Бог велел делиться
По страницам синодика прот. Бориса Старка...
Лет пять-шесть назад я услышала о Сережике Старке, необыкновенном мальчике, которого Господь призвал к себе в 9 лет. Написала о нем А.М. Осоргина, так и назвав свои воспоминания: «О Сережике Старке». Это был сын священника Бориса Старка...
И вот с год примерно назад мне сказали, что вышла книга протоиерея Бориса Старка «Вся моя жизнь – чудо...». И я ее, конечно же, сразу купила.
Краткая биографическая справка: Протоиерей Борис Старк родился в 1909 году. Сын адмирала Георгия Карловича Старка, командира Сибирского флота, он с детства, как и многие другие русские люди, оказался в годы Гражданской войны в изгнании. Технический институт в Париже, карьера инженера, позже – участие в Русском студенческом христианском движении, интерес к богословию – и, наконец, в 1937 году – рукоположение митрополитом Евлогием (Георгиевским) в священный сан.
Отец Борис служил в Никольской церкви в Сент-Женевьев де Буа до 1952 года и вернулся на Родину. Кострома, секретарь епархиального управления в Херсоне, профессор в Одесской семинарии, благочинный Рыбинского благочиния Ярославской епархии, где он и скончался в 1996 году – таков путь отца Бориса.
Это очень интересное чтение, открывающее малоизвестные и весьма поучительные страницы служения православного священства за рубежом, особенно раздел под названием «По страницам синодика». Давно хотела привести некоторые из вошедших туда поразительных историй, и вот, наконец, собралась... Все они происходили во время Второй мировой войны, во Франции, оккупированной немцами.
Иоанна Жуаренье
(† май 1942; кладбище Вильмуассон)
Как-то в мае меня вызвали в немецкую комендатуру и сказали, чтобы назавтра я пришел на местное вильмуассонское кладбище и взял с собой все необходимое для совершения чина отпевания… Кого – мне не сообщили. К назначенному времени пришел некто в штатском и сказал, что сейчас привезут гроб, а потом приведу под конвоем мужа усопшей женщины, которую мне надлежит отпеть, но что мне запрещено к нему подходить, а тем паче разговаривать… Я спросил, кто они. Муж – француз, сидящий в немецкой тюрьме. Тогда я предположил, что, наверное, жена русская. «Нет, – ответили мне. – Она испанка». На мое недоумение, при чем тут я, мне сказали, что французские католические священники уклонились от совершения отпевания, а так как у покойной мать была румынка, то возможно, что она и православная. Конечно, условия момента были таковы, что думать не приходилось. Привезли, как и всегда, заколоченный гроб, а потом под конвоем двух солдат в немецких мундирах привезли мужа… Я совершил отпевание, а после него, не раздумывая, шагнул в сторону вдовца, обнял его и прошептал ему на ухо несколько слов не только утешения, но и морального сочувствия. Я не знал, кто он… Надо сказать, что солдаты, остолбеневшие от неожиданности, ничего мне не сказали, а потом спокойно увели его назад в тюрьму. Позднее я узнал, что его арестовали по какому-то подозрению в связи с партизанами (макизарами), а она в отчаянии бросилась под поезд.
Прошло несколько лет. Война окончилась, ко мне пришел один неизвестный мне человек и передал привет и благодарность от этого вдовца. Он просил передать мне, что я очень его тогда поддержал. Оказывается, он был крупным участником Сопротивления.
Михаил Вознесенский
(† 17.06.1942)
В семи километрах от Вильмуассона, в крупном железнодорожном центре Жювизи находился большой госпиталь, в который мы отвозили из детского приюта и из старческого дома в Сент-Женевьев-де-Буа всех сложных больных, особенно нуждавшихся в хирургическом вмешательстве. Там лежала моя дочка, там и мне делали операцию гнойного аппендицита, и я часто приезжал туда, чтобы посещать наших больных. Этот госпиталь обслуживался бригадой из десяти католических монахинь, которые во главе со своей старшей несли обязанности сестер милосердия, включая и хирургию, и рентгенографию, и лабораторию анализов. Только на ночь уходили они во флигель, где жили все одиннадцать и где у них была домовая кухня, в которой они каждое утро перед началом работы выслушивали Божественную литургию и причащались. Ночью дежурили гражданские сиделки, и также гражданские сестры обслуживали родильное отделение. Каждый день, без выходных, с утра и до позднего вечера, они были на своих местах, ухаживая не за деньги, а во имя своего служения Богу в каждом из Его младших братьев. Все они были очень квалифицированные профессионалы. У меня со всеми ними были чудесные отношения, особенно после того, как я пролежал долго сам в их больнице и они в свободную минуту приходили ко мне побеседовать. (Одна из них нашла меня уже в Ярославле почти через 30 лет разлуки, но об этом я напишу позднее.)
Когда в больницу попадали русские помимо наших благотворительных учреждений, меня извещали, если была нужда в духовной помощи… Один раз мне позвонили и сообщили, что умер бездомный русский и что его, как не имеющего родни, похоронят бесплатно в общей могиле. Я сразу сказал, что беру несложные расходы на себя и что приеду, чтобы отпеть его в госпитальной часовне. На следующий день мне позвонили и сказали, что у этого русского, хотя он и числился холостым, есть подруга, которая повезет его на кладбище в городок Бретиньи, находящийся в семи километрах от Вильмуассона, но в другом направлении. Мне сказали, что его подруга будет очень рада, если русский священник помолится на его могиле.
В день погребения я взял с собой квартет девочек, очень хорошо спевшийся, с очень хорошими голосами и слухом, которых всегда брал, когда приходилось выезжать со служениями из Вильмуассона, и проехал на поезде две станции, разделявшие Вильмуассон и Бретиньи.
Уже от вокзала мы увидели неподалеку на горке церковь, окруженную кладбищем. Мы поднялись на горку, а так как прибыли раньше срока, то походили по могилкам, а потом зашли в католическую церковь. Там явно тоже ожидали похороны, так как посреди храма был воздвигнут катафалк.
Вскоре появился кюре (священник, настоятель), мы с ним по-братски поздоровались, и он узнал у меня причину моего приезда. Я ему сказал, в чем дело, и тогда он мне говорит: «Тут, видно, недоразумение, так как отпевание заказали мне и уже даже заплатили 75 франков». Я спорить не стал, а решил подождать прибытия тела покойного и его подруги. Когда они прибыли, эта француженка, очень сконфуженная, сказала мне, что, еще не зная, возможно ли пригласить русского священника, договорилась с католическим, но что она была бы рада, если бы мы оба помолились над гробом ее друга.
Батюшка подтвердил мне конфиденциально, что он не может ничего уделить мне из денег, полученных на церковь, но, когда я его заверил, что меня это меньше всего интересует, подобрел настолько, что предложил мне, что он отпоет в церкви, а я смогу отпеть на могиле. И сказал, что просит меня сразу облачиться и стать рядом с ним, когда он будет совершать службу, а потом он станет рядом со мной. Так мы и поступили, хотя это было канонически дерзновенно, так как сослужения с католиками у нас нет. Но все же он служил, а я стоял рядом в полном облачении, и это было воистину экуменическое служение, к которому теперь мы уже привыкли. Но тогда, в 1942 году, это было, конечно, редкостью. Служил, конечно, по-латыни. Собралось довольно много народу, друзья и знакомые.
Потом мы пошли на могилу, и там я, сговорившись со всеми девочками, совершил чин отпевания на французском языке, прочел по-французски Апостол и Евангелие, разрешительную молитву и сказал надгробное слово. Подруга покойного очень меня благодарила, а один из присутствовавших, почтенный французский буржуа, сказал мне вместе со словами благодарности: «Скажите, пожалуйста! Я никогда не предполагал, что русская служба понятней французской!»
Когда мы уже спускались с горки, идя на вокзал, я услышал, что кто-то меня окликает… За нами под горку бежал почти бегом почтенный старичок-священник. Он мне сказал: «Вот тридцать семь пятьдесят для вас!» Я оценил его деликатность, но попросил оставить эти деньги на нужды его прихода…
Княгиня Ирина Мещерская (Нимет)
(† 04.08.1942)
Как-то во время войны Вера Кирилловна Мещерская попросила меня съездить за Париж в какой-то частный санаторий, где лежала тяжелобольная жена ее младшего сына. Оба сына В.К. Мещерской были в немецкой армии. Старший, Никита, был убит под Смоленском, а младший, Николай, тоже пропал где-то в лесах Смоленщины. Позднее выяснилось, что он был в немецкой армии переводчиком (как и его старший брат), но работал на французское движение Сопротивления, за что потом и получил чин во французской армии и военные ордена.
Он был женат на египетской принцессе, которая под его влиянием принята православие с именем Ирина. Болезнь ее была неизлечима, и ей нужна была духовная помощь священника, свободно владеющего французским языком.
Я стал ездить в эту больницу. Сама Вера Кирилловна в силу своего возраста ездить не могла, а с невестками – сестрой мужа и женой его брата – у нее контакт не получался. Княгиня горела огнем неофитки, была очень одинока, так как со своей семьей из Египта разошлась окончательно, и здесь лежала в шикарной лечебнице, зная, что умирает и что, вероятно, никогда уж не увидит мужа – единственного близкого ей человека.
Она очень обрадовалась моему приходу и всегда с нетерпением ждала моих посещений. Мне было очень интересно общаться с ней. Она была экзотический цветок очень тонкой структуры, была очень любознательна, возлюбила Христа со всем пылом восточной натуры и желала ВСЕ знать о Нем. Часто она задавала такие вопросы, на которые я, молодой и малоопытный священник, не мог сразу ответить. И приходилось откладывать ответ до следующего посещения, к которому надо было существенно подготовиться, чтобы потом получить новый трудный вопрос.
Она первая попросила меня записывать мои проповеди, по-видимому, для того, чтобы потом она смогла их читать. Мне тогда казалось странным и даже нескромным записывать свои непритязательные опусы, и только через 30 лет, когда я уже стал старым, а мои сыновья стали священниками, я записал часть этих проповедей, чтобы он и могли служить пособием сыновьям.
Умерла княгиня Ирина в полном сознании и мужественно, и ее прах упокоился на кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа, рядом с могилами прочих князей Мещерских, около того места, где со временем легла и ее свекровь Вера Кирилловна. После войны, когда вернулся муж Ирины Николай Петрович, уже в форме французского офицера, мы долго с ним ходили по парку Русского дома, и он все меня расспрашивал о так и не дождавшейся его жене. Со временем он женился вторично, на француженке, и его сын Петр с тал единственным продолжателем этой ветви князей Мещерских.
Графиня Дина Татищева
(† 17.08.1940 г.)
Мой первый самостоятельный приход был Монруж — сразу за городской чертой Парижа. Но мне приходилось обслуживать и близлежащие местечки, не имевшие своих русских церквей. В одном из таких местечек жил граф Николай Дмитриевич Татищев, человек очень церковный, с которым мы были достаточно близко знакомы, т. к. он посещал иногда мой храм. Его отец, к тому времени уже умерший, был в свое время Ярославским губернатором, а его мать, Вера Анатольевна, была урожденная Нарышкина, дочь Обер-гофмейстерины Высочайшего двора, т. е. одной из самых видных дам придворного ведомства. Вера Анатольевна проживала как пенсионерка в Русском Доме Ст. Женевьев де Буа, и мы были с ней в очень добрых отношениях. Я знал, что Николай Дмитриевич был женат на графине Капнист (их свадьба была почти одновременно с нашей, и мы с ним ждали наших невест из Ниццы одним поездом в апреле 1929 г.). Слышал я, что Н. Д. женился вновь, но на ком, не знал и как-то не спрашивал его мать.
В августе 1940 г. почти сразу после занятия Парижа немцами, когда еще никакой транспорт не действовал, меня по телефону вызывает Николай Дмитриевич и спрашивает, могу ли я приехать к нему (это было километрах в 50 от нас), т. к. у него умерла жена. Ну, конечно, я сказал, что сейчас же выезжаю, сел на свой велосипед и поехал. Приехав к Татищевым, я застал там много народа, двух мальчиков-сироток лет 5—7. Усопшая лежала под иконами, занимавшими почти всю стену над ее кроватью, на руках у нее были четки. Мне рассказали, как сознательно она умирала с именем Иисуса на устах, как благословила своих деток. В общем, атмосфера была столь трогательной и умилительной, что я вознесся духом и служил панихиду с особым подъемом. Потом Николай Дмитриевич спросил меня, смогу ли я приехать завтра, чтобы совершить на дому чин отпевания. Я, конечно, ответил согласием и был несколько удивлен тем, что он особенно горячо благодарил меня и раза два переспрашивал, правда ли, что я приеду и можно ли об этом объявить.
Потом он вызвался проводить меня до околицы и при прощании еще раз горячо благодарил. Я спросил его, почему он так меня благодарит, когда я только выполняю свой долг. Он мне ответил: «Я боялся, что Вы откажетесь ее отпевать». «Почему?» «Да ведь она — некрещенная еврейка!» Тут уж я изумился окончательно. Мне в голову не могло прийти, что графиня Татищева, жена столь церковного Н. Д., может быть некрещенной еврейкой. Что было делать? Посоветоваться не с кем. Мой настоятель, протоиерей Лев Липеровский тоже уехал при приближении немцев. Снестись с Парижем, с Владыкой Евлогием, было невозможно. Телефон туда не действовал, да и говорить о таких делах в условиях немецкой оккупации было невозможно. После недолгого колебания я все же решил совершить отпевание, хотя не был уверен в каноничности этого решения...
Я спросил у Н. Д., как же так получилось, и он мне рассказал следующее: из Кишинева, бывшего тогда частью Румынии, в Париж для учения приехали три сестры — дочери не то раввина, не то кантора, но, в общем, из старой патриархальной еврейской синагогальной семьи. Познакомившись с ними, Н. Д. сблизился с одной из них, и под его влиянием она уверовала в Христа и решила креститься. Шел 1938 год, Европа уже пылала в пожаре войны. Чтобы повидаться с дочерями, собирались приехать родители из Кишинева, отчетливо понимая, что немцы скоро
574будут в Румынии, и тогда родителям может быть конец, и, во всяком случае, возможность свидания отпадает. Вот Дина и сказала Н. Д.: «Я не могу начинать свою христианскую жизнь со лжи — утаить от родителей такую вещь. А сказать им, что я христианка — это значит их убить. Пусть они приедут, мы попрощаемся и расстанемся, уж, вероятно, навсегда». Возможно, что это было позднее, в 1939 году. Когда родители уехали, история завертелась. Неожиданное нападение на Францию не дало ей возможность подготовиться к крещению, потом бегство пешком с малыми детьми по дорогам Франции, ночевки под бомбами под телегами и грузовиками и — возвращение домой с острой формой скоротечной чахотки. Вот так она и не успела стать христианкой по каноническому положению, хотя умерла христианкой по своему углубленному духу. На другой день я опять приехал на велосипеде. Совершил с большим духовным подъемом чин отпевания, проводил гроб на местное кладбище... Когда наладилось сообщение с Парижем и я смог поехать к Владыке, я рассказал ему, как перенесли момент оккупации, что произошло и в Русском Доме Ст. Женевьев, и в нашем детском доме Вильмауссон (они отстоят друг от друга на 4—5 км), потом я долго не знал как начать и наконец сказал, что сделал нечто такое, о чем даже боюсь сказать.
Он меня долго спрашивал и, наконец, я осмелился сказать, что отпел некрещенную еврейку. Владыка поначалу сделал строгий вид и спрашивал: «Как же ты мог? Как? И Евангелие читал? И «Со святыми упокой» пел? И «Вечную память» возглашал? Как же ты это сделал?» Я ему сказал все, как было, как она умирала. Потом сказал, что остались две сестры, которые тоже тянутся ко Христу, и я мог бы им показать пример отсутствия любви и наконец сказал, что не посмел отказать ей в недрах Авраама, Исаака и Иакова, на которые она имеет больше прав, чем я сам по своему происхождению и по духовной настроенности. Владыко рассмеялся, привлек меня себе на грудь и сказал: «Спасибо тебе, мой мальчик, что я в тебе не разочаровался!» «Но, Владыко, — сказал я, — в метрические книги я ее не записал». «А вот это уж мудро», — ответил мне Владыка. Потом я неоднократно спрашивал и архиереев заграничных, так сказать синодальной школы, и наших современных советских, — и все мне сказали, что поступил я правильно.
Остается добавить, что сиротки были помещены к нам в детский дом и долгое время жили у нас, под нашим присмотром. Вернувшись на Родину, я иногда имел о них сведения. Потом неожиданно старший из них, Степан, появился у меня в Ярославле. Оказывается, он работает в Москве во французском посольстве как атташе по делам культуры. Он приезжал так к нам раза три. Один раз с женой и тремя детьми. Старший из них так похож на Степу тех лет, что, увидев его, я с трудом сдержался, чтобы не заплакать. А потом один раз он приехал со своим отцом Николаем Дмитриевичем, которому захотелось повидать город его юности, губернаторский дом его отца на набережной. В нем сейчас картинная галерея. О его приезде писали в нашей местной газете. Сестры покойной Дины — одна была схвачена немцами и погибла в лагерях смерти. Что стало с другой — не знаю. Последнюю встречу с погибшей Бетси я хорошо помню. Я был у них, она вышла проводить меня в коридор. Попросила благословить, т. к. знала, что положение очень опасное. Немцы вылавливали евреев. Я благословил ее и больше не видел. Через несколько дней ее забрали навсегда.
По страницам синодика прот. Бориса Старка...
Лет пять-шесть назад я услышала о Сережике Старке, необыкновенном мальчике, которого Господь призвал к себе в 9 лет. Написала о нем А.М. Осоргина, так и назвав свои воспоминания: «О Сережике Старке». Это был сын священника Бориса Старка...
И вот с год примерно назад мне сказали, что вышла книга протоиерея Бориса Старка «Вся моя жизнь – чудо...». И я ее, конечно же, сразу купила.
Краткая биографическая справка: Протоиерей Борис Старк родился в 1909 году. Сын адмирала Георгия Карловича Старка, командира Сибирского флота, он с детства, как и многие другие русские люди, оказался в годы Гражданской войны в изгнании. Технический институт в Париже, карьера инженера, позже – участие в Русском студенческом христианском движении, интерес к богословию – и, наконец, в 1937 году – рукоположение митрополитом Евлогием (Георгиевским) в священный сан.
Отец Борис служил в Никольской церкви в Сент-Женевьев де Буа до 1952 года и вернулся на Родину. Кострома, секретарь епархиального управления в Херсоне, профессор в Одесской семинарии, благочинный Рыбинского благочиния Ярославской епархии, где он и скончался в 1996 году – таков путь отца Бориса.
Это очень интересное чтение, открывающее малоизвестные и весьма поучительные страницы служения православного священства за рубежом, особенно раздел под названием «По страницам синодика». Давно хотела привести некоторые из вошедших туда поразительных историй, и вот, наконец, собралась... Все они происходили во время Второй мировой войны, во Франции, оккупированной немцами.
Иоанна Жуаренье
(† май 1942; кладбище Вильмуассон)
Как-то в мае меня вызвали в немецкую комендатуру и сказали, чтобы назавтра я пришел на местное вильмуассонское кладбище и взял с собой все необходимое для совершения чина отпевания… Кого – мне не сообщили. К назначенному времени пришел некто в штатском и сказал, что сейчас привезут гроб, а потом приведу под конвоем мужа усопшей женщины, которую мне надлежит отпеть, но что мне запрещено к нему подходить, а тем паче разговаривать… Я спросил, кто они. Муж – француз, сидящий в немецкой тюрьме. Тогда я предположил, что, наверное, жена русская. «Нет, – ответили мне. – Она испанка». На мое недоумение, при чем тут я, мне сказали, что французские католические священники уклонились от совершения отпевания, а так как у покойной мать была румынка, то возможно, что она и православная. Конечно, условия момента были таковы, что думать не приходилось. Привезли, как и всегда, заколоченный гроб, а потом под конвоем двух солдат в немецких мундирах привезли мужа… Я совершил отпевание, а после него, не раздумывая, шагнул в сторону вдовца, обнял его и прошептал ему на ухо несколько слов не только утешения, но и морального сочувствия. Я не знал, кто он… Надо сказать, что солдаты, остолбеневшие от неожиданности, ничего мне не сказали, а потом спокойно увели его назад в тюрьму. Позднее я узнал, что его арестовали по какому-то подозрению в связи с партизанами (макизарами), а она в отчаянии бросилась под поезд.
Прошло несколько лет. Война окончилась, ко мне пришел один неизвестный мне человек и передал привет и благодарность от этого вдовца. Он просил передать мне, что я очень его тогда поддержал. Оказывается, он был крупным участником Сопротивления.
Михаил Вознесенский
(† 17.06.1942)
В семи километрах от Вильмуассона, в крупном железнодорожном центре Жювизи находился большой госпиталь, в который мы отвозили из детского приюта и из старческого дома в Сент-Женевьев-де-Буа всех сложных больных, особенно нуждавшихся в хирургическом вмешательстве. Там лежала моя дочка, там и мне делали операцию гнойного аппендицита, и я часто приезжал туда, чтобы посещать наших больных. Этот госпиталь обслуживался бригадой из десяти католических монахинь, которые во главе со своей старшей несли обязанности сестер милосердия, включая и хирургию, и рентгенографию, и лабораторию анализов. Только на ночь уходили они во флигель, где жили все одиннадцать и где у них была домовая кухня, в которой они каждое утро перед началом работы выслушивали Божественную литургию и причащались. Ночью дежурили гражданские сиделки, и также гражданские сестры обслуживали родильное отделение. Каждый день, без выходных, с утра и до позднего вечера, они были на своих местах, ухаживая не за деньги, а во имя своего служения Богу в каждом из Его младших братьев. Все они были очень квалифицированные профессионалы. У меня со всеми ними были чудесные отношения, особенно после того, как я пролежал долго сам в их больнице и они в свободную минуту приходили ко мне побеседовать. (Одна из них нашла меня уже в Ярославле почти через 30 лет разлуки, но об этом я напишу позднее.)
Когда в больницу попадали русские помимо наших благотворительных учреждений, меня извещали, если была нужда в духовной помощи… Один раз мне позвонили и сообщили, что умер бездомный русский и что его, как не имеющего родни, похоронят бесплатно в общей могиле. Я сразу сказал, что беру несложные расходы на себя и что приеду, чтобы отпеть его в госпитальной часовне. На следующий день мне позвонили и сказали, что у этого русского, хотя он и числился холостым, есть подруга, которая повезет его на кладбище в городок Бретиньи, находящийся в семи километрах от Вильмуассона, но в другом направлении. Мне сказали, что его подруга будет очень рада, если русский священник помолится на его могиле.
В день погребения я взял с собой квартет девочек, очень хорошо спевшийся, с очень хорошими голосами и слухом, которых всегда брал, когда приходилось выезжать со служениями из Вильмуассона, и проехал на поезде две станции, разделявшие Вильмуассон и Бретиньи.
Уже от вокзала мы увидели неподалеку на горке церковь, окруженную кладбищем. Мы поднялись на горку, а так как прибыли раньше срока, то походили по могилкам, а потом зашли в католическую церковь. Там явно тоже ожидали похороны, так как посреди храма был воздвигнут катафалк.
Вскоре появился кюре (священник, настоятель), мы с ним по-братски поздоровались, и он узнал у меня причину моего приезда. Я ему сказал, в чем дело, и тогда он мне говорит: «Тут, видно, недоразумение, так как отпевание заказали мне и уже даже заплатили 75 франков». Я спорить не стал, а решил подождать прибытия тела покойного и его подруги. Когда они прибыли, эта француженка, очень сконфуженная, сказала мне, что, еще не зная, возможно ли пригласить русского священника, договорилась с католическим, но что она была бы рада, если бы мы оба помолились над гробом ее друга.
Батюшка подтвердил мне конфиденциально, что он не может ничего уделить мне из денег, полученных на церковь, но, когда я его заверил, что меня это меньше всего интересует, подобрел настолько, что предложил мне, что он отпоет в церкви, а я смогу отпеть на могиле. И сказал, что просит меня сразу облачиться и стать рядом с ним, когда он будет совершать службу, а потом он станет рядом со мной. Так мы и поступили, хотя это было канонически дерзновенно, так как сослужения с католиками у нас нет. Но все же он служил, а я стоял рядом в полном облачении, и это было воистину экуменическое служение, к которому теперь мы уже привыкли. Но тогда, в 1942 году, это было, конечно, редкостью. Служил, конечно, по-латыни. Собралось довольно много народу, друзья и знакомые.
Потом мы пошли на могилу, и там я, сговорившись со всеми девочками, совершил чин отпевания на французском языке, прочел по-французски Апостол и Евангелие, разрешительную молитву и сказал надгробное слово. Подруга покойного очень меня благодарила, а один из присутствовавших, почтенный французский буржуа, сказал мне вместе со словами благодарности: «Скажите, пожалуйста! Я никогда не предполагал, что русская служба понятней французской!»
Когда мы уже спускались с горки, идя на вокзал, я услышал, что кто-то меня окликает… За нами под горку бежал почти бегом почтенный старичок-священник. Он мне сказал: «Вот тридцать семь пятьдесят для вас!» Я оценил его деликатность, но попросил оставить эти деньги на нужды его прихода…
Княгиня Ирина Мещерская (Нимет)
(† 04.08.1942)
Как-то во время войны Вера Кирилловна Мещерская попросила меня съездить за Париж в какой-то частный санаторий, где лежала тяжелобольная жена ее младшего сына. Оба сына В.К. Мещерской были в немецкой армии. Старший, Никита, был убит под Смоленском, а младший, Николай, тоже пропал где-то в лесах Смоленщины. Позднее выяснилось, что он был в немецкой армии переводчиком (как и его старший брат), но работал на французское движение Сопротивления, за что потом и получил чин во французской армии и военные ордена.
Он был женат на египетской принцессе, которая под его влиянием принята православие с именем Ирина. Болезнь ее была неизлечима, и ей нужна была духовная помощь священника, свободно владеющего французским языком.
Я стал ездить в эту больницу. Сама Вера Кирилловна в силу своего возраста ездить не могла, а с невестками – сестрой мужа и женой его брата – у нее контакт не получался. Княгиня горела огнем неофитки, была очень одинока, так как со своей семьей из Египта разошлась окончательно, и здесь лежала в шикарной лечебнице, зная, что умирает и что, вероятно, никогда уж не увидит мужа – единственного близкого ей человека.
Она очень обрадовалась моему приходу и всегда с нетерпением ждала моих посещений. Мне было очень интересно общаться с ней. Она была экзотический цветок очень тонкой структуры, была очень любознательна, возлюбила Христа со всем пылом восточной натуры и желала ВСЕ знать о Нем. Часто она задавала такие вопросы, на которые я, молодой и малоопытный священник, не мог сразу ответить. И приходилось откладывать ответ до следующего посещения, к которому надо было существенно подготовиться, чтобы потом получить новый трудный вопрос.
Она первая попросила меня записывать мои проповеди, по-видимому, для того, чтобы потом она смогла их читать. Мне тогда казалось странным и даже нескромным записывать свои непритязательные опусы, и только через 30 лет, когда я уже стал старым, а мои сыновья стали священниками, я записал часть этих проповедей, чтобы он и могли служить пособием сыновьям.
Умерла княгиня Ирина в полном сознании и мужественно, и ее прах упокоился на кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа, рядом с могилами прочих князей Мещерских, около того места, где со временем легла и ее свекровь Вера Кирилловна. После войны, когда вернулся муж Ирины Николай Петрович, уже в форме французского офицера, мы долго с ним ходили по парку Русского дома, и он все меня расспрашивал о так и не дождавшейся его жене. Со временем он женился вторично, на француженке, и его сын Петр с тал единственным продолжателем этой ветви князей Мещерских.
Графиня Дина Татищева
(† 17.08.1940 г.)
Мой первый самостоятельный приход был Монруж — сразу за городской чертой Парижа. Но мне приходилось обслуживать и близлежащие местечки, не имевшие своих русских церквей. В одном из таких местечек жил граф Николай Дмитриевич Татищев, человек очень церковный, с которым мы были достаточно близко знакомы, т. к. он посещал иногда мой храм. Его отец, к тому времени уже умерший, был в свое время Ярославским губернатором, а его мать, Вера Анатольевна, была урожденная Нарышкина, дочь Обер-гофмейстерины Высочайшего двора, т. е. одной из самых видных дам придворного ведомства. Вера Анатольевна проживала как пенсионерка в Русском Доме Ст. Женевьев де Буа, и мы были с ней в очень добрых отношениях. Я знал, что Николай Дмитриевич был женат на графине Капнист (их свадьба была почти одновременно с нашей, и мы с ним ждали наших невест из Ниццы одним поездом в апреле 1929 г.). Слышал я, что Н. Д. женился вновь, но на ком, не знал и как-то не спрашивал его мать.
В августе 1940 г. почти сразу после занятия Парижа немцами, когда еще никакой транспорт не действовал, меня по телефону вызывает Николай Дмитриевич и спрашивает, могу ли я приехать к нему (это было километрах в 50 от нас), т. к. у него умерла жена. Ну, конечно, я сказал, что сейчас же выезжаю, сел на свой велосипед и поехал. Приехав к Татищевым, я застал там много народа, двух мальчиков-сироток лет 5—7. Усопшая лежала под иконами, занимавшими почти всю стену над ее кроватью, на руках у нее были четки. Мне рассказали, как сознательно она умирала с именем Иисуса на устах, как благословила своих деток. В общем, атмосфера была столь трогательной и умилительной, что я вознесся духом и служил панихиду с особым подъемом. Потом Николай Дмитриевич спросил меня, смогу ли я приехать завтра, чтобы совершить на дому чин отпевания. Я, конечно, ответил согласием и был несколько удивлен тем, что он особенно горячо благодарил меня и раза два переспрашивал, правда ли, что я приеду и можно ли об этом объявить.
Потом он вызвался проводить меня до околицы и при прощании еще раз горячо благодарил. Я спросил его, почему он так меня благодарит, когда я только выполняю свой долг. Он мне ответил: «Я боялся, что Вы откажетесь ее отпевать». «Почему?» «Да ведь она — некрещенная еврейка!» Тут уж я изумился окончательно. Мне в голову не могло прийти, что графиня Татищева, жена столь церковного Н. Д., может быть некрещенной еврейкой. Что было делать? Посоветоваться не с кем. Мой настоятель, протоиерей Лев Липеровский тоже уехал при приближении немцев. Снестись с Парижем, с Владыкой Евлогием, было невозможно. Телефон туда не действовал, да и говорить о таких делах в условиях немецкой оккупации было невозможно. После недолгого колебания я все же решил совершить отпевание, хотя не был уверен в каноничности этого решения...
Я спросил у Н. Д., как же так получилось, и он мне рассказал следующее: из Кишинева, бывшего тогда частью Румынии, в Париж для учения приехали три сестры — дочери не то раввина, не то кантора, но, в общем, из старой патриархальной еврейской синагогальной семьи. Познакомившись с ними, Н. Д. сблизился с одной из них, и под его влиянием она уверовала в Христа и решила креститься. Шел 1938 год, Европа уже пылала в пожаре войны. Чтобы повидаться с дочерями, собирались приехать родители из Кишинева, отчетливо понимая, что немцы скоро
574будут в Румынии, и тогда родителям может быть конец, и, во всяком случае, возможность свидания отпадает. Вот Дина и сказала Н. Д.: «Я не могу начинать свою христианскую жизнь со лжи — утаить от родителей такую вещь. А сказать им, что я христианка — это значит их убить. Пусть они приедут, мы попрощаемся и расстанемся, уж, вероятно, навсегда». Возможно, что это было позднее, в 1939 году. Когда родители уехали, история завертелась. Неожиданное нападение на Францию не дало ей возможность подготовиться к крещению, потом бегство пешком с малыми детьми по дорогам Франции, ночевки под бомбами под телегами и грузовиками и — возвращение домой с острой формой скоротечной чахотки. Вот так она и не успела стать христианкой по каноническому положению, хотя умерла христианкой по своему углубленному духу. На другой день я опять приехал на велосипеде. Совершил с большим духовным подъемом чин отпевания, проводил гроб на местное кладбище... Когда наладилось сообщение с Парижем и я смог поехать к Владыке, я рассказал ему, как перенесли момент оккупации, что произошло и в Русском Доме Ст. Женевьев, и в нашем детском доме Вильмауссон (они отстоят друг от друга на 4—5 км), потом я долго не знал как начать и наконец сказал, что сделал нечто такое, о чем даже боюсь сказать.
Он меня долго спрашивал и, наконец, я осмелился сказать, что отпел некрещенную еврейку. Владыка поначалу сделал строгий вид и спрашивал: «Как же ты мог? Как? И Евангелие читал? И «Со святыми упокой» пел? И «Вечную память» возглашал? Как же ты это сделал?» Я ему сказал все, как было, как она умирала. Потом сказал, что остались две сестры, которые тоже тянутся ко Христу, и я мог бы им показать пример отсутствия любви и наконец сказал, что не посмел отказать ей в недрах Авраама, Исаака и Иакова, на которые она имеет больше прав, чем я сам по своему происхождению и по духовной настроенности. Владыко рассмеялся, привлек меня себе на грудь и сказал: «Спасибо тебе, мой мальчик, что я в тебе не разочаровался!» «Но, Владыко, — сказал я, — в метрические книги я ее не записал». «А вот это уж мудро», — ответил мне Владыка. Потом я неоднократно спрашивал и архиереев заграничных, так сказать синодальной школы, и наших современных советских, — и все мне сказали, что поступил я правильно.
Остается добавить, что сиротки были помещены к нам в детский дом и долгое время жили у нас, под нашим присмотром. Вернувшись на Родину, я иногда имел о них сведения. Потом неожиданно старший из них, Степан, появился у меня в Ярославле. Оказывается, он работает в Москве во французском посольстве как атташе по делам культуры. Он приезжал так к нам раза три. Один раз с женой и тремя детьми. Старший из них так похож на Степу тех лет, что, увидев его, я с трудом сдержался, чтобы не заплакать. А потом один раз он приехал со своим отцом Николаем Дмитриевичем, которому захотелось повидать город его юности, губернаторский дом его отца на набережной. В нем сейчас картинная галерея. О его приезде писали в нашей местной газете. Сестры покойной Дины — одна была схвачена немцами и погибла в лагерях смерти. Что стало с другой — не знаю. Последнюю встречу с погибшей Бетси я хорошо помню. Я был у них, она вышла проводить меня в коридор. Попросила благословить, т. к. знала, что положение очень опасное. Немцы вылавливали евреев. Я благословил ее и больше не видел. Через несколько дней ее забрали навсегда.
