«Как сложилась моя жизнь...»
Среди своих старых файлов я увидела недавно файл под названием «Ефим». Перечитала его — и подумала, что такие свидетельства нашего прошлого негоже держать под спудом.
...Лет шесть назад дорогой мне человек по имени Любовь (многие наши прихожане знают эту улыбчивую, приветливую немолодую уже женщину) попросила меня перепечатать воспоминания ее отца. Писал он их по просьбе детей, ни на что не рассчитывая и никак ни себя, ни свою жизнь не оценивая, если не считать нескольких слов в конце: «Извините, что плохо написал. Вам все известно, если что не так, можете аннулировать. Что-то нескладно, не нравится мне. Простите, если что не так. 6 октября 1999 г.»
...Всё Вы так написали, дорогой Ефим Степанович! Вы даже не представляете себе, насколько так описали Вы жизнь рядового человека 20-го столетия... И, хотя Вы ничего не говорите о вере, у Вас есть одна чудная фраза: «Я всех слушался, все выполнял, и меня в цехе — любили».
С разрешения дочерей я эти записки публикую. Название им дал он сам. Я практически ничего не правила, оставив его живое дыхание в неприкосновенности. Даже с орфографией и запятыми работы было немного...
Родился я в 1912 году, 7 марта, в деревне Глинищи, в Белоруссии, Полоцкий уезд Витебской губернии. Деревня была небольшая: 18 дворов с населением примерно 125 человек взрослых.
Родители были крестьяне, занимались сельским хозяйством. Помню деда Кузьму, я стал его помнить с возраста 5-6 лет. Помню, что много было колод пчел, около 30, меду я тоже ел много, у нас был большой сад, хорошие сладкие яблоки, груш было три больших, сладких, это я помню. Мед дед возил продавать в город Полоцк. Умер дед в 1921 г., на печи, там, где мы спали. Говорят, что он прожил 105 лет. После его смерти пчелы все пропали, отец не мог за ними ухаживать, и часть зимой умерли, часть улетели.
Семья у деда Кузьмы была большая: он женился два раза, и от двух жен у него было четыре дочери и два сына: отец мой Степан и еще младший брат у него был, Иосиф, его я не помню. Эти четыре дочери Кузьмы повыходили замуж: Катя в деревню Бецкое, Степанина — в деревню Гузы, там вся деревня была под фамилией Гузовы. Наталья вышла в деревню Горбачево, это где-то около Волосова. Еще были у отца сестры Настя и Ходора. Помню, приезжали к отцу часто, они дружили долго, пока могли, приезжали к отцу. Сейчас все они умерли.
У отца моего было: 7 сыновей и 4 дочери, у его брата — 4 дочери и 2 сына. Было два дома, через сени переход, отец жил в большом, окнами к огороду, другой, его брата, был окнами на улицу. Жили дружно, питались все вместе. Семья была 18 человек, за одним столом обедали. В хате стоял стол длиной 2,5 метра. Наливали в две чашки. Работающие кушали отдельно, а все остальные, ребята и старики, вместе.
Старший мой брат, Илья, родился в 1881 г., жил в деревне, занимался сельским хозяйством, умер в 1968 г. Братья Алексей и Савелий: Алексей родился в 1896 г., умер в блокаду в 1942-м с голоду: ушел и неизвестно где умер; Савелий родился в 1893 г., был рабочим на заводе «Кооператор», кузнецом, умер в 1991 г. по болезни. Брат Петр родился в 1900 г., умер от рака в 1968 г. Брат Семен родился в 1905 г., работал при доме в сельском хозяйстве. Был призван в армию в войну с финнами и убит в 1940 г. в г. Выборге и там похоронен. Еще был брат Павел, рождения 1909 г.; умер от тифа: в 1922 г. была эпидемия тифа, и у нас в деревне умерло из молодежи 10 человек и взрослых 6 человек. Это братья матери Иван и Федор, больше не знаю. И 4 сестры, возраст я не знаю, все умерли.
Сестер у меня было четыре: Анна, Ксения, Мария, Евдокия. Сестры до 1926 г. вышли все замуж, имели свои семьи, жили дружно.
Сестра Анна (род. 1901) в 1935 г. была выслана из пограничной зоны Ушаки (БССР) в Коми АССР по этапу; умерла в 1985 г. в Коми АССР, поселок Эжва. Евдокия (род. 1902) умерла в 1926 г. Мария и Ксения вышли замуж в деревню Бельчица.
В 1935 г. муж Ксении, Иван, внезапно был арестован и так и пропал неизвестно где. Тогда, в 35-м, многих Сталиным взяли. Из деревни — троих: Игната, Захара, Федора, все пропали. Брата Илью тоже взяли, он сидел в тюрьме в Полоцке, полгода мучили, потом выпустили. Сам он домой прийти уже не мог, привезли еле живого, так после этого умер.
Мария и Ксения уже умерли: Мария — в 1991 г., Ксения — в 1989-м, в деревне Бельчица.
Пока я остался в живых один, на сегодняшний день мне 87 лет. Мать умерла в 1924 г., отец погиб в немецких лагерях в Полоцке в 1942 г., в возрасте 82 лет.
Теперь о себе. В 4 или 5 лет я сильно ушиб левое бедро и меня положили в больницу. Хотели отнять левую ногу: было гниение кости бедра, но мать не дала. Ко мне часто приезжали сестры отца, Настя и Ходора. Хорошие были тетки, меня очень любили. Я пролежал год. Помню, в коляске возили меня санитарки, и я уже всех знал. Главврач Боровский всё сынком звал, и все санитарки тоже. Я не мог ходить долго и после больницы: много вырезали ноги, шрам от раны был 40х180 см. После заживы и сейчас память осталась на ноге в этом месте.
Я не помню, как рос. Игрушек у меня не было никаких, ни книг, никто их нам даже не показывал; вырезали из круглой березы колеса на тележки, вот я и занимался тележками, пока поправилась нога. Мне тогда было уже 9 лет. Одежды мне покупали редко и мало, лето все босиком, зимой — на печи дома. Я мог выйти на улицу только когда стает снег и потеплеет, чтоб сходить в деревню Гузы. На Пасху уже были прогалины, и я бегал босиком за яйцом крестным матери и отцу.
После революции 1917 г. началась перестройка деревни. Нам сменили фамилию: была Павлюшенко, стала Павлюченко. Произвели земельную реформу Столыпина. Нам дали 8 десятин земли, брату Иосифу — 6 десятин, стали жить отдельно, построили другой дом. Отец был малограмотным, мать — совсем неграмотная; братья стали расходиться. Еще в 1914 г., когда началась война, три брата были взяты на фронт, я их и не знал тогда. Два брата, Алексей и Савелий, служили на большом корабле «Октябрьская революция», участвовали в подавлении мятежа в Кронштадте, демобилизовались только в 1922 г. Брат Илья служил солдатом, в пехоте. Он вернулся в 1920-м.
Был построен второй дом, отец передал его Семену, в нем жили до войны. В 1944 г. немцы всю деревню сожгли, осталась одна баня. Кто остался в живых, ушли кто куда, кто по деревням, кто к партизанам. Когда в 1948 г. я приехал в деревню, уже многие построились, кто имел силу и деньги. Государство всем предоставило кредит по 2000 руб. и лес бесплатно, вырубали делянку около Бецка, и они сами привозили; у кого мужиков не было, им рубили дома. Петр был жив, но отца немцы убили или он сам умер в концлагере. Петру дом построили, т. е. срубили стены, остальное достраивай сам как хочешь.
В 1922 г. я первый год пошел в школу. Она была в деревне Бельчица, где жили после замужества Ксенья и Мария. Школа в Бельчице была трехклассная, помещение было неподходящее, и с 1930 г. школа стала находиться в нашем доме. За занятие дома под школу государство платило рожью, отцу дали 35 пудов ржи за зиму. У себя в деревне я окончил 5 классов, в шестой пошел уже в Полоцке. 1-я школа была на улице Карла Маркса. Я окончил 7 классов и дальше никуда, гонял в поле коров 6 лет. Я в семье был бесхозным, никто мной не занимался и не помогал. В 1924 г. умерла мать, и совсем мне стала хана. Отец больше не женился, женился брат Илья в 1926 г., и его жена Мария стала хозяйкой. На два года была взята работница в помощь ей по хозяйству. Не знаю, как с ней рассчитывались, тогда Советская власть запрещала наймы.
Началась в деревне коллективизация, потекли раскулачивания. Мне было невыносимо жить. Сестра Анна, она уже замужем была, сшила мне из полотна самодельного рубашку и штаны. Сапоги купили, когда пошел работать. С 1930 г. стал понемногу работать, мне уже было 18 лет. Сперва работал на дороге, все лето ремонтировали дорогу Полоцк–Ушаки. Потом — в конторе связи в Полоцке, в колонне телеграфистов. Что делал? Сверлил стенки, ставил крючья для проводов, изоляторы на столбах. Платили 1 руб. 50 коп. в день, и это было хорошо, так как я надумал ехать в Ленинград и уже купил себе костюм за 30 руб. и ботинки за 6 руб.
В Ленинграде жили два моих брата, Алексей и Савелий, после демобилизации они так и остались жить в Петрограде. Получили квартиры в Демидовом переулке на Сенной.
Я им написал, что хочу приехать. Алексей брат посочувствовал мне и написал, чтобы я приезжал. А как? Получить паспорт было невозможно, шла коллективизация. Что делать? В 1929 г. в деревне организовали колхоз имени Ленинизма (дальше не помню) и как раз брата Семена выбрали временно председателем колхоза. Я, как чувствовал, написал сам себе справку о разрешении выехать из колхоза и, никому ничего не говоря, пошел к председателю сельсовета. Он был хороший парень, знал меня. «Что делать с тобой? Дай подумать». Я на другой день взял бутылку, пошел к нему на квартиру в Гузы, я уговорил его, что скоро вернусь, и он подписал мне справку. В тот же самый день сразу получил в милиции паспорт, и уже в декабре 1931 г. я был в Ленинграде. После отцу устроили скандал, но я уже был в Ленинграде.
У меня ничего не было из зимнего — паршивое пальтишко, сшито было в деревне Тросно портным из самодельного сукна, неважные сапоги, а была зима.
Новый год, 1932-й, отмечали все вместе: Алексей, Савелий и вся квартира, там жили еще две семьи.
Первые недели я сидел дома, слушал радио, было очень интересно, так как у нас радио еще не было, в Полоцке только еще начинали проводить. Потом на работу устроился, на завод «Северная судостроительная верфь», Алексей помог, ему вечное спасибо, ведь профессии никакой у меня не было. Алексей работал уже на этом заводе, он начальника знал. Сначала поставили просто подручным рабочим, а после начальник цеха поставил крановщиком на ручной электрокран 1-тонный, ручное управление, застрополишь хорошо — и поехал. В цехе мне все помогали. Платили 35 руб. Тогда трамвай был 10 коп., давали марки на проезд. Прошло время — меня поставили учеником на револьверный станок. Я точил болты, шпильки, гайки для турбин, быстро освоил, стал получать больше. Я всех слушался и все выполнял, поэтому меня в цехе — любили.
Но братья, особенно жены, недовольны были моим приездом. Что ж, приехал темный, малограмотный человек в большой город. Но куда мне деться? Савелий прописал меня к себе без права на жилплощадь. Я платил за коммунальные услуги 3 р. в месяц. Питался у Алексея, 30 руб. отдавал Марии Наумовне, его жене, она меня никогда не обижала. Спал же в квартире Савельевой, на полу. Мне, бывало, ставили металлическую кровать, то на коридоре, то на кухне, так что вечер подходит, а где буду спать, не знаю. Уходить куда погулять никак я не мог, так как нужно было определиться, где я буду спать.
Так длилось до апреля. В апреле мне посоветовали жильцы идти в Армию. Я пошел в военкомат. Военные сразу: «Пиши заявление». Я написал, и уже в первых числах мая мне прислали повестку явиться. Сразу меня направили в Артшколу. Сперва я был солдатом в хоззаводе на побегушках, потом меня встретил полковник Голубев: «Давай мы тебя зачислим в Школу артиллерии». Это 1-я ЛАШ. Сразу меня определили в 6-ю батарею, и я стал курсантом.
Мне было очень трудно в учебе в предметах математики и истории партии. Сперва по Кибрину, потом стали по Ярославскому. Учебники были, но ума не хватало. Не понимая суть этой политики и жизни, приходилось заучивать наизусть некоторый материал, особенно когда, какого числа были съезды, конференции, и их решения.
Конечно, посылали в наряд, в неделю 2 раза: 1 день на конюшню и 1 день на батарею в помещении. В школе было 6 батарей, в каждой по три орудия. Нас обучали стрелять только из гаубичной пушки, 122-миллиметровой, но были в школе и батареи 76 мм. В школе в батареях было 56 человек: начальник, замполит, 3 комвзвода, к каждому орудию — комвзвода, старшина батареи, самый враг курсантов.
Но вот я проучился в школе 2 года и 5 месяцев. В 1934 г. в декабре убили Кирова. Начались чистки и проверки по Указу Сталина. Стали сокращать и офицерский состав по армии, в школах и везде. У нас сократили 3 комвзвода, сняли начальника школы, прислали на начальника Воронова, он потом стал командующим всей Армии. У нас раньше был генерал Щеребетов, имел 4 ромба, служил в старой армии, брал Перекоп, строгий и справедливый был генерал, куда-то убрали. Голубев был замполитом школы — остался, начальник Штаба был Знамеровский, старый генерал, тоже остался, потом и их убрали.
Ну вот, а потом я попал под исключение, не знаю, почему: отметки были средние, двоек не было. Нас исключили 85 курсантов из школы. Что нам дали? Ничего. Билетов военных не дали: не было номера приказа Сталина, на работу нигде не брали. Я ходил в военкомат, и там все обещали через два дня выдать военный билет. Потом, в конце февраля, вызывают в военкомат, дали билет и говорят: «Можешь устраиваться на работу где хочешь». Жить я остался у своих братьев, но они меня все же хотели отправить обратно в Белоруссию, к отцу, но я не хотел, говорил, что там мне делать нечего. Правда, брат Алексей один за меня выступил, и еще двоюродный брат Тарас, тетки моей Ходоры сын, он жил там, в Ленинграде. Меня оставили, но как было!..
Я уже работал на заводе литейном, что около Кировского завода, меня взяли туда по бирже. Директор поставил в литейный цех, старшим диспетчером цеха. И страшно было, но пошел. Первые две недели я проходил испытания, пока узнавал систему работы, а там на диспетчере вся программа висит. Но я как-то быстро изучил, какое литье делают. Там сталь делали из шихты, бракованные корпуса и болванки клали в котлы по 50 кг и отливали крепкие краны и задвижки для Москвы (завод Леже) и военных организаций. В общем, я экзамен сдал. Директор дал мне оклад 98 р. и похвалил: «Молодец, что быстро освоил».
Работа у меня шла неплохо: с начальством дружил и выполнял все указания. А вот жить мне было все хуже. Но потом я вычитал из газеты «Вечерний Ленинград», что идет набор в школу пилотов и техников в г. Балашове Саратовской области. Это было в 1936 г., брали возраст до 23 лет, а мне уже был 24-й. Приемная комиссия стала решать. Пошлем, говорят, на медицинскую комиссию, если пройдет там, то возьмем. Дали бланки, чтобы я сдал экзамены и прошел медкомиссию, я и ушел.
Прошел комиссию на Невском в амбулатории по всем правилам, дали справку, что годен. Нас обследовали 4 человек, двое прошли, оставался только экзамен. Спрашивали по географии, математике, устно, и по русскому, письменному и устному. По географии был вопрос о Франции. Математику принимали курсанты, там находился техникум авиационный; мне дали три вопроса: что называется дробью, написать формулу уравнения (а + в)х2 и что-то еще. По русскому была какая-то старая ведьма, но хорошая. Спросила, что читал из больших писателей (Толстого и пр.). Я говорю: «Читал хорошую книгу, книгу писателя Гладкова про цементный завод» и все ей подробно рассказал. Литератор ничего, а она даже охнула. «Но, — сказала, — я тебя направляю и ставлю “удовлетворительно”. Иди, учись и хорошо летай». На что я сказал: «Большое спасибо! Дай вам Бог долгой жизни».
Наутро, это было в апреле месяце 1936 г., я взял справку — и на завод, получил деньги, более 1000 руб., пришел домой, мы с Алексеем отметили, и жену его я угостил, купил хорошую пачку конфет, поцеловал их и уехал в Балашов, в 1-ю Летную школу ГВФ. Там проучился по теории 2,5 года, а вот с практикой ничего не вышло. Если бы был хороший инструктор… Я его спросил: «Скажи, где сбавлять газ на посадке и с какой вышины?». — «Ничего не скажу, как хочешь». — «Ну, — говорю, — и черт с тобой, сам посажу!» Я посадил свой У-2 два раза, плохо, сам сознаю, козлом он прыгал. В августе месяце 1938 г. меня исключили по летной неуспеваемости, да я и не жалею. Тем более что я письмо получил от Гуза: «Приезжай сразу». Заехал в Москву, там в Сокольниках жили мои двоюродные братья. Я два дня побыл, погулял и приехал в Ленинград.
В Ленинграде остановился у Феди Гузова, двоюродного брата. У братьев родных нельзя было остановиться, против были их жены. Взялся я за прописку сразу. Управхоз говорит: «Бери все справки, раз тебя не прописывают, что делать». Взял из домохозяйства все документы, что я жил здесь и в школу ушел уже с Ленинграда в 1936 г., и пошел на площадь Урицкого, там было прописное бюро МВД города. Постоял день; пришла моя очередь — ноги трясутся, голова кружится: что делать, если откажут? Зашел, поздоровался. «Ну, что у тебя?» — «Прошу прописать меня к брату, до школы я жил в городе с 1931 года, а вот справки, что меня исключили». Задали несколько разных вопросов. «Ну ладно, выйди». Тут совсем у меня ноги подкосились, сесть не могу, стою и думаю, что делать. Погибнуть, только обратно в деревню не поеду. Слышу, зовут: «Зайдите». «Ну вот, молодой человек, мы тебя пропишем, ищи себе хорошую бабу, работай хорошо и иди». Конечно, у меня радости было хоть отбавляй. Пришел Гуз, справил мне стол закуски и поллитра, мы хорошо отметили. И управхоза позвали, отметить с нами. Это было в августе 1938 г.
Пошел работать на завод, вторым диспетчером завода. Там познакомился с женщиной с ребенком, Марией Семеновной, она работала секретарем директора. Тогда она была интересная. Я уже знал, что у нее маленькая комната, 12,1х2, живут вместе с ней мать и дочка. Я ей сказал: «Ладно, и мне хватит места, раз кровать есть». Мать сперва была против, что она со мной ходит, особенно сёстры, Татьяна с Еленой, потом как-то мы пришли, и они оказались там все. Сперва они что-то взъерошились, надулись, сидят, молчат. «Ну, — говорю, — сестры и мамаша, чего вы притихли? Мы решили с Маней пожениться». Они все опешили. Первая Елена говорит: «Вы же ее мало знаете, и мы вас мало знаем. Может, у вас ничего не получится». Я сказал: «Не бойтесь, все будет хорошо. Я живу у братьев, и мне там очень плохо, пусть у вас комнатка малая, но нам всем хватит». Тут, смотрю, Татьяна с Еленой заговорили: «Тогда нам придется мать и Леночку брать к себе». Я сказал сразу: «Никуда никого не берите, нам места хватит». У них была оттоманка, я сделал в заводе специальную раскладушку, из положения вышли.
На 15 декабря мы подали заявление. Они заговорили совсем другое: «А как же свадьба?» — «Никакой свадьбы не надо». — «А как же венчаться?» — «Если деньги будут, повенчаемся». На этом наш разговор был окончен. Марию перестали ругать, что она дома не ночевала два дня, все окончилось хорошо. Пригласили меня в Коломяги, я поехал с Федей Гузовым, прошло хорошо, они остались довольны. Потом мы повенчались по велению Елены и Татьяны. Павел Александрович Гузов был у нас при венчании, и потом еще была их невестка Женя. Елена принесла две бутылки церковного кагора. Сделали небольшой стол, хорошо отметили. На этом кончилось. В 1940 г. родилась Любаша.
В 1941-м началась Отечественная война, и уже 23 июня в 7 утра принесли повестку явиться в военкомат. На работу не пошел, сразу ушел. Нас собрали человек 30, повезли в помещение школы на бывший Ломанский переулок, сейчас называется какого-то комиссара Смирнова, на Выборгской стороне, против памятника Боткину. Потом пришла Мария в 12 часов, нас уже проверяли и назначали, куда направить. Я освободился около 12. Получил направление в мастерские ПАМ-7, г. Мурманск. Отправка в 5 часов в грузовых вагонах, продуктов взять на сутки. В 7 часов нас всех посадили в вагон на нары. 38 человек нас погрузилось. Пока осваивались в поезде, Мария и Татьяна ожидали отправки. В 9 часов поехали. Мария с Татьяной немного всплакнули, поезд ушел.
У меня была с собой буханка хлеба и полкило колбасы. Пока доехали до Кандалакши, продукты исчезли. В Кандалакше поезд стоял 45 минут, кто мог достать еды, достали, так как порядку не было, народу разного уже были тучи. Наш поезд прибыл в Мурманск 24 июня ночью; дождались дня 25-го, военкомат из Мурманска направил нас пешком на расстояние 25 км в поселок Мурмаши, там был аэродром небольшой, где находились два, 19-й и 20-й, полка, назывались они истребительными. Нас отобрали кого куда. Я уже имел в военном билете запись «82-я статья, авиатор», и меня сразу направили в мастерские ПАМ-7. Нас, 15 человек, повели пешком еще 2 километра. Там стояли дома мастерских и жилье. Нас встретили дружелюбно, направили в штаб, там мы сдали военные билеты. Только к вечеру 25-го нас накормили.
Ночевали мы в палатках по 10 человек и жили так до холодов. 10 сентября выпал снег и настал мороз 7-8 град., и на зиму часть разместили в каких-то бараках, а часть — в землянках, которые вырыли сами. Я все же попал в барак, а мотористы и младший состав остались жить в землянках. Конечно, радости им мало было: сразу появилось очень много клопов, ну, так они жили в мучении. Света не было, вместо свечей резали на прутки плексиглас и жгли. Когда пошли сильные морозы, 25–30 град., всем построили жилые бараки.
Первые три месяца меня и еще двух лейтенантов определили на строительство аэродрома, точнее, на его удлинение, так как была площадка только для И-16 и «чаек» И-52, а с конца декабря 1941 г. стали поступать из Англии самолеты «Харрикейн» и «Дуглас». Там в Мурманске был лагерь для пленных немцев, и нам дали для работы 100 человек. Но для этого мне как старшему нужно было их конвоировать, на 10 пленных давался один солдат-конвоир. Я каждый день их оттуда, из лагеря, брал, строил, считал и приводил на работу. Были все профессии, много было техники: тракторов, кранов, подъемников, тележек. Но все равно очень было трудно, так как большие камни приходилось рвать, а потом сильными тракторами спихивать на край, а всякие овраги, наоборот, надо было засыпать. Что требовалось от меня? Следить за работой, дисциплиной. К ним, пленным, тоже нужен подход, но я относился к их старшим, то есть бригадирам, хорошо. Командир части договорился с командующим, чтобы раз в день их немного покормить, работа у них тяжелая, и им давали 200 г хлеба и потом немного какой-то похлебки на обед. Они были довольны, работали хорошо, скандалов не было и никакого бегства из колонии. Я давал им справку, что они выполняют задание более чем на 100%, так им еще в лагере давали котел повышенной пищи. Они за этой справкой так следили. Ведь там была опасная работа, рвали камни большие, у них взрывники были, за взрывчаткой я следил.
В общем, три с половиной месяца удлиняли аэродром на 1,5 км и шириною на 1 км. Площадку закончили в срок, и уже в апреле стали приземляться и взлетать большие самолеты — ИЛ-2, «Дугласы», П-2. У них моторы сильные, 12 цилиндров, сколько лошадиных сил, не помню, они там применяли их в Африке. Потом мы их переделывали на штурмовики ИЛ-2, мы их называли «кукурузники», у них стояли 12 пулеметов, по 6 в крыле. В наших условиях войны они оправдали себя как штурмовики. Их было так много, что мы уже не могли их использовать, так как у нас появились ЛАГи, ЯКи, хорошие быстроходные истребители, и уже сами стали делать ИЛы. От нас самолеты летали в норвежский порт Киркинес, куда приходили большие немецкие суда-караваны. Продвижение немцев по побережью Баренцева моря было остановлено в 42 км от Мурманска, а потом началось освобождение от немцев всего Заполярья, за что и имею медаль.
Мы пробыли в Мурмашах в составе 14-й Армии до апреля 1942 г., а потом наши Авиамастерские перебросили в Лодейное Поле, в 7-ю Армию, там я получил звание офицера, старшего техника-лейтенанта. Наши самолеты ходили на бомбежку в район Ленинграда, освобождать Ленинград помогали 13-й Армии ВВС.
В апреле 1942 г. я дал согласие на поездку в Ленинград, чтобы помочь эвакуировать из блокадного города семьи офицеров. Я взял к себе в помощники одного лейтенанта, проклятого проходимца, как оказалось. Добирались мы до Ленинграда с 15 апреля по 30-е, с большими трудностями. Переезжали Ладожское озеро с большим страхом: одно наше суденышко было потоплено около берега, немцы стали бомбить. Там ширина Ладожского озера всего 38 км, самое узкое место, но была весна, лед «шуга». Прибыли и высадились у станции Борисова Грива. Добрался домой, на 2-й Муринский, в 2 часа дня.
Дома никого не было, одна старая женщина, Таисия Петровна. Мария и Люба с Леночкой были в Коломягах. Прежде всего, Таисия Петровна попросила что-нибудь из еды. Я дал ей сухарей и 2 банки консервов, и мы слезно расстались. Акима Ивановича уже не было, это ее муж.
Я первым делом пошел к Татьяне на завод, вызвал, через 30 минут смотрю — не узнавая меня, бежит в проходную. Ну, как мы немного успокоили слезы, сразу ушли. Пришли домой, а там Лена, мать-теща и Елена, все в недоумении: откуда взялся, плач, слезы, радость. Леночка меня схватила и потащила к матери, она работала в совхозе, на прополке свеклы и моркови. Мария не смогла от радости с места двинуться, пока я сам не подошел и не взял ее в руки. Тут сразу все прослезились, и я стал приходить в себя. Спрашиваю, где Любочка. Мария пришла в себя и смогла говорить: «Любочка в детском садике». Пришли, смотрю на тоненькую фигурку, она меня не узнает, не идет ко мне, как-то устраняется, ей было 2 года. Потом, уже дома, когда все собрались, — Лена, Павел Александрович, теща, еще была жива, — и Любаша стала неуверенно, но называть меня папой и смелее идти ко мне.
Автор с женой Марией и дочерьми Леной (справа) и Любой.
Люба сегодня. А с нею младший внук Рома.
У меня было мало времени: нужно было разнести все посылки по адресам офицеров, которые мне поручили передать их родным. В городе комендантский час, хождение только по пропускам и до 11 часов вечера, и еще тревоги были, бомбежки. Трамваи ходили только 9-й и 14-й, пришлось в большинстве пешком ходить, но я выполнил все заказы, даже многие прислали на мое имя письма с благодарностью за посылку. Мой лейтенант за то, что одну посылку вскрыл и взял банку консервов и пачку папирос, когда приехали в Мурманск, был осужден офицерским судом и отправлен в штрафную роту.
После всего пришлось у коменданта города получать на 5 дней продление пропуска, так как у меня не хватило времени на оформление документов на эвакуацию и я должен был все оформить и собрать все вещи. С трудом, с плачем собрали и упаковали все. Хорошо еще, что со мной ехали Женя и еще семья одного офицера. Стащили мы все свои вещи на Скобелевский проспект. Таскали Елена, Татьяна и даже мать-старушка (теща) помогла, а сколько слез! И вот я остановил машину, нас солдаты посадили и отвезли на Финляндский вокзал, и мы погрузились в поезд и доехали до Борисовой Гривы, там сгрузили вещи. Я остался, чтобы погрузить вещи на баржу, и потом еле успел на свой катер, который должен перевозить людей. Эвакуированные доехали без тревог, правда, обстрел немцев был, но у нас все живы остались.
Приехали, я перевез все вещи, узнал, где станет поезд для эвакуированных. Пришел поезд, вагоны были пустые, но началась толкотня, кто посильней, погрузились быстро. Но у нас Женя была ходовая, девочки, Тамара и Лена, были тоже не промах, погрузились. Доехали до Вологды, на этом мое движение с ними закончилось, мне нужно было ехать в часть.
Но вот мы приехали в Мурмаши, в свою часть, в июле 1942 г. А в августе наши мастерские пересылают в город Олонец Архангельской области, в состав 7 ВАР, 9-й Учебный Авиационный полк. Этот полк специально готовил диверсантов с приемниками-станциями, их потом сбрасывали для разведки в тыл врага. У нас были самолеты специально для этих целей. Обучали красивых, здоровых девчат, 20–22 лет, грамотных, знающих иностранные языки и аппаратуру, на чем работать. Нас к ним не подпускали и близко, они были изолированы от нас.
В Олонце наши мастерские пробыли до декабря 1944 г. Мы готовили самолеты для переправы через Вислу в Польшу. Приезжал в чине комполка полковник, сын Сталина Вася. Я его видел, интересный парень. Они у нас облетали и испытали пять самолетов и улетели рано утром.
Наши мастерские, мы уже слышали, переводят в другое место. Много частей направили на Дальний Восток, в Китай. Часть 7-й Армии и нашей 14-й были уже отправлены, мы все ждали, куда нас. Потом услышали от женщин, что нас отправляют в Брест. Мне пришлось искать место, куда направить Марию с ребятами. Нашелся один солдат, я с ним всегда беседовал, предложил к нему на родину, где-то под Клином и Торжком, в какой-то крупный поселок, там уже немцев нет, территория освобождена, милиция туда пропуск дает. Он написал домой отцу письмо, можно ли приехать семье одного офицера, в семье у него две маленькие девочки. Уже через неделю пришел ответ: пусть приезжают, встретим.
Я сколотил два больших фанерных ящика, нагрузил туда все вещи — сапоги, ботинки, много полотна миткаля, им мы обшивали плоскости самолетов У-2, и вложил туда ватный комплект покрывал для мотора Мерлин самолета ИЛ-2, это чистый английский чехол 2,5х3 метра. Столько запаковал и еще разного барахла, что вдвоем не поднять. Три бойца в машину все погрузили и отправили вместе в одном поезде. Там на вокзале Марию в поезд солдаты посадили. Я ей дал махорки 10 пачек и папирос «Пушка», все это ей очень пригодилось. Хозяин был очень доволен ее приездом, справили ей хорошую встречу, Мария писала: полдеревни собралось. Они полюбили девочек, давали им молоко.
В декабре 45-го, 14-15-го числа, была форсирована река Висла. Мы дня два побыли в Варшаве, потом нас погнали в Германию, мы остановились в городе Фюрстенвальде, недалеко от Берлина. Мы там работали в ангарах, разбирали немецкие самолеты на запчасти и посылали в Россию. Потом, чтобы нашу часть разогнать, нас из Фюрстенвальде привезли в Мурманск и уже там нас демобилизовали.
Семья моя в деревне прожила недолго: скоро война окончилась, стали возвращаться домой все живые люди, и Татьяна прислала Марии вызов на «Светлану». Мария писала мне еще в Германию, что она дома и устроилась работать.
28 декабря 1945 г. и я вернулся из Мурманска в Ленинград, привез ящик зубатки, вкусной рыбы, и еще немного семги и селедки, отметили встречу.
Меня демобилизовали в промышленность, тогда так демобилизовывали. Я устроился на завод «Красная Заря». С 3 января пошел на работу в ОГМ, стал нормировщиком ОГМ.
Проработал я на заводах Ленинграда с 1932 г. по март 1991 г., уволился как пенсионер. На стаж вышел на выплату пенсии 47 лет 5 месяцев и 15 дней.
С Марией Семеновной мы прожили дружно, радостно 23 года, а 2 февраля 1960 г. она умерла, с диагнозом «рак протоков печени». Очень, бедная, страдала, сильные боли были. Сердце кровью обливается, вспоминаю ежедневно. На нее обиды у меня нет и не было никогда. Потом она мне рассказала, как уехала с моряком Федей каким-то в Мурманск и взяла с собой Леночку, можете у нее спросить. Но стоит ли вспоминать, я ей никогда не вспоминал ее Федю, наверное, это была просто забава. Они прожили там, в Мурманске, не знаю сколько. Потом Елена не выдержала, уехала одна в Мурманск, забрала ее с Леночкой и привезла домой. Так что потом они, Елена с Татьяной, за ней следили, оно мне нравилось.
Жили дружно, хотя роскоши не было. Когда родилась Любочка, а потом началась война, я заботился о ней, с армии я ей выслал аттестат на деньги. У меня был оклад 1300, я ей оформил 75%, это 912 или 920 руб. Она имела эти деньги все время, пока шла война. На фронт она мне писала, что на всю получку покупала хлеба, это одну буханку в голод в Ленинграде. Я считал, что правильно, зато остались живы. В эвакуации ее в Пономаревку она тоже эти деньги получала через военкомат. Последнюю получку она получила из Германии, как только окончилась война. Я посылал ей несколько посылок барахла. Самому мне из моего оклада оставалось только 25%, мне хватало на выпивку, а курить я не курил. Хотя несколько раз хотели отнять у меня доппаек. Но я дружно жил с начпродом.
Теперь я так не живу, я лишен ласки, дружеских отношений, нет и денег. Сейчас являюсь инвалидом 2-й группы как участник войны. Осталось ожидать только смерти. По-моему, я описал все, лишнего нет ничего. За мою писанину мне прожужжала всю голову моя бабуля (вторая жена автора). Но сейчас успокоилась. Ладно, я все вытерпел. Пусть это останется в памяти.
Извините, что плохо написал, было плохое настроение. Вам все известно, если что не так, можете аннулировать. Что-то нескладно, не нравится мне. Простите, если что не так.
6 октября 1999 г.
...Он прожил потом еще 5 лет и умер на Светлой седмице. Дочь Люба успела перед последним вздохом приложить к его губам икону Божией Матери «Умиление».
Упокой, Господи, душу ныне приснопамятного раба Твоего Евфимия!..
Среди своих старых файлов я увидела недавно файл под названием «Ефим». Перечитала его — и подумала, что такие свидетельства нашего прошлого негоже держать под спудом.
...Лет шесть назад дорогой мне человек по имени Любовь (многие наши прихожане знают эту улыбчивую, приветливую немолодую уже женщину) попросила меня перепечатать воспоминания ее отца. Писал он их по просьбе детей, ни на что не рассчитывая и никак ни себя, ни свою жизнь не оценивая, если не считать нескольких слов в конце: «Извините, что плохо написал. Вам все известно, если что не так, можете аннулировать. Что-то нескладно, не нравится мне. Простите, если что не так. 6 октября 1999 г.»
...Всё Вы так написали, дорогой Ефим Степанович! Вы даже не представляете себе, насколько так описали Вы жизнь рядового человека 20-го столетия... И, хотя Вы ничего не говорите о вере, у Вас есть одна чудная фраза: «Я всех слушался, все выполнял, и меня в цехе — любили».
С разрешения дочерей я эти записки публикую. Название им дал он сам. Я практически ничего не правила, оставив его живое дыхание в неприкосновенности. Даже с орфографией и запятыми работы было немного...
Родился я в 1912 году, 7 марта, в деревне Глинищи, в Белоруссии, Полоцкий уезд Витебской губернии. Деревня была небольшая: 18 дворов с населением примерно 125 человек взрослых.
Родители были крестьяне, занимались сельским хозяйством. Помню деда Кузьму, я стал его помнить с возраста 5-6 лет. Помню, что много было колод пчел, около 30, меду я тоже ел много, у нас был большой сад, хорошие сладкие яблоки, груш было три больших, сладких, это я помню. Мед дед возил продавать в город Полоцк. Умер дед в 1921 г., на печи, там, где мы спали. Говорят, что он прожил 105 лет. После его смерти пчелы все пропали, отец не мог за ними ухаживать, и часть зимой умерли, часть улетели.
Семья у деда Кузьмы была большая: он женился два раза, и от двух жен у него было четыре дочери и два сына: отец мой Степан и еще младший брат у него был, Иосиф, его я не помню. Эти четыре дочери Кузьмы повыходили замуж: Катя в деревню Бецкое, Степанина — в деревню Гузы, там вся деревня была под фамилией Гузовы. Наталья вышла в деревню Горбачево, это где-то около Волосова. Еще были у отца сестры Настя и Ходора. Помню, приезжали к отцу часто, они дружили долго, пока могли, приезжали к отцу. Сейчас все они умерли.
У отца моего было: 7 сыновей и 4 дочери, у его брата — 4 дочери и 2 сына. Было два дома, через сени переход, отец жил в большом, окнами к огороду, другой, его брата, был окнами на улицу. Жили дружно, питались все вместе. Семья была 18 человек, за одним столом обедали. В хате стоял стол длиной 2,5 метра. Наливали в две чашки. Работающие кушали отдельно, а все остальные, ребята и старики, вместе.
Старший мой брат, Илья, родился в 1881 г., жил в деревне, занимался сельским хозяйством, умер в 1968 г. Братья Алексей и Савелий: Алексей родился в 1896 г., умер в блокаду в 1942-м с голоду: ушел и неизвестно где умер; Савелий родился в 1893 г., был рабочим на заводе «Кооператор», кузнецом, умер в 1991 г. по болезни. Брат Петр родился в 1900 г., умер от рака в 1968 г. Брат Семен родился в 1905 г., работал при доме в сельском хозяйстве. Был призван в армию в войну с финнами и убит в 1940 г. в г. Выборге и там похоронен. Еще был брат Павел, рождения 1909 г.; умер от тифа: в 1922 г. была эпидемия тифа, и у нас в деревне умерло из молодежи 10 человек и взрослых 6 человек. Это братья матери Иван и Федор, больше не знаю. И 4 сестры, возраст я не знаю, все умерли.
Сестер у меня было четыре: Анна, Ксения, Мария, Евдокия. Сестры до 1926 г. вышли все замуж, имели свои семьи, жили дружно.
Сестра Анна (род. 1901) в 1935 г. была выслана из пограничной зоны Ушаки (БССР) в Коми АССР по этапу; умерла в 1985 г. в Коми АССР, поселок Эжва. Евдокия (род. 1902) умерла в 1926 г. Мария и Ксения вышли замуж в деревню Бельчица.
В 1935 г. муж Ксении, Иван, внезапно был арестован и так и пропал неизвестно где. Тогда, в 35-м, многих Сталиным взяли. Из деревни — троих: Игната, Захара, Федора, все пропали. Брата Илью тоже взяли, он сидел в тюрьме в Полоцке, полгода мучили, потом выпустили. Сам он домой прийти уже не мог, привезли еле живого, так после этого умер.
Мария и Ксения уже умерли: Мария — в 1991 г., Ксения — в 1989-м, в деревне Бельчица.
Пока я остался в живых один, на сегодняшний день мне 87 лет. Мать умерла в 1924 г., отец погиб в немецких лагерях в Полоцке в 1942 г., в возрасте 82 лет.
Теперь о себе. В 4 или 5 лет я сильно ушиб левое бедро и меня положили в больницу. Хотели отнять левую ногу: было гниение кости бедра, но мать не дала. Ко мне часто приезжали сестры отца, Настя и Ходора. Хорошие были тетки, меня очень любили. Я пролежал год. Помню, в коляске возили меня санитарки, и я уже всех знал. Главврач Боровский всё сынком звал, и все санитарки тоже. Я не мог ходить долго и после больницы: много вырезали ноги, шрам от раны был 40х180 см. После заживы и сейчас память осталась на ноге в этом месте.
Я не помню, как рос. Игрушек у меня не было никаких, ни книг, никто их нам даже не показывал; вырезали из круглой березы колеса на тележки, вот я и занимался тележками, пока поправилась нога. Мне тогда было уже 9 лет. Одежды мне покупали редко и мало, лето все босиком, зимой — на печи дома. Я мог выйти на улицу только когда стает снег и потеплеет, чтоб сходить в деревню Гузы. На Пасху уже были прогалины, и я бегал босиком за яйцом крестным матери и отцу.
После революции 1917 г. началась перестройка деревни. Нам сменили фамилию: была Павлюшенко, стала Павлюченко. Произвели земельную реформу Столыпина. Нам дали 8 десятин земли, брату Иосифу — 6 десятин, стали жить отдельно, построили другой дом. Отец был малограмотным, мать — совсем неграмотная; братья стали расходиться. Еще в 1914 г., когда началась война, три брата были взяты на фронт, я их и не знал тогда. Два брата, Алексей и Савелий, служили на большом корабле «Октябрьская революция», участвовали в подавлении мятежа в Кронштадте, демобилизовались только в 1922 г. Брат Илья служил солдатом, в пехоте. Он вернулся в 1920-м.
Был построен второй дом, отец передал его Семену, в нем жили до войны. В 1944 г. немцы всю деревню сожгли, осталась одна баня. Кто остался в живых, ушли кто куда, кто по деревням, кто к партизанам. Когда в 1948 г. я приехал в деревню, уже многие построились, кто имел силу и деньги. Государство всем предоставило кредит по 2000 руб. и лес бесплатно, вырубали делянку около Бецка, и они сами привозили; у кого мужиков не было, им рубили дома. Петр был жив, но отца немцы убили или он сам умер в концлагере. Петру дом построили, т. е. срубили стены, остальное достраивай сам как хочешь.
В 1922 г. я первый год пошел в школу. Она была в деревне Бельчица, где жили после замужества Ксенья и Мария. Школа в Бельчице была трехклассная, помещение было неподходящее, и с 1930 г. школа стала находиться в нашем доме. За занятие дома под школу государство платило рожью, отцу дали 35 пудов ржи за зиму. У себя в деревне я окончил 5 классов, в шестой пошел уже в Полоцке. 1-я школа была на улице Карла Маркса. Я окончил 7 классов и дальше никуда, гонял в поле коров 6 лет. Я в семье был бесхозным, никто мной не занимался и не помогал. В 1924 г. умерла мать, и совсем мне стала хана. Отец больше не женился, женился брат Илья в 1926 г., и его жена Мария стала хозяйкой. На два года была взята работница в помощь ей по хозяйству. Не знаю, как с ней рассчитывались, тогда Советская власть запрещала наймы.
Началась в деревне коллективизация, потекли раскулачивания. Мне было невыносимо жить. Сестра Анна, она уже замужем была, сшила мне из полотна самодельного рубашку и штаны. Сапоги купили, когда пошел работать. С 1930 г. стал понемногу работать, мне уже было 18 лет. Сперва работал на дороге, все лето ремонтировали дорогу Полоцк–Ушаки. Потом — в конторе связи в Полоцке, в колонне телеграфистов. Что делал? Сверлил стенки, ставил крючья для проводов, изоляторы на столбах. Платили 1 руб. 50 коп. в день, и это было хорошо, так как я надумал ехать в Ленинград и уже купил себе костюм за 30 руб. и ботинки за 6 руб.
В Ленинграде жили два моих брата, Алексей и Савелий, после демобилизации они так и остались жить в Петрограде. Получили квартиры в Демидовом переулке на Сенной.
Я им написал, что хочу приехать. Алексей брат посочувствовал мне и написал, чтобы я приезжал. А как? Получить паспорт было невозможно, шла коллективизация. Что делать? В 1929 г. в деревне организовали колхоз имени Ленинизма (дальше не помню) и как раз брата Семена выбрали временно председателем колхоза. Я, как чувствовал, написал сам себе справку о разрешении выехать из колхоза и, никому ничего не говоря, пошел к председателю сельсовета. Он был хороший парень, знал меня. «Что делать с тобой? Дай подумать». Я на другой день взял бутылку, пошел к нему на квартиру в Гузы, я уговорил его, что скоро вернусь, и он подписал мне справку. В тот же самый день сразу получил в милиции паспорт, и уже в декабре 1931 г. я был в Ленинграде. После отцу устроили скандал, но я уже был в Ленинграде.
У меня ничего не было из зимнего — паршивое пальтишко, сшито было в деревне Тросно портным из самодельного сукна, неважные сапоги, а была зима.
Новый год, 1932-й, отмечали все вместе: Алексей, Савелий и вся квартира, там жили еще две семьи.
Первые недели я сидел дома, слушал радио, было очень интересно, так как у нас радио еще не было, в Полоцке только еще начинали проводить. Потом на работу устроился, на завод «Северная судостроительная верфь», Алексей помог, ему вечное спасибо, ведь профессии никакой у меня не было. Алексей работал уже на этом заводе, он начальника знал. Сначала поставили просто подручным рабочим, а после начальник цеха поставил крановщиком на ручной электрокран 1-тонный, ручное управление, застрополишь хорошо — и поехал. В цехе мне все помогали. Платили 35 руб. Тогда трамвай был 10 коп., давали марки на проезд. Прошло время — меня поставили учеником на револьверный станок. Я точил болты, шпильки, гайки для турбин, быстро освоил, стал получать больше. Я всех слушался и все выполнял, поэтому меня в цехе — любили.
Но братья, особенно жены, недовольны были моим приездом. Что ж, приехал темный, малограмотный человек в большой город. Но куда мне деться? Савелий прописал меня к себе без права на жилплощадь. Я платил за коммунальные услуги 3 р. в месяц. Питался у Алексея, 30 руб. отдавал Марии Наумовне, его жене, она меня никогда не обижала. Спал же в квартире Савельевой, на полу. Мне, бывало, ставили металлическую кровать, то на коридоре, то на кухне, так что вечер подходит, а где буду спать, не знаю. Уходить куда погулять никак я не мог, так как нужно было определиться, где я буду спать.
Так длилось до апреля. В апреле мне посоветовали жильцы идти в Армию. Я пошел в военкомат. Военные сразу: «Пиши заявление». Я написал, и уже в первых числах мая мне прислали повестку явиться. Сразу меня направили в Артшколу. Сперва я был солдатом в хоззаводе на побегушках, потом меня встретил полковник Голубев: «Давай мы тебя зачислим в Школу артиллерии». Это 1-я ЛАШ. Сразу меня определили в 6-ю батарею, и я стал курсантом.
Мне было очень трудно в учебе в предметах математики и истории партии. Сперва по Кибрину, потом стали по Ярославскому. Учебники были, но ума не хватало. Не понимая суть этой политики и жизни, приходилось заучивать наизусть некоторый материал, особенно когда, какого числа были съезды, конференции, и их решения.
Конечно, посылали в наряд, в неделю 2 раза: 1 день на конюшню и 1 день на батарею в помещении. В школе было 6 батарей, в каждой по три орудия. Нас обучали стрелять только из гаубичной пушки, 122-миллиметровой, но были в школе и батареи 76 мм. В школе в батареях было 56 человек: начальник, замполит, 3 комвзвода, к каждому орудию — комвзвода, старшина батареи, самый враг курсантов.
Но вот я проучился в школе 2 года и 5 месяцев. В 1934 г. в декабре убили Кирова. Начались чистки и проверки по Указу Сталина. Стали сокращать и офицерский состав по армии, в школах и везде. У нас сократили 3 комвзвода, сняли начальника школы, прислали на начальника Воронова, он потом стал командующим всей Армии. У нас раньше был генерал Щеребетов, имел 4 ромба, служил в старой армии, брал Перекоп, строгий и справедливый был генерал, куда-то убрали. Голубев был замполитом школы — остался, начальник Штаба был Знамеровский, старый генерал, тоже остался, потом и их убрали.
Ну вот, а потом я попал под исключение, не знаю, почему: отметки были средние, двоек не было. Нас исключили 85 курсантов из школы. Что нам дали? Ничего. Билетов военных не дали: не было номера приказа Сталина, на работу нигде не брали. Я ходил в военкомат, и там все обещали через два дня выдать военный билет. Потом, в конце февраля, вызывают в военкомат, дали билет и говорят: «Можешь устраиваться на работу где хочешь». Жить я остался у своих братьев, но они меня все же хотели отправить обратно в Белоруссию, к отцу, но я не хотел, говорил, что там мне делать нечего. Правда, брат Алексей один за меня выступил, и еще двоюродный брат Тарас, тетки моей Ходоры сын, он жил там, в Ленинграде. Меня оставили, но как было!..
Я уже работал на заводе литейном, что около Кировского завода, меня взяли туда по бирже. Директор поставил в литейный цех, старшим диспетчером цеха. И страшно было, но пошел. Первые две недели я проходил испытания, пока узнавал систему работы, а там на диспетчере вся программа висит. Но я как-то быстро изучил, какое литье делают. Там сталь делали из шихты, бракованные корпуса и болванки клали в котлы по 50 кг и отливали крепкие краны и задвижки для Москвы (завод Леже) и военных организаций. В общем, я экзамен сдал. Директор дал мне оклад 98 р. и похвалил: «Молодец, что быстро освоил».
Работа у меня шла неплохо: с начальством дружил и выполнял все указания. А вот жить мне было все хуже. Но потом я вычитал из газеты «Вечерний Ленинград», что идет набор в школу пилотов и техников в г. Балашове Саратовской области. Это было в 1936 г., брали возраст до 23 лет, а мне уже был 24-й. Приемная комиссия стала решать. Пошлем, говорят, на медицинскую комиссию, если пройдет там, то возьмем. Дали бланки, чтобы я сдал экзамены и прошел медкомиссию, я и ушел.
Прошел комиссию на Невском в амбулатории по всем правилам, дали справку, что годен. Нас обследовали 4 человек, двое прошли, оставался только экзамен. Спрашивали по географии, математике, устно, и по русскому, письменному и устному. По географии был вопрос о Франции. Математику принимали курсанты, там находился техникум авиационный; мне дали три вопроса: что называется дробью, написать формулу уравнения (а + в)х2 и что-то еще. По русскому была какая-то старая ведьма, но хорошая. Спросила, что читал из больших писателей (Толстого и пр.). Я говорю: «Читал хорошую книгу, книгу писателя Гладкова про цементный завод» и все ей подробно рассказал. Литератор ничего, а она даже охнула. «Но, — сказала, — я тебя направляю и ставлю “удовлетворительно”. Иди, учись и хорошо летай». На что я сказал: «Большое спасибо! Дай вам Бог долгой жизни».
Наутро, это было в апреле месяце 1936 г., я взял справку — и на завод, получил деньги, более 1000 руб., пришел домой, мы с Алексеем отметили, и жену его я угостил, купил хорошую пачку конфет, поцеловал их и уехал в Балашов, в 1-ю Летную школу ГВФ. Там проучился по теории 2,5 года, а вот с практикой ничего не вышло. Если бы был хороший инструктор… Я его спросил: «Скажи, где сбавлять газ на посадке и с какой вышины?». — «Ничего не скажу, как хочешь». — «Ну, — говорю, — и черт с тобой, сам посажу!» Я посадил свой У-2 два раза, плохо, сам сознаю, козлом он прыгал. В августе месяце 1938 г. меня исключили по летной неуспеваемости, да я и не жалею. Тем более что я письмо получил от Гуза: «Приезжай сразу». Заехал в Москву, там в Сокольниках жили мои двоюродные братья. Я два дня побыл, погулял и приехал в Ленинград.
В Ленинграде остановился у Феди Гузова, двоюродного брата. У братьев родных нельзя было остановиться, против были их жены. Взялся я за прописку сразу. Управхоз говорит: «Бери все справки, раз тебя не прописывают, что делать». Взял из домохозяйства все документы, что я жил здесь и в школу ушел уже с Ленинграда в 1936 г., и пошел на площадь Урицкого, там было прописное бюро МВД города. Постоял день; пришла моя очередь — ноги трясутся, голова кружится: что делать, если откажут? Зашел, поздоровался. «Ну, что у тебя?» — «Прошу прописать меня к брату, до школы я жил в городе с 1931 года, а вот справки, что меня исключили». Задали несколько разных вопросов. «Ну ладно, выйди». Тут совсем у меня ноги подкосились, сесть не могу, стою и думаю, что делать. Погибнуть, только обратно в деревню не поеду. Слышу, зовут: «Зайдите». «Ну вот, молодой человек, мы тебя пропишем, ищи себе хорошую бабу, работай хорошо и иди». Конечно, у меня радости было хоть отбавляй. Пришел Гуз, справил мне стол закуски и поллитра, мы хорошо отметили. И управхоза позвали, отметить с нами. Это было в августе 1938 г.
Пошел работать на завод, вторым диспетчером завода. Там познакомился с женщиной с ребенком, Марией Семеновной, она работала секретарем директора. Тогда она была интересная. Я уже знал, что у нее маленькая комната, 12,1х2, живут вместе с ней мать и дочка. Я ей сказал: «Ладно, и мне хватит места, раз кровать есть». Мать сперва была против, что она со мной ходит, особенно сёстры, Татьяна с Еленой, потом как-то мы пришли, и они оказались там все. Сперва они что-то взъерошились, надулись, сидят, молчат. «Ну, — говорю, — сестры и мамаша, чего вы притихли? Мы решили с Маней пожениться». Они все опешили. Первая Елена говорит: «Вы же ее мало знаете, и мы вас мало знаем. Может, у вас ничего не получится». Я сказал: «Не бойтесь, все будет хорошо. Я живу у братьев, и мне там очень плохо, пусть у вас комнатка малая, но нам всем хватит». Тут, смотрю, Татьяна с Еленой заговорили: «Тогда нам придется мать и Леночку брать к себе». Я сказал сразу: «Никуда никого не берите, нам места хватит». У них была оттоманка, я сделал в заводе специальную раскладушку, из положения вышли.
На 15 декабря мы подали заявление. Они заговорили совсем другое: «А как же свадьба?» — «Никакой свадьбы не надо». — «А как же венчаться?» — «Если деньги будут, повенчаемся». На этом наш разговор был окончен. Марию перестали ругать, что она дома не ночевала два дня, все окончилось хорошо. Пригласили меня в Коломяги, я поехал с Федей Гузовым, прошло хорошо, они остались довольны. Потом мы повенчались по велению Елены и Татьяны. Павел Александрович Гузов был у нас при венчании, и потом еще была их невестка Женя. Елена принесла две бутылки церковного кагора. Сделали небольшой стол, хорошо отметили. На этом кончилось. В 1940 г. родилась Любаша.
В 1941-м началась Отечественная война, и уже 23 июня в 7 утра принесли повестку явиться в военкомат. На работу не пошел, сразу ушел. Нас собрали человек 30, повезли в помещение школы на бывший Ломанский переулок, сейчас называется какого-то комиссара Смирнова, на Выборгской стороне, против памятника Боткину. Потом пришла Мария в 12 часов, нас уже проверяли и назначали, куда направить. Я освободился около 12. Получил направление в мастерские ПАМ-7, г. Мурманск. Отправка в 5 часов в грузовых вагонах, продуктов взять на сутки. В 7 часов нас всех посадили в вагон на нары. 38 человек нас погрузилось. Пока осваивались в поезде, Мария и Татьяна ожидали отправки. В 9 часов поехали. Мария с Татьяной немного всплакнули, поезд ушел.
У меня была с собой буханка хлеба и полкило колбасы. Пока доехали до Кандалакши, продукты исчезли. В Кандалакше поезд стоял 45 минут, кто мог достать еды, достали, так как порядку не было, народу разного уже были тучи. Наш поезд прибыл в Мурманск 24 июня ночью; дождались дня 25-го, военкомат из Мурманска направил нас пешком на расстояние 25 км в поселок Мурмаши, там был аэродром небольшой, где находились два, 19-й и 20-й, полка, назывались они истребительными. Нас отобрали кого куда. Я уже имел в военном билете запись «82-я статья, авиатор», и меня сразу направили в мастерские ПАМ-7. Нас, 15 человек, повели пешком еще 2 километра. Там стояли дома мастерских и жилье. Нас встретили дружелюбно, направили в штаб, там мы сдали военные билеты. Только к вечеру 25-го нас накормили.
Ночевали мы в палатках по 10 человек и жили так до холодов. 10 сентября выпал снег и настал мороз 7-8 град., и на зиму часть разместили в каких-то бараках, а часть — в землянках, которые вырыли сами. Я все же попал в барак, а мотористы и младший состав остались жить в землянках. Конечно, радости им мало было: сразу появилось очень много клопов, ну, так они жили в мучении. Света не было, вместо свечей резали на прутки плексиглас и жгли. Когда пошли сильные морозы, 25–30 град., всем построили жилые бараки.
Первые три месяца меня и еще двух лейтенантов определили на строительство аэродрома, точнее, на его удлинение, так как была площадка только для И-16 и «чаек» И-52, а с конца декабря 1941 г. стали поступать из Англии самолеты «Харрикейн» и «Дуглас». Там в Мурманске был лагерь для пленных немцев, и нам дали для работы 100 человек. Но для этого мне как старшему нужно было их конвоировать, на 10 пленных давался один солдат-конвоир. Я каждый день их оттуда, из лагеря, брал, строил, считал и приводил на работу. Были все профессии, много было техники: тракторов, кранов, подъемников, тележек. Но все равно очень было трудно, так как большие камни приходилось рвать, а потом сильными тракторами спихивать на край, а всякие овраги, наоборот, надо было засыпать. Что требовалось от меня? Следить за работой, дисциплиной. К ним, пленным, тоже нужен подход, но я относился к их старшим, то есть бригадирам, хорошо. Командир части договорился с командующим, чтобы раз в день их немного покормить, работа у них тяжелая, и им давали 200 г хлеба и потом немного какой-то похлебки на обед. Они были довольны, работали хорошо, скандалов не было и никакого бегства из колонии. Я давал им справку, что они выполняют задание более чем на 100%, так им еще в лагере давали котел повышенной пищи. Они за этой справкой так следили. Ведь там была опасная работа, рвали камни большие, у них взрывники были, за взрывчаткой я следил.
В общем, три с половиной месяца удлиняли аэродром на 1,5 км и шириною на 1 км. Площадку закончили в срок, и уже в апреле стали приземляться и взлетать большие самолеты — ИЛ-2, «Дугласы», П-2. У них моторы сильные, 12 цилиндров, сколько лошадиных сил, не помню, они там применяли их в Африке. Потом мы их переделывали на штурмовики ИЛ-2, мы их называли «кукурузники», у них стояли 12 пулеметов, по 6 в крыле. В наших условиях войны они оправдали себя как штурмовики. Их было так много, что мы уже не могли их использовать, так как у нас появились ЛАГи, ЯКи, хорошие быстроходные истребители, и уже сами стали делать ИЛы. От нас самолеты летали в норвежский порт Киркинес, куда приходили большие немецкие суда-караваны. Продвижение немцев по побережью Баренцева моря было остановлено в 42 км от Мурманска, а потом началось освобождение от немцев всего Заполярья, за что и имею медаль.
Мы пробыли в Мурмашах в составе 14-й Армии до апреля 1942 г., а потом наши Авиамастерские перебросили в Лодейное Поле, в 7-ю Армию, там я получил звание офицера, старшего техника-лейтенанта. Наши самолеты ходили на бомбежку в район Ленинграда, освобождать Ленинград помогали 13-й Армии ВВС.
В апреле 1942 г. я дал согласие на поездку в Ленинград, чтобы помочь эвакуировать из блокадного города семьи офицеров. Я взял к себе в помощники одного лейтенанта, проклятого проходимца, как оказалось. Добирались мы до Ленинграда с 15 апреля по 30-е, с большими трудностями. Переезжали Ладожское озеро с большим страхом: одно наше суденышко было потоплено около берега, немцы стали бомбить. Там ширина Ладожского озера всего 38 км, самое узкое место, но была весна, лед «шуга». Прибыли и высадились у станции Борисова Грива. Добрался домой, на 2-й Муринский, в 2 часа дня.
Дома никого не было, одна старая женщина, Таисия Петровна. Мария и Люба с Леночкой были в Коломягах. Прежде всего, Таисия Петровна попросила что-нибудь из еды. Я дал ей сухарей и 2 банки консервов, и мы слезно расстались. Акима Ивановича уже не было, это ее муж.
Я первым делом пошел к Татьяне на завод, вызвал, через 30 минут смотрю — не узнавая меня, бежит в проходную. Ну, как мы немного успокоили слезы, сразу ушли. Пришли домой, а там Лена, мать-теща и Елена, все в недоумении: откуда взялся, плач, слезы, радость. Леночка меня схватила и потащила к матери, она работала в совхозе, на прополке свеклы и моркови. Мария не смогла от радости с места двинуться, пока я сам не подошел и не взял ее в руки. Тут сразу все прослезились, и я стал приходить в себя. Спрашиваю, где Любочка. Мария пришла в себя и смогла говорить: «Любочка в детском садике». Пришли, смотрю на тоненькую фигурку, она меня не узнает, не идет ко мне, как-то устраняется, ей было 2 года. Потом, уже дома, когда все собрались, — Лена, Павел Александрович, теща, еще была жива, — и Любаша стала неуверенно, но называть меня папой и смелее идти ко мне.
Автор с женой Марией и дочерьми Леной (справа) и Любой.
Люба сегодня. А с нею младший внук Рома.
После всего пришлось у коменданта города получать на 5 дней продление пропуска, так как у меня не хватило времени на оформление документов на эвакуацию и я должен был все оформить и собрать все вещи. С трудом, с плачем собрали и упаковали все. Хорошо еще, что со мной ехали Женя и еще семья одного офицера. Стащили мы все свои вещи на Скобелевский проспект. Таскали Елена, Татьяна и даже мать-старушка (теща) помогла, а сколько слез! И вот я остановил машину, нас солдаты посадили и отвезли на Финляндский вокзал, и мы погрузились в поезд и доехали до Борисовой Гривы, там сгрузили вещи. Я остался, чтобы погрузить вещи на баржу, и потом еле успел на свой катер, который должен перевозить людей. Эвакуированные доехали без тревог, правда, обстрел немцев был, но у нас все живы остались.
Приехали, я перевез все вещи, узнал, где станет поезд для эвакуированных. Пришел поезд, вагоны были пустые, но началась толкотня, кто посильней, погрузились быстро. Но у нас Женя была ходовая, девочки, Тамара и Лена, были тоже не промах, погрузились. Доехали до Вологды, на этом мое движение с ними закончилось, мне нужно было ехать в часть.
Но вот мы приехали в Мурмаши, в свою часть, в июле 1942 г. А в августе наши мастерские пересылают в город Олонец Архангельской области, в состав 7 ВАР, 9-й Учебный Авиационный полк. Этот полк специально готовил диверсантов с приемниками-станциями, их потом сбрасывали для разведки в тыл врага. У нас были самолеты специально для этих целей. Обучали красивых, здоровых девчат, 20–22 лет, грамотных, знающих иностранные языки и аппаратуру, на чем работать. Нас к ним не подпускали и близко, они были изолированы от нас.
В Олонце наши мастерские пробыли до декабря 1944 г. Мы готовили самолеты для переправы через Вислу в Польшу. Приезжал в чине комполка полковник, сын Сталина Вася. Я его видел, интересный парень. Они у нас облетали и испытали пять самолетов и улетели рано утром.
Наши мастерские, мы уже слышали, переводят в другое место. Много частей направили на Дальний Восток, в Китай. Часть 7-й Армии и нашей 14-й были уже отправлены, мы все ждали, куда нас. Потом услышали от женщин, что нас отправляют в Брест. Мне пришлось искать место, куда направить Марию с ребятами. Нашелся один солдат, я с ним всегда беседовал, предложил к нему на родину, где-то под Клином и Торжком, в какой-то крупный поселок, там уже немцев нет, территория освобождена, милиция туда пропуск дает. Он написал домой отцу письмо, можно ли приехать семье одного офицера, в семье у него две маленькие девочки. Уже через неделю пришел ответ: пусть приезжают, встретим.
Я сколотил два больших фанерных ящика, нагрузил туда все вещи — сапоги, ботинки, много полотна миткаля, им мы обшивали плоскости самолетов У-2, и вложил туда ватный комплект покрывал для мотора Мерлин самолета ИЛ-2, это чистый английский чехол 2,5х3 метра. Столько запаковал и еще разного барахла, что вдвоем не поднять. Три бойца в машину все погрузили и отправили вместе в одном поезде. Там на вокзале Марию в поезд солдаты посадили. Я ей дал махорки 10 пачек и папирос «Пушка», все это ей очень пригодилось. Хозяин был очень доволен ее приездом, справили ей хорошую встречу, Мария писала: полдеревни собралось. Они полюбили девочек, давали им молоко.
В декабре 45-го, 14-15-го числа, была форсирована река Висла. Мы дня два побыли в Варшаве, потом нас погнали в Германию, мы остановились в городе Фюрстенвальде, недалеко от Берлина. Мы там работали в ангарах, разбирали немецкие самолеты на запчасти и посылали в Россию. Потом, чтобы нашу часть разогнать, нас из Фюрстенвальде привезли в Мурманск и уже там нас демобилизовали.
Семья моя в деревне прожила недолго: скоро война окончилась, стали возвращаться домой все живые люди, и Татьяна прислала Марии вызов на «Светлану». Мария писала мне еще в Германию, что она дома и устроилась работать.
28 декабря 1945 г. и я вернулся из Мурманска в Ленинград, привез ящик зубатки, вкусной рыбы, и еще немного семги и селедки, отметили встречу.
Меня демобилизовали в промышленность, тогда так демобилизовывали. Я устроился на завод «Красная Заря». С 3 января пошел на работу в ОГМ, стал нормировщиком ОГМ.
Проработал я на заводах Ленинграда с 1932 г. по март 1991 г., уволился как пенсионер. На стаж вышел на выплату пенсии 47 лет 5 месяцев и 15 дней.
С Марией Семеновной мы прожили дружно, радостно 23 года, а 2 февраля 1960 г. она умерла, с диагнозом «рак протоков печени». Очень, бедная, страдала, сильные боли были. Сердце кровью обливается, вспоминаю ежедневно. На нее обиды у меня нет и не было никогда. Потом она мне рассказала, как уехала с моряком Федей каким-то в Мурманск и взяла с собой Леночку, можете у нее спросить. Но стоит ли вспоминать, я ей никогда не вспоминал ее Федю, наверное, это была просто забава. Они прожили там, в Мурманске, не знаю сколько. Потом Елена не выдержала, уехала одна в Мурманск, забрала ее с Леночкой и привезла домой. Так что потом они, Елена с Татьяной, за ней следили, оно мне нравилось.
Жили дружно, хотя роскоши не было. Когда родилась Любочка, а потом началась война, я заботился о ней, с армии я ей выслал аттестат на деньги. У меня был оклад 1300, я ей оформил 75%, это 912 или 920 руб. Она имела эти деньги все время, пока шла война. На фронт она мне писала, что на всю получку покупала хлеба, это одну буханку в голод в Ленинграде. Я считал, что правильно, зато остались живы. В эвакуации ее в Пономаревку она тоже эти деньги получала через военкомат. Последнюю получку она получила из Германии, как только окончилась война. Я посылал ей несколько посылок барахла. Самому мне из моего оклада оставалось только 25%, мне хватало на выпивку, а курить я не курил. Хотя несколько раз хотели отнять у меня доппаек. Но я дружно жил с начпродом.
Теперь я так не живу, я лишен ласки, дружеских отношений, нет и денег. Сейчас являюсь инвалидом 2-й группы как участник войны. Осталось ожидать только смерти. По-моему, я описал все, лишнего нет ничего. За мою писанину мне прожужжала всю голову моя бабуля (вторая жена автора). Но сейчас успокоилась. Ладно, я все вытерпел. Пусть это останется в памяти.
Извините, что плохо написал, было плохое настроение. Вам все известно, если что не так, можете аннулировать. Что-то нескладно, не нравится мне. Простите, если что не так.
6 октября 1999 г.
...Он прожил потом еще 5 лет и умер на Светлой седмице. Дочь Люба успела перед последним вздохом приложить к его губам икону Божией Матери «Умиление».
Упокой, Господи, душу ныне приснопамятного раба Твоего Евфимия!..
