Божий покой...
Перечитывая о. Александра Шмемана
В Светлый понедельник звонила Е., давняя моя знакомая. Сказала, среди прочего, что перечитывает «Дневники» Шмемана. Вот ведь, а я как раз думала, что бы мне теперь, в Пасхальные дни, почитать. Самое время! Я уже как-то замечала, что, быть может, никто столько не говорит о радости, как этот, казалось бы, вовсе не моцартовского склада человек. «Но вот когда входит в душу и становится опытом — откуда? почему? — такой покой, такая радость, такое растворение страха, печали, уныния? И одно желание: пронести это чувство нерасплесканным, не дать ему засохнуть, выдохнуться в суете. Почти (но только почти, увы) начинаешь слышать: "Для меня жизнь — Христос и смерть — приобретение…"».
Это размышление отца Александра попало мне на глаза как раз в канун Радоницы. Эти благословенные «как раз»...
Понедельник, 16 сентября 1974
Все эти дни чтение, работа в связи с новым курсом (Liturgy of Death). И, как всегда, то, что казалось извне сравнительно простым, вдруг предстает во всей своей глубине и сложности. Смерть стоит в центре и религии, и культуры, отношение к ней определяет собою отношение к жизни. Она — «перевод» человеческого сознания. Всякое отрицание смерти только усиливает этот невроз (бессмертие души, материализм и т. д.), как усиливает его и приятие смерти (аскетизм, плоть — отрицание). Только победа над ней есть ответ, и он предполагает transcensus отрицания и приятия («поглощена смерть победой»). Вопрос в том, однако, в чем состоит эта победа. Смерть раскрывает, должна раскрыть смысл не смерти, а жизни. Жизнь должна быть не приготовлением к смерти, а победой над ней, так, чтобы, как во Христе, смерть стала торжеством жизни. Но о жизни мы учим без отношения к смерти, а о смерти — безотносительно к жизни. Христианство жизни: мораль и индивидуализм. Выводя из жизни «подготовлением к смерти», христианство обессмысливает жизнь. Сводя смерть к «тому, иному миру», которого нет, ибо Бог создал только один мир, одну жизнь, — христианство обессмысливает смерть как победу. Интерес к «загробной участи» умерших обессмысливает христианскую эсхатологию. Церковь не «молится об усопших», а есть (должна быть) их постоянное воскрешение, ибо она и есть жизнь в смерти, то есть победа над смертью, «общее воскресение».
«To come to terms with death». Написал это в своей лекции, но это «изнутри». В 53 года (стукнуло в пятницу…) пора, как говорится, «подумать о смерти», включить ее — как увенчание, все собою завершающее и осмысливающее — в то мироощущение, которое я именно ощущаю больше, чем могу выразить в словах, но которым я в лучшие минуты жизни действительно живу.
Для памяти отмечу следующие важные «открытия»:
— В смерти нет времени. Отсюда умолчание Христа и подлинного предания о состоянии умерших между смертью и воскресением, то есть о том, о чем больше всего любопытствует не-подлинное предание.
— Ужас умирания. Может быть, для внешних? Смерть, две недели тому назад, Мариночки Розеншильд, утонувшей, спасая своих детей. Ужас этой смерти для нас. А для нее? Может быть, радость самоотдачи? Встреча со Христом, сказавшим: «Больше сея любви…».
— Что исчезает в смерти? Опыт уродства этого мира, зла, текучести… Что остается? Его красота, то, что радует и тут же мучит: «полевые пути меж колосьев и трав…». «Покой». Тот покой субботний, в котором раскрывается полнота и совершенство творения. Божий покой. Не смерти, а жизни в ее полноте, в вечном ею обладании.
Понедельник, 23 сентября 1974
В ужасе перед смертью одно из самых сильных чувств — это жалость покидать этот мир: le doux royaume de la terre (Bernanos), то, что так сильно чувствовал тоже Mauriac. Однако что если le doux royaume de la terre: это открытое, светлое небо, эти залитые солнцем горы и леса, эта безмолвная хвала красок, красоты, света, — что, если все это и есть, в конечном итоге, не что иное, как единственное явление нам того, что за смертью? «Да, но вот того — единственного, неповторимого, серенького денька и в сумерках его вдруг вспыхнувших огней — того, что так мучительно помнит душа, его-то нет, не вернуть…». Но душа потому-то и помнит, что этот «денек» явил ей вечность. Что не его я буду помнить в вечности, а сам он был «прорывом» в нее, неким — наперед — «воспоминанием» о ней, о Боге, о жизни нестареющей…
Все это так или иначе было сказано тысячу раз. Но вот когда входит в душу и становится опытом — откуда? почему? — такой покой, такая радость, такое растворение страха, печали, уныния? И одно желание: пронести это чувство нерасплесканным, не дать ему засохнуть, выдохнуться в суете. Почти (но только почти, увы) начинаешь слышать: «Для меня жизнь — Христос и смерть — приобретение…». Как же жить? Собирать жизнь для вечности, а это значит — всем жить как вечным. Сеять в тлении, дабы потом восстала она в нетлении. Но можно в жизни собирать и смерть. Жить — «похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской» (уже мучение, уже смерть). Покоряться суете (опустошение души, смерть), служить идолам (тупик, смерть).
Перечитывая о. Александра Шмемана
В Светлый понедельник звонила Е., давняя моя знакомая. Сказала, среди прочего, что перечитывает «Дневники» Шмемана. Вот ведь, а я как раз думала, что бы мне теперь, в Пасхальные дни, почитать. Самое время! Я уже как-то замечала, что, быть может, никто столько не говорит о радости, как этот, казалось бы, вовсе не моцартовского склада человек. «Но вот когда входит в душу и становится опытом — откуда? почему? — такой покой, такая радость, такое растворение страха, печали, уныния? И одно желание: пронести это чувство нерасплесканным, не дать ему засохнуть, выдохнуться в суете. Почти (но только почти, увы) начинаешь слышать: "Для меня жизнь — Христос и смерть — приобретение…"».
Это размышление отца Александра попало мне на глаза как раз в канун Радоницы. Эти благословенные «как раз»...
Понедельник, 16 сентября 1974
Все эти дни чтение, работа в связи с новым курсом (Liturgy of Death). И, как всегда, то, что казалось извне сравнительно простым, вдруг предстает во всей своей глубине и сложности. Смерть стоит в центре и религии, и культуры, отношение к ней определяет собою отношение к жизни. Она — «перевод» человеческого сознания. Всякое отрицание смерти только усиливает этот невроз (бессмертие души, материализм и т. д.), как усиливает его и приятие смерти (аскетизм, плоть — отрицание). Только победа над ней есть ответ, и он предполагает transcensus отрицания и приятия («поглощена смерть победой»). Вопрос в том, однако, в чем состоит эта победа. Смерть раскрывает, должна раскрыть смысл не смерти, а жизни. Жизнь должна быть не приготовлением к смерти, а победой над ней, так, чтобы, как во Христе, смерть стала торжеством жизни. Но о жизни мы учим без отношения к смерти, а о смерти — безотносительно к жизни. Христианство жизни: мораль и индивидуализм. Выводя из жизни «подготовлением к смерти», христианство обессмысливает жизнь. Сводя смерть к «тому, иному миру», которого нет, ибо Бог создал только один мир, одну жизнь, — христианство обессмысливает смерть как победу. Интерес к «загробной участи» умерших обессмысливает христианскую эсхатологию. Церковь не «молится об усопших», а есть (должна быть) их постоянное воскрешение, ибо она и есть жизнь в смерти, то есть победа над смертью, «общее воскресение».
«To come to terms with death». Написал это в своей лекции, но это «изнутри». В 53 года (стукнуло в пятницу…) пора, как говорится, «подумать о смерти», включить ее — как увенчание, все собою завершающее и осмысливающее — в то мироощущение, которое я именно ощущаю больше, чем могу выразить в словах, но которым я в лучшие минуты жизни действительно живу.
Для памяти отмечу следующие важные «открытия»:
— В смерти нет времени. Отсюда умолчание Христа и подлинного предания о состоянии умерших между смертью и воскресением, то есть о том, о чем больше всего любопытствует не-подлинное предание.
— Ужас умирания. Может быть, для внешних? Смерть, две недели тому назад, Мариночки Розеншильд, утонувшей, спасая своих детей. Ужас этой смерти для нас. А для нее? Может быть, радость самоотдачи? Встреча со Христом, сказавшим: «Больше сея любви…».
— Что исчезает в смерти? Опыт уродства этого мира, зла, текучести… Что остается? Его красота, то, что радует и тут же мучит: «полевые пути меж колосьев и трав…». «Покой». Тот покой субботний, в котором раскрывается полнота и совершенство творения. Божий покой. Не смерти, а жизни в ее полноте, в вечном ею обладании.
Понедельник, 23 сентября 1974
В ужасе перед смертью одно из самых сильных чувств — это жалость покидать этот мир: le doux royaume de la terre (Bernanos), то, что так сильно чувствовал тоже Mauriac. Однако что если le doux royaume de la terre: это открытое, светлое небо, эти залитые солнцем горы и леса, эта безмолвная хвала красок, красоты, света, — что, если все это и есть, в конечном итоге, не что иное, как единственное явление нам того, что за смертью? «Да, но вот того — единственного, неповторимого, серенького денька и в сумерках его вдруг вспыхнувших огней — того, что так мучительно помнит душа, его-то нет, не вернуть…». Но душа потому-то и помнит, что этот «денек» явил ей вечность. Что не его я буду помнить в вечности, а сам он был «прорывом» в нее, неким — наперед — «воспоминанием» о ней, о Боге, о жизни нестареющей…
Все это так или иначе было сказано тысячу раз. Но вот когда входит в душу и становится опытом — откуда? почему? — такой покой, такая радость, такое растворение страха, печали, уныния? И одно желание: пронести это чувство нерасплесканным, не дать ему засохнуть, выдохнуться в суете. Почти (но только почти, увы) начинаешь слышать: «Для меня жизнь — Христос и смерть — приобретение…». Как же жить? Собирать жизнь для вечности, а это значит — всем жить как вечным. Сеять в тлении, дабы потом восстала она в нетлении. Но можно в жизни собирать и смерть. Жить — «похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской» (уже мучение, уже смерть). Покоряться суете (опустошение души, смерть), служить идолам (тупик, смерть).
