Литургия и эсхатология — протопресвитер Александр Шмеман

Литургия и эсхатология — протопресвитер Александр Шмеман

(5 голосов4.6 из 5)

Эсха­то­ло­гия пере­не­сена в область лич­ной надежды, лич­ного ожи­да­ния. Но на самом деле все хри­сти­ан­ское бого­сло­вие в целом эсха­то­ло­гично, оно — цель­ный опыт жизни. Под­лин­ная сущ­ность хри­сти­ан­ской веры в том, что мы живем в таком ритме: поки­даем, остав­ляем, убе­гаем из мира и в то же время посто­янно воз­вра­ща­емся в него; живем во вре­мени, но тем, что выше вре­мени; живем тем, что еще не при­шло, но мы это уже знаем и имеем.

Лек­ция на вечере памяти Нико­лая Зер­нова 25 мая 1982 г. (впер­вые опуб­ли­ко­вано в Sobornost, 7, 1985, pp. 6—14)

Для меня боль­шая честь и радость откры­вать этот пер­вый вечер памяти. Док­тор Нико­лай Зер­нов, памяти кото­рого посвя­щена эта лек­ция, сыг­рал огром­ную роль в моей жизни и в жизни мно­гих моих совре­мен­ни­ков, рус­ских пра­во­слав­ных юно­шей в изгна­нии — обод­ряя и вдох­нов­ляя нас, пока­зы­вая при­мер совер­шен­ного и нераз­рыв­ного слу­же­ния Пра­во­слав­ной Церкви. В 20‑е и 30‑е рус­ским в изгна­нии так легко было забыть о про­шлом и счаст­ливо осесть на водах Вави­лона. Но Нико­лай Зер­нов своим соб­ствен­ным при­ме­ром обод­рил и вдох­но­вил нас сохра­нить вер­ность той реаль­но­сти, кото­рой сам он слу­жил всю жизнь: Церкви и Рос­сии, Хри­сти­ан­ской Рос­сии. Поэтому я с боль­шой бла­го­дар­но­стью при­нял это при­гла­ше­ние. Два дня я ходил вокруг Окс­форда и все время вспо­ми­нал мою первую встречу с др. Зер­но­вым. Мне было шест­на­дцать лет, и тогда состо­я­лась кон­фе­рен­ция Дружбы св. Алба­ния и св. Сер­гия. Я не раз­го­ва­ри­вал по-англий­ски, не пони­мал, что обсуж­да­лось. Я даже не посе­щал мно­гие засе­да­ния — мне было инте­рес­нее играть в тен­нис. Но оста­ется фак­том, что именно здесь, не в Париже, но на кон­фе­рен­ции Дружбы в Бри­та­нии, я открыл направ­ле­ние для своей жизни. За это я все­гда буду долж­ни­ком перед Нико­лаем Зерновым.

Пост-христианская эра?

Когда я думаю о совре­мен­ном бого­сло­вии и пыта­юсь понять смысл его раз­но­об­ра­зия, раз­лич­ных направ­ле­ний, идео­ло­гий, кон­фес­си­о­наль­ных акцен­тов, кото­рые так сильно харак­терны для него, то все­гда вспо­ми­наю выра­же­ние, попу­ляр­ное несколько послед­них лет в неко­то­рых кру­гах, — выра­же­ние «пост-хри­сти­ан­ская эра». Что бы ни озна­чала эта фраза, она опре­де­лен­ным обра­зом важна для для пони­ма­ния смысла совре­мен­ного бого­сло­вия. Общая уста­новка этого бого­сло­вия (при всех кон­фес­си­о­наль­ных и про­чих отли­чиях) — пред­по­ло­же­ние о том, что, созна­тельно или неосо­знанно, оно пишется, мыс­лится или испо­ве­ду­ется в пост-хри­сти­ан­скую эру. Такова уста­новка. Это не озна­чает, что каж­дый бого­слов прямо гово­рит о пост-хри­сти­ан­ской эре; наобо­рот, бого­сло­вие зани­ма­ется мно­гими «обыч­ными делами». Но когда вы попро­бу­ете отыс­кать объ­еди­ня­ю­щий прин­цип совре­мен­ного бого­сло­вия, он будет выгля­деть так: мы живем, молимся и бого­слов­ствуем в мире, с кото­рым наша хри­сти­ан­ская вера никак не свя­зана; суще­ствует глу­бо­кий раз­рыв между не только Цер­ко­вью, но вообще хри­сти­ан­ским миро­воз­зре­нием, и куль­ту­рой и обще­ством, в кото­ром мы живем. Это счи­та­ется само­оче­вид­ным. Это — не тема совре­мен­ного бого­сло­вия, но один из его источ­ни­ков. Для нас важно попы­таться понять опыт этого разрыва.

Бого­сло­вие все­гда есть и было наце­лено на мир. Бого­сло­вие не суще­ствует исклю­чи­тельно для внут­рен­него поль­зо­ва­ния Церкви. Со сто­роны хри­стиан все­гда наблю­да­лось уси­лие выра­зить Еван­ге­лие в тер­ми­нах совре­мен­ной им куль­туры, совре­мен­ной миро­вой феде­ра­ции. И поэтому бого­сло­вие все­гда ста­ра­лось иметь общий язык с миром, в кото­ром оно бого­слов­ство­вало. Отцы Церкви делали именно это (не исчер­пы­вая этим смысл пат­ри­сти­че­ской эпохи); они при­ми­рили Иеру­са­лим и Афины, Афины и Иеру­са­лим, и создали общий язык, сохра­нив­ший вер­ность Еван­ге­лию и вме­сте с тем понят­ный и доступ­ный миру. Что же необ­хо­димо делать, когда этот общий язык утра­чен, и больше нет общего языка? — Такова наша сего­дняш­няя ситу­а­ция. Эпоха окон­чи­лась, эпоха, оха­рак­те­ри­зо­ван­ная суще­ство­ва­нием Хри­сти­ан­ской Церкви, хри­сти­ан­ского бого­сло­вия, под­линно хри­сти­ан­ского мира.

Радикальное «да»: освободительное богословие и терапевтическое богословие

При этом раз­рыве, при утрате общего языка имеют тен­ден­цию к раз­ви­тию в бого­сло­вии два основ­ных направления.

Один тип бого­сло­вия — внутри него при­сут­ствует широ­кий плю­ра­лизм — все еще про­дол­жает искать общий язык с миром, и делает это, тща­тельно при­спо­саб­ли­ва­ясь к сего­дняш­нему миру, что можно опи­сать как дис­курс. Это зна­чит (заим­ствуя фразу, кото­рую я свя­зы­ваю с о. Кон­га­ром), что мир уста­нав­ли­вает для Церкви повестку дня. Я живо помню посе­ще­ние около трех лет назад одного бого­слов­ского книж­ного мага­зина в Париже, где вы могли бы отыс­кать все совре­мен­ное бого­сло­вие за два­дцать две минуты. Здесь я про­шел вдоль титула Марк­сист­ское про­чте­ние св. Луки, несколько минут спу­стя нашел Фрей­дист­ское про­чте­ние св. Иоанна. Здесь, в назва­ниях этих двух книг и подоб­ных им, мы видим бого­сло­вие в отча­ян­ной попытке найти общий язык с миром, бого­сло­вие, кото­рое нахо­дит этот язык в дис­курсе самого мира.

Бого­сло­вие этого типа вклю­чает раз­лич­ные тече­ния. Когда оно начи­нает осо­бенно инте­ре­со­ваться пра­вом и полит­кой, то может при­нять формы осво­бо­ди­тель­ного бого­сло­вия. Дру­гое направ­ле­ние того же типа бого­сло­вия хорошо опи­сано в заго­ловке книги Три­умф тера­пев­тики. Мы откры­ваем тера­пев­ти­че­ское бого­сло­вие, потому что наш мир тера­пев­ти­чен. Мы все­гда ста­ра­емся помочь людям. Я не знаю о Лон­доне, но в Нью-Йорке вы обя­за­тельно встре­тите при­гла­ше­ние купить зуб­ную пасту, кото­рая при­но­сит сча­стье. Такой же самый лозунг мы делаем для рели­гии: это тоже «гаран­тия сча­стья». «При­дите всей семьей в цер­ковь или сина­гогу вашего выбора. Это помогает».

Итак, здесь есть два тече­ния: одно направ­лено на обще­ство, вто­рое — на инди­ви­ду­аль­ность. Пер­вое до неко­то­рой сте­пени извле­чено из Гегеля, с его транс­фор­ма­цией исто­рии в Исто­рию с про­пис­ной И. Вто­рое при­ни­мает вид доми­нанты инди­ви­ду­аль­но­сти в совре­мен­ном мире, кото­рая отно­сится к чело­веку как к паци­енту кос­ми­че­ского гос­пи­таля, посто­янно опе­кая его и все­гда обе­щая пол­ное исце­ле­ние и бес­смер­тие. Здесь, как и в обла­сти поли­тики, бого­сло­вие берет все более актив­ное уча­стие: мы хотим пока­зать, что мы не позади, мы дого­няем тера­пев­ти­че­ский триумф.

Радикальное «нет»: «духовность»

Но суще­ствует и дру­гой тип бого­сло­вия, кото­рый заклю­ча­ется прежде всего в отказе от только что опи­сан­ного под­хода. Вто­рой тип остав­ляет все попытки достичь общего дис­курса между бого­сло­вием и миром. Его глав­ная цель (я упро­щаю, я только делаю обри­совку) — дости­же­ние чув­ства лич­ного духов­ного удо­вле­тво­ре­ния. Будучи рек­то­ром семи­на­рии более два­дцати лет, я заме­тил, что слово «духов­ность» про­из­но­сится гораздо чаще, чем имя Иисуса Хри­ста. Духов­ность, кото­рую защи­щает этот тип бого­сло­вия, — это прежде всего духов­ность побега, лич­ная духов­ность без вся­кого упо­ми­на­ния о мире. Полу­ча­ется неболь­шой пара­докс: св. Анто­ний Вели­кий, осно­ва­тель хри­сти­ан­ского мона­ше­ства, был более вовле­чен в обра­зо­вав­шийся в его время хри­сти­ан­ский мир, чем неко­то­рые сего­дняш­ние хри­сти­ане, кото­рые, живя в миру, всеми воз­мож­ными спо­со­бами пыта­ются убе­жать от него и не заме­чать его существования.

Таковы два глав­ных под­хода к бого­сло­вию, каж­дый из кото­рых вклю­чает мно­гие пози­ции. Вме­сте они пред­став­ляют собой то, что я назвал бого­сло­вием пост-хри­сти­ан­ской эры, потому что оба типа во всех вари­а­циях пред­по­ла­гают, что невоз­можно ничего сде­лать, кроме как мыс­лить «пост-хри­сти­ан­скими» кате­го­ри­ями. Или мы должны согла­ситься с миром в его тру­дах, меч­тах, пер­спек­ти­вах и гори­зон­тах, или же иначе мы должны искать лич­ный, инди­ви­ду­аль­ный побег из мира в область чистой «духов­но­сти». В этом слу­чае духов­ность ста­но­вится видом рели­гии, и это помо­гает объ­яс­нить воз­ник­но­ве­ние мно­гих точек сопри­кос­но­ве­ния между хри­сти­ан­ской и нехри­сти­ан­ской духов­но­стью. Даже поня­тие «Иису­сова молитва», настолько цен­траль­ное в пра­во­слав­ном опыте, про­из­но­сится неко­то­рыми как одно слово Иису­со­ва­мо­литва: Иисус упо­ми­на­ется как ком­по­нент, не как субъ­ект или объ­ект молитвы. В чем согласны оба типа бого­сло­вия — это в пред­по­ло­же­нии того, что мы живем в конце эпохи, хри­сти­ан­ской эпохи.

Третий путь?

Нет ли чего-то такого в каж­дом типе бого­сло­вия, что ради­кально упу­щено? Лицом к лицу с миром одни зани­мают пози­цию капи­ту­ля­ции, дру­гие — побега. Это тра­ге­дия совре­мен­ного бого­сло­вия. Неужели нет тре­тьего пути? Ста­ра­ясь выбраться из тупика, в кото­ром мы ока­за­лись бла­го­даря этим двум вза­имно про­ти­во­по­лож­ным путям взгляда на все — на мир, куль­туру, жизнь, путь ко спа­се­нию, давайте нач­нем с поня­тия и при­ня­тия отно­си­тель­ной правды, кото­рую каж­дый из них содер­жит. Каж­дый из них сде­лан из того, что во Фран­ции неко­то­рые назы­вают les verites chretiennes devenues folles, хри­сти­ан­скими доб­ро­де­те­лями, кото­рые сошли с ума. Потому что хри­сти­ан­ская истина есть в каж­дом из них, что мы можем уви­деть, если рас­смот­рим пара­док­саль­ное исполь­зо­ва­ние тер­мина «мир» в Новом Завете. С одной сто­роны, мы не должны любить ни мир, ни то, что в мире (1 Ин.2:15); мир прейдет. С дру­гой сто­роны, ска­зано: «Так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Сво­его Еди­но­род­ного» (Ин.3:16). В насто­я­щее время суще­ствуют как те, кто выде­ляет только пер­вое отно­ше­ние к миру, так и дру­гие, раз­де­ля­ю­щие только вто­рое. В опре­де­лен­ных хри­сти­ан­ских общи­нах при­сут­ствует глу­бо­кая и почти апо­ка­лип­ти­че­ская нена­висть к миру; участ­ники их думают только о при­ше­ствии Хри­ста и даже пыта­ются пред­ска­зать его точ­ную дату. Дру­гая край­ность — при­мер очень респек­та­бель­ной семи­на­рии в штате Нью Йорк, кото­рая в «слав­ные 60‑е» еди­но­гласно про­го­ло­со­вала за то, чтобы закрыть часовню и рас­ка­яться за время, бес­по­лезно про­ве­ден­ное в молитве и созер­ца­нии, когда мир нуж­да­ется в помощи. Такова анти­но­мия: с одной сто­роны ради­каль­ное «нет», а с дру­гой — ради­каль­ное «да».

Эсхатологическое измерение

Почему же эти два пути вза­имно исклю­чают друг друга? Вот в чем наша про­блема. Что про­изо­шло в исто­рии Церкви, в хри­сти­ан­ском мен­та­ли­тете, что при­вело нас сего­дня к этой вза­им­ной про­ти­во­по­лож­но­сти, поля­ри­за­ции не только в бого­сло­вии как тако­вом, но вообще в хри­сти­ан­ском миро­воз­зре­нии? Ответ лежит в остав­ле­нии, на весьма ран­нем этапе хри­сти­ан­ской исто­рии, важ­ного эсха­то­ло­ги­че­ского изме­ре­ния и осно­ва­ния хри­сти­ан­ской веры, а зна­чит, и хри­сти­ан­ского богословия.

Сей­час нет воз­мож­но­сти про­во­дить исто­ри­че­ский ана­лиз того, когда и как это слу­чи­лось. Тер­мин «эсха­то­ло­гия» так часто упо­треб­ля­ется и зло­упо­треб­ля­ется совре­мен­ными писа­те­лями, бого­сло­вами и небо­го­сло­вами, что я хочу кратко опре­де­лить, в каком смысле буду упо­треб­лять его. Я исполь­зую его для обо­зна­че­ния отли­чи­тель­ной осо­бен­но­сти хри­сти­ан­ской веры, кото­рая прежде всего система убеж­де­ний — веры в Бога, в спа­си­тель­ную силу опре­де­лен­ных исто­ри­че­ских собы­тий и, нако­нец, в окон­ча­тель­ную победу Бога во Хри­сте и Цар­ства Божия. Но в то же время как хри­сти­ане мы уже обла­даем тем, во что мы верим. Цар­ство должно прийти, но вме­сте с тем гря­ду­щее Цар­ство уже посреди нас. Цар­ство — не только нечто обе­ща­е­мое, мы можем познать его уже здесь и сей­час. И сле­до­ва­тельно, в каж­дой про­по­веди мы несем сви­де­тель­ство, martyria, не только о нашей вере, но и об обла­да­нии тем, во что мы верим.

Эсха­то­ло­гия — не про­сто послед­няя и самая необыч­ная глава в бого­слов­ских трак­та­тах, уна­сле­до­ван­ных нами со вре­мен Сред­не­ве­ко­вья, не про­сто карта гря­ду­щих собы­тий, зара­нее рас­ска­зы­ва­ю­щая о том, что неко­гда про­изой­дет. Огра­ни­чи­вая эсха­то­ло­гию самой послед­ней гла­вой, мы лишаем эсха­то­ло­ги­че­ского харак­тера все осталь­ные главы, кото­рые его имели. Эсха­то­ло­гия пере­не­сена в область лич­ной надежды, лич­ного ожи­да­ния. Но на самом деле все хри­сти­ан­ское бого­сло­вие в целом эсха­то­ло­гично, оно — цель­ный опыт жизни. Под­лин­ная сущ­ность хри­сти­ан­ской веры в том, что мы живем в таком ритме: поки­даем, остав­ляем, убе­гаем из мира и в то же время посто­янно воз­вра­ща­емся в него; живем во вре­мени, но тем, что выше вре­мени; живем тем, что еще не при­шло, но мы это уже знаем и имеем.

Литургия и богословие

Один из глав­ных исто­ков забве­ния под­лин­ной эсха­то­ло­гии, фун­да­мен­таль­ной для хри­сти­ан­ского пере­жи­ва­ния самой веры, в раз­рыве между бого­сло­вием и литур­ги­че­ским опы­том Церкви. Бого­словы забыли суще­ствен­ный прин­цип: lex orandi опре­де­ляет lex credendi; во всех бого­слов­ских рас­суж­де­ниях забыли совер­шенно уни­каль­ную функ­цию хри­сти­ан­ского бого­слу­же­ния. В конце кон­цов бого­сло­вие при­шло к опре­де­ле­нию таинств как только «источ­ни­ков бла­го­дати», и сего­дня оно делает сле­ду­ю­щий шаг и пре­вра­щает их в «источ­ники помощи». Но в дей­стви­тель­но­сти таин­ства должны рас­смат­ри­ваться как locus, самый центр эсха­то­ло­ги­че­ского пони­ма­ния и пере­жи­ва­ния Церкви. Вся Литур­гия должна рас­смат­ри­ваться как таин­ство Цар­ства Божия, Цер­ковь — как при­сут­ствие и при­част­ность гря­ду­щего Цар­ства. Исклю­чи­тель­ная — я повто­ряю, исклю­чи­тель­ная функ­ция бого­слу­же­ния в жизни Церкви и в бого­сло­вии — пере­да­вать смысл этой эсха­то­ло­ги­че­ской реаль­но­сти. Эсха­то­ло­гия должна соеди­нять вещи, кото­рые иначе ока­зы­ва­ются разо­рван­ными и объ­яс­ня­ются как отдель­ные собы­тия, про­ис­хо­дя­щие в раз­ных местах в тече­ние вре­мени. Когда они рас­смат­ри­ва­ются так, забы­ва­ется под­лин­ное назна­че­ние Литургии.

На мой взгляд, в Визан­тии появи­лось мно­же­ство бес­ко­неч­ных сим­во­ли­че­ских объ­яс­не­ний бого­слу­же­ния, так что евха­ри­сти­че­ская Литур­гия, нахо­дя­ща­яся в сердце Церкви, в резуль­тате транс­фор­ми­ро­ва­лась в ряд зри­тельно-слу­хо­вых посо­бий. Сим­во­лизм раз­ли­ча­ется повсюду. Одна­жды я попро­бо­вал собрать все зна­че­ния воз­гласа перед Верую — «Двери, двери!» — и нашел около шест­на­дцати раз­лич­ных и вза­имно исклю­ча­ю­щих тол­ко­ва­ний. Или еще: семь обла­че­ний епи­скопа пони­ма­ются как семь даров Свя­того Духа. Я не отри­цаю, что епи­скоп­ство явля­ется источ­ни­ком бла­го­дати, но конечно, семь эле­мен­тов обла­че­ния не были изна­чально пред­на­зна­чены для иллю­стра­ции этого.

На Западе, с дру­гой сто­роны, когда забы­лось эсха­то­ло­ги­че­ское изме­ре­ние таинств, раз­вился посто­ян­ный акцент на идее реаль­ного при­сут­ствия. (Но бывает ли при­сут­ствие не реаль­ным? В таком слу­чае его можно назвать отсут­ствием.) Ввиду того, что Восток утра­тил взгляд на пра­виль­ное пони­ма­ние Литур­гии через погру­же­ние в меч­та­тель­ный сим­во­лизм, Запад запу­тал ее вер­ное пони­ма­ние, сде­лав раз­ли­чие между сим­во­лом и реаль­но­стью, и сопро­во­див это вопро­сами о при­чи­нах и точ­ном моменте освящения.

Если нам необ­хо­димо вновь открыть вер­ное пони­ма­ние Литур­гии, мы должны вер­нуться назад, через ком­мен­та­рии с их сим­во­ли­че­скими объ­яс­не­ни­ями к самому тек­сту Евха­ри­сти­че­ского тор­же­ства. Мы должны уви­деть в Литур­гии испол­не­ние Церкви за тра­пе­зой Гос­под­ней в Его Цар­стве. Евха­ри­сти­че­ское тор­же­ство — это не нечто совер­ша­е­мое кли­ром для пользы мирян, кото­рые «при­сут­ствуют». Это ско­рее вос­хож­де­ние Церкви туда, где она нахо­дится in statu patriae. Это также ее после­ду­ю­щее воз­вра­ще­ние в мир: воз­вра­ще­ние с силой про­по­ве­да­ния Цар­ства Божия спо­со­бом, воз­ве­щен­ным ей Самим Христом.

Такой же эсха­то­ло­ги­че­ский под­ход необ­хо­димо при­ме­нить ко всем аспек­там Евха­ри­стии. Что такое пас­халь­ная ночь? Что такое Пасха? Мы теперь имеем исто­ри­че­скую кон­цеп­цию празд­ника: он слу­жит напо­ми­на­нием о про­шлых собы­тиях. Но для ран­ней хри­сти­ан­ской эор­то­ло­гии он ни в коем слу­чае не был про­сто вос­по­ми­на­нием. Это все­гда был вход Церкви в послед­нюю реаль­ность, сотво­рен­ную Хри­стом через Свою смерть и воскресение.

Нельзя пони­мать таин­ство так, как оно пони­ма­лось в тече­ние сто­ле­тий, в тер­ми­нах кон­тра­ста есте­ствен­ного и сверхъ­есте­ствен­ного. Мы должны вер­нуться от этого к основ­ной хри­сти­ан­ской дихо­то­мии между вет­хим и новым. «Се, творю все новым» (Откр. 21:5). Заме­тим, что Хри­стос не ска­зал «Я творю новые вещи», но «всё новым». Таково эсха­то­ло­ги­че­ское видение, кото­рое должно отме­чать наше празд­но­ва­ние Евха­ри­стии в каж­дый День Гос­по­день. Сего­дня мы пони­маем День Гос­по­день как седь­мой день, суб­боту. Но для Отцов это был вось­мой день, пер­вый день нового тво­ре­ния, в кото­рый Цер­ковь вспо­ми­нает не только про­шлое, но и буду­щее, послед­ний и вели­кий день, и уже вхо­дит в него. Это день, в кото­рый Цер­ковь соби­ра­ется, закрыв двери, и вос­хо­дит туда, где можно вос­клик­нуть: «Свят, свят, свят Гос­подь Бог Саваоф, исполнь Небо и земля славы Твоея». Ска­жите, по какому праву мы можем это про­из­не­сти? Сего­дня я про­чел лон­дон­скую «Таймс» — при­ятно отли­ча­ю­щу­юся от «Нью Йорк Таймс» — но, что бы мы ни читали, поз­во­лит ли оно нам ска­зать: «Небо и земля полны славы Твоея»? Мир, кото­рый нам пока­зы­ва­ется, конечно же, не испол­нен славы Божией. Если же мы утвер­ждаем так в Литур­гии, то это не только выра­же­ние хри­сти­ан­ского опти­мизма («Впе­ред, воины Хри­стовы!»), но про­сто и исклю­чи­тельно по при­чине нашего вос­хож­де­ния туда, где это утвер­жде­ние — истин­ная правда, так что нам оста­ется только бла­го­да­рить Бога. И в этом бла­го­да­ре­нии мы пре­бы­ваем в Нем и с Ним в Его Цар­стве, потому что теперь ничего не остав­лено вне, мы — там, куда при­вело нас восхождение.

Сотворенный, падший, искупленный

Здесь, в литур­ги­че­ском опыте и сви­де­тель­стве, кото­рые поз­во­ляют ска­зать «Небо и земля полны славы Твоея», мы вос­ста­нав­ли­ваем, или по край­ней мере имеем воз­мож­ность вос­ста­но­вить, внут­ренне при­су­щее хри­сти­ан­ству видение мира, а зна­чит, и повестку дня для бого­сло­вия. В этом виде­нии или про­грамме суще­ствуют три эле­мента, три фун­да­мен­таль­ных про­воз­гла­ше­ния веры, кото­рые мы должны соеди­нять вместе.

Во-пер­вых, Бог сотво­рил мир; мы — Божие тво­ре­ние. Гово­рить это — не зна­чит всту­пать в споры о дар­ви­нист­ском или биб­лей­ском пони­ма­нии исто­рии тво­ре­ния, все еще попу­ляр­ные в Аме­рике. Это — вообще не суще­ствен­ный вопрос. Испо­ве­до­вать, что мы явля­емся Божиим тво­ре­нием,— зна­чит утвер­ждать, что глас Божий посто­янно зву­чит внутри нас, гово­рит нам: «И уви­дел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт.1:31). Отцы утвер­ждали, что даже дья­вол по при­роде доб­рый, а злой только вслед­ствие непра­виль­ного исполь­зо­ва­ния своей сво­бод­ной воли.

Вто­рой момент неот­де­лим от пер­вого: этот мир — пад­ший, пад­ший в его пол­ноте; он стал цар­ством князя мира сего. Пури­тан­ское миро­воз­зре­ние, столь попу­ляр­ное в аме­ри­кан­ском обще­стве, в кото­ром я живу, пред­по­ла­гает, что томат­ный сок все­гда добр, а алко­голь все­гда плох; томат­ный сок фак­ти­че­ски не есть пад­ший. Подобно гово­рит нам теле­ви­зи­он­ная реклама: «Молоко нату­раль­ное»,— дру­гими сло­вами, оно тоже не пад­шее. Но в дей­стви­тель­но­сти томат­ный сок и молоко — рав­ным обра­зом части пад­шего мира, наряду со всем прочим.

Все сотво­рено хоро­шим, все пало; и нако­нец — это наше тре­тье «фун­да­мен­таль­ное утвер­жде­ние» — все искуп­лено. Искуп­лено вопло­ще­нием, Кре­стом, вос­кре­се­нием и воз­не­се­нием Хри­ста и через дар Духа в Пяти­де­сят­ницу. Такова три­еди­ная инту­и­ция, при­ня­тая нами от Бога с бла­го­да­ре­нием и радо­стью: наш взгляд на мир как сотво­рен­ный, пад­ший и искуп­лен­ный. Это наша бого­слов­ская про­грамма, наш ключ ко всем про­бле­мам, бес­по­ко­я­щим сего­дня мир.

Радость Царства

Мы не можем отве­чать на про­блемы мира, как капи­ту­ли­руя перед ним, так и убе­гая от него. Мы можем отве­тить, только изме­няя сами про­блемы, пони­мая их в дру­гой пер­спек­тиве. Нам тре­бу­ется обра­титься к тому источ­нику энер­гии, в самом глу­бо­ком смысле этого слова, кото­рым обла­дала Цер­ковь, когда побеж­дала мир. Цер­ковь при­несла в мир не про­сто при­спо­соб­лен­ные к потреб­но­стям чело­века идеи, но правду, пра­вед­ность, радость Цар­ства Божия.

Радость Цар­ства: меня все­гда бес­по­коит, что в мно­го­том­ных систе­мах дог­ма­ти­че­ского бого­сло­вия, уна­сле­до­ван­ных нами, объ­яс­ня­ются и дис­ку­ти­ру­ются почти все поня­тия за исклю­че­нием одного слова, кото­рым начи­на­ется и окан­чи­ва­ется хри­сти­ан­ское Бла­го­ве­стие. «Не бой­тесь; я воз­ве­щаю вам вели­кую радость» (Лк.2:10) — с этого ангель­ского при­вет­ствия начи­на­ется Еван­ге­лие. «Они покло­ни­лись Ему и воз­вра­ти­лись в Иеру­са­лим с вели­кой радо­стью» (Лк.24:52) — так Еван­ге­лие окан­чи­ва­ется. Бого­слов­ское опре­де­ле­ние радо­сти фак­ти­че­ски отсут­ствует. Потому что нельзя опре­де­лить смысл радо­сти, кото­рую никто не оты­мет у нас; здесь умол­кают все опре­де­ле­ния. До тех пор, пока это пере­жи­ва­ние радо­сти Цар­ства во всей его пол­ноте снова не воз­вра­тится в центр бого­сло­вия, послед­нему будет невоз­можно иметь дело с миром в его дей­стви­тельно кос­ми­че­ском изме­ре­нии, с исто­ри­че­ской реаль­но­стью борьбы между Цар­ством Божиим и цар­ством князя мира сего и, нако­нец, с искуп­ле­нием как с пол­но­той, побе­дой и при­сут­ствием Бога, став­шего вся­че­ская во всем.

Тре­бу­ется не про­сто литур­ги­че­ское бла­го­че­стие. Наобо­рот, литур­ги­че­ское бла­го­че­стие — один из самых боль­ших вра­гов Литур­гии. Литур­гию не сле­дует объ­яс­нять как эсте­ти­че­ское пере­жи­ва­ние или тера­пев­ти­че­ское упраж­не­ние. Един­ствен­ное ее пред­на­зна­че­ние — являть нам Цар­ство Божие. Вот что мы напо­ми­наем посто­янно. Вос­по­ми­на­ние, anamnesis Цар­ства — источ­ник всего осталь­ного в Церкви. Именно это ста­ра­ется при­не­сти в мир бого­сло­вие. И оно при­хо­дит даже в «пост-хри­сти­ан­ский» мир как дар исце­ле­ния, искуп­ле­ния и радости.

Пере­вод с англий­ского свящ. А. Дудченко

Источ­ник: Око Цер­ков­ное

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки