Промысл Божий или человеческая свобода?

Как соот­но­сится Боже­ствен­ный про­мысл и чело­ве­че­ская сво­бода? Вопрос старый, как само бого­сло­вие. Като­лики дают свой ответ устами бла­жен­ного Авгу­стина. У люте­ран ответ довольно печа­лен: Про­мысл есть, а сво­боды нет. А какие логи­че­ские, исто­ри­че­ские и жиз­нен­ные аргу­менты суще­ствуют в пользу «сво­бо­до­лю­би­вой» пози­ции у пра­во­слав­ных? Об этом мы спра­ши­ваем у духов­ника Санкт-Петер­бург­ских Духов­ных школ, почет­ного док­тора фило­со­фии Окс­форд­ского уни­вер­си­тета про­то­и­е­рея Вяче­слава Хари­нова.

Оглав­ле­ние


«Логика» боже­ствен­ной бла­го­сти

Отец Вяче­слав, Про­мысл – одно из самых зага­доч­ных поня­тий пра­во­слав­ного бого­сло­вия. Многие счи­тают, что это некий план, про­чер­чен­ный для нас Богом, другие – что сумма наших поступ­ков, наобо­рот, при­во­дит к кон­крет­ному резуль­тату…

– Про­мысл Божий – это не только фено­мен пра­во­слав­ного бого­сло­вия. Это серьез­ная фило­соф­ская и рели­ги­озно-миро­воз­зрен­че­ская про­блема. Ее пыта­лись решить, но не решили антич­ные мыс­ли­тели, потому что рас­суж­дали в рамках логики необ­хо­ди­мо­сти: необ­хо­ди­мость и целе­со­об­раз­ность, необ­хо­ди­мость и слу­чай­ность, необ­хо­ди­мость и сво­бода.

Хри­сти­ан­ство отвергло антич­ное пред­став­ле­ние о судьбе-неиз­беж­но­сти, кото­рое опи­сы­вает чело­века либо как машину, либо как дей­ству­ю­щее лицо все­мир­ного сце­на­рия. Оно раз­де­ляет поня­тия «пред­ве­де­ния» и «пред­опре­де­ле­ния», под­чер­ки­вая неуло­ви­мость Про­мысла, но и сохра­няя про­стран­ство сво­боды для чело­ве­че­ских интер­пре­та­ций и поступ­ков.

Бла­го­даря пред­ви­де­нию Бог все видит, все знает, а вот пред­опре­де­лять Он может только в рамках той сво­боды, кото­рую Он дал чело­веку. И эта сво­бода пред­по­ла­гает тысячу спо­со­бов воз­рас­та­ния, «про­гресса» чело­века в Боге. В той обла­сти, где при­сут­ствует Бог, нет жест­кого сце­на­рия, потому что путей добра много. Скажем иначе: благой резуль­тат, «хэппи энд» пред­опре­де­лен, но боже­ствен­ная бла­гость бес­ко­нечна и потому бес­ко­нечно число чело­ве­че­ских «отве­тов» на эту бла­гость.

Гораздо более высока сте­пень детер­ми­ни­за­ции там, где Бога нет. Ведь Про­мысл – это не только знание Бога о нас и не только Его дей­ствен­ное уча­стие в нашей жизни, но и бла­гость Божия, кото­рая опре­де­ляет конеч­ный пункт чело­ве­че­ского пути. Поэтому те печаль­ные факты, с кото­рыми мы все стал­ки­ва­емся, напри­мер, вне­зап­ная смерть близ­ких, могут трак­то­ваться по-раз­ному.

Что Вы имеете в виду?

– Допу­стим, оста­но­ви­лось сердце у моего друга – чело­века, кото­рый моложе меня на несколько лет, абсо­лютно здо­ро­вого, спортс­мена… Я зада­юсь вопро­сом, как это могло про­изойти, начи­наю ана­ли­зи­ро­вать его про­шлое, вспо­ми­наю, что, кажется, он увле­кался алко­го­лем.

Если на вещи смот­реть именно так, то эта смерть – зало­жен­ная грехом фаталь­ная пред­опре­де­лен­ность, причем пред­опре­де­лена она самим чело­ве­ком: совер­шая ряд дурных поступ­ков, он пред­опре­де­лил себе неиз­беж­ный конец.

О бла­го­сти Творца, пола­га­ю­щего смерть пре­де­лом дей­ствий греш­ни­ков, очень хорошо гово­рил наш «рос­сий­ский Зла­то­уст» – свя­ти­тель Инно­кен­тий Хер­сон­ский… Но если на вещи смот­реть по-дру­гому (дескать, выпи­вают многие – и ничего) ста­но­вится понятно, что ранняя смерть моло­дого и доб­рого чело­века раци­о­нально необъ­яс­нима, как необъ­яс­нимы были для друзей Иова его стра­да­ния. Ведь и на пути пра­вед­ни­ков бывает всякое.

Напри­мер, на Сера­фима Саров­ского напали раз­бой­ники, а Мария Гат­чин­ская была при­ко­вана к постели тяже­лым неду­гом. Мы вос­при­ни­маем это как некое жиз­нен­ное нестро­е­ние. Но одного взгляда на фото­гра­фию той же пре­по­доб­но­му­че­ницы Марии доста­точно, чтобы понять: Гос­подь именно в этих обсто­я­тель­ствах поз­во­лил ей про­явить свою пра­вед­ность.

План греха

Если срав­нить дей­ствие Про­мысла с дей­ствием чело­века, оно пока­жется нело­гич­ным, безум­ным.

– Конечно! Есть такая извест­ная притча. Некий старец шел в даль­ний мона­стырь, в пути к нему при­со­еди­нился послуш­ник. В одном доме они оста­но­ви­лись на ночлег. Хозяин радушно принял их, при­гла­сил к столу и принес еду на сереб­ря­ном блюде. Вдруг послуш­ник схва­тил блюдо и выбро­сил в реку. Старец про­мол­чал.

Пере­но­че­вали они во втором доме, – про­во­жая гостей, хозяин подвел к ним малень­кого маль­чика со сло­вами «Бла­го­сло­вите, отцы». После бла­го­сло­ве­ния послуш­ника маль­чик умер. Старец ужас­нулся, но снова про­мол­чал. На третью ночь они оста­но­ви­лись в забро­шен­ном доме, потому что старец боялся новых чуда­честв послуш­ника. Наутро послед­ний при­нялся пере­би­рать дом по брев­нышку, а потом опять соби­рать.

Старец сказал ему: «Ты что, бес­но­ва­тый? Что с тобой про­ис­хо­дит?» Вне­запно послуш­ник пре­об­ра­зился, и старец увидел, что перед ним ангел. Боже­ствен­ный послан­ник объ­яс­нил ему смысл с виду безум­ных поступ­ков: сереб­ря­ное блюдо, кото­рое он выбро­сил в реку, было кра­де­ным, умер­шему маль­чику пред­сто­яло стать страш­ным зло­деем, а в забро­шен­ном доме было спря­тано золото: ангел изъял его и тем спас души ищущих богат­ства.

Во всех трех слу­чаях дей­ствие Божие было направ­лено на благо, но знать об этом не мог ни старец, ни любой другой чело­век. Потому дей­ствия Про­мысла и кажутся ирра­ци­о­наль­ными.

Из этой притчи сле­дует, что суще­ствуют люди, для кото­рых воз­мо­жен только один жиз­нен­ный сце­на­рий, как у этого маль­чика. Или я что-то непра­вильно понял?

– Сце­на­риев бес­ко­нечно много. И то, что маль­чик из притчи умер, как раз раз­ру­шает кон­цеп­цию един­ственно воз­мож­ного сце­на­рия. Ведь если кон­крет­ный вари­ант раз­ви­тия сюжета не осу­ществ­лен, то о его фаталь­но­сти гово­рить не при­хо­дится. Кроме того, только святые идут к небу, взмы­вая свечой вверх, а мы дви­жемся к Богу, падая и под­ни­ма­ясь. И может быть, с точки зрения боже­ствен­ной бла­го­сти лучше для нас пре­рвать сце­на­рий на взлете.

А как впи­сы­ва­ются в логику боже­ствен­ной бла­го­сти Дахау и Освен­цим? Тут ведь речь идет не о потен­ци­аль­ном зло­дей­стве, а о вполне реаль­ном.

– Перед этими ужа­сами бук­сует любая попытка понять, что такое чело­век. После того, что совер­шил немец­кий народ, его, каза­лось бы, сле­до­вало лишить права на суще­ство­ва­ние. Помню, на одной из кон­фе­рен­ций, где соби­ра­ются вете­раны с обеих враж­до­вав­ших сторон, когда вроде бы все уже «отта­яли», на лицах появи­лись улыбки, – шнапс, пиво, брат­ские объ­я­тия… под­нялся один из наших фрон­то­ви­ков: «Я своими гла­зами видел, как в Бело­рус­сии немец­кие сол­даты под­бра­сы­вали наших мла­ден­цев и ловили, улы­ба­ясь, на штыки. А потом я сол­да­том дошел до Бер­лина и ока­зался со своей частью возле конц­ла­геря. Мы не вошли в него, потому что наши лей­те­нанты везде раз­ве­сили таб­лички «Мины». И пра­вильно сде­лали: если бы мы уви­дели следы ваших зверств, выре­зали бы вас всех до одного».

Есте­ствен­ная чело­ве­че­ская реак­ция! Но по сути это бес­смыс­ленно, ведь нельзя досто­верно ска­зать, что это то самое послед­нее и фаталь­ное паде­ние, кото­рое было уго­то­вано немцам. И дей­стви­тельно Гос­подь все направ­ляет ко благу: сейчас Гер­ма­ния – это дви­га­тель Европы, страна, кото­рая дала при­ста­нище, напри­мер, сотням тысяч мигран­тов, в том числе евреев…

Нам кажется, что многие вещи нахо­дятся в нашей воле: пойти на работу или остаться дома, жениться или нет… Но ведь сво­бода – это доста­точно услов­ное поня­тие: нами руко­во­дят аффекты, сте­рео­типы, при­вычки, нас окру­жает мно­же­ство совет­чи­ков. Как совер­шить сво­бод­ный посту­пок?

– Думаю, слу­чай­но­сти все меньше, а сво­боды все больше там, где чело­век стре­мится познать себя. Причем не разу­мом науки и логики, а спо­соб­но­стью оце­ни­вать нрав­ствен­ную сто­рону собы­тий, спо­соб­но­стью соот­но­сить свою волю с волей Божией.

Весь вопрос в том, как эту волю рас­по­знать. Допу­стим чело­век хочет уйти в мона­стырь, но перед тем, как сде­лать окон­ча­тель­ный шаг, тяжело забо­ле­вает и, вос­при­няв эту болезнь как боже­ствен­ное запре­ще­ние, оста­ется в миру. Другой бы это вос­при­нял, как «дья­воль­ское иску­ше­ние», а третий – как призыв от Бога пото­ро­питься.

В этом-то и цен­ность хри­сти­ан­ского миро­воз­зре­ния, что оно не уби­вает радо­сти сотвор­че­ства, радо­сти само­по­зна­ния. Это Божии дары, и чело­век, лишен­ный их, пере­стает быть чело­ве­ком. Более того, пред­опре­де­ле­ние Божие меня­ется в зави­си­мо­сти от нашего пове­де­ния, от того, как мы реа­ли­зуем свою твор­че­скую сво­боду.

Сора­бо­тая с Богом, мы можем тво­рить потря­са­ю­щие вещи, даже опре­де­лять судьбу мира. Суще­ствуя на грани двух миров, духов­ного и физи­че­ского, чело­век может глу­бинно погру­жаться и воз­дей­ство­вать на них. Про­ник­но­ве­ние ума в глубь физи­че­ского мира и мира идей, в глубь земной коры и коры голов­ного мозга, в тайны био­хи­мии и устрой­ства души – все это ука­зы­вает на неис­чер­па­е­мость наших воз­мож­но­стей.

Имеет ли смысл гово­рить о боже­ствен­ном нака­за­нии за грех?

– Да, про­блема пре­ступ­ле­ния и нака­за­ния суще­ствует для духовно поверх­ност­ного чело­века. А для про­све­щен­ного – сам грех явля­ется нака­за­нием. Рас­коль­ни­ков только в конце книги при­хо­дит к пони­ма­нию того, что совер­шен­ное им зло сто­крат пре­вы­шает зло, кото­рое тво­рила ста­руха-про­цент­щица.

Чело­век, сто­я­щий на более высо­кой сту­пени духов­ного раз­ви­тия, сразу же видит: взял топор в руки – будешь нака­зан.

Апо­фа­тика запо­ве­дей несет в себе инфор­ма­цию о под­суд­но­сти их нару­ше­ния, вклю­чает в себя един­ствен­ность истины, заклю­чен­ной в них. Эта един­ствен­ность опре­де­ляет без­бож­ность, а значит без­жиз­нен­ность любой другой псев­до­и­стины.

Попытка утвер­диться на такой псев­до­и­стин­но­сти, даже путем заме­ще­ния, вытес­не­ния добра другим «добром», как это делает Рас­коль­ни­ков, жела­ю­щий блага другим через смерть ста­рухи – неми­ну­емо натал­ки­ва­ется на Божий суд. Этот суд – в отсут­ствии Бога в «заме­щен­ном», вир­ту­аль­ном добре. Судьба греш­ника пред­опре­де­лена. Причем не Богом, а им самим!..

Понятно, что «про­стые веру­ю­щие» не спо­собны пред­ска­зы­вать буду­щее, а пла­ни­ро­вать его они могут? Как рас­це­ни­вать слова Христа: «Не заботь­тесь о зав­траш­нем дне, ибо зав­траш­ний сам будет забо­титься о своем» (Мф. 6:34)?

– Вы спра­ши­ва­ете об этом одного из таких «про­стых веру­ю­щих»! Конечно, есть боже­ствен­ное попе­че­ние обо всех нас. Но чтобы стать «птич­кой Божией», о кото­рой Гос­подь забо­тится, или поле­вой лилией, пре­крас­ней­шей, чем ризы Соло­мона, нужно пра­вильно, то есть на благо, упо­тре­бить свою сво­боду. А мы почему-то экс­тра­по­ли­руем эти слова Спа­си­теля в сферу несо­вер­шен­ства и даже греха.

Бес­печ­ность и поверх­ност­ность суж­де­ний многих, искав­ших мона­ше­ства в еги­пет­ских пусты­нях, при­во­дила к их смерти в мире песка, камня и солнца – «Пате­рик» об этом очень недву­смыс­ленно повест­вует. Пре­ступ­ник, выхо­дя­щий «на дело» и про­из­но­ся­щий: «Ну, с Богом!», уже «спла­ни­ро­вал» свое буду­щее.

У нас волосы на голове все сочтены, но они сочтены у того, кто в Гос­поде пре­бы­вает. Там, где Его нет, Он не обязан счи­тать наши волосы, потому что там и головы-то нет.

Нам открыт путь греха, мы пре­ду­пре­ждены о том, что нас там не ждет ничего хоро­шего, и если мы на него сту­паем, некор­ректно вспо­ми­нать еван­гель­ские цитаты, не име­ю­щие к этому пути ника­кого отно­ше­ния. В обла­сти мрака гово­рить о боже­ствен­ном свете или сиянии люби­мых глаз бес­смыс­ленно.

Лучший способ стать про­вид­цем

Чаще всего в духовно слож­ных ситу­а­циях чело­век не может сам решить, как ему посту­пать. И тогда он идет за сове­том к муд­рому чело­веку. Для пра­во­слав­ного чело­века – это духов­ник. Обя­за­тельно ли его искать?

– «Должен сове­то­ваться с духов­ни­ком» – я не пони­маю этой пози­ции, потому что духов­ный отец есть далеко не у всех. Очень часто речь идет не об отно­ше­ниях отца и чада, а о фан­та­зиях «духов­ных чад» по отно­ше­нию к «отцам».

Это как в семье: если отец не имеет попе­че­ния о ребенке, не знает, где он и что с ним про­ис­хо­дит, если у него душа не болит, то это не отец. Если хри­сти­а­нин гово­рит «мой духов­ный отец – тот-то», еще вопрос, помнит ли этот духов­ный отец свое чадо в лицо…

Не нужно играть с этим. Уди­ви­тельно, но мы можем пере­рас­тать своих духов­ни­ков. Если все мы стре­мимся к обо­же­нию, к росту в меру воз­раста Хри­стова, то можем дости­гать уровня тех людей, кото­рые были для нас духов­ными настав­ни­ками.

Тот духов­ный отец, кото­рого я любил и люблю, уважал и уважаю, из отца стал мне сейчас братом. Мы гово­рим на равных, но наши любовь и ува­же­ние нисколько не ума­ли­лись. Я для него ничуть не менее ценен в каче­стве духов­ного брата, и он даже сове­ту­ется с моим недо­сто­ин­ством в каких-то вопро­сах.

В духов­ни­че­стве и вообще в рели­ги­оз­ной жизни клю­че­вую роль играет дове­рие, осо­зна­ние того, что «этот чело­век знает больше», причем знает не как логик или ученый. Пре­вос­хо­дя­щий нас в «веде­нии» чело­век должен обла­дать боль­шим, по слову апо­стола, «умом Хри­сто­вым», умом нрав­ствен­ного дела­ния и суж­де­ния.

Но даже если вы встре­тите чело­века, кото­рый станет авто­ри­те­том для вас, не стоит назы­вать его сразу «духов­ни­ком» и тем более «стар­цем». Неважно, будет это моло­дой или пожи­лой чело­век, в сане или нет, если с точки зрения опыта и внут­рен­него виде­ния он заслу­жи­вает вашего вни­ма­ния, вос­при­ни­майте это как награду, как милость Божию, а не как дол­жен­ство­ва­ние покло­не­ния ему…

Вы упо­мя­нули стар­цев. Чем они отли­ча­ются от обыч­ных духов­ных настав­ни­ков?

– Конечно, не седой боро­дой. Над Иоан­ном Крон­штадт­ским сме­я­лись уже в моло­до­сти, когда он без сапог воз­вра­щался из бед­няц­ких квар­та­лов Крон­штадта. Я думаю, все дело в прон­зи­тель­но­сти рели­ги­оз­ного созна­ния, в некой исто­во­сти, в дерз­но­ве­нии перед Богом.

Напри­мер, тот же святой Иоанн делал вставки в Евха­ри­сти­че­ский канон, прак­ти­ко­вал хариз­ма­ти­че­ские вос­кли­ца­ния, бесе­до­вал с Богом во время бого­слу­же­ния. Для ака­де­ми­че­ски обра­зо­ван­ных свя­щен­ни­ков того вре­мени (да и для совре­мен­ных пас­ты­рей, вклю­чая меня) это немыс­лимо, совер­шенно непри­ем­лемо.

Но ведь, по сове­сти, слу­ча­ю­ща­яся бол­товня слу­жи­те­лей в алтаре – что это, как не вне­се­ние в литур­ги­че­ский строй чуже­род­ного эле­мента, причем обы­ден­ного, мир­ского, совер­шенно не свя­зан­ного с бого­слу­же­нием? Почему нас это не сму­щает, а литур­ги­че­ское твор­че­ство Иоанна Крон­штадт­ского вызы­вает недо­уме­ние? Потому что мы не при­частны к его дерз­но­ве­нию.

Как много сейчас в Церкви людей, шага­ю­щих на цыпоч­ках, на полу­со­гну­тых ногах! Для них суще­ствует столько авто­ри­те­тов, столько инстан­ций, что сложно ска­зать, куда они в дей­стви­тель­но­сти стре­мятся – к Богу или к каким-то земным целям.

Святые же люди, старцы, в дерз­но­вен­ном сво­бод­ном порыве, через благие деяния при­об­ре­тают свой­ства Боже­ства, полу­чают спо­соб­ность участ­во­вать в боже­ствен­ном пред­ви­де­нии. Осо­бенно это каса­ется пред­ви­де­ния резуль­та­тов гре­хов­ных поступ­ков, где зако­но­мер­ность куда жестче, где оче­видна неиз­беж­ность пора­же­ния. Ведь когда мы судим о благих дея­ниях, то, конечно, можем оши­баться в «пред­ска­за­ниях», потому что чело­век волен избрать любой из мно­же­ства путей добра.

бесе­до­вал Тимур Щукин

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки