новгородских пределов в Польшу была торная и немало до Феодосия прошло и проехало по ней «христиан» и в одиночку, и большими толпами⁴². Переход чрез самую границу тоже был легок и совершался без задержек. Бегство Феодосия было началом нового периода в жизни его последователей.

Но прежде чем перейти к изложению дальнейших событий федосеевской истории, мы должны сделать библиографический обзор посланий, раскрывающих историю сношений зарубежной федосеевской общины с поморскою в первые семь лет XVIII столетия. Эти послания, сохранившиеся в рукописях, служат единственным источником, при помощи которого является возможность восстановить более или менее точно историю федосеевщины в данные годы, – установить и количество, и распорядок событий. Содержание посланий заключает в себе довольно подробное описание многих фактов внешней истории федосеевщины, а кроме того и сами по себе послания тоже суть факты истории. Между тем, наукою весь этот очень важный и богатый материал еще не обследован. В исследовании профессора П. С. Смирнова «Внутренние вопросы в расколе XVII века» (Спб. 1898, стр. 109, 156, 159, 181, 204, 215) значение этих посланий для истории внутренней жизни раскола начала XVIII века, правда, уже отмечено, но автор не имел повода входить в подробные о них библиографические розыскания. Ясное дело, что такое розыскание – тщательное и подробное – положительно для нас необходимо. Усиливается эта необходимость и состоянием самих посланий – отсутствием в них общих хронологических дат их написания, а затем очень запутанной датировкой описываемых в них одних отдельных событий относительно других.

Первым по времени должно считать то поморское послание, которое содержится полностью в ркп. И. П. Б. Q. I, № 1083, на лл. 84–111, и озаглавливается так: «Послание Андрея Дионисиевича Феодосию Васильевичу за границу о браках». Начинается словами: «Богом блюдомой и благодатию Его сохраняемой Церкви; яже в державе Польской соблюдаемой»⁴³.

Все содержание этого обширного послания показывает, что оно лишь начинает собою сношения поморцев и учеников Феодосия. Коллективный автор его, прежде всего, фигурально рекомендуется по месту своего жительства: – «от иже в севернейших странах от близ окиянские пучины сожительствующих пустынножителей»... Об учениках Феодосия и их жизни поморцы до сих пор лишь только «слышали» от различных пришельцев. Пышное обращение послания, сравниваемое с краткими обращениями последующих посланий Андрея Денисова к Феодосию, тоже показывает, что авторы рассматриваемого послания письменно только лишь еще впервые знакомятся с адресатами. Речь в послании начинается издалека. Сначала сплетается пышный венок похвал житию и добродетелям учеников Феодосия. Но затем поморцы скоро же начинают и расплетать этот тонко сплетенный венок и понемногу низводить вниз только что возведенных чуть ли не на пьедестал святости. Сначала они указывают вообще на необходимость взаимных сношений – «совета» – при решении религиозных вопросов и приводят в пример Ефрема Сирина и Ап. Петра. А затем и прямо довольно резко приглашают, хотя и безлично: «ныне убо да престанут поимы творящии, и неполезному, но к зазору и тщеславию взирающии, и оклеветающии христианские сословия»... О себе же авторы говорят: «мы же от Божественных писаний учими есмы, и не срамляемся когда в чесом исправляеми от боголюбивых своих братий, да и всегда требуем. И не глаголем в церкви, яко во всем вразумихомся и испытахом закон Божий. Но еще молимся и, с пророком Давидом, в церковных и обычных молениих, вопием к державному нашему Владыце и Богу: вразуми мя и испытаю закон твой, и сохраню всем сердцем моим, и сие даже до самые смерти. И паки за неведение вопием: услыши мя в правде твоей (а не в моей) и не вниди в суд с рабы твоими». А далее подробно изображается это смиренное хранение поморцами православия. Вообще выражения послания, в общем, очень осторожны. Авторы лишь как бы зондируют настроение зарубежных христиан. Если и есть в послании обличения, то они везде прикрываются авторитетом Св. Писания. Настойчиво доказывая необходимость «совета», т. е., другими словами, представляя своих противников заблуждающимися, авторы все же делают неоднократные замечания в таком роде: «несть, бо несть нам довольным быти таковых научити», или «ниже от каких советовати смеем к таковым иже довольни суть и инех научити». Все это убеждает, что рассматриваемое послание написано очень рано, и, во всяком случае, раньше других известных посланий Андрея Денисова к Феодосию Васильеву, выражения которых уже смелее и резче.

В каком же году написано это послание? В ркп. И. И. Б. Q. I, ,№ 1083 и 489 хронологических дат нет. В «Книге отеческих завещаний» (л. 142 об.) на поле поставлена дата «в лето 7216 (а может быть 7218, так как последний знак славянской цифры переправлен, – почему можно читать и 7216 и 7218). При выдержке из текста этого послания в Казанской рукописи № 1750 стоит заметка-заглавие: «Послание в Польшу из Поморских стран в 7214 году от А. Д-ча» (л. 95 об.); – написание послания, т. о., относится к 1706 году. Наконец, П. Любопытный в «Хронологическом ядре» относит написание, кажется, именно этого послания к 1707 году⁴⁴.

Мы имеем, таким образом, четыре разногласящие между собою даты. Следовательно, по крайней мере, три неверны. Остается обратиться к внутренним признакам содержания послания. Мирный его тон и исповедание единства веры решительно показывают, что оно написано раньше 1706 года – года окончательного разделения федосеевцев и поморцев между собою. А в таком случае все четыре точные даты рукописей являются неправильными. Эти же даты опровергаются и тем, что в послании ничего еще не говорится о свидании личном, а вся речь ведется и советы даются лишь на основании слышанного; первое же свидание Феодосия с поморцами было на Выге в 1703 году («Сказ. о нач. раздора» стр. 95). У нас, таким образом, получается следующий вывод: это послание (оно адресовано уже в Польшу) написано в период времени с 1699 по 1703 г. Разберем теперь другие указания содержания послания. Из него видно, что ко времени его написания слава о жизни федосеевской общины протекла уже широко и далеко – даже до «нижегородских стран церкви благочестивых». Перечисляя затем целый цикл добродетелей, украшающих насельников зарубежной общины, оно тем самым свидетельствует о прочной и уже довольно детальной разработке устава этой общины. А на всю эту разработку нужны были не месяцы. Правда, послание еще не упоминает о том, что Феодосий крестит в поручах и о некоторых других его «отступлениях», напр. о титле, – в каковых он был «зазираем» поморцами на беседе 1703 года. Но это легко объясняется тем, что посещавшие Выг зарубежные выходцы всего еще сами не знали. Из сказанного мы получаем в отношении рассматриваемого послания теперь тот вывод, что его появление должно быть отнесено на вторую уже половину известного нам чехырехлетия. Но, идем далее, едва ли оно написано в самом 1703 г. – хотя бы и до беседы. В то время, как в нем упоминается в качестве «церковного верха» зарубежной общины Феодосий Васильев, – из числа поморцев никто не назван в таком чине, и послание пишется от лица целого поморского собора. Очевидно, что Андрей Денисов при отправлении послания еще не был настоятелем Выга. Мы видим, что в посланиях последующего времени, написанных уже в настоятельство Андрея, он и Феодосий сносятся лично друг с другом, как равные и полномочные представители своих общин. В рассматриваемом послании этого еще нет. А Андрей Денисов был призван на настоятельство 17 сентября 7211 года, т. е. 17 сентября 1702 г. («Кн. отеч. завещ.» Ркп. Влад. Дух. Сем. № 75, л. 26). Таким образом, последним у нас выводом о времени написания послания будет тот, что написано оно в 1702 году (не позднее половины сентября).

Писателем послания был Андрей Денисов. Об этом ясно говорят рукописи. А затем и литературное искусство и тактичность приемов, с какими оно составлено, тоже обличают в писателе хорошего дипломата по своим личным качествам и весьма книжного человека. Лучшим из таких людей и был на Выге Андрей Денисов.

Перипетии сношений Феодосия Васильева и Андрея Денисова за время с 1703 по 1707 год открываются из тех посланий, которыми они обменивались между собою в этот период. В рукописи И. П. Б. Q. I, № 358 сохранился текст трех таких посланий: 1) на лл. 9–16 находится послание Феодосия В. к Андрею Д., излагающее в 13 пунктах отступления поморцев от «православия» – это так называемое «Предложение о догматех и титле»; 2) написанное на лл. 16 об.–32 сборника послание Андрея Д. к Феодосию содержит в себе ответ на шесть первых пунктов предыдущего послания; и 3) с 32-го листа по 92-й идет другое Андреево же послание, содержащее новое опровержение послания Феодосия, но уже полностью всех 13-ти его пунктов. При этом при более пространном опровержении первых шести пунктов, приводятся ссылки на первое послание и выдержки из него, а 7–13 пункты обличаются очевидно лишь в первый раз⁴⁵.

Других каких-либо посланий от этого периода мы по рукописям не знаем.

Посланий Феодосия Васильева, таким образом, имеется лишь одно, а Андрея Денисова два. Второе Андреево содержит полный ответ на имеющееся Феодосиево. Отсюда смысл первого ответного послания, в 6 пунктах лишь, остается как будто неясным. Во всяком случае, странно: почему Андрей Денисов дважды отвечает на одно и то же послание Феодосия. Эта странность разъясняется следующим образом. Из надписания первого послания Андрея Денисова видно, что оно вызвано каким-то написанным лишь «в шести статиях» «примирением» (т. е. примирительным посланием) Феодосия, которое Андрей «прочетше» и советует «имети любовное о Христе совокупление». Затем и во втором своем послании он делает такую заметку: «елма убо солга надежда наша в место еже бы им познати себе и исправитися, приложиша к прежним шести статиям ответу не написав за ся, возражати древния отеческия обычаи». Из этих двух замечаний с очевидностью открывается, что «Предложение о догматех и титле» в 13 пунктах было уже вторым по счету посланием Феодосия Васильева и что раньше его было отправлено им к Андрею Денисову какое-то послание в 6-ти пунктах. Иначе первое Андреево послание оказывалось бы висящим на воздухе, теперь же оно получает свой смысл, как ответ на соответствующее Феодосиево. Таким образом, из трех посланий, имеющихся в ркп. № 358, мы получаем четыре в такой взаимной их последовательности: первое послание Феодосия Васильева в 6 статьях, затем первое Андрея Денисова – ответное; далее следует «Предложение о догматех и титле» в 13 статьях, и наконец, второе Андреево послание – в 13 же статьях.

Теперь нам нужно восстановить, хотя бы приблизительно, если можно, содержание этого первого, в 6 пунктах, послания Феодосия. Очевидно, что порядок противозазрений в послании Андрея Денисова определялся соответственно порядку зазрений послания Феодосия. А в выше процитированных словах второго послания Андрея Д. («елма убо солга надежда наша»...) содержится ясный намек и на содержание этого первого послания Феодосия. Если Феодосий и его согласники во втором своем послании лишь «приложиша» к прежним шести новые семь зазрений, то очевидно, что первое Феодосиево послание вошло во второе всем своим содержанием без перемен. Мы не решаемся, конечно, утверждать того, что и буквально все выражения были с корректурною точностью сохранены во втором послании, но важно то, что новых мыслей в текст первого послания при вторичной переписке его прибавлено не было. Таким образом, текст первого послания Феодосия Васильева определяется с большим приближением к действительности: это текст первых шести статей «Предложения о догматех и титле». Не в этой ли буквальной точности первого послания с текстом первой части второго и кроется причина отсутствия первого послания в рукописных сборниках? Ведь не было особенной нужды сохранять и переписывать его, раз оно целиком было повторено в последующем...

Нам теперь известны и объем, и хронологическая последовательность всех четырех посланий. Дальнейший вопрос библиографического очерка есть возможно точное определение времени написания каждого из них. Этот вопрос важен потому, что только лишь более или менее точное разрешение его даст возможность ориентироваться в событиях федосеевской истории описываемых лет. Дат хронологических в рукописях при посланиях нет. Остается обратиться к данным в самом тексте.

Относительно двух первых посланий следует, прежде всего, заметить, что вопрос о времени их происхождения можно рассматривать, как один вопрос, так как они разделены между собою весьма малым промежутком. Это свидетельствует Андрей Денисов, когда в надписании своего послания говорит, что его этот письменный ответ предлагается тотчас по прочтении («еже мы прочетше, советуем»...) послания Феодосия. Поэтому данные о времени происхождения одного будут действительными и для другого послания.

Оба послания написаны, конечно, раньше окончательного разделения федосеевцев и поморцев (1706 г.), так как и в том, и в другом укоряющие стороны признают друг друга членами еще одной Христовой церкви. Но явились они уже после 1703 года. Оба они говорят о какой-то и неизвестно где происходившей между поморцами и федосеевцами «беседе», причем главными руководителями ее были Андрей Денисов и Феодосий Васильев. А какая «беседа», до 1706 года известна лишь одна – бывшая в Поморье на Выге в 1703 году. И что именно она, а не какая-либо другая беседа, разумеется в указаниях посланий, это косвенно подтверждает А. Денисов во втором своем послании, написанном уже после роковой беседы 1706 года, где он говорит, что таких официальных бесед между поморцами й федосеевцами было лишь две. Но кроме указания на «беседу» 1703 года, Андрей Денисов в 1-м послании упоминает еще о своем свидании с Феодосием в Старой Руссе, на котором между ними было достигнуто примирение по вопросу об иночестве и о совершении всенощного бдения. Это свидание относится Андреем при написании послания к «прошлой године» (л. 21), но признается состоявшимся тоже уже после «беседы» 1703 года («на беседе будучи, предлагали вы нам совет» о снятии иноческого образа)... «А ныне в письме пишете»... «А егда мы в Руссе в прошлой године с тобою, Феодосием, виделися»⁴⁶... Та же последовательность рассматриваемых событий, т. е. сначала «беседа» 1703 г., затем свидание в Руссе, потом обмен посланиями – уясняется и из послания Феодосия. Из него мы видим, что вопрос об иночестве в прениях Феодосия Васильева и Андрея Денисова имел ко времени обмена первыми посланиями более долгую историю, чем вопрос о всенощном бдении. Первый был предметом разногласий уже на «беседе» 1703 года, а второй тогда еще не существовал. И Андрей Денисов во втором послании говорит, что речи о всенощном бдении на «беседе» не было (л. 69 об.).

Имеющееся, таким образом, указание посланий на факт свидания вождей беспоповщины в Старой Руссе уже после «беседы» 1703 года очень для нас важно, так как если удастся определить время этого свидания, то тогда можно будет определить точно и время появления самых посланий. А время свидания в Руссе может быть определено приблизительно лишь по выяснении времени написания следующего послания Феодосеева, или «Предложения о догматех и титле»⁴⁷, – к чему мы и приступаем.

Из приведенной выше заметки второго послания Андрея Денисова – «елма убо солга надежда наша»... ясно виден и самый способ составления «Предложения», и то, что оно написано тоже еще раньше окончательного разделения федосеевцев и поморцев, т. е. раньше 1706 года. В противном случае Феодосий едва ли бы поместил в нем шесть статей своего первого послания с их ясно выраженною надеждою на возможность примирения. Затем – ясно конечно, что это послание написано после двух первых. Прибавленные в нем 7–13 пункты определенно доказывают это своим тоном – более обличительным, сухим и докторальным сравнительно с шестью первыми пунктами. Напр., седьмой пункт начинается такими словами: «да у вас же всегда во исходных поклонех... лишний поклон осмый не по уставу святых отец»...; а 12-й пункт даже прямо грозно обличает: «страшнее же сего, почто вы не веруете печатным святых царственным книгам»... Призывов к примирению и воззваний к любви здесь мы уже не видим. Так и кажется, что это уже последняя попытка вразумить заблуждающихся, прежде нежели отвергнуться, их как язычников и мытарей⁴⁸.

Определить точнее время появления «Предложения» дает нам возможность второе послание Андрея Денисова. Как увидим несколько ниже, это второе послание Андрея написано уже после окончательного разделения. Отсюда странным кажется: почему Андрей Денисов сначала допустил совершиться этому разделению, а потом, когда уже стало поправить дело уже почти невозможно, пишет... Эта странность объясняется тем, что в 1705 году Андрей уехал из Выгорецкого монастыря на Низ. В июне 1705 г. его дома уже не было⁴⁹. Не было затем его здесь и в 1706 году – во время самого разделения⁵⁰. Вот в чем – в отъезде с Выга Андрея Денисова – причина того, что Феодосий не получил своевременного ответа на свое «Предложение о догматех и титле» и счел, поэтому, молчание за нежелание Андрея продолжать дальнейшие сношения. Теперь для нас время написания «Предложения» определяется довольно точно. Оно было написано никак не раньше июня, или, может быть, мая, 1705 года и пришло на Выг, когда там уже Андрея Денисова не было. А затем уже, не дождавшись ответа, Феодосий поехал туда и лично в 1706 году.

Перейдем теперь опять к определению времени написания двух первых посланий. Порядок событий между 1703 годом и первою половиною 1705-го устанавливается из всего сказанного такой. В 1703 году была первая соборная беседа на Выге; чрез неизвестный после нее промежуток произошло свидание Андрея и Феодосия в Старой Руссе; после этого, приблизительно чрез год, произошел обмен их первыми посланиями, и, наконец, около половины 1705 года было послано Феодосием его «Предложение о догматех и титле». Этот порядок дает нам единственную возможность отнести происхождение двух первых посланий к концу 1704 года, или, может быть, ответное Денисова к самому началу 1705-го. А время свидания в Руссе, бывшего за год до обмена посланиями, падает на конец 1703-го, или на самое начало 1704 года.

Наконец, перейдем ко второму посланию Андрея Денисова. Написано оно уже после окончательного разделения 1706 года. «Расколотворение» здесь уже признается фактом. Андрей Денисов свидетельствует, что федосеевцы уже «яко словесы тако и писмены» дерзают поморцев «ни в чем нарушающих отеческого древнего благочестия устава за еретики огласити». Точно так же ни на что другое, как на уже бывшую раньше бурную беседу 1706 года, указывают следующие слова послания: «а наипаче с такою смелостию еже во время общего собрания таково дерзостно изнесли законоизглашение самый их настоятельствуяй: аще кто отныне кресты честные вообразив, подпишет к ним надписание Ц. С. I. X. ни-ка, а Пилатом писанные титлы не напишет, и то ересь, и не буди у нас с ними ни части ни жребия, ни в сий век ни в будущий» (л. 50 и об.)⁵¹.

Но это послание написано не позже 1708 года, так как оно адресуется еще за рубеж, откуда Феодосий перебрался в Великолуцкий уезд в этом 1708 году. Таким образом, временем написания этого послания следует признать или конец 1706-го, или 1707-й год.

Автором послания был, конечно, Андрей Денисов⁵².

II

Устроение Феодосием в Польше обителей. – Первое путешествие Феодосия на Выг. – Свидание Феодосия с Андреем Денисовым в старорусских пределах. – Обмен Феодосия и Андрея посланиями. – Столкновение в Новгороде учеников Феодосия с поморцами. – Вторичная поездка Феодосия на Выг. – Свидание Феодосия с Андреем Денисовым в Новгороде.

В Польше Феодосий и его согласники поселились в Невельском уезде, в Крапивинской волости, на лесных угодьях, принадлежавших пану Куницкому⁵³, близь деревни Русановой, и стали платить своему хозяину ежегодный оброк⁵⁴. Неизвестно, конечно, сколько народа перебралось за рубеж в компании с самим Феодосием, но «вслед ему» должен был, несомненно, вскоре же устремиться туда целый поток желавших «древле-церковное святое православие немятежно соблюдати и под руководством его пребывати»⁵⁵. И действительно, вскоре же мы здесь видим большое число насельников и «из великой России разных стран»⁵⁶, – людей различных званий и состояний, простых и «учительных». Главный контингент составляли, конечно, выходцы из пределов новгородско-старорусских, кроме них, были беглецы и из псковских краев⁵⁷, встречались и далекие северяне⁵⁸ и много «христиан» от других «градов, весей и сел»⁵⁹. Большинство были простецы крестьяне, но далеко не все. Приходили к отцу Феодосию и люди купеческого звания⁶⁰, и духовные⁶¹, и даже «мнози от благородных боляр оставляху домы, высокие чести, поместия, крестьян своих, и прочие стяжания вся во уметы вменяюще, наставника же и учителя его имети себе желающе, прихождаху во общее житие к нему»⁶². Одним из главных помощников Феодосия в деле устроения жизни зарубежной общины был именно дворянин – псковский выходец – Захар Илларионов Бедринский⁶³, а в «Житии» Феодосиевом перечислено целых 14 дворянских фамилий, имевших своих представителей в числе насельников зарубежной общины.

Все приходившие в общежительство к Феодосию, «свою во всем волю отлагающе, любезно повиновахуся ему»⁶⁴. Трудно пришлось в первое время пришельцам на новом месте. У них не было, прежде всего, жилищ и приходилось начинать устройство жизни с рубки и расчистки леса. «Мужественный» Феодосий и сам не впал в уныние, и других ободрял. Он быстро составил план жизни и решил устроить две отдельные обители – мужскую и женскую, – дабы его ученикам было удобнее осуществлять основной принцип жизни – безбрачие и строгую чистоту телесную. Закипела работа. Наставник сам трудился больше всех: «лес секий», он «келии здаше, суки сечаше и пряташе, и прочие дела своими руками творяше. Мужествен убо бе в трудех, прежде всех на дело исходя, собою всем образ показуя»⁶⁵. Общими усилиями дело подвигалось успешно, так что скоро обе обители начали уже широко отворять свои двери для ищущих спасения. «Собрася убо к нему во общее житие мужеска полу до шести сот», а «девиц и жен до семи сот» – говорит «Житие». И хорошо были оборудованы обители. Даже «больницы» были «устроены ко упокоению», и нечто вроде особых богоделен для престарелех и немощных⁶⁶.

Соградив стены и покров обителей, Феодосий начал устраивать в них также и «веру», и «житие». В основу жизни было положено строгое целомудрие. Его Феодосий требовал от всех насельников неукоснительно, не стесняясь налагать и жестокие телесные наказания на провинившихся. Женская обитель была совершенно изолирована от мужской, мужчины не только не могли беседовать с женщинами, но даже и «от видения самого» были «опасно соблюдаемы»⁶⁷.

Устав в обителях был положен «Василия Великого», общежительный. «Хлеб и другие потребы общи бяху. Трапеза едина всем бяше». Исключение в этом отношении делалось только для больных и дряхлых, которым пища разносилась в их помещения. «Одежды и обущи и прочие вещи всем из казны общие подавахуся». У себя в келлии никто не имел права иметь ничего. «Нищета» вменялась в общую обязанность. Между другими подвигами видное место занимала молитва, и ей посвящалось много времени. В обеих обителях ежедневно отправлялся полный круг богослужений, кроме литургии: вечерня, повечерня, полунощница, утреня, часы. Все службы совершались строго по уставу. «Начало» службе полагал сам Феодосий, а в его отсутствие «в службе начинаше» Стефан Валонский⁶⁸. Пение было «сладкогласное». В нужных случаях служились и молебны, и «понахиды», и совершались прочие требы церковные. Словом, по выражению составителя «Жития», все богослужение было «чинно и красно вельми».

Но молитва вообще и неопустительное присутствие за богослужением не были, конечно, единственными подвигами братии обителей. «Праздность – училище злых» строго запрещалась. Сам отец Феодосий ее «премного ошаявашеся⁶⁹ и всегда в делех пребываше. Иногда убо трудяся с братиею, иногда же книги чтяше или писаше». Пост положен был всегдашний. Словом, вся жизнь и каждая минута должна была проводиться в различных подвигах добродетели. «Вера, любовь, надежда, правда, мужество, мудрость, целомудрие, молитва, воздержание, кротость, смиренномудрие, безгневие, непамятозлобие, долготерпение, милосердие, странноприятие, пост, бдение, нищета, малословие, и прочая вся ко спасению ведущая» – вот какой огромный цикл добродетелей представлен был для упражнения в них ученикам Феодосия, по разглагольству о сем его сына Евстрата. А сам Феодосий, добавляет Евстрат, был «всем вся по Апостолу, да вся Христу приобрящет»⁷⁰.

Устройство жизни в зарубежных общинах, как видим, в общем, было сходно с жизнью поморской Выговской пустыни, в это время тоже формировавшейся и укреплявшейся. Но сходство это не было результатом какого-либо влияния Выга. Весь зарубежный режим был самостоятельным приложением к жизни идеи о воцарении антихриста, и отсюда сходство его с режимом поморским объяснялось лишь общностью этой основной идеи. Частности же были произведением Феодосия. Он здесь явился для своей общины единственным законодавцем, ибо его авторитет достиг высшей степени, его слово и действие было законом и образцом для всех. И если он еще в новгородских краях, когда был к Выгу гораздо ближе, действовал самостоятельно, то теперь эта самостоятельность стала полной. А работы ему здесь было много, так как завершение вероучения продолжалось и теперь. Новые условия жизни за рубежом тоже иногда выдвигали новые вопросы, или заставляли перерешать некоторые старые. Вследствие всего этого, а равно и вследствие отсутствия общения с Поморьем, различия в учении зарубежных христиан от выгорецких могли возникнуть довольно легко, – и действительно скоро возникли. Пунктами, в которых, прежде всего, возникли эти разности, были: во-первых, учение о приеме в церковь староженов, и во-вторых, учение о надписании на кресте Христове. Старожены за рубежом принимались без развода, а надписанием на кресте Христове – единственно правильным – признавалась Пилатова титла I. Н. Ц. I.; кроме того, в Феодосиевых обителях существовало строгое запрещение покупать на торгах брашна «от неверных», – какового запрещения на Выге не было. Расходившаяся далеко во все стороны молва о благочестивой жизни в Феодосиевых обителях разносила и слухи o его «вере». Дошла эта молва и до «возблиставшей тогда»⁷¹ Выговской пустыни. Все отличия учения Феодосиева были здесь сочтены, конечно, новшествами и обеспокоили выговцев. Начались сношения и полемика.

Как и следовало ожидать, первою особенностью, возбудившею возражение со стороны поморцев, было оправдание Феодосием «староженов». Получивши от «пришедших» из различных мест сведения о жизни и вере зарубежных христиан, выговцы усмотрели в указанном учении Феодосия «подкопыванье церковной правды»⁷², собрали «собор» и на нем решили поставить на вид феодосианам их заблуждения особым посланием. Приблизительно около половины 1702 года послание и было отправлено. «Краткая история о соблазнах феодосиева согласия» говорит, что Феодосий и его братия, «принявше» это послание, «не уцеломудрившеся оттого, но, напротив сего послания, свое послание к ним, отцем, написавше, в коем браки оные явственнейше паки оправдаша изветом апостола Павла и толкования на оно святого Златоуста, еже верного лица с неверным попущения и прочее»⁷³. Завязавшияся сношения прекратиться, таким образом, уже не могли.

Несогласие побудило Феодосия посетить Выг и самолично. «Сказание о начале раздора» сообщает по этому случаю, что «в первых летех (1703 г.), еще до Лексинского основания», он, «понужден быв» своими сожителями, «ово же и сам возжела, посети тогда» Выгорецкую обитель «с некими себе последователями»⁷⁴. К предполагавшейся на Выге беседе Феодосий готовился и взял с собою туда и книги⁷⁵. Приехал он и начались разглагольствия о вере и о несогласиях.

В каком порядке поднимались вопросы на этой беседе – мы не знаем. Можно лишь на основании посланий последующего времени приблизительно определить общее ее содержание. Впрочем, вполне естественно будет то предположение, что речь началась с вопроса, о котором была «пря» уже и раньше, т. е. с вопроса о действительности браков, заключенных еще в никонианстве до перекрещивания. Та и другая сторона «прилежно смотрели во Апостольском и отеческом предании», отыскивая каждая основания в пользу своего мнения: Феодосий – что «то их (перекрещивающихся) первое брачное совокупление законный брак нарицается и без второго венчания в церкви имеется», а Андрей Денисов – что таковых должно разводить. Андрей впоследствии писал Феодосию, что его собеседник «не обрел» на этой беседе «ясного писания» о том, «что без второго венчания крещшимся вышереченным в церкви законный брак имеется»⁷⁶. Но, так как Феодосий не сдавался, то тактика Андрея Денисова свела вопрос несколько в сторону. Не желая церковного раздора и воспользовавшись тем, что Феодосий при утверждении законности брака староженов говорил, что он, однако, таковым «по крещении крепце запрещает, чтобы чадородием вместе не жили и одрами б муж с женою особлялися», Андрей Денисов на этот пункт речь и свел, и успокоил Феодосия своим полным с ним принципиальным согласием. На этом вопрос и был покончен.

Неожиданным, вероятно, явилось для поморцев то, что Феодосий выдвинул на беседе еще новое против них обличение, назвав ересью надписание на кресте Христове «Ц. С. Ис. Хс. ни-ка» и утверждая, как единственно православное, – Пилатово «I. Н. Ц. I.». Но Андрей Денисов и тут достиг примирения. Не отступаясь от своей практики, но и не имея пока достаточного количества ни письменных, ни иконографических данных для ее крепкого обоснования, он согласился временно поклоняться крестам и с титлою «I. Н. Ц. I.» до отыскания яснейших и определенных свидетельств за то или другое надписание. Феодосий опять был удовлетворен⁷⁷.

Когда зашла речь на беседе о ядении с неверными, то опять поднялось «любопрение». Отстаивая свою строгую зарубежную практику в этом вопросе, Феодосий требовал принятия ее и поморцами. В доказательство справедливости этой практики он тут же «прочитал» «неведомо из какого Эпитимейника» такое правило: «аще кто вкусит что снедно жидовско или болгарско, или срацинско, а не ведая, – поста 8 дней, а поклонов как ему отец укажет, аще ли ведая, то 2 лета»⁷⁸. Андрей Денисов на беседе ограничился лишь тем, что справедливо заподозрил авторитетность этого Эпитимейника и раскрыл внутреннюю нелепость некоторых содержащихся в нем правил, а затем, искусно оставив в стороне излишне ригористические требования Феодосия, усыпил его ревность публичным исповеданием полного согласия с ним в том общем, относительно чего не могло быть никогда у беспоповцев всех толков разногласия, именно, что по апостольскому и отеческому преданию не подобает христианам с ними (с неверными) вкупе ясти и пити из их сосудов»⁷⁹.

Неизвестно, как именно было достигнуто на беседе примирение по вопросу об иночестве. Феодосий зазирал поморское положение, по которому на Выге принятые в веру «постриженные от еретик старцы,.. по проклятии своих ересей... паки по-прежнему в том же старческом образе пребывают без христианских священников пострижения», и предлагал принимать их как бельцов – с отложением иноческого образа⁸⁰. Но не это ли зазрение вызвало со стороны поморцев обличение Феодосия в том, что он при крещении и совершении духовных треб надевал священнические поручи? Такая практика Феодосия, при отрицании всякого возвышения кого бы то ни было над простым белечеством, была большею непоследовательностью, чем сохранение у поморцев института иночества. Уж если простой инок не имеет права надевать священнические поручи, то тем более это является восхищением недарованного для мирянина. Во всяком случае, после высказанного Феодосием отрицательного взгляда на иночество это поморское обличение попало метко: Феодосий не мог защитить себя. Ему оставалось одно, что он и сделал: «исправити обещася»⁸¹.

Вот все, что мы можем сказать о содержании беседы 1703 года.

Мудрая, по-видимому, тактика Андрея Денисова во время беседы 1703 года, однако, не была дальновидной и существенных результатов не могла достигнуть. «Примирение» по существу своему было лишь фиктивным, так как на практике каждая сторона осталась при своих прежних мнениях. Так же, как и Андрей Денисов, Феодосии Васильев мог с одинаковым правом считать себя победителем на беседе. Возвратившись восвояси, он предложил результаты беседы на соборное рассмотрение своих единомышленников и представил, конечно, себя победителем, упомянув лишь о единственной уступке в вопросе о поручах⁸². Собратия Феодосия так и поняла «уступки» А. Денисова, как присоединение его к федосеевской практике. Однако «Сказание о начале раздора»... сообщает, что когда Феодосий, «собрав свою братию, предложи зазрение Выгорецких пустынножителей о сем не полезном обычае, еже в поручнях крестити и прочие оных пустынножителей доводы, – слышащии же мнозии, нетерпеливи быша и начаша смущатися от него крещении и о прочих, чего ради мнози, отлучившеся его общества, отыдоша в ины страны»⁸³. Дальнейших подробностей и фактов в известии «Сказания» нет⁸⁴. По этому свидетельству оказывается, что в обители Феодосия произошли великие раздоры, и даже окончательное отделение от его партии не довольных его уступкой. Несомненно, в «Сказании» краски сгущены. Мы должны помнить, что автор его поморец⁸⁵, и в его сочинении ясно везде проглядывает тенденция выставить выговцев строго православными и везде правыми, а федосеевцев представить «раздорниками» и «заблуждающимися». Но самый факт недовольства психологически естественен. Несомненно, были среди федосеевцев такие, которые не хотели ни иоты уступить поморцам. Поэтому они и были недовольны уступкой Феодосия в вопросе о поручах, так как правый по существу должен быть правым и во всех частностях и ни в чем не может уступать. Может быть, для них и самый факт примирения был уж компромиссом, или, может быть, они поняли действительную суть «уступок» Андрея Денисова. – Словом, нет невозможности в том, что фанатичные ревнители и совсем отделились от Феодосия и ушли из общества. Но как бы то ни было, а все-таки общее мнение Феодосиевой общины о своем православии возвысилось и укрепилось после беседы еще больше, и, в конце концов, результат от нее получился такой, какого Андрей Денисов совсем, конечно, не ожидал и не желал.

В конце того же 1703 года, или в начале 1704-го, случилось Феодосию быть среди своих собратий в Старорусских пределах. Тут же в это время был и Андрей Денисов. Опять свиделись учители. Опять начались речи о едином на потребу. Под влиянием ли Андрея Денисова, или, может быть, у самого Феодосия еще не выработалось окончательного убеждения в необходимости отвержения института иночества, или это было исключение, – только он здесь по просьбе некоего Гаврила Евтихиева «обещался его отца в братство прияти и, отложа от еретик постриженный образ, самому ему на себе положив иноческий образ, жити по Бозе иночески»⁸⁶. Андрей Денисов, вероятно, указал ему на этот факт, и они опять примирились. Между прочим, они здесь занялись и выработкой единства богослужебной практики. У Феодосия в обителях всенощное бдение не совершалось. Теперь оба учителя «утвердили согласие, еже быти всенощному бдению» и тут же «в деревни негде» совместно отпели и самую эту службу⁸⁷.

Но влияние и этого примирения не могло действительно уничтожить разности в вере и богослужении поморцев и федосеевцев. Если дипломат Андрей мог успешно улаживать разногласия в личных беседах с самим Феодосием, то для успешного влияния и на остальную братию Феодосиевой обители он должен был бы и ей поднести свои витийства усты ко устом. Переданные ей даже Феодосием, эти речи и доказательства теряли свою силу. Соглашение оставалось номинальным, и практика за рубежом продолжала существовать прежняя. Не могли не знать зарубежные, что и Поморье по-старому продолжает практиковать свои заблуждения, обличенные на беседе Феодосием и отвергнутые самими ими. И Феодосий видел, что его искренние надежды на «примирение» не осуществляются. И вот, в конце 1704 года он пишет послание в Поморье к Андрею Денисову, указывая в самом обращении на тот факт, что «пря и смущение о церковных догматах» между поморцами и федосеевцами, не смотря на примирение, все еще существует «и ныне»⁸⁸. В этом послании он повторяет свои все зазрения, которые высказывал раньше на беседе в 1703 году и в Старой Руссе. В первом пункте он зазирает о титле, во втором о браках, в третьем о ядении с неверными, в 4 и 5-м предлагает хождение бельцами для еретических постриженников, отвергает «в православной вере» вообще институт иночества и совершение духовных дел иноками; наконец, в шестом пункте укоряет поморцев за совершение у них в общине всенощного бдения: «совершаются у вас всенощные бдения, – пишет Феодосий Васильев, – чрез устав святых отец: понеже без священников и без пяти всенощных хлебов и без пшеницы и вина и масла, яже имети устав повелевает. Простым же иноком и со христианы иноков устав в старчествах и ин указ изложен еже како пети всенощные бдения, и то да поются, якоже в старчествах пишет»⁸⁹. Что побудительною причиною к отправлению послания было неисполнение поморцами на деле тех обещаний и уступок, которые они сделали на словах в беседах, это ясно видно из первого же пункта послания – о титле. Феодосий здесь прямо напоминает Андрею, что на беседе 1703 года он – Андрей – дал ему обещание «впредь о той титле... такова мудрования и сомнения... не имети и инем не вносити и поклонение кресту Христову с таковою титлою творити, а которые люди тое титлу потерти и дерзнули», то это происходило не по его де Андрееву «приказу»⁹⁰. А теперь оказывалось, что ни в часовне у себя креста с титлою до сих пор поморцы не поставили, ни стирать с крестов своим христианам эту титлу не запретили. Поэтому Феодосий и просит: «ищем, да покажете нам сие на деле ради церковного примирения»⁹¹. К этому же он призывает и в следующих четырех пунктах. А в вопросе о всенощном бдении уже даже более настойчиво «хощет», чтобы поморцы смирились и приняли федосеевскую практику, отложив свое неправое мудрование. Вот какого «примирения» желал Феодосий в своем послании.

Содержание этого послания ясно показывает, что в результате прежних попыток к примирению осталось меньше, чем через год после них, уже одно печальное воспоминание. Феодосий своих мнений держится твердо, – уже самый факт отправки послания характеризует это. Действительно, примирение, чем дальше, тем более становилось трудным, так как ясно поставленные пункты требовали существенных и чувствительных для самолюбия поморцев уступок. А таких уступок Андрей Денисов, разумеется, сделать не мог. Поэтому, «прочетше» Феодосиево приглашение к уступкам, он пишет ему ответное послание тоже в шести соответствующих пунктах, в котором «советует», наоборот, самому Феодосию «примирительное» к ним – поморцам, и прочим христианам имети любовное о Христе совокупление»⁹². Андрей ставит, конечно, дело так, что не поморцы, а Феодосий творит раздор, во всех пунктах нарушая достигнутое на беседе и в Руссе соглашение. Предложение Феодосия принять титлу I. Н. Ц. I., говорит Андрей, свидетельствует лишь о высокомудрии Феодосия⁹³. Затем, в вопросе о староженах указывает Феодосию, что он и на беседе не мог ясно доказать «по Писанию» своего положения, «что без второго венчания крещимся... в церкви законный брак имеется»⁹⁴. Кстати, теперь Андрей обличает Феодосия и в том, что, не поставляя в грех староженам чадородия, он еще и молитвы родильницам дает, от чего слабость велика в христианы входит и смущение»⁹⁵. В вопросе о брашнах Андрей Денисов тоже укоряет неразумную строгость Феодосия, основанную на сомнительного происхождения Эпитимейнике и противную 133 правилу печатного Номоканона, – основывающееся на 7 правиле Анкирского собора, это 133 правило запрещает вкушать лишь брашна «жремая за душу» на еретических или варварских празднествах и полагает за это два лета эпитимии. «А у вас, – обличает Андрей, – и простые их брашна подобны жремым поставлены суть. Молим вас отложити то вышемерное мудрование, да не досада будет и Апостольскому еже на торжищах купити повелению, разньствовати же от идоложертвенных повелевшу»; и затем еще метко прибавляетъ: «... и у самех вас и у прочих христиан по нужде брашна, у неверных покупая ядутся».

Касаясь затем отвержения Феодосием действительности пострижения без священнических молитв с одним лишь «обещанием Богу», Андрей указывает ему на известный уже ему случай в Руссе с отцом Гаврила Евтихиева, «А ныне, – обличает он Феодосия, – аки забыв то свое слово, у нас тем образом во христианех облекшуся ему обещаяся Богу во иноческий образ, повелеваете бельцами ходить, яко бы тем образом еретическое пострижение приемлется, кое от вас отлагается». «Правильной книгой» Матфея Властаря, «от состава 40, от главы 15-й, доказывает затем Денисов законность своей поморской практики и невозможность отложения иноческого образа и для положивших его на себе «кроме молитв». Далее он переходит к «повелению» («ныне же повелеваете») Феодосия «иноков от духовных дел отставити» и «присуждению бельцам при их службу молитвенную начинати» и прямо называет это «новоустановлением», так как «обрести на сие в Писании запрещение» невозможно. А поэтому он и советует прямо «отложити» такое «мудрование» и возвратиться к раньше установленному примирению. О себе же, бельце, и других своих бельцах он говоритъ: «дерзати пред иноки и понуждати облеченных в православии и хотящих иночествовати и иночеству поругатися и снимати боимся и трепещем сея дерзости творити, чтоб не подпасти под святых Отец клятвы, яже Святая Церковь проклинает всех иконоборцев, – косвенно, таким образом, Андрей Денисов этими словами обрекает на таковую анафему и своих противников.

И запрещение Феодосия совершать всенощное бдение без священников и пяти хлебов Андрей Денисов называет голословным и не обоснованным на Священном Писании, а в защиту своей практики приводит практику Соловецкого монастыря, где, как свидетельствует имеющийся у него, Андрея, Типик, совершалось всенощное бдение в храме великомученика Димитрия на праздник его и без пяти хлебов. Да и Устава 7-я глава предписывает совершать в год целых 68 всенощных бдений, «еже не подобает никакоже оставляти». При этом Андрей Денисов язвительно замечает Феодосию, что у самого его в обители зарубежной все службы совершаются, хотя и без священников, однако, все же по уставу, а некоторые – напр., погребение – даже с молитвами иерейскими и разрешительными, – лишь «точию едино всенощное славословие тебе ныне, замечает Андрей, не полюбилося, кое кроме иерейского действа, у нас точию вкупе вечерня со утренею поется вместе»⁹⁶.

Не довольствуясь этими шестью ответами, которые носят заметный обличительный оттенок, Андрей Денисов в конце своего послания и прямо обличает Феодосия и его согласников в различных отступлениях. Самого Феодосия, простеца, он обличает в восхищении им себе недарованной власти архиерейской. «Будучи ныне в Старой Руссе, Стефан Рушанин показал писание тобою, Феодосием, посланное твоим детям духовным, Ивану и Андрею, яко они чрез твой отказ крестят и исповедают, и на конце ты им написал: понеже по святым правилам крещеннии от вас некрещеннии, и исповедании ниже вяжутся ниже разрешаются, – и то в том твоем написании запрещаеши свыше архиерейския власти великою дерзостию»⁹⁷. Это зазрение самому Феодосию. Но вслед за этим Андрей зазирает в 13 пунктах и «иные не в чин» зарубежными «простого чина творимая» действия, приличные лишь лицам священным, «о чем и прежде, – говорит он, – тихостно советовахом вам отложити сия»⁹⁸. И опять повторяет свой совет смириться и все неправильности отложить.

Ясное дело, что такое послание не могло достигнуть цели, и призыв Андрея Денисова к примирению должен был остаться гласом вопиющего в пустыне. Хотя он и на каждый пункт присоединяет призыв к примирению, но, однако, сам ни йоты не уступает. Обращаясь к «любви» Феодосия, сам проявляет ее здесь довольно слабо. Не сердце, а холодный рассудок водил рукою дипломата Андрея при написании этого послания. Естественно поэтому, что и не дошло оно до сердца Феодосия и его присных по убеждениям. Теперь положение обеих сторон выяснилось. В посланиях Феодосия и Андрея дело было поставлено так, что лишь существенные уступки одной какой-либо стороны, или взаимные, только и могли дать действительный, а не призрачный, мир. Но уступать в существенном не могла и не хотела ни та, ни другая, ибо обе считали себя каждая глубоко правою, а противную – изменившею своим прежним примирительным речам. Дело, таким образом, наклонялось к решительному разрыву. Но послание Андрея Денисова, приглашая Феодосия к примирению, тем самым все-таки как бы побуждало и вызывало Феодосия и еще на письменный ответ. Что же мог он ответить?.. Тон послания Андрея, унижавший и его, и его веру, должен был и оскорбить его, и показать, что дальнейшие разъяснения будут излишними. С другой стороны и оставить без ответа это послание Андрея Денисова он не мог. Молчание могло бы равняться в представлении противников сознанию его в собственной немощи и духовной бедности и, таким образом, дать им повод и основание считать федосеевцев побежденными. Оставалось полностью высказать поморцам все то, в чем они заблуждаются, и тем вполне ясно и в последний раз предложить им или мир, или меч. Феодосий так и сделал. В 1705 году он отправил на Выг второе послание, или «Предложение о догматех и титле», с подробным в 13 пунктах перечислением заблуждений выговцев. Это не был ответ на послание Андрея в собственном смысле, а полное исповедание своей веры полемического характера. В пунктах 1–6-м здесь повторены указания тех же заблуждений, что были указаны и в первом послании. С 7-го по 13-й пункт Феодосий обличает следующие отступления поморцев от устава святых отцов в богослужении; в 7-м пункте он зазирает неправильное количество «приходных и отходных» поклонов, которых поморцы полагали не 7, как было у Феодосия, а 8 – «не по уставу святых отец лишний поклон»⁹⁹; 8-й пункт называет несогласным с уставами св. отцов начинание каждой службы «стихом: за молитвы Пречистые Твоея Матери и всех Святых Г. I. X. С. Б. помилуй нас»; 9 пункт: «вначале полунощницы в седмичные дни», зазирает Феодосий, «поклоны полагаете в пояс не по святых отец уставу и то на «Слава Тебе, Боже наш», а не на молитве: Боже очисти мя грешного на нем, же Святии повелеша и три поклоны земные полагати»; 10-й пункт: «да у вас же положено пред часами не по уставу Святых Отец на молебнах и панихидах, начало псаломщикам: Аминь. Царю Небесный, а не Трисвятое, якоже святии уставиша; такоже и на часех глаголют псаломщики ваши не по уставу Св. Отец в начале: Аминь трисвятое, а не Царю Небесный, якоже святии уставиша»; «первоенадесять: у вас же после полунощницы егда не бывает утрени уложено глаголати не по уставу Св. Отец начало первому часу «Аминь. Царю Небесный», а не «Приидите поклонимся» трижды, якоже святии уставиша». А третий час тогда начинают по стисе от настоятеля глаголати не по уставу Св. Отец: «Аминь. Приидите поклонимся», а не «Царю Небесный», якоже Святии уставиша»¹⁰⁰; 12-й пункт: «страшнее же всего, – почто вы не веруете печатным святых царственным книгам Московского государства иже суть печатаны до Никонова пременения, сами глаголете и прочих обучили Евангелия и Апостолы и Прологи чести такожде и во Охтаех и в Минеях говорити и в Святцах имена святых воспоминати идеже напечатано имя Иоанна Предтечи или Иоанна Богослова, или Иоанна Златоуста и прочих святых, ему же имя Иоанн, у вас везде глаголется Иванн. Аще случится глаголати Иоанна, и вы глаголете Иванна, или «Иванне, моли Бога о нас», или от соборного послания Иваннова, или «от Иванна Святого Евангелия чтение». И сия ваша сопротивность святым царственным печатным книгам зело нас ужасает, чесо вы имя Иоанна нарицати не смеете и иных в сомнение вводите»; 13-е: «да у вас же по уставу иже в Сыне Церковнем рук не распростирают на принятие фимиана, но крест его же человецы на себе носят, и с пазухи вынимают и в руках держа кадити его предлагают, а не сами той фимиан, по Сыну Церковному, яко дух жизни, приемлют»¹⁰¹. Вот содержание послания Феодосия. Андрея Денисова оно, очевидно не застало на Выге, иначе он не преминул бы, как и в первый раз, – «прочетше», точтас ответить Феодосию.

Около описываемого времени произошел случай, который ускорил развязку всех этих сношений федосеевцев с поморцами и послужил одним из поводов к роковой поездке Феодосия на Выг в 1706 году. В Новгороде произошло открытое враждебное столкновение и бурные беседы между поморским учителем Леонтием Федосеевым и зарубежными наставниками. «Из Выгорецкого жительства выеха в Новгород, для проповеди благочестия и иных ради нужд, многоразумный и премудрый муж Леонтий Феодосиевич»¹⁰². Это был человек решительный и горячий¹⁰³. Беседы в Новгороде скоро приняли характер острых споров, в которых в первый раз та и другая сторона на деле открыто проявила начавшуюся вражду, в посланиях Феодосия и Андрея скрывавшуюся под покровом призывов к миру. Вероятно, Леонтий превосходил зарубежных учителей опытностью в уставах церковных и начитанностью в книгах священных, и благодаря этому одерживал в спорах верх над ними. Споры шли о различных предметах веры и главным образом о титле. В конце концов, зарубежные учители прекратили с Леонтием всякие разговоры, уехали восвояси и сообщили там о его дерзком восстании на истинную веру и открытом упорстве в тех заблуждениях, которые учитель Феодосий раньше уже не раз обличал. Не получая сам никакого ответа на свое «предложение о догматех и титле» и имея теперь, сверх послания Андрея Денисова, неопровержимое фактическое и столь резкое подтверждение раздорнического направления Выговской общины, Феодосий решил сам ехать вторично на Выг¹⁰⁴, лично там выяснить окончательно все спорные вопросы и добиться, наконец, каких-нибудь определенных результатов. Поехал Феодосий «с прочими учители христианскими»¹⁰⁵, «поем с собою шесть старейшин»¹⁰⁶: Спиридона Максимова, Семена Григорьева, Прохора Матвеева, Ивана Кондратьева, Ивана Семенова¹⁰⁷ и своего брата Леонтия¹⁰⁸. Весьма вероятно, что в числе этих спутников Феодосия и были некоторые из тех учителей (если не все), которые препирались с Леонтием Толвуйским в Новгороде, и которые теперь были взяты Феодосием, как живые свидетели раздорных деяний поморцев. Пред отправлением было составлено еще особое «письмо» от имени всего сословия зарубежных христиан, резко обличающее поморцев в их заблуждениях, которое, отправляясь, Феодосий и его спутники взяли с собою¹⁰⁹.

Выговцы приняли приехавших с подобающею честью. Ни Андрей, ни Семен Денисовы в это время еще не возвратились из своей поездки «неких ради братских потреб во внутренние пределы»¹¹⁰. Даниил Викулович был дома, но в прениях участия не принимал¹¹¹. Тот же Леонтий Попов Толвуйский, с которым приходилось недавно федосиянам иметь столь бурные прения в Новгороде, и теперь явился главным оппонентом их¹¹². Феодосий поставил дело прямо. Он объявил о своем несогласии с учением поморцев и изложил мнение своей общины по различным пунктам, указывая заблуждения поморцев и «принуждая оных согласных быти». Долго шли беседы и тем не менее спорившие «тако много беседовавше и со обеих сторон довольствующе, согласия в словесех отнюдь возымети не возмогоша»¹¹³. Главным образом, прения шли по вопросам о браке, о ядении с неверными... но чрезвычайно, до оскорбительности, резкий тон приняло состязание в вопросе о титле. Оба главные борцы были люди решительные, твердые; может быть, Леонтий был более горяч, но и Феодосий был речист и упрям. Та и другая сторона твердо стояли на своем. Феодосий требовал принятия крестов с титлою и поставления таковых в часовне поморцев. Леонтий отказывался. Как во время первой беседы, так и теперь, Феодосий, между прочим, основывался на книгах белорусского происхождения, в которых в заставицах были кресты с титлою¹¹⁴. И опять ему, как на первой беседе, указывали на то, что эти изображения – «без верхней доски и со обвешением» – не православны. Однако он упорно настаивал на необходимости почитать кресты с титлою и покланяться им. Начавшись спокойно, взаимными увещаниями, беседы становились постепенно все шумнее и шумнее, тон споривших возвышался. Возбуждаясь все более и более, Леонтий, в конце концов, совсем разозлился и дошел до того, что «в стол руками ударяя», от лица всех присутствующих своих единоверцев закричал: «нам ваш Исус Назарянин не надобен!», и, не давая слова сказать Феодосию, «сия трижды изрече»¹¹⁵. Не оставался в долгу и Феодосий, – и он тоже «характеры оказоваше не кроткого духа»¹¹⁶. И вот, вместо доводов от Божественных Писаний, которые взаимно предлагались при начале беседы, теперь посыпались с обеих сторон различные «нелепые укоры и поносы, не яко от мудрых, но яко от поселян невежествующих». Сообщающее об этой ругани «Житие Феодосия» прибавляет, что некоторые из этих укоров и «писати непотребно». Вероятно, все-таки на долю Феодосия с компанией попало больше всяких «поносов», хотя бы уже по одному тому, что его противники значительно превосходили числом седмерицу зарубежную. Потом – поморцы все-таки были дома и поэтому более могли чувствовать здесь себя хозяевами положения. Да и пример горячего Леонтия в конце беседы, когда страсти уже разожглись, должен был действовать сильно заражающим образом. Люди более тихие и спокойные и более мирно настроенные уже не рисковали при таком обороте беседы подавать своего голоса, «зане их не слушаху». Сам Данила Викулич со скорбию лишь созерцал «таковую их не чинную буесть», а равно и старец некий Прокопий, «у него же крест древний с титлою бяше»¹¹⁷.

Результаты всей поездки и беседы теперь определились для Феодосия. Ему стало ясно, что ни о каких уступках и исправлении поморцев он не может и думать, и что надежда на примирение окончательно уже рухнула. Исход был один – уходить домой, порвав всякое религиозное общение со злыми отступниками. И вот Феодосий, посоветовавшись со своими товарищами, «сотвори с ними (с поморцами) в молении, ядении и питии разделение». Выговцы все-таки снадбили его с товарищами потребными на дорогу брашнами. «И тако... со своими (спутниками) пойде во своя, не получив своего желания»¹¹⁸. Но не все те, что пришли с Феодосием на Выг, пошли и обратно. К его великому огорчению, родной брат его Леонтий изменил федосеевщине. Речи Леонтия выговского смутили и прельстили его, и он остался в Выгореции (впоследствии и пострижен был здесь с наречением имени Леонида)¹¹⁹.

Помня слова Христа Апостолам при отправлении их на проповедь, чтобы они отрясали прах от ног своих, выходя из того города, в котором их не приняли (Мф.10:14; Мк.6:11; Лк.9:5), – и наш зарубежный «апостол», когда вышел из Выговского монастыря и дошел «до монастырских служителей, пасущих скоты, ту остановися со своими, изъемши из влагалищ отеческая брашна, повергше трудником, приглашающе, яко не хощут прияти снеди от не послушающих их проповеди, и потом начаша иззуватися своих обувей и оными трясти, стоя прямо к обители, глаголюще сице: «Прах, прилипший к ногам нашим, отрясаем во свидетельство ваше!» и еще страшнейше сего прирекши ее: «Небуди нам с вами имети общения ни в сем, ни в будущем веце» и тако с тем намерением в раздорном духе поидоша в путь свой». Стоявшие в воротах монастырских отцы Выговцы видели эти действия Феодосия и, не понимая их смысла, сначала только дивились; «послежде же егда от трудников известившеся, зело оных дерзости и неразумию скорбяху»¹²⁰.

Как уже и было сказано, Андрея Денисова во время этого разделения не было в общежитии. Но в том же 1706 году он возвратился домой¹²¹. Тут он увидел и «Предложение о догматех и титле», присланное в его отсутствие, услышал и о «немирном приезде» Феодосия, и обо всем происшедшем. На такие важные события он, естественно, не отозваться не мог. И вот он пишет обширную записку, имеющую характер окружного послания, с опровержением в ней всех федосеевских «зазрений» и возражений, и с перечислением всех их заблуждений¹²². Всем истинным поморцам это послание должно было служить средством к охранению от подобных федосеевских «заблуждений», и в то же время, конечно, предназначалось и для умов и сердец самих отторгшихся, как последний плач об их отторжении, и как конечное их отлучение. Если при этом Андрей Денисов и имел, может быть, тайную мысль, что, прочитав и обсудив его послание, федосеевцы образумятся, то эта мысль теперь была уже запоздалою совсем. Разделение было окончательным.

Прибывши домой в свою зарубежнѵю обитель, Феодосий сообщил «случившееся с поморскими пустынножители»¹²³. Шаг его был одобрен, и с этих пор оба толка зажили каждый своею отдельною жизнью, считая друг друга еретиками и раздорниками. Федосеевы обители росли и умножались в числе своих членов. Сам Феодосий теперь переносит свою деятельность на устроение своей Церкви. Но немало у него было и помощников, которые тоже деятельно работали на ниве раскольнической в различных местах. «Присный помощник отцу Феодосию¹²⁴ Захар Илларионов Бедринский в 1706 году переселился с сыном Илларионом из польской обители в дворцовую Вязовскую, Великолуцкого уезда, волость¹²⁵ и здесь насаждал «древлее благочестие». Со своею проповедью он доезжал даже до новоприсоединенных пределов Ливонских и успешно здесь действовал, напр., в уезде Юрья. Он «устрашал православных, приводя им в своих проповедях от святых книг, будто ныне царствует антихрист по всей России, и вера вся антихристова». В числе совращенных этим учителем федосеевщины было немало, между другими, и солдат, квартировавших в этих пределах полков, которым он, по совращении их, давал возможность укрываться и бежать в обитель к Феодосию Васильеву¹²⁶. В краях псковских распространял учение Феодосия и перекрещивал торговый человек Ульян Григорьев – его ученик¹²⁷. В старорусских пределах делал то же некий Семен Корела¹²⁸. Да много, вероятно, было и других пособников у Феодосия, дружными усилиями которых его учение приобретало себе новых и новых последователей.

Но тихое и безмятежное житие польской обители Феодосия скоро было нарушено. Известная и на Руси, и по Польше своим благосостоянием, она возбудила хищнические аппетиты польских жолнеров и стала подвергаться их нападениям. «Чающе здесь богатство велие быти», они «многия обиды и пакости творяху» ее насельникам, производили даже вооруженные набеги, пускали в дело огнестрелыюе оружие, ранили, убивали. Нападения все учащались, и обители подвергались опасности конечного разорения¹²⁹.

Трудно стало федосеевцам «содевать свое спасение» в таких обстоятельствах, когда больше приходилось дрожать за свою кожу. Стали они думу думать, где бы безопаснее свои животы пристроить. Приятнее всего было, конечно, возвращение в Великороссию. Кстати, в это время там ревнители древлего благочестия пользовались по указу 1702 года значительным спокойствием и свободой. Уже много их жило в Копорских и Ямбургских пределах по землям царевых вельмож, вслед за самим царем, тоже благоволившим к старообрядцам. Решено было переселиться на Русь. Феодосий взял хлопоты на себя, и сам поехал отыскивать подходящее место. В 1708 году мы его встречаем по этому делу в Новгороде. Здесь, как в административном центре, хлопоты вести было, конечно, удобнее всего. Среди многих расположенных к нему здешних дворян Феодосий мог тут найти и некоторую протекцию. Сам новгородский воевода Иаков Корсаков знал его, как учительного человека¹³⁰. Купцы могли помочь деньгами... Здесь Феодосий встретился с Андреем Денисовым.

После окончательного разделения и издания своего окружного послания Андрей Денисов, однако, не оставлял еще надежды как-нибудь примириться с Феодосием. Имея за собой успех первой личной беседы 1703 года и беседы в Старой Руссе, он и теперь искал случая опять поговорить со своим оппонентом. Будучи в 1708 году в Новгороде¹³¹ и узнав, что и Феодосий здесь, Андрей воспользовался представившеюся возможностью личной беседы и разыскал его. Источник, сообщающий об этом свидании¹³², не говорит ничего о содержании самых бесед, упоминая лишь, что здесь Андрей «с Феодосием всякое согласие имел». Весьма, действительно, возможно, что дипломатический талант Андрея и его искреннее желание¹³³ примирения подействовали на прямодушного Феодосия, – тем более, что личными врагами оба «учителя» не были. Беседы шли мирно. Много видевший и знавший, Андрей Денисов имел на некоторые пункты, несомненно, очень сильные доказательства, и тем мог убедить Феодосия кое в чем и сдаться, а в других и сам не оказывался слишком ригористом. В конце концов, мирное настроение завершилось тем, что оба они здесь «и вкупе службу Богу приносили»¹³⁴... Ho и этот мир учителей не отозвался соответствующими благоприятными следствиями в жизни и взаимных отношениях управляемых ими обществ. Да и то нужно сказать, что внимание самого Феодосия в это время занимали, главным образом, заботы об уготовлении нового места жительства для бедствовавших в Польше его духовных детей¹³⁵.

П. Иустинов