Бог велел делиться
«"Слово о полку Игореве" сводило меня с ума...»
Не могу удержаться от этой, совсем маленькой, записи: как волшебно (прошу прощения за столь «неканоническое» слово
) все в нашей жизни бывает переплетено! Читая комментарии к своей публикации «Два письма о добром и прекрасном», вспомнила я то время, когда на телевизионных экранах появился и прочно занял свое, неповторимое, место опальный академик, Дмитрий Сергеевич Лихачев, и решила оживить в памяти его образ, его речь, его неповторимые интонации. Зашла в Интернет и в первом же найденном мною сюжете встретила упоминание о «Слове о полку Игореве», с которым неразрывно связано имя академика Лихачева. Сказала себе, что надо будет разыскать в своих книгах купленные в 80-х «Воинские повести Древней Руси», где «Слово» дано на двух языках – славянском и современном русском. А потом в виде отдыха продолжила чтение бунинской «Жизни Арсеньева». И что же там встречаю?..
Я опять почувствовал себя одиноким со всей своей молодостью среди всего того весеннего, что окружало меня, испытал какую-то горечь, разочарование. Но вместе с тем я как будто сказал себе: «Ну, что ж, тем лучше для меня, я теперь уже совсем свободен в той чудесной стране, которая только что открылась мне...» Страна же эта грезилась мне необозримыми весенними просторами всей той южной Руси, которая всё больше и больше пленяла моё воображение и древностью своей, и современностью. В современности был великий и богатый край, красота его нив и степей, хуторов и сел, Днепра и Киева, народа сильного и нежного, в каждой мелочи быта своего красивого и опрятного, – наследника славянства подлинного, дунайского, карпатского. А там, в древности, была колыбель его, были Святополки и Игори, печенеги и половцы, – меня даже одни эти слова очаровывали, – потом века казацких битв с турками и ляхами, Пороги и Хортица, плавни и гирла херсонские... «Слово о полку Игореве» сводило меня с ума:
«Хощу бо рече, копие преломити конець поля Половецкого с вами, Русици... Не буря соколы занесе чрез поля широкая; галици стады бежать к Дону великому... Комони ржуть за Сулою; звенить слава в Кыеве; трубы трубять в Новеграде; стоять стязи в Путивле... Тогда вступи Игорь князь в злат стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь стонущи ему грозою птичь убуди... Див кличеть врьху древа, велить послушати земли незнаеме, Влъзе и Поморию, и Посулию, и Сурожу...»
«Кричать телегы полунощи, рци лебеди распущени, Игорь вои к Дону ведеть... Орли клектом на кости звери зовуть, лисици брешуть на чръленые щиты... О Русьская земле! уже за шеломянем еси...»
«Другого дни велми рано кровавыя зори свет поведають; чръныя тучя с моря идуть: в них трепещут синия молнии, быти грому великому, идти дождю стрелами...» И потом:
«Что ми шумить, что ми звенить далече рано предъ зорями?»
«Святъслав мутен сон виде: В Кыеве на горах си ночь с вечера одевахуть мя, рече, чорною наполомою, на кровати тисове. Черепахуть ми синее вино с трудом смешено...»
«Прысну море полунощи... Игореви Князю Бог путь кажет из земли Половецкой на землю Русьскую, к отню злату столу. Погасоша вечеру зори: Игорь спить, Игорь бдить, Игорь мыслию поля мерить от Великого Дона до Малого Донца...»
И вскоре я опять пустился в странствия. Был на тех самых берегах Донца, где когда-то кинулся из плена Князь «горностаем в тростник, белым гоголем на воду»; потом был на Днепре, как раз там, где «пробил он каменные горы сквозь землю Половецкую», плыл мимо белых весенних сёл, среди необозримо синеющих приднепровских низин, вверх, к Киеву – и как рассказать, что пело тогда во мне вместе с этой весной и песней об Игоре? «Солнце светится на небеси, Игорь Князь в Русьской земли! Девици поють на Дунаи. Вьются голоси через море до Кыева...»
А от Киева ехал я на Курск, на Путивль. «Седлай, брате, свои борзый комони, а мои ти готови, оседлани у Курьска напереди...» Только много лет спустя проснулось во мне чувство Костромы, Суздаля, Углича, Ростова Великого: в те дни я жил в ином очаровании. И что нужды, что был «Курськ» только скучнейшим губернским городом, а пыльный Путивль был, верно, и того скучней! Разве не та же глушь, пыль была и тогда, когда на ранней степной заре, на земляной стене, убитой кольями, слышен был «Ярославнин глас»?
«Ярославна рано плачет Путивлю городу: полечю, рече, зегзицею, омочю бебрян рукав в Каяле реце, утру Князю кровавые раны его...»
Бунин, конечно, цитировал «Слово» на славянском, тогда от него еще не отвыкли, но не надо быть, мне кажется, филологом, чтобы ощутить эту древнюю красоту, пробуждающую в нас «чувство Костромы, Суздаля, Углича, Ростова Великого»...
«"Слово о полку Игореве" сводило меня с ума...»
Не могу удержаться от этой, совсем маленькой, записи: как волшебно (прошу прощения за столь «неканоническое» слово
) все в нашей жизни бывает переплетено! Читая комментарии к своей публикации «Два письма о добром и прекрасном», вспомнила я то время, когда на телевизионных экранах появился и прочно занял свое, неповторимое, место опальный академик, Дмитрий Сергеевич Лихачев, и решила оживить в памяти его образ, его речь, его неповторимые интонации. Зашла в Интернет и в первом же найденном мною сюжете встретила упоминание о «Слове о полку Игореве», с которым неразрывно связано имя академика Лихачева. Сказала себе, что надо будет разыскать в своих книгах купленные в 80-х «Воинские повести Древней Руси», где «Слово» дано на двух языках – славянском и современном русском. А потом в виде отдыха продолжила чтение бунинской «Жизни Арсеньева». И что же там встречаю?..Я опять почувствовал себя одиноким со всей своей молодостью среди всего того весеннего, что окружало меня, испытал какую-то горечь, разочарование. Но вместе с тем я как будто сказал себе: «Ну, что ж, тем лучше для меня, я теперь уже совсем свободен в той чудесной стране, которая только что открылась мне...» Страна же эта грезилась мне необозримыми весенними просторами всей той южной Руси, которая всё больше и больше пленяла моё воображение и древностью своей, и современностью. В современности был великий и богатый край, красота его нив и степей, хуторов и сел, Днепра и Киева, народа сильного и нежного, в каждой мелочи быта своего красивого и опрятного, – наследника славянства подлинного, дунайского, карпатского. А там, в древности, была колыбель его, были Святополки и Игори, печенеги и половцы, – меня даже одни эти слова очаровывали, – потом века казацких битв с турками и ляхами, Пороги и Хортица, плавни и гирла херсонские... «Слово о полку Игореве» сводило меня с ума:
«Хощу бо рече, копие преломити конець поля Половецкого с вами, Русици... Не буря соколы занесе чрез поля широкая; галици стады бежать к Дону великому... Комони ржуть за Сулою; звенить слава в Кыеве; трубы трубять в Новеграде; стоять стязи в Путивле... Тогда вступи Игорь князь в злат стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь стонущи ему грозою птичь убуди... Див кличеть врьху древа, велить послушати земли незнаеме, Влъзе и Поморию, и Посулию, и Сурожу...»
«Кричать телегы полунощи, рци лебеди распущени, Игорь вои к Дону ведеть... Орли клектом на кости звери зовуть, лисици брешуть на чръленые щиты... О Русьская земле! уже за шеломянем еси...»
«Другого дни велми рано кровавыя зори свет поведають; чръныя тучя с моря идуть: в них трепещут синия молнии, быти грому великому, идти дождю стрелами...» И потом:
«Что ми шумить, что ми звенить далече рано предъ зорями?»
«Святъслав мутен сон виде: В Кыеве на горах си ночь с вечера одевахуть мя, рече, чорною наполомою, на кровати тисове. Черепахуть ми синее вино с трудом смешено...»
«Прысну море полунощи... Игореви Князю Бог путь кажет из земли Половецкой на землю Русьскую, к отню злату столу. Погасоша вечеру зори: Игорь спить, Игорь бдить, Игорь мыслию поля мерить от Великого Дона до Малого Донца...»
И вскоре я опять пустился в странствия. Был на тех самых берегах Донца, где когда-то кинулся из плена Князь «горностаем в тростник, белым гоголем на воду»; потом был на Днепре, как раз там, где «пробил он каменные горы сквозь землю Половецкую», плыл мимо белых весенних сёл, среди необозримо синеющих приднепровских низин, вверх, к Киеву – и как рассказать, что пело тогда во мне вместе с этой весной и песней об Игоре? «Солнце светится на небеси, Игорь Князь в Русьской земли! Девици поють на Дунаи. Вьются голоси через море до Кыева...»
А от Киева ехал я на Курск, на Путивль. «Седлай, брате, свои борзый комони, а мои ти готови, оседлани у Курьска напереди...» Только много лет спустя проснулось во мне чувство Костромы, Суздаля, Углича, Ростова Великого: в те дни я жил в ином очаровании. И что нужды, что был «Курськ» только скучнейшим губернским городом, а пыльный Путивль был, верно, и того скучней! Разве не та же глушь, пыль была и тогда, когда на ранней степной заре, на земляной стене, убитой кольями, слышен был «Ярославнин глас»?
«Ярославна рано плачет Путивлю городу: полечю, рече, зегзицею, омочю бебрян рукав в Каяле реце, утру Князю кровавые раны его...»
Бунин, конечно, цитировал «Слово» на славянском, тогда от него еще не отвыкли, но не надо быть, мне кажется, филологом, чтобы ощутить эту древнюю красоту, пробуждающую в нас «чувство Костромы, Суздаля, Углича, Ростова Великого»...
