Мерой и Правилом…
Первые два почти года после своего Крещения, как и многие неофиты, ходила я то в один храм, то в другой... Пока, долго ли, коротко ли, не попала в Троицкий собор, под «крыло» отца Константина. Пошел интенсивный процесс переосмысления всего, случившегося в моей жизни. По благословению священника стала писать книгу. И вскоре он, среди прочих книг на тему смерти и потерь, дал мне для ознакомления и проработки книгу «О поминовении усопших по Уставу Православной Церкви» свт. Афанасия (Сахарова). (В высшей степени достойное имя! О нем см.: Святитель Афанасий, В узах и горьких работах...) Эту толстую книгу я прочла от корки до корки. А прочитав, узнала и поняла очень многое, и в том числе – почему нельзя поминать некрещеных в Церкви: не по какой-то узости церковников, а просто потому, что некрещеный не является членом Церкви, частью Тела Христова: только через Таинство Крещения человек может ею стать. Приняла это как данность, без ропота, хотя моего некрещеного ребенка это касалось впрямую...
Конечно, как говорится, из любого правила есть исключения (впрочем, как всякое исключение, лишь подтверждающие правило). Так, например, несколько лет назад я прочла, что в каком-то московском храме по пятницам служат панихиды по некрещеным; в каких-то отдельных случаях, по так называемой священнической свободе, поминаются некрещеные на литии после Литургии. Но никогда подобное исключение не может распространиться на отпевание некрещеного человека (не говоря уж о поминании его за Литургией). Отпевание – это проводы члена Церкви. А «усопшие, как разрешившиеся от уз плоти и телесной ограниченности, лучше живых понимают смысл, значение и ценность данных Церковью правил и уставов. ... Все же самочиние в поведении живых причиняет усопшим только печаль» (свт. Афанасий).
Поэтому, когда разгорелась дискуссия по поводу статьи отца Константина Про отпевание некрещеного… (об отпевании актера А. Панина), я с самого начала имела что сказать, но воздерживалась. И так и промолчала бы, если бы некоторые комментаторы не стали высказывать желание пересмотреть «устаревшие» уставы и каноны, упрекать Церковь в негибкости и даже обвинять ее в неблаговидных делах, отбивающих у людей желание креститься. (Если кого-то смущают чьи-то часы, значит, этот кто-то еще может обходиться без Бога...) И было бы непростительно, если бы я в этой ситуации умолчала о книге святителя Афанасия и вот этих его потрясающих словах (вслушайтесь в них!..):
«Чины церковные и правила молитвы создавались не случайно и не как-нибудь. Все они, все то, что заключается в Типиконе и богослужебных книгах, в большинстве является плодом иногда целожизненных молитвенных подвигов лучших сынов Церкви, великих угодников Божиих, неусыпных молитвенников, для которых молитва составляла все в жизни, которые, возгоревшись желанием горнего, жестость пустыни паче всего мiра сладких предпочли[60] и удалившись совершенно от людей и соделавшись жителями пустыни, вселенную утвердили молитвами своими[61], и которых внегда пети им святые молитвы, сослужителями были Ангелы[62], которые за молитвой забывали о пище, о сне, об окружающих врагах и мучителях, которые свое богослужение и молитвенное правило оканчивали в засыпаемых катакомбах, в подожженных со всех сторон храмах, на пути к месту казни, во время самых мучений, склоняя под меч свою голову, или растерзываемые зверями, иногда смешивая свою кровь с Кровью Владыки Своего при не законченной еще Литургии».
С благословения отца Константина привожу некоторые выдержки из труда святителя Афанасия, открывающие нам тонкие и мудрые нюансы взаимоотношений Святой Церкви и чад ее, живых и усопших... Фрагменты эти замечательны не только четкостью и доскональностью изложения предмета, но и великолепным, почти уже утраченным русским языком. Текст обильно уснащен сносками, иногда чрезвычайно обширными, поэтому я их здесь не воспроизвожу; но на тот случай, если кто-то из любознательных читателей захочет посмотреть их в источнике, номера сносок я оставляю: сноски у свт. Афанасия представляют отнюдь не второстепенную по сравнению с основным текстом ценность.
Как-то в беседе с одним святителем мы коснулись вопроса о поминовении усопших в праздники. По поводу высказанных мною суждений по этому вопросу мой собеседник укоризненно заметил: «Очевидно, Вам не приходилось хоронить близких, поэтому Вы так и возражаете против праздничного поминовения усопших». Это замечание весьма смутило меня, так как, действительно, до этого времени мне не приходилось хоронить близких.
В ноябре 1930 г. скончалась моя мать. Это была первая и единственная незаменимая утрата, тем более тяжелая, что мне не судил Господь быть ни при одре, ни при гробе почившей, и в моем невольном уединении не с кем было поделить мое горе. А горе было так велико, переживания были так тягостны, что письмами своими я перепугал своих друзей. В моем одиночестве единственным облегчением скорби, единственным утешением было богослужение. Господь именно с этого времени дал мне возможность совершать и литургию. Известие о кончине было получено в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Начало первого сорокоуста совпало с попразднством. Затем были праздники. Поэтому лишь на 9-й литургии было в первый раз пропето «Со святыми упокой» и произнесена заупокойная ектения. В 40-й день не было панихиды и никаких заупокойных молений, так как это был первый день Рождества Христова. За первым сорокоустом Господь помог мне совершить еще пять. И во все это время, совпавшее с периодом пения Триодей Постной и Цветной (время, когда поминовение усопших совершается лишь в субботние и воскресные дни, вплоть до Радоницы. – Л.Н.), не было сделано ни одного отступления от Устава в сторону усиления заупокойных молений. При всем том не было чувства какой-либо неудовлетворенности, не замечалось какого-либо ущерба, а сыновняя любовь находила полное удовлетворение в принесении бескровной жертвы в память усопшей и в тайном поминовении ее имени в важнейшие моменты литургии. Поэтому теперь, излагая церковные правила поминовения, я не боюсь уже укора, подобного тому, какой сделан был мне раньше, и со всею решительностью утверждаю, что только послушание Святой Церкви, подчинение Ее уставам может дать подлинное облегчение скорби, утешение в горе и полное удовлетворение потребности молиться о любимых. <…>
Богослужение и молитва являются по преимуществу той сферой, где верующие вступают в теснейшее, наиболее заметное и для внешних чувств, и вместе с тем возвышеннейшее и таинственное единение со Святой Церковью и друг с другом[6]. Молитва — главнейшая сила этого единения. «Молитеся друг за друга»[7] — заповедует слово Божие. И Святая Церковь чинами служб своих и принятыми Ею в употребление молитвами настойчиво и постоянно внушает нам молиться о всех, наипаче о близких. Молитва о всех является долгом каждого православного христианина, долгом в самом буквальном смысле этого слова, ибо о нем молятся, и он таким образом становится должником всех, — и живых, и умерших. Должник обязан уплачивать свой долг, в свою очередь молясь обо всех, не только о живых собратиях, которых он сам просил о молитве за него и которые, он знает, с любовью исполняют эту его просьбу, которых нередко он видит рядом с собой молящимися о нем, — но и об умерших, из которых с некоторыми еще сравнительно недавно «многажды вкупе снидохомся, и в дому Божий вкупе пояхом»[8] и которые вообще, не только праведные, но и грешные [9], продолжают молитву свою о собратиях, ибо молитва есть вместе и выражение любви, потребность любви, а истинная любовь никогда же умерщвляется[10] . Многочисленные обнаружения силы загробных молитв о живых делают последних еще большими должниками первых.
Молитву о собратиях, живых и усопших, Святая Церковь считает необходимой, неотделимой частью как общественного богослужения, так и келейного, домашнего правила. Она сама дает соответствующие молитвословия и устанавливает чины их. В частности, она особенно побуждает молиться об усопших, когда при последнем прощании с ними, в день погребения, влагает в уста отходящего в иной мир трогательные прощальные обращения к живым: «прошу всех и молю: непрестанно о мне молитеся Христу Богу[11]. «Помяните мя пред Господом» [12]. . Молю всех знаемых и другов моих: братие мои возлюбленнии, не забывайте мя, егда поете Господа, но поминайте братство и молите Бога, да упокоит мя с праведными Господь»[13]. «Воспоминаю вам, братие мои, и чада и друзи мои, не забывайте мя, егда молитеся ко Господу, молю, прошу и милися дею»[14], «навыкайте сим в память и плачите мене день и нощь»[15].
Но как во всем, согласно наставлению святых отцов, должно наблюдать «МЕРУ И ПРАВИЛО», — этим же началом меры и правила руководится Святая Церковь, устанавливая определенный чин и порядок молитв о живых и умерших, давая в руководство стройную, последовательную систему поминовения. <…>
Устав церковный довольно подробно и точно определяет, когда и какие заупокойные моления могут или не могут быть совершаемы, а верным чадам Церкви остается только с любовью, смирением и послушанием подчиняться мудрому руководству своей Святой Матери. Послушание о Господе всегда и во всем должно быть отличительной чертой православного христианина, не только монаха, но и мiрянина. А в деле молитвы оно должно быть по преимуществу руководящим началом, чтобы приносить Богу огнь непорочный, нелестный, а не ЧУЖДЕЕ Богу, как сделали Надав и Авиуд, недостойные сыновья первосвященника Аарона [54], чтобы вместо пользы себе и другим не причинить вреда, чтобы чрез самочиние не стать на опаснейший и гибельнейший путь гордости, от которого один шаг до погибели. Саул в Ветхом Завете хотел оправдать свое самочиние и непослушение тем, что имел в виду умножить жертвоприношения и, следовательно, усилить молитву, увеличить торжественность богослужения. Но и усиленные молитвы, и торжественные богослужения могут быть неугодными Господу и гибельными для совершающих их, когда являются плодом самочиния, когда соединяются с нарушением заповеди и установленных правил. Саулу было сказано через пророка: «Неужели всесожжения и жертвы столько же приятны Господу, как послушание гласу Господа? ПОСЛУШАНИЕ ЛУЧШЕ ЖЕРТВ, и повиновение лучше тука овнов. Ибо непокорность есть такой же грех, что и волшебство, и противление то же, что идолопоклонство»[55]. За послушание Саул был отвергнут Господом, у него было отнято царство Израильское, и, что всего ужаснее, от него отступил Дух Господень, и стал возмущать его злой дух [56]. Историю Саула и пророческое слово о послушании нужно помнить, имея в виду данные руководимою Духом Божиим Святой Церковью правила духовного делания и молитвы, установленные Ею богослужебные чины и последования[57]. В частности это нужно помнить и в отношении правил поминовения усопших.
Молитва общественная, богослужение церковное не могут построиться и совершаться в угоду настроениям и желаниям отдельных богомольцев. Если сделать угодное одному, надо угождать и другому. Богомольцев бывает много, и какие разнообразные требования к богослужению могут быть предъявляемы ими в одно и то же время! Всех никогда не удовлетворишь. И эта чисто внешняя причина, конечно, имелась в виду Святою Церковью, когда Она устанавливала строго определенные чины молитвы церковной. Следуя точно им, а не желаниям богомольцев, священнослужители могут со святым Апостолом сказать: «аще бо бых еще человеком угождая, Христов раб не бых убо был»[58]. Молящиеся же, смиренно отказываясь от своих желаний и подчиняясь Святой Церкви, а в лице Ее и Ее божественной Главе Христу Спасителю, на деле покажут один из опытов исполнения заповеди Христовой: «Аще кто хощет по Мне итти, да отвержется себе» [59],, своей воли, своих желаний, вообще всякой самости.
Чины церковные и правила молитвы создавались не случайно и не как-нибудь. Все они, все то, что заключается в Типиконе и богослужебных книгах, в большинстве является плодом иногда целожизненных молитвенных подвигов лучших сынов Церкви, великих угодников Божиих, неусыпных молитвенников, для которых молитва составляла все в жизни, которые, возгоревшись желанием горнего, жестость пустыни паче всего мiра сладких предпочли[60] и удалившись совершенно от людей и соделавшись жителями пустыни, вселенную утвердили молитвами своими[61], и которых внегда пети им святые молитвы, сослужителями были Ангелы[62], которые за молитвой забывали о пище, о сне, об окружающих врагах и мучителях, которые свое богослужение и молитвенное правило оканчивали в засыпаемых катакомбах, в подожженных со всех сторон храмах[63], на пути к месту казни[64], во время самых мучений[65], склоняя под меч свою голову, или растерзываемые зверями, иногда смешивая свою кровь с кровью Владыки Своего при не законченной еще Литургии[66]. Сии святые делатели молитвы опытно познавали, как легче и прямее достигнуть спасительнейших и сладостнейших плодов молитвы[67]. А Церковь принимала и сохраняла и те священные слова, в которых они изливали Богу свои души, и тот опытно проверенный ими строй и порядок молитвы и богослужений, которые они слагали для себя, а иногда рекомендовали своим собратиям и чадам духовным[68].
Из собранного таким образом богатства молитвенного опыта лучших своих сынов, руководимая Духом Божиим Святая Церковь избрала лучшее, потребнейшее, систематизировала, исправляла недоконченное, приводила к стройному единству[69] и давала в руководство своим послушным чадам, которые и принимали все с любовию, не как иго неудобоносимое, а как бремя благое и легкое[70], полученное от возлюбленной и любящей Матери. Так слагался наш церковный Устав, которые наши старые русские книжники не без основания называли «КНИГОЙ БОГОДУХНОВЕННОЙ». Наш Типикон[71] — это вехи на пути молитвенном, указывающие нам протоптанные дорожки, прямо ведущие к цели, дорожки протоптанные и истоптанные святыми угодниками и нашими благочестивыми предками. Зачем уклоняться на иные пути, зачем выискивать новые, когда по этим, как уже изведанным, безопаснее, легче, скорее, с меньшим трудом можно войти в труд всех предшествовавших поколений, пожать то, что уже посеяно иными между прочим и для нас[72].
В богослужении, в Уставе православной Церкви нет ничего случайного, в нем все строго продумано. И все даже малейшие детали имеют свой, часто весьма глубокий смысл, сообщают отдельным чинам и последованиям свой колорит, придают им особую умилительность и трогательность. Как в стройном стильном здании все до мелочей на своем месте, как в хорошем музыкальном произведении все звуки сочетаются в одну стройную гармонию, как на прекрасной картине и линии, и краски, и тени расположены так, что все вместе только восхищают зрителя, так и в нашем величественном, дивном, прекрасном богослужении. Перестановка одной части богослужения на место другой, внесение несоответствующих дополнений, опущение даже небольших деталей, - это также нарушает общую гармонию богослужения, как фальшивая нота в пьесе, как случайно проведенная на картине ненужная черта или клякса, как не на месте устроенное окно или карниз в стройном здании.
В грубой, топорной работе и большие неточности незаметны. В работе тонкой, в художественном произведении, в точном механизме неточность и в 1 миллиметр бросается в глаза (конечно понимающему), нарушает красоту, может остановить механизм. Наше богослужение — высокохудожественное произведение, сложный механизм тонкой работы. И одно «Господи помилуй» опущенное или прибавленное, для церковных людей то же, что для художника одна черточка не на месте поставленная, что в сложном точном механизме ошибка на 1 мм[73]. И если иногда нам неясен смысл той или иной детали богослужения,— это не значит, что его вовсе нет. Это значит только, что мы ПОКА еще не умеем понять его, не знаем. Надо найти его и постараться уяснить себе[74].
Чтобы научиться понимать смысл уставных предписаний, надо тщательно вникать в Церковный Устав, надо внимательно читать и изучать Типикон, изучать Устав на практике, изучать историю богослужения. Но и этого мало: надо заставить себя, приучить себя по возможности точно до мелочей[75] исполнять Устав. Надо полюбить его. Тогда откроется смысл многого непонятного[76].
Из сказанного следует, как важно для православных в деле молитвы и богослужения послушание церковному Уставу. Важно и необходимо и мельчайшие детали чинов и служб церковных исполнять именно так, как они изложены в уставе, ибо только тогда богослужение будет иметь тот именно смысл, какой дает ему Святая Церковь. В частности, важно и необходимо и дело поминовения усопших совершать именно так, как повелевает Святая Церковь в Уставе церковном, за святое послушание Ей, а не так, как каждому из нас нравится или хочется.
Нередко говорят: «Зачем эти стеснения? Почему в данный день нельзя помянуть усопших, или можно поминать, но не так, как желательно мне, не по-моему? Я люблю моих усопших сродников и друзей и чувствую потребность именно сегодня помянуть любимых мною. Что худого, если я исполню эту потребность любви, хотя бы и с некоторым нарушением уставных правил? Любовь выше всего. Не человек для субботы, а суббота для человека!»
Но неразумно и неосновательно оправдывать свое самочиние ссылкой на христианскую любовь. Апостол наставляет, что любовь не бесчинствует[77], а христианская свобода не должна быть поводом к распущенности[78]. И может ли быть польза для души умерших или живых от попрания священных правил, внушенных Церкви Божественным Духом? Святая Церковь любит своих чад, живых и усопших, больше, чем любим мы самых близких и дорогих нам людей. И нас она усиленно призывает любить своих собратий[79]. Но всему должна быть мера. Должна быть мера и любви. Какая любовь выше любви родительской? Но чрезмерная, неразумная любовь родителей к детям часто только портит последних, и вместо пользы приносит величайший вред.
Говорят также: воскресные и праздничные дни уступают же иногда часть своих песнопений в пользу празднуемых святых. Можно думать, что и Господь, и святые не погневаются, если они будут как бы несколько потеснены чрез внесение в праздничное богослужение некоторых заупокойных молений.
Но в том-то и дело, что и это возражение уже предусмотрено в нашем Уставе. Святая Церковь, с мудрой рассудительностью[80] составившая правила соединения служб праздников Господских, Богородичных и святых, с той же мудрой рассудительностью разработала и стройную систему поминовения усопших, в которой точно определила когда, где, как и кого можно потеснить в пользу прославленных святых или непрославленных усопших. Так, например, в субботы вселенские ради усопших Она вытеснила почти совсем минейные памяти[81]. Потеснив в других случаях усопших, Она сделала это потому, что хорошо знает, убеждает и нас поверить ей, что усопшие не погневаются, когда в соответствии с церковным Уставом потеснят их в пользу праздника, не погневаются на отсутствие гласного моления о них даже в особо знаменательные для них дни, но с любовью порадуются и утешатся нашей любовью и послушанием к любимой их и Нашей Матери.
Отменяя и даже воспрещая в известные дни усиленные моления за умерших, сосредотачивая исключительно и безраздельно все внимание верующих на праздничном событии, Святая Церковь тем самым проявляет свою заботу о том, чтобы праздничная радость их была полной, совершенной, ничем не омрачаемой[82]. «Несоответственное и чуждое,— говорит святитель Григорий Нисский,— кроме того, что не приносит никакой пользы, составляет нарушение порядка и приличия не только в речах, имеющих предметом служение Богу и благочестие, но и в тех, кои относятся до внешней и мiрской мудрости. Ибо неужели найдется столь неразумный и смешной ритор, который, будучи позван на светлое торжество брака, оставит приличную и блестящую сочувственную радости праздника речь и начнет жалобно петь плачевные песни и оглашать брачные покои печальными рассказами о несчастиях, описываемых в трагедиях... Если же в мiрских речах хороши порядок и знание дела, то гораздо более приличны они, когда дело идет о великом и небесном»[83].
Своими правилами о поминовении усопших, как и вообще всеми своими установлениями, касаются ли они богослужения или дисциплины, Святая Церковь предлагает испытание послушания своих чад, искренности их любви ко Господу и бескорыстия любви к ближним[84]. Это как бы своего рода древо познания добра и зла, данное для воспитания и укрепления воли православных христиан. Не забывай своей обязанности молиться об усопших, чаще поминай их, но только в те времена и в тех формах, какие даны Святой Церковью, и не преступай положенных пределов.
А кто и в воскресные дни, и в великие праздники не хочет оставить усиленных молений об усопших и ограничиться только дозволяемыми Церковью, кто говорит, что он не может этого сделать по причинам сильной любви к усопшим, тот показывает своим своеволием и оправданием, что он не только не хочет слушаться Святой Церкви, но даже дерзает судить Ее, считая Ее уставы не в достаточной мере исполненными духом христианской любви. Не следует ли по этому поводу сказать словами Митрополита Филарета: «Так думать значило бы слишком мало думать о Церкви и слишком много о себе»[85]. Для проявления естественной, но в законных пределах христианской любви к усопшим Святая Церковь всегда (как показано будет далее) оставляет и за богослужением общественным и в частной молитве достаточно свободы и места. Она сама не опустит ни одного случая, когда и где можно, не нарушая установленного Ею строя богослужения и молитвы, вознести моления об усопших[86]. Но кто во что бы то ни стало, вопреки уставу церковному, требует, например, провозглашение вслух всех богомольцев имен усопших, и неразрешенных Церковью в данный день заупокойных молений, задерживая таким образом около усопших внимание молящихся вопреки намерению Церкви, отвлекая его от главного предмета праздничных воспоминаний, тот показывает этим, что он, очевидно, любит своих усопших больше, чем Господа, забывает или не считает важными Его слова: «Кто любит отца или матерь... сына или дочь более Меня, несть Меня достоин»[87]. А это уже не будет христианская любовь. Это будет только искание своих сих[88]. Это будет только угождение себе, эгоизм, желающий сделать по-своему, как ему нравится, как ему хочется, не считаясь даже с тем, будет ли это отрадно или только причинит скорбь якобы любимым усопшим. Не опечалятся ли они от мысли о том, что их братья, оставшиеся на земле, любят их более, чем Господа, свои желания ставят выше послушания Церкви. Усопшие, как разрешившиеся от уз плоти и телесной ограниченности, лучше живых понимают смысл, значение и ценность данных Церковью правил и уставов. И если, как мы веруем, дела и поступки живых находят тот или иной отклик в сердцах усопших, то несомненно их радует проявление только подлинной христианской любви, только то, что чуждо эгоизма, что совершается как послушание Святой Церкви. Все же самочиние в поведении живых причиняет усопшим только печаль[89].
Под конец благодарю отца Константина за поднятую им и так хорошо акцентированную тему и отца Сергия – за комментарий удивительной силы.
Первые два почти года после своего Крещения, как и многие неофиты, ходила я то в один храм, то в другой... Пока, долго ли, коротко ли, не попала в Троицкий собор, под «крыло» отца Константина. Пошел интенсивный процесс переосмысления всего, случившегося в моей жизни. По благословению священника стала писать книгу. И вскоре он, среди прочих книг на тему смерти и потерь, дал мне для ознакомления и проработки книгу «О поминовении усопших по Уставу Православной Церкви» свт. Афанасия (Сахарова). (В высшей степени достойное имя! О нем см.: Святитель Афанасий, В узах и горьких работах...) Эту толстую книгу я прочла от корки до корки. А прочитав, узнала и поняла очень многое, и в том числе – почему нельзя поминать некрещеных в Церкви: не по какой-то узости церковников, а просто потому, что некрещеный не является членом Церкви, частью Тела Христова: только через Таинство Крещения человек может ею стать. Приняла это как данность, без ропота, хотя моего некрещеного ребенка это касалось впрямую...
Конечно, как говорится, из любого правила есть исключения (впрочем, как всякое исключение, лишь подтверждающие правило). Так, например, несколько лет назад я прочла, что в каком-то московском храме по пятницам служат панихиды по некрещеным; в каких-то отдельных случаях, по так называемой священнической свободе, поминаются некрещеные на литии после Литургии. Но никогда подобное исключение не может распространиться на отпевание некрещеного человека (не говоря уж о поминании его за Литургией). Отпевание – это проводы члена Церкви. А «усопшие, как разрешившиеся от уз плоти и телесной ограниченности, лучше живых понимают смысл, значение и ценность данных Церковью правил и уставов. ... Все же самочиние в поведении живых причиняет усопшим только печаль» (свт. Афанасий).
Поэтому, когда разгорелась дискуссия по поводу статьи отца Константина Про отпевание некрещеного… (об отпевании актера А. Панина), я с самого начала имела что сказать, но воздерживалась. И так и промолчала бы, если бы некоторые комментаторы не стали высказывать желание пересмотреть «устаревшие» уставы и каноны, упрекать Церковь в негибкости и даже обвинять ее в неблаговидных делах, отбивающих у людей желание креститься. (Если кого-то смущают чьи-то часы, значит, этот кто-то еще может обходиться без Бога...) И было бы непростительно, если бы я в этой ситуации умолчала о книге святителя Афанасия и вот этих его потрясающих словах (вслушайтесь в них!..):
«Чины церковные и правила молитвы создавались не случайно и не как-нибудь. Все они, все то, что заключается в Типиконе и богослужебных книгах, в большинстве является плодом иногда целожизненных молитвенных подвигов лучших сынов Церкви, великих угодников Божиих, неусыпных молитвенников, для которых молитва составляла все в жизни, которые, возгоревшись желанием горнего, жестость пустыни паче всего мiра сладких предпочли[60] и удалившись совершенно от людей и соделавшись жителями пустыни, вселенную утвердили молитвами своими[61], и которых внегда пети им святые молитвы, сослужителями были Ангелы[62], которые за молитвой забывали о пище, о сне, об окружающих врагах и мучителях, которые свое богослужение и молитвенное правило оканчивали в засыпаемых катакомбах, в подожженных со всех сторон храмах, на пути к месту казни, во время самых мучений, склоняя под меч свою голову, или растерзываемые зверями, иногда смешивая свою кровь с Кровью Владыки Своего при не законченной еще Литургии».
С благословения отца Константина привожу некоторые выдержки из труда святителя Афанасия, открывающие нам тонкие и мудрые нюансы взаимоотношений Святой Церкви и чад ее, живых и усопших... Фрагменты эти замечательны не только четкостью и доскональностью изложения предмета, но и великолепным, почти уже утраченным русским языком. Текст обильно уснащен сносками, иногда чрезвычайно обширными, поэтому я их здесь не воспроизвожу; но на тот случай, если кто-то из любознательных читателей захочет посмотреть их в источнике, номера сносок я оставляю: сноски у свт. Афанасия представляют отнюдь не второстепенную по сравнению с основным текстом ценность.
Как-то в беседе с одним святителем мы коснулись вопроса о поминовении усопших в праздники. По поводу высказанных мною суждений по этому вопросу мой собеседник укоризненно заметил: «Очевидно, Вам не приходилось хоронить близких, поэтому Вы так и возражаете против праздничного поминовения усопших». Это замечание весьма смутило меня, так как, действительно, до этого времени мне не приходилось хоронить близких.
В ноябре 1930 г. скончалась моя мать. Это была первая и единственная незаменимая утрата, тем более тяжелая, что мне не судил Господь быть ни при одре, ни при гробе почившей, и в моем невольном уединении не с кем было поделить мое горе. А горе было так велико, переживания были так тягостны, что письмами своими я перепугал своих друзей. В моем одиночестве единственным облегчением скорби, единственным утешением было богослужение. Господь именно с этого времени дал мне возможность совершать и литургию. Известие о кончине было получено в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Начало первого сорокоуста совпало с попразднством. Затем были праздники. Поэтому лишь на 9-й литургии было в первый раз пропето «Со святыми упокой» и произнесена заупокойная ектения. В 40-й день не было панихиды и никаких заупокойных молений, так как это был первый день Рождества Христова. За первым сорокоустом Господь помог мне совершить еще пять. И во все это время, совпавшее с периодом пения Триодей Постной и Цветной (время, когда поминовение усопших совершается лишь в субботние и воскресные дни, вплоть до Радоницы. – Л.Н.), не было сделано ни одного отступления от Устава в сторону усиления заупокойных молений. При всем том не было чувства какой-либо неудовлетворенности, не замечалось какого-либо ущерба, а сыновняя любовь находила полное удовлетворение в принесении бескровной жертвы в память усопшей и в тайном поминовении ее имени в важнейшие моменты литургии. Поэтому теперь, излагая церковные правила поминовения, я не боюсь уже укора, подобного тому, какой сделан был мне раньше, и со всею решительностью утверждаю, что только послушание Святой Церкви, подчинение Ее уставам может дать подлинное облегчение скорби, утешение в горе и полное удовлетворение потребности молиться о любимых. <…>
Богослужение и молитва являются по преимуществу той сферой, где верующие вступают в теснейшее, наиболее заметное и для внешних чувств, и вместе с тем возвышеннейшее и таинственное единение со Святой Церковью и друг с другом[6]. Молитва — главнейшая сила этого единения. «Молитеся друг за друга»[7] — заповедует слово Божие. И Святая Церковь чинами служб своих и принятыми Ею в употребление молитвами настойчиво и постоянно внушает нам молиться о всех, наипаче о близких. Молитва о всех является долгом каждого православного христианина, долгом в самом буквальном смысле этого слова, ибо о нем молятся, и он таким образом становится должником всех, — и живых, и умерших. Должник обязан уплачивать свой долг, в свою очередь молясь обо всех, не только о живых собратиях, которых он сам просил о молитве за него и которые, он знает, с любовью исполняют эту его просьбу, которых нередко он видит рядом с собой молящимися о нем, — но и об умерших, из которых с некоторыми еще сравнительно недавно «многажды вкупе снидохомся, и в дому Божий вкупе пояхом»[8] и которые вообще, не только праведные, но и грешные [9], продолжают молитву свою о собратиях, ибо молитва есть вместе и выражение любви, потребность любви, а истинная любовь никогда же умерщвляется[10] . Многочисленные обнаружения силы загробных молитв о живых делают последних еще большими должниками первых.
Молитву о собратиях, живых и усопших, Святая Церковь считает необходимой, неотделимой частью как общественного богослужения, так и келейного, домашнего правила. Она сама дает соответствующие молитвословия и устанавливает чины их. В частности, она особенно побуждает молиться об усопших, когда при последнем прощании с ними, в день погребения, влагает в уста отходящего в иной мир трогательные прощальные обращения к живым: «прошу всех и молю: непрестанно о мне молитеся Христу Богу[11]. «Помяните мя пред Господом» [12]. . Молю всех знаемых и другов моих: братие мои возлюбленнии, не забывайте мя, егда поете Господа, но поминайте братство и молите Бога, да упокоит мя с праведными Господь»[13]. «Воспоминаю вам, братие мои, и чада и друзи мои, не забывайте мя, егда молитеся ко Господу, молю, прошу и милися дею»[14], «навыкайте сим в память и плачите мене день и нощь»[15].
Но как во всем, согласно наставлению святых отцов, должно наблюдать «МЕРУ И ПРАВИЛО», — этим же началом меры и правила руководится Святая Церковь, устанавливая определенный чин и порядок молитв о живых и умерших, давая в руководство стройную, последовательную систему поминовения. <…>
Устав церковный довольно подробно и точно определяет, когда и какие заупокойные моления могут или не могут быть совершаемы, а верным чадам Церкви остается только с любовью, смирением и послушанием подчиняться мудрому руководству своей Святой Матери. Послушание о Господе всегда и во всем должно быть отличительной чертой православного христианина, не только монаха, но и мiрянина. А в деле молитвы оно должно быть по преимуществу руководящим началом, чтобы приносить Богу огнь непорочный, нелестный, а не ЧУЖДЕЕ Богу, как сделали Надав и Авиуд, недостойные сыновья первосвященника Аарона [54], чтобы вместо пользы себе и другим не причинить вреда, чтобы чрез самочиние не стать на опаснейший и гибельнейший путь гордости, от которого один шаг до погибели. Саул в Ветхом Завете хотел оправдать свое самочиние и непослушение тем, что имел в виду умножить жертвоприношения и, следовательно, усилить молитву, увеличить торжественность богослужения. Но и усиленные молитвы, и торжественные богослужения могут быть неугодными Господу и гибельными для совершающих их, когда являются плодом самочиния, когда соединяются с нарушением заповеди и установленных правил. Саулу было сказано через пророка: «Неужели всесожжения и жертвы столько же приятны Господу, как послушание гласу Господа? ПОСЛУШАНИЕ ЛУЧШЕ ЖЕРТВ, и повиновение лучше тука овнов. Ибо непокорность есть такой же грех, что и волшебство, и противление то же, что идолопоклонство»[55]. За послушание Саул был отвергнут Господом, у него было отнято царство Израильское, и, что всего ужаснее, от него отступил Дух Господень, и стал возмущать его злой дух [56]. Историю Саула и пророческое слово о послушании нужно помнить, имея в виду данные руководимою Духом Божиим Святой Церковью правила духовного делания и молитвы, установленные Ею богослужебные чины и последования[57]. В частности это нужно помнить и в отношении правил поминовения усопших.
Молитва общественная, богослужение церковное не могут построиться и совершаться в угоду настроениям и желаниям отдельных богомольцев. Если сделать угодное одному, надо угождать и другому. Богомольцев бывает много, и какие разнообразные требования к богослужению могут быть предъявляемы ими в одно и то же время! Всех никогда не удовлетворишь. И эта чисто внешняя причина, конечно, имелась в виду Святою Церковью, когда Она устанавливала строго определенные чины молитвы церковной. Следуя точно им, а не желаниям богомольцев, священнослужители могут со святым Апостолом сказать: «аще бо бых еще человеком угождая, Христов раб не бых убо был»[58]. Молящиеся же, смиренно отказываясь от своих желаний и подчиняясь Святой Церкви, а в лице Ее и Ее божественной Главе Христу Спасителю, на деле покажут один из опытов исполнения заповеди Христовой: «Аще кто хощет по Мне итти, да отвержется себе» [59],, своей воли, своих желаний, вообще всякой самости.
Чины церковные и правила молитвы создавались не случайно и не как-нибудь. Все они, все то, что заключается в Типиконе и богослужебных книгах, в большинстве является плодом иногда целожизненных молитвенных подвигов лучших сынов Церкви, великих угодников Божиих, неусыпных молитвенников, для которых молитва составляла все в жизни, которые, возгоревшись желанием горнего, жестость пустыни паче всего мiра сладких предпочли[60] и удалившись совершенно от людей и соделавшись жителями пустыни, вселенную утвердили молитвами своими[61], и которых внегда пети им святые молитвы, сослужителями были Ангелы[62], которые за молитвой забывали о пище, о сне, об окружающих врагах и мучителях, которые свое богослужение и молитвенное правило оканчивали в засыпаемых катакомбах, в подожженных со всех сторон храмах[63], на пути к месту казни[64], во время самых мучений[65], склоняя под меч свою голову, или растерзываемые зверями, иногда смешивая свою кровь с кровью Владыки Своего при не законченной еще Литургии[66]. Сии святые делатели молитвы опытно познавали, как легче и прямее достигнуть спасительнейших и сладостнейших плодов молитвы[67]. А Церковь принимала и сохраняла и те священные слова, в которых они изливали Богу свои души, и тот опытно проверенный ими строй и порядок молитвы и богослужений, которые они слагали для себя, а иногда рекомендовали своим собратиям и чадам духовным[68].
Из собранного таким образом богатства молитвенного опыта лучших своих сынов, руководимая Духом Божиим Святая Церковь избрала лучшее, потребнейшее, систематизировала, исправляла недоконченное, приводила к стройному единству[69] и давала в руководство своим послушным чадам, которые и принимали все с любовию, не как иго неудобоносимое, а как бремя благое и легкое[70], полученное от возлюбленной и любящей Матери. Так слагался наш церковный Устав, которые наши старые русские книжники не без основания называли «КНИГОЙ БОГОДУХНОВЕННОЙ». Наш Типикон[71] — это вехи на пути молитвенном, указывающие нам протоптанные дорожки, прямо ведущие к цели, дорожки протоптанные и истоптанные святыми угодниками и нашими благочестивыми предками. Зачем уклоняться на иные пути, зачем выискивать новые, когда по этим, как уже изведанным, безопаснее, легче, скорее, с меньшим трудом можно войти в труд всех предшествовавших поколений, пожать то, что уже посеяно иными между прочим и для нас[72].
В богослужении, в Уставе православной Церкви нет ничего случайного, в нем все строго продумано. И все даже малейшие детали имеют свой, часто весьма глубокий смысл, сообщают отдельным чинам и последованиям свой колорит, придают им особую умилительность и трогательность. Как в стройном стильном здании все до мелочей на своем месте, как в хорошем музыкальном произведении все звуки сочетаются в одну стройную гармонию, как на прекрасной картине и линии, и краски, и тени расположены так, что все вместе только восхищают зрителя, так и в нашем величественном, дивном, прекрасном богослужении. Перестановка одной части богослужения на место другой, внесение несоответствующих дополнений, опущение даже небольших деталей, - это также нарушает общую гармонию богослужения, как фальшивая нота в пьесе, как случайно проведенная на картине ненужная черта или клякса, как не на месте устроенное окно или карниз в стройном здании.
В грубой, топорной работе и большие неточности незаметны. В работе тонкой, в художественном произведении, в точном механизме неточность и в 1 миллиметр бросается в глаза (конечно понимающему), нарушает красоту, может остановить механизм. Наше богослужение — высокохудожественное произведение, сложный механизм тонкой работы. И одно «Господи помилуй» опущенное или прибавленное, для церковных людей то же, что для художника одна черточка не на месте поставленная, что в сложном точном механизме ошибка на 1 мм[73]. И если иногда нам неясен смысл той или иной детали богослужения,— это не значит, что его вовсе нет. Это значит только, что мы ПОКА еще не умеем понять его, не знаем. Надо найти его и постараться уяснить себе[74].
Чтобы научиться понимать смысл уставных предписаний, надо тщательно вникать в Церковный Устав, надо внимательно читать и изучать Типикон, изучать Устав на практике, изучать историю богослужения. Но и этого мало: надо заставить себя, приучить себя по возможности точно до мелочей[75] исполнять Устав. Надо полюбить его. Тогда откроется смысл многого непонятного[76].
Из сказанного следует, как важно для православных в деле молитвы и богослужения послушание церковному Уставу. Важно и необходимо и мельчайшие детали чинов и служб церковных исполнять именно так, как они изложены в уставе, ибо только тогда богослужение будет иметь тот именно смысл, какой дает ему Святая Церковь. В частности, важно и необходимо и дело поминовения усопших совершать именно так, как повелевает Святая Церковь в Уставе церковном, за святое послушание Ей, а не так, как каждому из нас нравится или хочется.
Нередко говорят: «Зачем эти стеснения? Почему в данный день нельзя помянуть усопших, или можно поминать, но не так, как желательно мне, не по-моему? Я люблю моих усопших сродников и друзей и чувствую потребность именно сегодня помянуть любимых мною. Что худого, если я исполню эту потребность любви, хотя бы и с некоторым нарушением уставных правил? Любовь выше всего. Не человек для субботы, а суббота для человека!»
Но неразумно и неосновательно оправдывать свое самочиние ссылкой на христианскую любовь. Апостол наставляет, что любовь не бесчинствует[77], а христианская свобода не должна быть поводом к распущенности[78]. И может ли быть польза для души умерших или живых от попрания священных правил, внушенных Церкви Божественным Духом? Святая Церковь любит своих чад, живых и усопших, больше, чем любим мы самых близких и дорогих нам людей. И нас она усиленно призывает любить своих собратий[79]. Но всему должна быть мера. Должна быть мера и любви. Какая любовь выше любви родительской? Но чрезмерная, неразумная любовь родителей к детям часто только портит последних, и вместо пользы приносит величайший вред.
Говорят также: воскресные и праздничные дни уступают же иногда часть своих песнопений в пользу празднуемых святых. Можно думать, что и Господь, и святые не погневаются, если они будут как бы несколько потеснены чрез внесение в праздничное богослужение некоторых заупокойных молений.
Но в том-то и дело, что и это возражение уже предусмотрено в нашем Уставе. Святая Церковь, с мудрой рассудительностью[80] составившая правила соединения служб праздников Господских, Богородичных и святых, с той же мудрой рассудительностью разработала и стройную систему поминовения усопших, в которой точно определила когда, где, как и кого можно потеснить в пользу прославленных святых или непрославленных усопших. Так, например, в субботы вселенские ради усопших Она вытеснила почти совсем минейные памяти[81]. Потеснив в других случаях усопших, Она сделала это потому, что хорошо знает, убеждает и нас поверить ей, что усопшие не погневаются, когда в соответствии с церковным Уставом потеснят их в пользу праздника, не погневаются на отсутствие гласного моления о них даже в особо знаменательные для них дни, но с любовью порадуются и утешатся нашей любовью и послушанием к любимой их и Нашей Матери.
Отменяя и даже воспрещая в известные дни усиленные моления за умерших, сосредотачивая исключительно и безраздельно все внимание верующих на праздничном событии, Святая Церковь тем самым проявляет свою заботу о том, чтобы праздничная радость их была полной, совершенной, ничем не омрачаемой[82]. «Несоответственное и чуждое,— говорит святитель Григорий Нисский,— кроме того, что не приносит никакой пользы, составляет нарушение порядка и приличия не только в речах, имеющих предметом служение Богу и благочестие, но и в тех, кои относятся до внешней и мiрской мудрости. Ибо неужели найдется столь неразумный и смешной ритор, который, будучи позван на светлое торжество брака, оставит приличную и блестящую сочувственную радости праздника речь и начнет жалобно петь плачевные песни и оглашать брачные покои печальными рассказами о несчастиях, описываемых в трагедиях... Если же в мiрских речах хороши порядок и знание дела, то гораздо более приличны они, когда дело идет о великом и небесном»[83].
Своими правилами о поминовении усопших, как и вообще всеми своими установлениями, касаются ли они богослужения или дисциплины, Святая Церковь предлагает испытание послушания своих чад, искренности их любви ко Господу и бескорыстия любви к ближним[84]. Это как бы своего рода древо познания добра и зла, данное для воспитания и укрепления воли православных христиан. Не забывай своей обязанности молиться об усопших, чаще поминай их, но только в те времена и в тех формах, какие даны Святой Церковью, и не преступай положенных пределов.
А кто и в воскресные дни, и в великие праздники не хочет оставить усиленных молений об усопших и ограничиться только дозволяемыми Церковью, кто говорит, что он не может этого сделать по причинам сильной любви к усопшим, тот показывает своим своеволием и оправданием, что он не только не хочет слушаться Святой Церкви, но даже дерзает судить Ее, считая Ее уставы не в достаточной мере исполненными духом христианской любви. Не следует ли по этому поводу сказать словами Митрополита Филарета: «Так думать значило бы слишком мало думать о Церкви и слишком много о себе»[85]. Для проявления естественной, но в законных пределах христианской любви к усопшим Святая Церковь всегда (как показано будет далее) оставляет и за богослужением общественным и в частной молитве достаточно свободы и места. Она сама не опустит ни одного случая, когда и где можно, не нарушая установленного Ею строя богослужения и молитвы, вознести моления об усопших[86]. Но кто во что бы то ни стало, вопреки уставу церковному, требует, например, провозглашение вслух всех богомольцев имен усопших, и неразрешенных Церковью в данный день заупокойных молений, задерживая таким образом около усопших внимание молящихся вопреки намерению Церкви, отвлекая его от главного предмета праздничных воспоминаний, тот показывает этим, что он, очевидно, любит своих усопших больше, чем Господа, забывает или не считает важными Его слова: «Кто любит отца или матерь... сына или дочь более Меня, несть Меня достоин»[87]. А это уже не будет христианская любовь. Это будет только искание своих сих[88]. Это будет только угождение себе, эгоизм, желающий сделать по-своему, как ему нравится, как ему хочется, не считаясь даже с тем, будет ли это отрадно или только причинит скорбь якобы любимым усопшим. Не опечалятся ли они от мысли о том, что их братья, оставшиеся на земле, любят их более, чем Господа, свои желания ставят выше послушания Церкви. Усопшие, как разрешившиеся от уз плоти и телесной ограниченности, лучше живых понимают смысл, значение и ценность данных Церковью правил и уставов. И если, как мы веруем, дела и поступки живых находят тот или иной отклик в сердцах усопших, то несомненно их радует проявление только подлинной христианской любви, только то, что чуждо эгоизма, что совершается как послушание Святой Церкви. Все же самочиние в поведении живых причиняет усопшим только печаль[89].
Под конец благодарю отца Константина за поднятую им и так хорошо акцентированную тему и отца Сергия – за комментарий удивительной силы.
