Синдром Пилата или Чистые руки — не признак правоты

Алек­сандр Тка­ченко

Оглав­ле­ние

Виньетка

 

Чело­век ста­но­вится поня­тен окру­жа­ю­щим через свои поступки и слова. Но лич­ность Понтия Пилата оста­ется зага­доч­ной, несмотря на то, что его слова и поступки во время суда над Иису­сом опи­саны в Еван­ге­лиях доста­точно подробно. Во всем пове­де­нии Пилата про­смат­ри­ва­ется какая-то пара­док­саль­ная раз­дво­ен­ность, уди­ви­тель­ная смесь из наме­ре­ний, моти­вов и реше­ний, кото­рые вроде бы никак не должны сов­ме­щаться в одном чело­веке.

Пилат жалеет Христа и при этом отдает его на звер­ское изби­е­ние. Хочет отпу­стить ради празд­ника, а в итоге отпус­кает вместо Христа уго­лов­ного пре­ступ­ника. Испы­ты­вает страх, когда узнает о том, что Хри­стос назы­вал себя Сыном Божьим, но не боится отдать Его на рас­тер­за­ние иудеям. Пыта­ется спасти — и сам же утвер­ждает Ему смерт­ный при­го­вор.

Такая рас­щеп­лен­ность воли, мысли, чув­ства вызы­вает жела­ние упро­стить эту про­ти­во­ре­чи­вую кар­тину, уви­деть ее в «черно-белом» вари­анте, убрав оттенки и полу­тона. И выяс­нить нако­нец, был ли пятый про­ку­ра­тор Иудеи Понтий Пилат рас­чет­ли­вым тира­ном, цинич­ным и жесто­ким (хотя и не чуждым сан­ти­мен­тов), или же добрым, но сла­бо­ха­рак­тер­ным чело­ве­ком, не сумев­шим в нужный момент при­нять един­ственно пра­виль­ное реше­ние. В прин­ципе, еван­гель­ская исто­рия пред­ла­гает доста­точно мате­ри­ала как для одного, так и для дру­гого вари­ан­тов. Но и при таком под­ходе все равно полу­ча­ются как бы две фигуры Пилата, одну из кото­рых по своему выбору мы просто выно­сим за пре­делы рас­суж­де­ния.

Поэтому для более объ­ем­ного пред­став­ле­ния об этом чело­веке имеет смысл рассмот­реть его лич­ность в кон­тек­сте других его поступ­ков, не вошед­ших в Еван­ге­лие, чтобы лучше понять, кем был пятый про­ку­ра­тор Иудеи и кем он не был.

Ни трус, ни добряк

Прежде всего, нужно ска­зать, что Пилат не был сен­ти­мен­таль­ным доб­ря­ком и трусом, идущим на поводу у толпы. Уже сам факт его назна­че­ния на долж­ность про­ку­ра­тора Иудеи сви­де­тель­ствует об этом ярче всего. Из всех захва­чен­ных земель Иудея была едва ли не самым бес­по­кой­ным при­об­ре­те­нием Рим­ской импе­рии.

Пери­о­ди­че­ски вспы­хи­ва­ю­щие вос­ста­ния, скры­тое сопро­тив­ле­ние, кате­го­ри­че­ское неже­ла­ние мест­ных жите­лей ста­но­виться под­дан­ными Рима — все это созда­вало массу неудобств пра­ви­телю этой обла­сти. Но самой глав­ной неожидан­ностью для римлян в Иудее был тот факт, что жители захва­чен­ной тер­ри­то­рии счи­тали захват­чи­ков ниже себя и вовсе не стре­ми­лись при­об­щиться к высо­кой импер­ской куль­туре.

Покло­ня­ю­щи­еся Еди­ному Богу иудеи видели в рим­ля­нах обык­но­вен­ных языч­ни­ков-мно­го­бож­ни­ков, обще­ние с кото­рыми делало их риту­ально нечи­стыми. Любой рим­ля­нин был для иудеев носи­те­лем идо­ло­по­клон­ства и раз­врата. Поэтому вместо обыч­ного среди захва­чен­ных наро­дов подо­бо­стра­стия изум­лен­ные «побе­ди­тели мира» столк­ну­лись в Иудее с брезг­ли­вым пре­зре­нием. Обыч­ный инстру­мент римлян — асси­ми­ля­ция, рас­тво­ре­ние захва­чен­ных наро­дов в пла­виль­ном котле Импе­рии, тут ока­зался бес­по­лез­ным: посту­пив­шие на службу к рим­ля­нам иудеи тут же ста­но­ви­лись изго­ями среди сооте­че­ствен­ни­ков. Закон Моисея ока­зался неру­ши­мой скалой, о кото­рую в Иудее раз­би­ва­лись волны зна­ме­ни­тых зако­нов Рима. Вместо без­от­казно дей­ству­ю­щей в других местах асси­ми­ля­ции здесь был уста­нов­лен лишь хруп­кий баланс отно­ше­ний, гото­вый в любой момент сорваться в кро­ва­вую кру­го­верть оче­ред­ного вос­ста­ния.

Вот в такую область был назна­чен пра­ви­те­лем Понтий Пилат. Трус или добряк не смог бы там удер­жаться и месяца. Пилат же правил Иудеей целое деся­ти­ле­тие, что харак­те­ри­зует его как чело­века весьма жест­кого и после­до­ва­тель­ного в своих реше­ниях.

Первый скан­дал

Вступ­ле­ние в долж­ность, о чем писал Иосиф Флавий, Пилат сразу же отме­тил скан­да­лом. Когда он привел свои войска в Иеру­са­лим на зимнюю сто­янку, то при­ка­зал ночью укра­сить все обще­ствен­ные места зна­ме­нами с изоб­ра­же­нием импе­ра­тора. Ни один из его предшест­венников не решался на подоб­ное, зная, что для иудеев любое изоб­ра­же­ние запре­щено Зако­ном Моисея. Это было прямым пору­га­нием веры мест­ных жите­лей. Но Пилат с первых же дней своего прав­ле­ния решил объ­яс­нить непо­кор­ным иудеям, что спо­кой­ная жизнь для них закон­чена, и теперь только Рим будет опре­де­лять, как им жить на своей земле.

Сам Пилат во время этой акции предусмот­рительно остался в Кеса­рии (рези­ден­ции рим­ских намест­ни­ков, рас­по­ло­жен­ной в сотне кило­мет­ров от Иеру­са­лима), чтобы поста­вить иудеев перед свер­шив­шимся фактом. Проснув­шись, жители Иеру­са­лима с ужасом уви­дели, что их город осквер­нен язы­че­скими изоб­ра­же­ни­ями. Мно­же­ство иудеев в тот же день дви­ну­лись в Кеса­рию‚ чтобы про­сить Пилата об уда­ле­нии знамен из Иеру­са­лима. Но Пилат остался непре­кло­нен. Тогда при­шед­шие легли на землю перед его двор­цом и лежали так пять суток. На шестой день этой акции про­те­ста Пилат при­гла­сил всех на ста­дион, якобы для того, чтобы объ­явить о своем реше­нии. Но когда обна­де­жен­ные этим обе­ща­нием иудеи пришли к месту, их немед­ленно окру­жили трой­ным коль­цом воору­жен­ные леги­о­неры. Пилат, вос­се­дав­ший на судей­ском кресле, объ­явил, что каждый, кто не примет импе­ра­тор­ских изоб­ра­же­ний, будет тут же изруб­лен на куски. Леги­о­неры обна­жили мечи.

Ответ иудеев был неожи­дан­ным. Словно бы по команде все при­шед­шие снова упали на землю и обна­жили свои шеи, демон­стри­руя немед­лен­ную готов­ность уме­реть за соблю­де­ние иудей­ского Закона. Пилат был удив­лен такой реши­мо­стью. Жалеть бун­ту­ю­щих тузем­цев было не в обычае римлян, но и начи­нать свое прав­ле­ние с мас­со­вой казни Пилат не захо­тел. Он пообе­щал отваж­ным хода­таям убрать зна­мена из Иеру­са­лима и отпу­стил их с миром. Однако свою пози­цию в отно­ше­нии мест­ных жите­лей он обо­зна­чил пре­дельно четко: рим­ский пра­ви­тель может поми­ло­вать, но может и пока­рать, вся жизнь иудеев отныне — в руках намест­ника импе­ра­тора, и любые попытки отста­и­вать свои права могут закон­читься боль­шой кровью.

День ужаса

И эта боль­шая кровь про­ли­лась. Причем слу­чи­лось это как раз в тот момент, когда Пилат решил обла­го­де­тель­ство­вать жите­лей Иеру­са­лима одним из глав­ных дости­же­ний рим­ской куль­туры — водо­про­во­дом. Как и любой город на Ближ­нем Востоке, Иеру­са­лим испы­ты­вал недо­ста­ток прес­ной воды. Чтобы решить эту про­блему, Пилат решил постро­ить акве­дук, кото­рый бы вливал в систему город­ского водо­снаб­же­ния допол­ни­тель­ные объемы воды из горных источ­ни­ков, нахо­дя­щихся более чем в сорока кило­мет­рах от Иеру­са­лима. Это было очень серьез­ное стро­и­тель­ство, сто­ив­шее огром­ных денег. Нало­гов, упла­чен­ных иуде­ями, на него не хва­тало. И Пилат решил взять деньги на водо­про­вод из кор­вана — хра­мо­вой сокро­вищ­ницы.

Народ, воз­му­щен­ный таким свя­то­тат­ством, соби­рался мно­го­ты­сяч­ными тол­пами возле стро­я­ще­гося водо­про­вода, ругая Пилата послед­ними сло­вами и требуя пре­кра­ще­ния стро­и­тель­ства. Пилат отре­а­ги­ро­вал быстро и реши­тельно. При­е­хав в Иеру­са­лим, он согла­сился выслу­шать всех недо­воль­ных. Уже зная, что иудеев бес­по­лезно запу­ги­вать и убеж­дать, когда речь идет об их свя­ты­нях, Пилат рас­по­ря­дился, чтобы рим­ские леги­о­неры надели мест­ное платье и воору­жи­лись дуби­нами, до поры пряча их под одеж­дой.

Тысячи пере­оде­тых воинов окру­жили толпу, ожидая услов­ного сиг­нала. Когда воз­му­щен­ный народ отка­зался разой­тись, Пилат дал с три­буны команду — и нача­лась кро­ва­вая бойня. Хорошо обу­чен­ные сол­даты стали нещадно изби­вать без­оруж­ных людей, ломая руки и ноги, круша ребра, раз­би­вая головы. Толпа в ужасе кину­лась бежать, насмерть затап­ты­вая на своем пути несчаст­ных сооте­че­ствен­ни­ков. Мно­же­ство жите­лей Иеру­са­лима погибли во время этой страш­ной «ауди­ен­ции» у Пилата. Урок был усвоен. После него на мас­со­вые вос­ста­ния против пятого про­ку­ра­тора Иудеи народ уже не решался.

Гото­вый на всё

Однако отсут­ствие мас­со­вых вол­не­ний не сде­лало Пилата мягче в отно­ше­нии мест­ных жите­лей. Еван­ге­лие рас­ска­зы­вает о случае, когда по его при­казу некие гали­ле­яне были звер­ски убиты прямо возле иеру­са­лим­ского храма, в кото­рый они при­несли свои жерт­вы. Подроб­но­сти этой исто­рии неиз­вестны, но судя по тому, что гали­ле­яне были самой мятеж­ной частью непо­кор­ного народа, можно пред­по­ло­жить, что убий­ство было рядо­вой акцией устра­ше­ния тех, кто еще не сми­рился перед жесто­кой вла­стью Пилата.

Нако­нец, завер­шил он свое прав­ле­ние мас­со­вой резней сама­рян, кото­рые пыта­лись само­вольно про­из­ве­сти рас­копки на горе Горе­зин. Какой-то аван­тю­рист объ­явил народу, будто знает место на склоне, где пророк Моисей спря­тал свя­щен­ные сосуды. Сама­ряне пове­рили этой басне и боль­шой толпой собра­лись в дере­вушке Тира­фане. Сюда под­тя­ги­ва­лись все новые и новые участ­ники гря­ду­щих рас­ко­пок, чтобы уже всем вместе под­няться на гору. Пилат отре­а­ги­ро­вал на это собы­тие в обыч­ной своей манере. Посчи­тав, что собрав­ши­еся зате­вают бунт, он выслал отряды всад­ни­ков и пехоты, кото­рые, неожи­данно напав, пере­били в Тира­фане мно­же­ство ни в чем не повин­ных людей. Захва­чен­ных там же в плен знат­ных жите­лей Сама­рии Пилат рас­по­ря­дился пуб­лично каз­нить. После этой бес­смыс­лен­ной бойни даже рим­ские власти не реши­лись остав­лять Пилата намест­ни­ком в Иудее. Он был отстра­нен от долж­но­сти и при­зван в Рим для раз­би­ра­тель­ства.

Поэтому раз­го­воры о том, будто во время суда над Иису­сом про­ку­ра­тор якобы испу­гался народ­ных вол­не­ний и пошел на поводу у толпы, выгля­дят мало­прав­до­по­доб­ной вер­сией. Там, где про­ку­ра­тор считал это нужным, он был готов про­ли­вать кровь мятеж­ных тузем­цев без малей­ших сомне­ний и в любом коли­че­стве.

Что мог Каиафа?

В «Мастере и Мар­га­рите» Бул­га­ков исхо­дит из того, что Пилат боялся какой-то слож­ной интриги со сто­роны пер­во­свя­щен­ни­ков. Но вряд ли так было на самом деле. И при­чи­ной этому была не его личная храб­рость или созна­ние своей правоты. Все обсто­яло гораздо проще: Пилат обла­дал высшей вла­стью в Иудее и имел право не только решать вопросы жизни и смерти, но также по своему усмот­ре­нию мог назна­чать или свер­гать иудей­ских пер­во­свя­щен­ни­ков. Так, напри­мер, чет­ве­рых пер­во­свя­щен­ни­ков сменил его пред­ше­ствен­ник, чет­вер­тый про­ку­ра­тор Иудеи Вале­рий Грат. Каиафа же к моменту суда над Иису­сом бла­го­по­лучно и бес­сменно нахо­дился на этом посту уже целых восемь лет прав­ле­ния бес­по­щад­ного и кру­того на рас­праву Пилата. Такое могло стать воз­мож­ным лишь в одном случае — если Каиафа пол­но­стью устра­и­вал про­ку­ра­тора и не пред­став­лял для него ника­кой опас­но­сти.

При малей­шем подо­зре­нии Пилат имел воз­мож­ность немед­ленно, без всяких согла­со­ва­ний сме­стить его и поста­вить на это место дру­гого. Правда, по иудей­ским зако­нам пер­во­свя­щен­ник выби­рался Синед­ри­о­ном и сохра­нял свое звание пожиз­ненно. Но много ли значат на окку­пи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии мест­ные законы… Пер­во­свя­щен­ник — символ высшей рели­ги­оз­ной власти иудеев — ока­зался в те вре­мена послуш­ной мари­о­нет­кой в руках Рима. Даже риту­аль­ное обла­че­ние пер­во­свя­щен­ника хра­ни­лось у про­ку­ра­тора, кото­рый выда­вал его вла­дельцу лишь четыре раза в году на боль­шие празд­ники. Вряд ли у Пилата были серьез­ные осно­ва­ния опа­саться того, кто нахо­дился от него в столь глу­бо­кой зави­си­мо­сти.

Из вред­но­сти

Впро­чем, в своем стрем­ле­нии «про­гнуть» иудеев под себя Пилат часто руко­вод­ство­вался даже не госу­дар­ствен­ными инте­ре­сами Рима, а обык­но­вен­ной чело­ве­че­ской вреднос­тью и жела­нием доса­дить тузем­цам. Через это при­стра­стие он порой ставил себя в весьма нелов­кое поло­же­ние уже перед самим импе­ра­то­ром. О весьма пока­за­тель­ном случае подоб­ного рода рас­ска­зы­вает исто­рик Филон Алек­сан­дрий­ский в тексте «О посоль­стве к Гаю»:

«Одним из людей Тибе­рия был Пилат, став­ший намест­ни­ком Иудеи, и вот, не столько ради чести Тибе­рия, сколько ради огор­че­ния народа, он посвя­тил во дворец Ирода в Иеру­са­лиме позо­ло­чен­ные щиты; не было на них ника­ких изоб­ра­же­ний, ни чего-либо дру­гого кощун­ствен­ного, за исклю­че­нием крат­кой, над­писи: мол, посвя­тил такой-то в честь такого-то*. Когда народ все понял — а дело было нешу­точ­ное, то, выста­вив вперед четы­рех сыно­вей царя, не усту­па­ю­щих царю ни досто­ин­ством, ни уча­стью, и прочих его отпрыс­ков, а также просто вла­сти­тель­ных особ, стал про­сить испра­вить дело со щитами и не касаться древ­них обы­чаев, кото­рые веками хра­ни­лись и были непри­кос­но­венны и для царей, и для само­держ­цев. Тот стал упор­ство­вать, ибо был от при­роды жесток, само­уве­рен и неумо­лим; тогда под­нялся крик: “Не под­ни­май мятеж, не зате­вай войну, не погуби мира! Бес­че­стить древ­ние законы — не значит воз­да­вать поче­сти само­держцу! Да не будет Тибе­рий пред­ло­гом для напа­док на целый народ, не хочет он раз­ру­шить ни один из наших зако­нов. А если хочет — так скажи об этом прямо при­ка­зом, пись­мом или как-то иначе, чтобы мы более не доку­чали тебе, избрали бы послов и сами спро­сили вла­дыку”.

Послед­нее осо­бенно сму­тило Пилата, он испу­гался, как бы евреи в самом деле не отпра­вили посоль­ство и не обна­ру­жили других сторон его прав­ле­нья, пове­дав о взят­ках, оскорб­ле­ньях, лихо­им­стве, бес­чин­ствах, злобе, бес­пре­рыв­ных казнях без суда, ужас­ной и бес­смыс­лен­ной жесто­ко­сти. И этот чело­век, чье раз­дра­же­нье усу­гу­било при­род­ную гнев­ли­вость, ока­зался в затруд­не­нии: снять уже посвя­щен­ное он не отва­жи­вался; к тому же он не хотел сде­лать хоть что-нибудь на радость под­дан­ным; но вместе с тем ему были отлично известны после­до­ва­тель­ность и посто­ян­ство Тибе­рия в этих делах. Собрав­ши­еся поняли, что Пилат сожа­леет о соде­ян­ном, но пока­зать не хочет, и напра­вили Тибе­рию самое слез­ное письмо. Тот, про­чи­тав, как только не назы­вал Пилата, как только не грозил ему! Сте­пень его гнева, раз­жечь кото­рый, впро­чем, было непро­сто, опи­сы­вать не буду — собы­тия скажут сами за себя: Тибе­рий тотчас, не дожи­да­ясь утра, пишет Пилату ответ, где на все корки бранит и пори­цает за дерз­кое ново­вве­де­нье, и велит без­от­ла­га­тельно убрать щиты и отпра­вить их в Кеса­рию, что и было сде­лано. Тем самым ни честь само­держца не была поко­леб­лена, ни его обыч­ное отно­ше­ние к городу».

Нетрудно заме­тить, что про­ти­во­ре­чи­вые поступки в кон­фликт­ных с иуде­ями ситу­а­циях для Пилата не были чем-то из ряда вон выхо­дя­щим. «Ради огор­че­ния народа» он был готов идти на кон­фрон­та­цию, вплоть до вме­ша­тель­ства самого кесаря. И рас­суж­дая о том, что пятый про­ку­ра­тор Иудеи якобы боялся кол­лек­тив­ной жалобы мест­ных жите­лей, Филон Алек­сан­дрий­ский, скорее, выдает жела­е­мое за дей­стви­тель­ное. По его же соб­ствен­ному сви­де­тель­ству Пилат был чело­ве­ком Тибе­рия. То есть — близ­ким, надеж­ным и мно­го­кратно про­ве­рен­ным сорат­ни­ком, кото­рых у импе­ра­тора было не так уж много. Налоги Пилат соби­рал исправно, дороги, мосты и водо­про­воды при его прав­ле­нии стро­и­лись, мятежи подав­ля­лись. Взятки же, лихо­им­ство и злоба Пилата вряд ли инте­ре­со­вали кесаря настолько, чтобы пере­ве­сить ту отно­си­тель­ную ста­биль­ность, кото­рую пятый про­ку­ра­тор обес­пе­чи­вал в этом неспо­кой­ном реги­оне. Десять лет Пилат, при всех тво­ри­мых им без­об­ра­зиях, оста­вался намест­ни­ком Тибе­рия в Иудее. И был смещен лишь после его смерти. Дума­ется, если бы жалобы иудеев могли бы ему хоть как-то повре­дить, он вел бы себя куда как скром­нее и осмот­ри­тель­нее.

Страх языч­ника

В Еван­ге­лиях мы читаем лишь одно прямое упо­ми­на­ние о том, что Пилат испу­гался во время суда. И про­изо­шло это отнюдь не в тот момент, когда ему объ­явили, будто под­су­ди­мый счи­тает себя царем. Эти обви­не­ния Пилат как раз про­игно­ри­ро­вал. Но когда иудеи резко сме­нили фабулу и ска­зали, что Иисус должен уме­реть как само­чинно объ­явив­ший о Своем Боже­ствен­ном про­ис­хож­де­нии, без­жа­лост­ный и сума­сброд­ный про­ку­ра­тор вдруг устра­шился, причем, как ска­зано в Еван­ге­лии — в пре­вос­ход­ной сте­пени: …мы имеем закон, и по закону нашему Он должен уме­реть, потому что сделал Себя Сыном Божиим. Пилат, услы­шав это слово, больше убо­ялся (Ин 19:7–8).

И лишь после этого, с момента, когда Иисус сказал ему …ты не имел бы надо Мною ника­кой власти, если бы не было дано тебе свыше, Пилат стал изыс­ки­вать спо­собы отпу­стить Его.

Сего­дня нам трудно рекон­стру­и­ро­вать логику рим­ского языч­ника, поэтому объяс­нение поступ­кам Пилата на суде мы так или иначе пыта­емся выве­сти из неких абстракт­ных нрав­ственно-эти­че­ских моти­вов, никак не свя­зан­ных с его рели­ги­оз­но­стью. Но Пилат был языч­ни­ком и верил, что у каж­дого народа есть свои мест­ные боже­ства, с кото­рыми ему нет ника­кого резона ссо­риться. Рим­ляне обычно ока­зы­вали богам заво­е­ван­ной тер­ри­то­рии те же поче­сти, что и богам Рима. Правда, Бог иудеев был совсем не похож на других богов, Его изоб­ра­же­ние нельзя было поста­вить в свой домаш­ний пан­теон по при­чине отсут­ствия такого изоб­ра­же­ния. Однако враж­до­вать с этим непо­нят­ным Богом у Пилата не было ника­кого жела­ния.

И тут вдруг выяс­ня­ется, что он только что под­верг биче­ва­нию Сына Божьего. В рим­ской рели­ги­оз­ной тра­ди­ции этим сло­во­со­че­та­нием назы­ва­лись полу­боги — дети, рож­ден­ные от любви боже­ства и чело­века, такие как Эней, Гер­ку­лес или Эску­лап. И хотя изму­чен­ный, окро­вав­лен­ный Иисус меньше всего похо­дил на антич­ного героя, Пилат испу­гался. Он видел всю высоту чело­ве­че­ского досто­ин­ства, с кото­рой Иисус вел себя во время суда. Видел Его неви­нов­ность и бла­го­род­ство. Видел не­справедливость осуж­де­ния Его иуде­ями на смерть, и сам при­знал Иисуса неви­нов­ным. Чтобы доса­дить иудеям, Пилат даже попы­тался оспо­рить их при­го­вор и вынес свой — под­верг­нуть Иисуса биче­ва­нию (жесто­чай­шему изби­е­нию рим­скими бичами, в кото­рые были впле­тены куски металла) и отпу­стить.

Однако иудеи про­дол­жали тре­бо­вать смерти Иисуса, а Пилат неожи­данно выяс­нил, что при­ка­зал биче­вать мест­ного «полу­бога». И тогда ему стало страшно. Не доба­вило Пилату бод­ро­сти и изве­стие от жены, при­слав­шей к нему слугу ска­зать: …не делай ничего Пра­вед­нику Тому, потому что я ныне во сне много постра­дала за Него(Мф 27:19). Версия о боже­ствен­ном про­ис­хож­де­нии обви­ня­е­мого полу­чила еще одно под­твер­жде­ние. Пилату нужно было срочно загла­жи­вать свою вину. Но все его попытки спасти Иисуса раз­би­ва­лись о неисто­вый крик толпы «Распни Его!»

Умыл руки

Здесь и про­изо­шло то, что сего­дня так трудно понять чита­те­лям Еван­ге­лия. Если бы целью Пилата было спа­се­ние Иисуса, он не оста­но­вился бы ни перед чем. Он дал бы команду пре­то­ри­ан­цам, залил пло­щадь кровью недо­воль­ных, разо­гнал всех уце­лев­ших и отпу­стил бы Пра­вед­ника, как и хотел. Но в том и дело, что вовсе не спа­се­ние Иисуса было глав­ной целью его попы­ток отме­нить при­го­вор иудеев. Пилат всего лишь хотел отве­сти от себя боже­ствен­ное нака­за­ние — гнев Отца изби­того им «полу­бога». Одним из вари­ан­тов тут дей­стви­тельно было осво­бож­де­ние Пра­вед­ника. Но когда Пилат увидал, что иудеи не настро­ены идти на какие-либо ком­про­миссы и тре­буют только крови Иисуса, то не стал при­нуж­дать их силой. Он решил испол­нить соот­вет­ству­ю­щий ритуал, осво­бож­да­ю­щий его от вины. А чтобы надеж­нее уго­дить оскорб­лен­ному мест­ному Боже­ству, ритуал тоже выбрал из мест­ного рели­ги­оз­ного закона.

Фраза «я умываю руки» давно уже стала обще­упо­тре­би­тель­ной во многих языках и озна­чает что-то вроде «я сделал все, что мог, и теперь устра­ня­юсь от ответ­ствен­но­сти за про­ис­хо­дя­щее». В таком зна­че­нии она стала упо­треб­ляться после того, как …Пилат, видя, что ничто не помо­гает, но смя­те­ние уве­ли­чи­ва­ется, взял воды и умыл руки перед наро­дом, и сказал: неви­но­вен я в крови Пра­вед­ника Сего; смот­рите вы. И, отве­чая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших (Мф. 27:24–25). О еван­гель­ском про­ис­хож­де­нии этой фразы знают многие. Однако куда менее известно, что таким обра­зом Пилат на свой манер попы­тался испол­нить обряд очи­ще­ния, пред­пи­сан­ный Зако­ном Моисея в тех слу­чаях, когда на тер­ри­то­рии посе­ле­ния найден труп уби­того чело­века и никто не знает имени убийцы: и все ста­рей­шины города того, бли­жай­шие к уби­тому, пусть омоют руки свои <…> и объ­явят и скажут: руки наши не про­лили крови этой, и глаза наши не видели; очисти народ Твой, Изра­иля, кото­рый Ты, Гос­поди, осво­бо­дил <…> и не вмени народу Твоему, Изра­илю, невин­ной крови. И они очи­стятся от крови. Так должен ты смы­вать у себя кровь невин­ного, если хочешь делать [доброе и] спра­вед­ли­вое пред очами Гос­пода [Бога Твоего] (Втор. 21:6–9).

Не Иисуса спасал языч­ник Пилат, когда пытался отпу­стить Его, а себя хотел защи­тить от воз­мож­ной кары. И когда спасти Пра­вед­ника не уда­лось, он решил, что для уми­ло­стив­ле­ния иудей­ского Бога будет доста­точно испол­нить ритуал омо­ве­ния рук. Что немед­ленно и сделал, пуб­лично отрек­шись от смерт­ного при­го­вора Иисусу, кото­рый сам же только что утвер­дил.

Так вино­ват или нет?

Пове­де­ние Пилата выгля­дит стран­ным. Хочет спасти — и отдает на смерть; при­знает неви­нов­ным — и утвер­ждает обви­ни­тель­ный при­го­вор; назы­вает Пра­вед­ни­ком — и отпус­кает вместо Него убийцу. Однако эта про­ти­во­ре­чи­вость поступ­ков лишь под­твер­ждает одну из важ­ней­ших идей хри­сти­ан­ства: без помощи Бога чело­век не может тво­рить добро. Даже раз­ли­чить добро и зло не спо­со­бен тот, кто не имеет ответа на вопрос «что есть истина?».

Вся после­до­ва­тель­ность дей­ствий Пилата на суде явля­ется убе­ди­тель­ной иллю­стра­цией к словам апо­стола Павла, опи­сы­ва­ю­щим это бед­ствен­ное состо­я­ние пад­шего чело­века: …Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что жела­ние добра есть во мне, но чтобы сде­лать оное, того не нахожу. Доб­рого, кото­рого хочу, не делаю, а злое, кото­рого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живу­щий во мне грех (Рим. 7:18–20). В необ­нов­лен­ном бла­го­да­тью чело­веке дей­ствует грех, иска­жа­ю­щий все его благие наме­ре­ния, выво­ра­чи­ва­ю­щий наизнанку все его мысли, слова и поступки, пре­вра­ща­ю­щий добро и зло в отно­си­тель­ные поня­тия, не име­ю­щие внят­ных опре­де­ле­ний. Пилат хотел сде­лать добро — защи­тить Христа от иудеев, жаж­ду­щих Его крови. Он не хотел смерти Пра­вед­ника. Но в итоге вошел в исто­рию как судья, вынес­ший смерт­ный при­го­вор неви­нов­ному и умыв­ший после этого руки.

Те слабые искры добра, кото­рые были ему при­сущи, как и любому чело­веку, при­зы­вали Пилата к спра­вед­ли­во­сти и чест­ному суду. Грех же, дей­ство­вав­ший в нем, как и в любом чело­веке, тре­бо­вал убий­ства любого добра, и прежде всего — Вер­хов­ного Добра, ока­зав­ше­гося в его власти. Поэтому не в про­ти­во­ре­чи­вых зако­ул­ках лич­но­сти Пилата сле­дует искать объ­яс­не­ние тому, что он сделал, а в дей­ствии греха на при­роду чело­века, пусть даже и жела­ю­щего добра. Пре­по­доб­ный Иустин (Попо­вич) пишет: «Разъ­еден­ное скеп­си­сом, язы­че­ское созна­ние Пилата <…> дей­ствует отры­вочно, мыслит фраг­мен­тарно: то удив­ля­ется Иисусу; то оза­бо­ченно спра­ши­вает, почему Он молчит; то властно пред­ла­гает обви­ни­те­лям вопрос: какое же зло сделал Он? Все его созна­ние раз­би­ва­ется и течет, как по зыбу­чему песку, и хочет на зер­нышке песка поста­вить и постро­ить осно­ва­ние своих заклю­че­ний о Иисусе. Вся душа Пилата раз­ве­яна, вся совесть рас­стро­ена, вся воля рас­слаб­лена: и его созна­ние правды, и его ощу­ще­ние истины, искри­сто, мгно­венно, искра блес­нет, и сразу тонет во мраке скеп­сиса, во тьме сла­до­стра­стия, в потем­ках гре­хо­лю­бия.

Пилат совер­шает зло, кото­рого не хочет, а не совер­шает добро, кото­рого хочет. В этом и заклю­ча­ется вся его ответ­ствен­ность, что он созна­тельно нахо­дится в раб­стве такой неправде. Поэтому лекар­ство от этой болезни не в чело­веке, не в людях, но в Бого­че­ло­веке. Ибо только Он имеет для этого и лекар­ство, и любовь, и силу».

При чем тут я?

В раз­го­воре о чужом грехе обычно при­сут­ствуют две край­но­сти. Либо согре­шив­шего чело­века тут же запи­сы­вают в него­дяи, кате­го­ри­че­ски отме­же­вы­ва­ются от него и не делают даже малей­ших скидок на общую нашу болезнь — грех. Либо же напро­тив — ста­ра­ются отне­стись к греш­нику с пони­ма­нием, что назы­ва­ется — «войти в поло­же­ние», и посте­пенно, неза­метно для себя начи­нают сочув­ство­вать уже не постра­дав­шему от соб­ствен­ного греха чело­веку, а  самому греху. Можно объ­явить Пилата и всех других греш­ни­ков мон­страми, посчи­тать себя «не таким, как все прочие чело­вецы…» и закрыть для себя эту тему навсе­гда, по сути — отри­цая соб­ствен­ную гре­хов­ность.

А можно, напро­тив, оправ­ды­вать людей, кото­рые из-за дей­ствия в них греха совер­шают ужас­ные вещи. Напри­мер, Пилата. Ну правда ведь — чело­век как чело­век, и мило­сер­дие иногда сту­чится в его сердце… А то, что сла­бость про­явил, так это ничего, кто из нас без сла­бо­стей? Так в своих поло­жи­тель­ных про­яв­ле­ниях образ Пилата ста­но­вится едва ли не при­ме­ром: мы сочув­ствуем ему, потому что в нем сочув­ствуем и своей сла­бо­сти тоже.

Оправ­ды­вая Пилата, мы пыта­емся под­ве­сти оправ­да­ние и под соб­ствен­ный выбор там, где он явно про­ти­во­ре­чит Еван­ге­лию. Это и есть услов­ный «син­дром Пилата» — ценой лжи перед соб­ствен­ной сове­стью пред­по­честь спо­кой­ное бли­жай­шее буду­щее. Потому что дале­кое буду­щее — ну, оно же от меня не зави­сит, и вино­ваты там во всех бедах будут, как обычно, злые другие, а не хоро­ший, хотя и слабый я. Так про­ис­хо­дит при­ми­ре­ние с соб­ствен­ной иска­жен­ной грехом при­ро­дой, кото­рое хотя и дает иногда крат­ко­вре­мен­ный пси­хо­ло­ги­че­ский ком­форт, но закан­чи­ва­ется всегда ката­стро­фой.

Фари­сей­ская над­мен­ность (Пилат — монстр) или же полное оправ­да­ние его греха (Пилат вполне сим­па­тич­ный, хотя и сла­бо­ха­рак­тер­ный)… Беда обеих этих край­но­стей в том, что несмотря на их внеш­нюю про­ти­во­по­лож­ность они в равной сте­пени гаран­ти­ро­ванно уводят чело­века от воз­мож­но­сти трезво оце­нить свое духов­ное состо­я­ние на фоне чужого паде­ния, «при­ме­рить» его к себе (как это сде­лали апо­столы, на Тайной Вечери спра­ши­вав­шие с тре­во­гой люби­мого Учи­теля:  «Не я ли, Гос­поди?») и ужас­нуться мысли о том, что — да, это могу быть и я тоже. Это не Пилат, а я могу пре­дать неви­нов­ного на смерть. Не он, а я готов про­гнуться под обсто­я­тель­ства ценой чужой сво­боды или даже жизни. Не Пилат, а я спо­со­бен посту­пить вопреки соб­ствен­ной сове­сти. Потому что во мне, так же как и в Пилате, дей­ствует закон греха, неумо­лимо тол­ка­ю­щий меня на под­лость и пре­да­тель­ство даже там, где я искренне желаю добра. Посему, кто думает, что он стоúт, бере­гись, чтобы не упасть (1Кор.10:12). Об этой гроз­ной опас­но­сти вот уже две тысячи лет напо­ми­нает нам тра­ги­че­ская и про­ти­во­ре­чи­вая фигура пятого про­ку­ра­тора Иудеи Понтия Пилата.

журнал “Фома”

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки