Частички бытия...
Управил...
У всех еще на памяти внезапная кончина рабы Божьей Марины – хорошего, светлого, доброго и красивого человека. Печальное это событие и проникновенные слова о ней ее духовника, прот. Константина Пархоменко, вызвали горячий сочувственный отклик. Я тоже была среди тех, кто пришел проститься с ней на панихиду, а потом на кладбище... И я не стала бы так скоро вновь обращать свое и ваше внимание к этой трудной теме, теме смерти, если бы у меня еще задолго до случившегося не была заготовлена запись на 18 июня, в память раба Божия Вадима, никому неизвестного. Это у него «ключевой день», «година», такие дни особенно важны. А его, кроме матери, да Л., ее товарки по паперти, да меня, и помянуть некому. Кто может, попросите о нем тоже.
В то воскресенье, «рядовое», если уместно так выразиться о воскресной службе, лил дождь, и на паперти не было никого из наших «штатных» нищих, даже той, которую ни морозы, ни любые непогоды не смущают: закутается по самые глаза и сидит. И я даже порадовалась, что никого нет: не нужно было терять время на доставание денег: я опаздывала. Появятся после службы – подам.Управил...
У всех еще на памяти внезапная кончина рабы Божьей Марины – хорошего, светлого, доброго и красивого человека. Печальное это событие и проникновенные слова о ней ее духовника, прот. Константина Пархоменко, вызвали горячий сочувственный отклик. Я тоже была среди тех, кто пришел проститься с ней на панихиду, а потом на кладбище... И я не стала бы так скоро вновь обращать свое и ваше внимание к этой трудной теме, теме смерти, если бы у меня еще задолго до случившегося не была заготовлена запись на 18 июня, в память раба Божия Вадима, никому неизвестного. Это у него «ключевой день», «година», такие дни особенно важны. А его, кроме матери, да Л., ее товарки по паперти, да меня, и помянуть некому. Кто может, попросите о нем тоже.
По классическому литературному штампу, состояние моей души соответствовало погоде, или наоборот: погода соответствовала. Случилось так, в силу всяческих искушений, ибо «враг не дремлет», что я две недели не была в храме. А такие «отпуска за свой счет» тому, для кого храм – дом родной, даром не проходят.
Подошла к священнику уже с мокрыми глазами: искушение мое было такого толка, что в двух словах (а в очереди за мной стояло человек десять, при том, что до начала службы оставалось минут десять же) не изложишь, и, так ничего толком и не сумев сказать, получила от милосердого батюшки благословение причаститься, в надежде, что Господь как-то все управит…
Подходили люди, здоровались, христосовались, и, хотя не могли не видеть моих заплаканных глаз и распухшего носа, но – храни их Господь! – никто не спрашивал: «Что случилось?» Что бы я ответила, если и сама не знала толком, что случилось?
А рассказываю я об этом для того, чтобы было понятно, почему я не пошла на свое обычное место, слева от солеи, где уж точно стали бы спрашивать, что случилось, а устроилась подальше, где меня никто не знал. И именно поэтому и произошло то, что произошло дальше.
И вот: Благословенно Царство… И началась Литургия. А у меня все текли и текли слезы, и, сколько я ни старалась войти в службу, ничего не получалось.
Служба шла своим чередом, и уже пошел Евхаристический канон, и уже призвал Господь: Приидите, ядите, сие есть Тело Мое… И, следуя запавшему мне в душу совету из «Духовных бесед» прот. Бориса Николаевского просить в эту великую минуту все, что хочешь, – и даст, Он тут, близ, – я попросила у Него «духа же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве»…
И в какой-то момент я почувствовала, как сходит на душу покой. «Ну вот, слава Тебе, Господи! Управляешь…» – подумала я. Но, едва я это подумала, как услышала где-то сзади плачущий голос: «Сыночек у меня умер!..»
В храме (одно из немногих, но твердых моих достоинств) я без особой нужды не смотрю по сторонам, но на эти слова невозможно было не обернуться. Тем более, что и голос-то был знаком. И я увидела ту самую нищенку, которая в любую погоду сидит на паперти. Она говорила что-то явно незнакомому ей, судя по его вежливо отстраненному лицу, прихожанину. А потом я услышала слово «поминанье» и увидела, как он достал из кармана деньги и протянул ей… И она, все повторяя: «Поминанье, поминанье…», в растерянности и недоумении побрела, сама не зная, куда.
...Услышав это: «Сыночек умер!..», я мгновенно поняла, что это – для моих ушей, что не случайно я оказалась именно на этом, необычном для себя, месте и что это Он управляет.
И, предоставив службе идти своим чередом, в некоем параллельном измерении, – ибо обстоятельства целиком подпадали под закон духовный: дело любви превыше дела молитвы, – я пошла к ней… «Доченька, – увидев меня (я у нее иногда становилась доченькой), – поминанье какое-то нужно… Сыночек у меня умер…»
Я молча взяла ее за руку и подвела к свечному ящику. «Здесь?.. Сыночек у меня умер… – сказала она и свечнице. – Вот, на поминанье… Все, что есть». И она стала доставать изо всех карманов и класть на прилавок наши измятые десятки и среди них – сотню, что, по-видимому, дал тот прихожанин. Я молча придвинула к ним и свои деньги. «А помянут его?» «Обязательно. Сорок дней о нем молиться будут», – сказала свечница и, отсчитав требуемую на сорокоуст сумму, подвинула остальное обратно. «Вот, возьмите. Имя-то как? Как записать?» – «Вадик, Вадик! Сорок один год ему…». «Новопреставленный Вадим, – сказала, записывая имя, свечница. – Сегодня на панихиде помянут». – «Помянут? Ну, спасибо, доченька, дай тебе Бог здоровья!» – «Свечку-то возьмите, поставьте…»
«А куда?» – это уже был вопрос ко мне. «Пойдемте, – сказала я и повела ее к Распятию. «Только дай я за тебя ухвачусь, а то сил нет идти», – сказала она, и так, под руку, пошли мы к Распятию…
«Заснул сынок мой позавчера, – говорила она, пока мы медленно шли меж людей, – и все спит и спит. Потом уж, днем вчера, я подошла к нему и говорю: сыночек, ты бы хоть молочка выпил, и толкаю его в плечо. А он холодный, закостенел уже… Лежит, желтенький такой, у него печень больная, ручки сложил, ножки вытянул…» И опять затряслась в плаче.
К Распятию подошли на возгласе «Святая святым…». Он донесся до меня, как некий сигнал туманного горна, я даже не сразу сообразила, что это было. «Давайте свечечку поставим», – сказала я. И она стала слепо тыкать ею невпопад, видно было, что не привыкла. «Поставь, доченька, ничего не вижу…» Я поставила. «Ой, – вдруг тихо и серьезно сказала она, – а я ведь даже не знаю, крещеный он у меня или некрещеный, ничего не помню, мне ведь семьдесят шесть лет!..» На мгновение у меня мелькнула мысль подойти потом к свечнице и сказать об этом, может быть, сделают помету «аще крещен»... Но только на мгновенье. И вместо этого я сказала: «Подойдите к Господу, Он знает. Поклонитесь Ему». Она подошла к Распятию, обхватила его, прижалась лицом ко Кресту и громко, в голос запричитала: «Господи, прости Ты меня, не уберегла я своего Вадика, не уберегла сыночка своего!..»
Я стояла у кануна и глотала слезы…
Моление ее было таким громким и отчаянным, что перекрывало уже начавшееся чтение покаянных молитв. На нас стали оглядываться. Сделал паузу чтец… Тогда я подошла к ней и сказала: «Вы еще и Богородицу о нем попросите…» «А как? Я не знаю…» – «Да вот так же, своими словами, Она поймет». Обняв за плечи, я подвела ее к Богородице. И услышала то, что меньше всего ожидала услышать: «Доченька!.. Помоги Ты сыночку моему, Вадику! Не уберегла я его!»
На этом «Доченька!» я вдруг ощутила, что больше не вмещаю… И, оставив несчастную мать на попечение Господа и Пречистой Матери Его, пошла поклониться «Тайной Вечери» и св. прав. Иоанну Кронштадтскому...
После Причастия я ушла в укромный уголок храма, чтобы не расплескать посещение Господне… На панихиде новопреставленного Вадима помянули дважды, сначала – диакон Иосиф (это было первое имя, которое он произнес), потом – отец Константин...
…Когда я вышла из храма, на паперти увидела свою знакомицу. «Мне сейчас десять тысяч вынесли, в долг, – сказала она мне тихо и умиротворенно. – Да вы вот дали, и еще добрые люди… Теперь будет на что похоронить. Мне в морге сказали одежду во вторник принести. Да у меня и нет ничего. Шароварчики у него есть, надену, и хорошо будет…»
«Как зовут-то вас?» – спросила я. «Людмила... Людмила Павловна!» Тезка…
Умиротворение ее было недолгим. «Сыночек мой! – снова запричитала она. – Как же я теперь без тебя буду?! Я этого не вынесу, не вынесу, не вынесу! Я ведь его ругала...» «Ну, если и в самом деле не вынесете, так Господь вас пожалеет, заберет к сыночку!» – неожиданно для себя самой сказала я. И лицо ее, некрасивое, жалкое, некоторыми признаками даже указывавшее на некое пристрастие, вдруг просияло и похорошело. «Правда, заберет?!» – с детской радостью сказала Людмила.
Она взяла меня за руку, рука у нее оказалась теплая. Мы еще немного поговорили.
19–24 июня 2010
