Певческое наследие древней Руси в наше время

Ощу­щаем ли мы себя сего­дня наслед­ни­ками древ­не­рус­ской куль­туры?
Не растут ли наши дети, будто это не их предки создали «Троицу» Руб­лева, Нов­го­род­скую «Софию» и сокро­вища зна­мен­ного рас­пева?
Что мы поте­ряли, и что при­об­рели, предав на сто­ле­тия забве­нию цер­ковно-пев­че­скую и ико­но­пис­ную тра­ди­ции, в кото­рых жиз­ненно вопло­ти­лись идеалы Св. Руси?

Отрыв нашей пев­че­ской тра­ди­ции от искон­ных корней начался более трех­сот лет назад. Появи­лась нотная пяти­ли­ней­ная система и пре­льстила своим удоб­ством – вечным соблаз­ном Запада. Дей­стви­тельно, пяти­ли­ней­ная нота­ция, по срав­не­нию с крю­ко­вой, легка и «ком­фортна» в осво­е­нии, доступна вся­кому, любого духа чело­веку. Но эти пять лине­е­чек, такие удоб­ные для записи музыки инстру­мен­таль­ной, ока­за­лись не в состо­я­нии вме­стить мно­го­гран­ное богат­ство древ­не­рус­ского бого­слу­жеб­ного нения, и с неиз­беж­но­стью при­вели к его обед­не­нию. посте­пен­ному пере­рож­де­нию и вытес­не­нию музы­кой свет­ской.

В зна­мен­ной крю­ко­вой нота­ции даже про­стей­шие знаки содер­жат несколько смыс­ло­вых уров­ней. Каждый знак имеет зна­че­ния дли­тель­но­сти и высоты, подобно тому как имеет их и каждая нота. Но, если зна­че­ние ноты этим исчер­пы­ва­ется, знак зна­мен­ной системы содер­жит в себе еще несколько уров­ней, очень суще­ствен­ных именно для задач бого­слу­жеб­ного пения.

Третий уро­вень зна­че­ний про­яв­ляет харак­тер испол­не­ния знака. Одна и та же ита­льян­ская целая нотка «соль», если ее запи­сать раз­ными зна­ме­нами, будет зву­чать каждый раз по-раз­ному. Если это Стрела – то нужно «потя­нути». Если Статия – «посто­яти», если Парак­лит с оттяж­кой – «воз­гла­сити светло и сано­вито». Какое изоби­лие испол­ни­тель­ских оттен­ков: «выгнути», «голк­нути», «дрог­нути», «подро­бити по строке»… И выбор знака нико­гда не будет слу­чай­ным, он всегда обу­слов­лен рядом причин, глав­ная из кото­рых – смысл бого­слу­жеб­ного текста. Бла­го­даря этому, испол­няя то или иное пес­но­пе­ние по крюкам, мы не можем делать это свое­вольно – зна­мена в точ­но­сти под­ска­жут нам, как нужно спеть, чтобы, увлек­шись соб­ствен­ным чув­ством, не впасть в погреш­ность по отно­ше­нию к сло­вес­ному тексту. Все акценты уже рас­став­лены мона­хом – рас­пев­щи­ком. Зна­мена гово­рят нам: “Тол­ко­вать так, а не иначе”. Таким обра­зом, они выпол­няют по отно­ше­нию к бого­слу­жеб­ному слову функ­цию пре­да­ния (поскольку тол­ко­ва­ние писа­ния есть область пре­да­ния), опре­де­ляя некий, подоб­ный ико­но­пис­ному, канон.

И, нако­нец, о чет­вер­том уровне зна­че­ний, напо­ми­на­ю­щем цер­ков­ному пев­чему о его глав­ном дела­нии. Это – смыс­ло­вая вер­шина знака, его нрав­ствен­ное бого­сло­вие:

pevcheskoe nasledie 1 - Певческое наследие древней Руси в наше время
крюкъ про­стой – креп­кое ума блю­де­ние от золъ
pevcheskoe nasledie 2 - Певческое наследие древней Руси в наше время
крюкъ мрач­ный – креп­кое цело­муд­рие намъ и надежда
pevcheskoe nasledie 3 - Певческое наследие древней Руси в наше время
крюкъ свет­лый – креп­кое все­гдаш­нее бдение в молитве
pevcheskoe nasledie 4 - Певческое наследие древней Руси в наше время
голуб­чикъ борзый – гор­до­сти всякия пре­лом­ле­ние
pevcheskoe nasledie 5 - Певческое наследие древней Руси в наше время
осока – отгре­ба­ние от вся­кого зла всем серд­цем и мыслию
pevcheskoe nasledie 6 - Певческое наследие древней Руси в наше время
статия мрач­ная – за чистоту душев­ную и телес­ную креп­кое стра­да­ние
pevcheskoe nasledie 7 - Певческое наследие древней Руси в наше время
Статия про­стая – сра­мо­сло­вия и суе­сло­вия отбе­га­ние
pevcheskoe nasledie 8 - Певческое наследие древней Руси в наше время
статия свет­лая с соро­чьей ножкой – среб­ро­лю­бия истин­ная нена­висть
pevcheskoe nasledie 9 - Певческое наследие древней Руси в наше время
сто­пица – сми­рен­но­муд­рие в пре­муд­ро­сти

Прак­ти­че­ский опыт пения по крюкам наво­дит на мысль, что гене­ти­че­ская память дей­стви­тельно суще­ствует. То, что многие века наши предки пели этим рас­пе­вом – несо­мненно помо­гает и сего­дня чутко вос­при­ни­мать его кра­соту.

Чело­век, согласно свя­то­оте­че­скому учению, трех­со­ста­вен: дух, душа, тело. Музыка – поскольку это язык – обра­ща­ется пре­иму­ще­ственно либо к духов­ной, либо к душев­ной, либо к телес­ной сущ­но­сти чело­века. Условно говоря, кано­ни­че­ское бого­слу­жеб­ное пение обра­щено к духу, почти вся клас­си­че­ская музыка сродни душев­ному и, начи­ная с джаза, музы­каль­ный язык попу­ляр­ного направ­ле­ния все более активно направ­лен на резо­нанс (диктат) телес­ного. (Не будем касаться здесь вопроса о спо­соб­но­сти музыки быть носи­те­лем начала демо­ни­че­ского).

Музы­каль­ный язык кано­ни­че­ского бого­слу­жеб­ного пения, бла­го­датно зарож­дав­шийся в недрах пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, всегда дей­ственно спо­соб­ствует собран­но­сти ума, побуж­дая его тесным нерас­се­ян­ным путем сле­до­вать слову. Но эта связь со словом осу­ществ­ля­ется не через экс­плу­а­та­цию эмоций (като­ли­че­ская экзаль­та­ция), а духовно. Каждой своей инто­на­цией, отби­рав­шейся веками в собор­ном молит­вен­ном дела­нии, он служит про­буж­де­нию и взра­щи­ва­нию духов­ного чело­века, при­водя в под­чи­не­ние ему чело­века душев­ного и телес­ного.

Когда мы оста­вили свое древ­нее бого­слу­жеб­ное пение, и, вместе с пяти­ли­ней­ной нота­цией в наши храмы про­никли мело­дии вне­бо­го­слу­жеб­ного про­ис­хож­де­ния – чисто душев­ные, сен­ти­мен­таль­ные, и даже опер­ные – в три­един­ство слова, рас­пева и образа вкрался разлад. Бого­слу­жеб­ное слово цер­ковно-сла­вян­ского языка сохра­ни­лось в своей духов­ной чистоте, а музы­каль­ное и, одно­вре­менно, изоб­ра­зи­тель­ное искус­ство захва­тила душевно-эмо­ци­о­наль­ная стихия, не зна­ю­щая ника­ких кано­нов. Слово, музыка и образ заго­во­рили на разных языках. Потеря внут­рен­него един­ства рас­стро­ила воз­дей­ствие целого. Музыка вышла из под­чи­не­ния слову, все больше отвле­кая от него вни­ма­ние и пере­водя на себя.

Рас­ту­щий разлад между язы­ками музыки и слова – небез­оби­ден. Вос­при­ни­ма­е­мый под­со­зна­тельно, он спо­со­бен обо­ра­чи­ваться сме­ше­нием и под­ме­ной поня­тий во внут­рен­ней жизни чело­века.

Про­ти­во­ре­чие этих двух языков мы не всегда ощу­щаем. Увы, оно ста­но­вится оче­вид­ным для многих только в своих край­них про­яв­ле­ниях: не кощун­ствует ли музыка над словом, когда рок-ансам­бли над­рывно рас­пе­вают «Алли­луйя»? Тако­вым ока­зался уже за сте­нами пра­во­слав­ного храма конеч­ный резуль­тат все того же рас­цер­ко­в­ле­ния музы­каль­ного языка, все того же рас­пада. Но на под­сту­пах к этому конеч­ному резуль­тату мы обре­таем пес­но­пе­ния с гар­мо­нией роман­ти­че­ского, и иногда даже почти джа­зо­вого стиля – увы, зву­ча­щее в храме! (Далеко ли до гитары?) Слово можно рас­кра­сить музы­кой в любой цвет, зазем­лив и иска­зив смысл до неузна­ва­е­мо­сти.

При­вле­че­ние совре­мен­ного музы­каль­ного языка с целью сде­лать смысл слова более доступ­ным всегда чре­вато этой под­ме­ной. Поэтому исполь­зо­ва­ние бого­слу­жеб­ных тек­стов во вне­цер­ков­ном твор­че­стве – напри­мер в эст­рад­ном (бар­дов­ском) жанре (если только это может быть оправ­дано целью про­по­веди) не при­но­сит ли больше вреда, чем пользы?

Но будем пом­нить, что начало этого пути в отступ­ле­нии от кано­ни­че­ского зна­мен­ного (стол­по­вого) рас­пева, в кото­ром музы­каль­ное начало под­чи­ня­лось и вто­рило слову, уси­ли­вая его, – и при­ня­тии в Цер­ковь ино­род­ной музыки, о кото­рой святой пат­ри­арх Ермо­ген гово­рил: “Тер­петь не могу латин­ского пения на Руси”.

Рас­цер­ко­в­ле­ние языков музы­каль­ного и ико­но­пис­ного искус­ства воз­никло как про­яв­ле­ние болезни рас­цер­ко­в­ле­ния духов­ного.

Кано­ни­че­ское искус­ство – это сила цен­тро­стре­ми­тель­ная, по отно­ше­нию к Истине. В нем сокрыта вся­кому ищу­щему вели­кая помощь.

Народу стре­мя­ще­муся уко­ре­ниться в Истине – зачем исполь­зо­вать сред­ства заве­домо цен­тро­бежно от нее уво­дяще?

Иеро­ди­а­кон Герман, регент Вала­ам­ского мона­стыря:

– В чем осо­бен­ность испол­не­ния цер­ков­ных пес­но­пе­ний?

– В храме бого­слу­жеб­ное пение создает особый молит­вен­ный настрой у моля­щихся, спо­соб­ствует их внут­рен­ней молитве. В Вала­ам­ском мона­стыре с непро­стой тыся­че­лет­ней исто­рией тра­ди­ци­онно пели древ­не­рус­ским зна­мен­ным (стол­по­вым) рас­пе­вом. В Уставе мона­стыря запи­сано: «Пение же да будет стол­по­вое бес­пре­менно».

Очень многие люди не вос­при­ни­мают цер­ков­ное пение из-за нека­че­ствен­ных запи­сей, где прак­ти­че­ски невоз­можно разо­брать слова, в резуль­тате непо­ня­тен смысл. Поэтому мы стали запи­сы­вать пес­но­пе­ния в сту­дий­ных усло­виях, с соблю­де­нием всех тре­бо­ва­ний высо­ко­ка­че­ствен­ной про­фес­си­о­наль­ной записи. Для любого чело­века, в осо­бен­но­сти для монаха, испол­не­ние цер­ков­ных пес­но­пе­ний – прежде всего молитва. Нам было важно доне­сти текст, в кото­ром зало­жен дух цер­ков­ной молитвы, и сде­лать это в такой форме, кото­рая мак­си­мально под­чер­ки­вала бы слово.

– В чем суть зна­мен­ного пения?

– Зна­мен­ное пение духовно под­дер­жи­вает текст. В этом и заклю­ча­ется глу­бина древ­него зна­мен­ного рас­пева. Позд­ние рас­певы, кото­рые пришли с Запада, слиш­ком при­ми­тивны в этом плане.

Каждый знак (знамя) зна­мен­ной нота­ции – это символ, в кото­ром зало­жен глу­бо­чай­ший смысл. Этот знак гово­рит нам, как нужно петь данное слово или звук инто­на­ци­онно и как нас при этом должно быть духов­ное настро­е­ние, что мы при этом должны помыш­лять, какое состо­я­ние духа должно у нас быть. Скажем, знак «стрела» – это полет к небе­сам, а «статия» тре­бует от нас войти в состо­я­ние достиг­ну­того покоя. Есть некие акценты или оста­новки мысли на каких-то клю­че­вых словах, дабы моля­щийся имел воз­мож­ность более глу­боко вник­нуть в зна­чи­мость того, что поется. В таких слу­чаях слово рас­пе­ва­ется про­дол­жи­тель­ной музы­каль­ной фразой, укра­шен­ной мно­же­ствен­ными узо­рами.

Очень хорошо о древ­нем зна­мен­ном рас­певе еще в сере­дине девят­на­дца­того века сказал Игна­тий Брян­ча­ни­нов: «Тоны этого напева вели­че­ственны, про­тяжны, заунывны, изоб­ра­жают стоны души каю­щейся, воз­ды­ха­ю­щей в стране своего изгна­ния о бла­жен­ной, желан­ной стране радо­ва­ния веч­ного, насла­жде­ния чистого, свя­того… Эти тоны то тянутся пла­чевно, тоск­ливо, как ветер пустын­ный, то посте­пенно исче­зают, как эхо среди скал и ущелий, то гремят вне­запно…»

Сейчас в Церкви, к сожа­ле­нию, усто­яв­ша­яся тра­ди­ция – это мно­го­го­лос­ное гар­мо­ни­че­ское пение, кото­рое роди­лось на Западе и пришло из като­ли­че­ского Рима. Эта новая музыка напо­ло­вину немец­кая, напо­ло­вину ита­льян­ская. В Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, да и в древ­ней запад­ной, нико­гда не было ника­кого мно­го­го­ло­сия. Скажем, древ­не­ви­зан­тий­ский распев был либо одно­го­лос­ным либо с исоном, т.е. с низким под­го­лос­ком. Это когда целая группа певчих «тянет» один какой-то усто­яв­шийся звук, а над ним более искус­ные певцы поют мело­дию. В Риме суще­ство­вал до раз­де­ле­ния церк­вей Гри­го­ри­ан­ский хорал. В искон­ном своем виде он тоже одно­го­лос­ный.

В древ­ней Церкви нико­гда не было музы­каль­ного услаж­де­ния. Сама струк­тура гар­мо­ни­че­ских пес­но­пе­ний уже пред­по­ла­гает некое услаж­де­ние, отвле­че­ние от молитвы. Дру­гими сло­вами, чело­век при­хо­дит в цер­ковь послу­шать музыку. Этого не должно быть. Конечно, пение должно быть кра­си­вым, но оно не должно отвле­кать на себя вни­ма­ние при­хо­дя­щего в цер­ковь, наобо­рот, должно под­дер­жи­вать в чело­веке его молит­вен­ное состо­я­ние, помо­гать ему молиться. Молитва – это моле­ние, это просьба, здесь не может быть ника­кого пафоса.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки