Бог велел делиться
Словарь для Ники
Месяца три-четыре назад отец Константин спросил меня: «Вы читали Владимира Файнберга? Нет? Я вам принесу!» И вскоре действительно принес. «Вот, читайте...» — и стал мне подавать, томик за томиком: «Здесь и теперь», «Все детали этого путешествия», «СКРИЖАЛИ. Воспоминания об о. А. Мене», «PATRIDA». Все они вышли в 1993—1994 годах в издательстве Агентства «Яхтсмен» (кто жил в те годы, того это не удивит). Прислала их батюшке вдова писателя, Марина Мень. (Он скончался в июле 2010-го, в возрасте 81 года.)
Таким вот образом оказались у меня эти книги... Это очень необычные и, как принято говорить, неоднозначные книги, особенно первая: «Здесь и теперь» (особенно — не потому, что она лучше или сильнее других книг В. Файнберга, а потому, что именно через нее произошло первое знакомство с этим неординарным писателем).
Когда я прочитала их все, мне жаль было вот так, сразу, расстаться с этим человеком, и я зашла в Интернет, узнать о нем побольше. А зайдя, увидела на сайте писателя (http://www.vfainberg.ru/russian/books/), теперь уже продолжаемом его женой, и другие его произведения. Особенно меня заинтересовал «Словарь для Ники», своего рода катехизис для дочки Ники. И я решила дать здесь некоторые «термины» из этого Словаря.
Кто захочет, почитает его дальше, а, может, заинтересовавшись творчеством Владимира Файнберга, прожившего долгую, по-настоящему трудную и бескомпромиссную жизнь, писавшего стихи, близко дружившего с отцом Александром Менем, — решит познакомиться и с теми книгами, что я назвала в начале. Ибо, по отзыву свящ. Георгия Чистякова, «каждая книга Владимира Файнберга замечательна тем, что он пишет о том, что у него на сердце. Такими книгами хорошо жить. Это рассказ о Главном. Это исповедь. Эксклюзивно христианский жанр, которого не было до Августина и без которого уже немыслима христианская культура».
В юности.
АВТОАВАРИЯ. Такого нежного апрельского утра, скажу я тебе, не бывает нигде на свете, кроме как в Москве.
Вечером мне неожиданно позвонил из подмосковного дома в Семхозе Александр Мень, попросил встретить его на Ярославском вокзале к девяти утра и повозить по срочным делам.
Я спустился на лифте с двумя ведрами теплой воды, вымыл свой «Запорожец», до блеска обтер сухими тряпками. Даже колеса обдал оставшейся водой.
За двенадцать лет вождения автомашины я ни разу не попадал в аварию. Не лез на рожон, не пытался кого-либо обгонять в потоке скрежещущих механизмов. Все равно красноглазые светофоры останавливали и уравнивали нас всех — и меня, и какую-нибудь зарвавшуюся иномарку. На зеленом кузове моего автомобиля не появилось ни одной вмятины. Даже царапины.
Я выехал заранее вместе с поднимающимся весенним солнышком. В опущенное окно с ветерком влетело отрывистое чириканье воробьев, повсюду на газонах виднелась юная трава.
Уже совсем близко от поворота к площади трех вокзалов остановился перед очередным светофором. Все машины справа, слева и сзади от меня тоже замерли. Улицу начали переходить люди. Среди них — офицер, влекущий за руку мальчонку детсадовского возраста.
И вдруг, представь себе, моя машина, брошенная вперед резким ударом, замирает в сантиметре от не успевшего перепугаться мальца. Офицер подхватывает его на руки.
Выскакиваю наружу.
Зад «Запорожца» вместе с серединой бампера разворочен.
Перевожу взгляд на отползающую серебристую «Ланчу». Сзади нее тревожно сигналят другие автомобили.
— Она раззява! — кричит мне водитель из окошка тронувшегося грузовика.— Сняла ногу с тормоза, а сама стояла на скорости. Вот и долбанула!
Из «Ланчи» выныривает красотка в распахнутом меховом манто. В руке мобильный телефон. Вызывает автоинспектора. И одновременно ощупывает наманикюренным пальцем покореженный передний бампер своей автомашины. Выпрямляется, ядовито шипит мне в лицо:
— Гад! Откуда ты взялся на своей тачке? — Понимает, что лучшая оборона — наступление. — Ты мне заплатишь!
Словно из-под земли появляется тучный, перепоясанный портупеей автоинспектор. И я словно во сне вижу, как она мгновенным движение сует ему заранее приготовленные деньги и как он, не таясь, запихивает их в карман.
Требует у меня документы.
Видит Бог, не я устроил аварию. Моей машиной чуть не убило ребенка. Сейчас начнется разбирательство, где меня сделают без вины виноватым. И вдобавок я опаздываю на встречу с отцом Александром.
— Взяточники! — вырывается из меня. — Оба болеть будете. До смерти!
Они цепенеют.
А я сажусь в машину и уезжаю, думая о том, что у меня нет денег на послеаварийный ремонт.
Вовремя подъезжаю к вокзалу. Вижу отца Александра, стоящего на краю тротуара с перекинутой через плечо сумкой, улыбающегося. И в этот момент понимаю, что авария произошла со мной!
Все, что через отца Александра пришло ко мне от Христа, оказалось забыто… Зачем я накаркал тем людям болезнь? Поддался гипнотическому мороку злобы, на миг подчинившему меня своей воле.
БЕССОННИЦА. Снова, снова маюсь в темноте комнаты. То покуриваю у окна, то захожу в твою комнату поглядеть, как ты спишь, то опять маячу под открытой фрамугой, глядя на окна спящих кварталов. Редко где светит огонек такого же, как я, бедолаги.
Врачи говорят, с возрастом в организме убывает серотонин — вещество, обеспечивающее нормальный сон.
Может быть. Хотя в свое время, когда я пожаловался на хроническую бессонницу отцу Александру, тот сказал:
— Вместо того, чтобы курить и пялиться в окно, приступали бы к работе. Это Бог будит вас, зовет за стол. Ведь нам отпущено так мало времени…
БИБЛИЯ (Ветхий завет). Кажется, последовательно — до конца — Ветхий завет я прочел два раза.
Первый — по настоянию Марии Степановны Волошиной, с большим предубеждением, но и любопытством. Второй — учено обложившись книжками толкователей.
Теперь читаю выборочно.
Всегда приходится преодолевать порог собственной косности, насильно засаживать себя за это чтение.
Кроме того, между мной и Библией высится невидимая, но трудно прошибаемая стена знакомых людей, которые согласно церковному календарю для спасения души из года в год пережевывают ветхозаветные наставления. И — не изменяются. Кто пил водку, тот продолжает пьянствовать, кто был скрытен и жаден — продолжает быть таковым, кто ругался с женой — продолжает скандалить.
А еще сонмы священников, жонглирующих одними и теми же дежурными цитатами.
Не знаю, как Бог не пришел от всего этого в отчаяние.
Отец Александр говорил, что к Ветхому завету нужен ключ особых знаний. Даже потрудился написать целый трехтомник в помощь таким олухам, как я.
…Что-то снова толкает снять с полки древнюю книгу, раскрыть ее. Всякий раз поражаешься: вот одна из историй, которую ты вроде бы помнишь, понимаешь ее скрытый смысл, да еще растолкованный отцом Александром. И всегда с изумлением ловишь себя на том, что постигаешь нечто неожиданное, новое, крайне важное для тебя именно в данный момент.
(Подобный фантастический эффект еще более характерен для Нового завета — Евангелия.)
Словно вычерпанный колодец, со дна которого постоянно подступает свежая, кристально чистая вода, Библия непостижимым образом неисчерпаема.
К тому времени, девочка, когда ты дорастешь до нее, и тебе с избытком достанется этой ключевой воды жизни.
БЛАГОДАРНОСТЬ. Помню многих, кто сделал мне добро.
Есть и такие, о которых я ничего не знаю. Эти люди не афишируют, не открывают себя. К примеру, безымянные читатели моих книг.
Или такие, как навсегда оставшийся в памяти некий кавказец. Во время сумасшедшей метели он остановил свою машину рядом с тротуаром и отвез по гололеду до дома. Не взял с меня ни копейки.
Уверен, каждый как драгоценность хранит в своем сердце память о подобных чувствах. Без них невозможно было бы жить.
Способность быть благодарным — к сожалению, довольно редкая вещь. Редко кто подхватывает эстафету добра, любви и служения.
Бескорыстие сделанного тобой добра согревает своим теплом прежде всего тебя самого. В этом довольно-таки морозном мире.
БОЛГАРИЯ. Теплая страна. Истинная сестра России.Благодаря давнему другу — художнику Христо Нейкову и егомногочисленным приятелям я Болгарию основательно изъездил. Пожил на берегу Черного моря у границы с Турцией, нагостился в Софии, изумляясь тому, как все слои общества, от министра до скромной пенсионерки, гадают на кофейной гуще. Чего мне только тогда не нагадали!
В конце концов Христо и его жена Златка завезли меня в городок Самоков, километрах в семидесяти от Софии, в свой редкостно красивый старинный дом с садом, с грозным на вид и добродушнейшим овчаром Чакыром.
Длился тихий сентябрь болгарской провинции. Мы с Чакыром часто бродили по окрестностям, возвращались к вечеру. Нас ждал запах шашлыка: Христо вращал шампуры в пылающем камине.
Однажды утром Златка позвала меня куда-то познакомить со своими подругами.
Златка — народная художница Болгарии. Она носит сарафан и кофточки только из домотканых материй, расцвеченных национальным орнаментом, узорами, созданными руками деревенских мастериц.
Так, шествуя рядом с этим живым цветком, я вошел во двор маленького, очень древнего женского монастыря.
…Аккуратные клумбы, фруктовые деревья, отягощенные грушами и яблоками. Вокруг стволов вьются лозы с гроздьями винограда.
Здесь нас уже ждали три крепкие пожилые женщины, одетые в длинные черные мантии, черные клобуки на головах.
При виде монахинь я несколько оробел. Они же расцеловали меня как родного и повели в свои покои угощать нежнейшей брынзой из овечьего молока, тушеными баклажанами и уж конечно крепким кофе, сваренным в джезве.
Сестру-настоятельницу звали Гавриила, вторую сестру — Серафима, третью — Теодосия.
«Интересно, будут ли они гадать на кофейной гуще?» — только подумал я, как сестра Гавриила произнесла:
— Гадать не положено. К нам часто приезжала Ванга (известная на весь мир ясновидящая), и мы ее исповедовали.
В замешательстве оттого, что она расслышала мои мысли, я спросил:
— Кто еще приезжал?
Златка с разрешения настоятельницы вынула из шкафчика толстый фотоальбом. Там были фотографии той же Ванги, известных артистов, спортсменов, писателей. И даже тогдашнего руководителя Болгарии коммуниста Тодора Живкова.
— Да-да,— подтвердила Златка,— он тоже, конечно не как официальное лицо, несколько раз в год тайно приезжал сюда исповедоваться. — И вдруг спросила: — Ты хочешь сейчас исповедаться?
Я был не готов. И потом, не хотелось становиться в затылок Тодору Живкову… Они и так все видели, все обо мне знали, эти три болгарские прозорливые монахини.
На прощание я получил в подарок вышитое ими полотенце — рушник.
ВЕРА. Для меня слова «вера в Бога» кощунственно неточны.
Я не просто верю. Я знаю.
ВЛАСТЬ. Кажется, у меня никогда не было стремления к власти. Даже над тобой, моей дочкой, не властен.
Раза два в сердцах как-то шлепнул тебя (за дело, между прочим). Обошлось себе дороже. Слезы твои быстро высохли.
Все забылось. А я еще много дней и ночей мучился, ненавидел себя.
Я над собой с радостью признавал бы власть своего духовного отца Александра Меня. А он ею не пользовался!
ВОПРОСЫ. Никогда не стесняйся задавать вопросы, спрашивать. Если, конечно, не можешь найти ответ сама.
По тому, как отвечают люди, сразу видно, умен человек или глуп, искренен или нет.
Чаще всего попадаются самодовольные удальцы, которые берутся ответить на любой вопрос.
Уважительное преклонение перед тайной мира заставило в свое время величайшего мудреца Сократа признать: «Я знаю то, что ничего не знаю».
Чем более духовно богат человек, тем менее категоричен он в своих ответах. И тем больше ставит вопросов перед самим собой.
ВОРОБЕЙ. Только что над Киевом отшумел летний ливень. И опять засияло солнце.
Из-под навеса кафе «Кукушка» официант принес мне сухой стул, и я сел у одного из пластиковых столиков с поваленной ветром вазочкой, откуда вывалились измокшие салфетки.
Ждал, пока принесут кофе и бутерброд с сыром.
Вокруг с высоких кустов и деревьев срывались сверкающие капли. Отсюда, с кручи, далеко внизу в разрывах буйной зелени сверкал Днепр.
От сверкания мокрой листвы, капели, Днепра ломило глаза. Оглушительно чирикали воробьи.
…Я пил кофе, начал было есть бутерброд, когда, обдав трепетным ветром крылышек, мимо лица на столик спланировала стайка воробьев.
Птахи нетерпеливо подпрыгивали, подлетали, чуть ли не ко рту.
Я подумал о том, что они привыкли здесь кормиться, а сейчас, кроме меня, посетителей нет. Разломил остатки бутерброда, бросил им на столик. Самые большие куски ухватили клювиками самые наглые и стремглав полетели с ними куда-то в укромные места. Остальные суетились вокруг крошек.
Один их воробышков все подскакивал к корму, но ему ничего не доставалось. И тут, видимо, прознав о дармовом угощении, налетела еще одна банда, чтобы доклевать все подчистую.
Мой воробышек бессильно прыгал по краю столика. Похоже, этот праздник жизни оказался не для него.
Я заказал еще один бутерброд. Боясь, что воробышек улетит, не поев, торопливо насыпал целую гору крошек поближе к нему.
Захотелось изловить его, унести с собой, кормить и беречь.
Поймать птичку не составляло труда. С детства знаю, как ловить воробьев без особых подручных средств. Но воробьи неволи не терпят. И потом, я был здесь, в Киеве, в командировке. Одинокий человек в гостиничном номере — куда бы я его дел?
Почему-то не хотелось уходить из кафе, вообще уезжать из Киева. Вспомнил, как колотится сердце воробья, когда его поймаешь, зажмешь в ладони.
Мой воробышек ел, насыщался, попивал воду из лужицы на столе.
…А в это самое время где-то здесь, в этом самом городе, бегала, прыгала, подрастала не очень-то счастливая в семье и в классе одиннадцатилетняя девочка — моя будущая жена и твоя мама Марина.
Как подумаешь сейчас, сколько еще до нее, до встречи с Мариной, оставалось жить…
ВОСТОК. Он заглядывает в мою комнату солнцем. Это солнце прошло над Тихим океаном, над Индией, над Иерусалимом и осветило растения на подоконнике, часть книжной полки, нашу коллекцию раковин.
Пока встаю, умываюсь, оно уже передвинулось, светит во всей красе в окно твоей комнаты.
Вставай, Ника! Отдергивай штору.
Первое, что ты научилась рисовать, было солнце. Это не сказка — всего несколько часов назад солнце сверкало в фонтанах китов, в хрустальных ледниках Гималаев. Его приветствовали, вздымая хоботы, добродушные индийские слоны, оно отражалось на верхушках минаретов, на куполах храма Рождества Господня.
Затянуто небо облаками или нет, восток каждое утро направляет к нам солнце.
Недаром в Библии сказано, что нужно молиться, обратясь лицом на восток.
ГАРЕМ. Когда во время путешествия по Средней Азии мы прибыли в Бухару, местное начальство приставило к нам очкастую экскурсоводшу Таню.
Дело происходило при cоветской власти. Я подбил поехать со мной в эту длительную командировку Александра Меня.
Чтобы не создавать ему лишних неприятностей, всюду представлял его как профессора-историка, знакомящегося с древностями Востока.
Отца Александра действительно интересовали мечети, музеи, археологические раскопки.
«Все это я себе так и представлял!» — с восторгом повторял он, карабкаясь на развалины усыпальниц. Я едва поспевал за ним.
— А вы заметили, наша Таня то и дело украдкой осеняет себя крестным знамением? Сдается, что она брезгует мусульманскими святынями. У нее вид неофитки.
— Стерва!— сказал я и осекся. Отец Александр не любил, когда осуждают других людей.
Коротко стриженная, похожая на постаревшего подростка, угрюмая девица оттарабанивала нам заученные в экскурсионном бюро исторические сведения, бесконечные местные легенды.
Как-то мы пригласили ее отобедать с нами в чайхане. Отец Александр спросил:
— Таня, в вашем арсенале есть история о немце, который в середине девятнадцатого века добрался сюда, в Бухару, через страны и пустыни, чтобы узнать о судьбе двух пропавших английских офицеров?
Оказалось, нет в арсенале Тани этой подлинной истории.
— Офицерам давно отрубили головы. Нарсула-хан, тогдашний эмир Бухары, пленил доброго немца и даже прислал к нему палача, чтобы тот заранее продумал, каким способом лучше казнить иноверца. К счастью, бедняге удалось бежать.
Таня перекрестилась и довольно злобно отреагировала:
— Тут все они такие. Нехристи! Никому верить нельзя, не на кого положиться!
— Таня, простите, вы замужем?— как бы невзначай спросил отец Александр.
— Нет. Но у меня ребенок от нелюбимого человека. Мальчик. У него церебральный паралич.
После обеда она повела нас в крепость-музей, где еще возвышался жалкий дворец эмира бухарского.
Там она первым делом показала нам зиндан — яму-тюрьму, накрытую дощатым настилом. Сверху когда-то была конюшня.
Испражнения лошадей просачивались сквозь щели на головы узников… В полутьме ямы можно было разглядеть манекены арестантов в рваных халатах.
Потом Таня повела нас через дворцовый двор поглядеть на гарем эмира. Во дворе стоял привязанный к столбу печальный верблюд. Возле него хищно дежурил фотограф.
Как мне показалось, отец Александр был не прочь увековечиться с верблюдом, заиметь столь экзотическое фото, но, поскольку я решительно отказался фотографироваться, он пошел вместе со мной и Таней во дворец.
Внутренней лестницей мы взобрались наверх и вышли на балкон, откуда стал виден внутренний дворик, обрамленный трехэтажным извилистым зданием со множеством балкончиков.
— Гарем!— с отвращением указала Таня.— Заведовала гаремом мать эмира. Отсюда она с сыном выбирала одну из выходящих на балкончики жен.
— Сколько же их было?— спросил я.
— Несколько сотен. Представляете, какое количество детей…
— Думаю, у библейского царя Соломона было еще больше,— улыбнулся отец Александр.— Тогда это считалось престижным, в порядке вещей.
Вдруг он взглянул на Таню, спросил:
— Как зовут вашего мальчика?
— Миша,— оторопела она.
— Таня, давайте помолимся за Мишу и за вас! Для начала знаете «Отче наш»?
— А вы кто?— испугалась Таня.
— Священник.
…Мы стояли на балконе в одном из центров мусульманского мира, повторяли вслед за отцом Александром: «Отче наш, Который на небесах, да святится имя Твое…»
ГНЕЗДО. Майским утром 1990 года я вышел с лейкой в лоджию полить висящие на ее стене орхидеи.
Этим растениям не требуется земля. Они произрастают в смеси измельченной сосновой коры и мха сфагнума.
Неделю я не поливал их. Сперва не заметил ничего необычного. Начал поливать разросшийся куст дендробиума нобиле, как вдруг увидел — на висящей повыше бамбуковой корзиночке с катлеей по-
явилось что-то лишнее. Я привстал на цыпочки. Это было изящно сплетенное из надерганного в соседних корзиночках мха округлое гнездо. И в нем лежало пять голубовато-белых яичек!
Я огляделся, ища глазами хозяев гнезда.
Московский двор был по-утреннему пуст. Возле припаркованных у подъездов машин шаркал метлой дворник. Даже воробьев и голубей не было видно. И только три вороны тяжело перелетали с дерева на дерево.
Я побоялся, что они доберутся до моей лоджии. Спешно полил все орхидеи за исключением той, где покоилось гнездо, убрался в комнату, закрыл за собой дверь и, забыв обо всех делах, стал следить через окно…
Довольно скоро из синевы небес к лоджии подлетела птичка. Совершенно черная, с длинным, как шило, клювиком.
Она спланировала на гнездо и стала невидима с того места, где я стоял.
Я тихонько приоткрыл дверь, выглянул. Из гнезда виднелась черная настороженная головка.
Я снова убрался в комнату. Наверняка это была самочка. С утра, должно быть, улетала куда-то перекусить.
Чтобы облегчить ей жизнь, я взял в кухонном буфете пригоршню пшена, раскрошил ломоть белого хлеба. Потихоньку вынес в мисочке в лоджию, поставил на кафельный пол.
Она не обращала на корм никакого внимания. В течение дня порой решительно выпархивала из гнезда, улетала, и я всякий раз боялся, что она однажды позабудет про отложенные ею яички и не вернется.
Но она возвращалась.
Так прошло два дня. На третий, под вечер, ко мне приехал с ночевкой отец Александр.
Я сразу рассказал ему о том, что происходит в лоджии.
— Покажите!— выдохнул он.
Когда я вывел его в лоджию, птицы на гнезде не было. Все пять яичек лежали на месте.
— Уходим,— тут же шепнул отец Александр.
Едва мы затворили за собой дверь, птичка вернулась.
— Красавица!— шепнул отец Александр.— Как вы думаете, кто это?
— Не знаю.
— И я что-то не узнаю. Нужно будет дома посмотреть в орнитологическом атласе.
За ужином я пожаловался, что птичка пренебрегла моим угощением.
— Значит, это не зерноядный, а насекомоядный вид. Вот она и отвлекается на ловлю разных мошек. Вы ей помочь не можете. И не суйтесь лишний раз к гнезду.— Он улыбнулся.— Теперь
вы, как папа, тоже несете ответственность за судьбу будущих птенцов.
Утром я застал его замершим у застекленной двери в лоджию. Навсегда остался в памяти его силуэт на фоне рассвета.
— Высиживает,— шепнул он.— Давайте помолимся!
Еще через день он позвонил мне из Пушкино, с огорчением сказал, что в его книгах не нашлось изображения нашей птички.
Наутро я застал в гнезде пять глоток с широко раскрытыми клювиками. Птенцы яростно пищали, взывая к матери. Она то и дело подлетала, кормила их Бог знает чем, и снова улетала в поисках корма.
Я позвонил отцу Александру поделиться новостью.
— Выберу время, специально приеду! — обрадовался он. — Очень хочется взглянуть.
Птенцы подрастали на глазах, оперялись. Наступило утро, когда я вышел в лоджию и гнездо оказалось пусто.
Именно в этот день приехал отец Александр — с фотоаппаратом, с пакетиком какого-то корма, купленного в зоомагазине.
— Что ж, улетели…— сказал он со светлой печалью.— Добрый им путь!
Я снял гнездо с орхидеи, подарил отцу Александру.
…А в сентябре он погиб от руки убийцы.
ДВОЕ. Венчаясь с твоей будущей мамой Мариной, я и предположить не мог, что довольно скоро, особенно после твоего рождения, мы оба до последней клеточки тела станем живой иллюстрацией библейской тайны: «Муж и жена — одна плоть».
Как ты знаешь, мы с Мариной очень разные — внешне, внутренне. Бывают конфликты, доходящие чуть не до рукопашной. Особенно по поводу твоего воспитания.
Да, мы с Мариной очень разные. Но эта разница подобна орлу и решке одной и той же монеты!
ДЕТИ. Недавно мне доверили подержать на руках восьмимесячного младенца в комбинезончике. Когда мать сняла с него вязаную шапочку, я залюбовался идеальной, классической формой головки еще без единого волосика. Робко погладил.
Младенец настороженно зыркал на меня черными глазками, готовый, как мне казалось, зареветь.
Я рискнул дунуть на него, и он вдруг улыбнулся до ушей.
Одна эта доверчивая улыбка дороже всех сокровищ царя Соломона!
— Ай да малец!— восхищенно сказал я.
— Какой же это малец?— отозвалась мать.— Она девочка. Серафима.
…Страна ангелов, херувимов и серафимов существует совсем рядом — Страна детей.
ЕВАНГЕЛИЕ. На день рождения среди других подарков я с недоумением получил книжку в затрепанном переплете — Евангелие. Его принесла мамина знакомая Лена, подрабатывающая пением в церковном хоре.
Я был школьником, подростком, и вот это загадочное произведение оказалось в моих руках.
Только потому, что мама предупредила, чтобы я никому не рассказывал о том, что Евангелие у нас есть, я принялся его читать, спотыкаясь о церковнославянские термины и яти.
По ходу чтения сразу возникло множество вопросов. Задать их было некому. Позже узнал: это были вопросы, которые задают себе многие люди. «Сказка!— думал я.— Как это могло быть? Ну, предположим, давным-давно, за клубящейся тьмой веков появился кто-то, вздумавший назвать себя сыном Бога. Предположим, настолько ошеломил окружающих исцелениями и чудесами, что молва об этом в виде евангельских притч дошла до нас. Сколько было свидетелей этих чудес? Всего двенадцать малограмотных бедняков, которых потом назвали апостолами. Ну, потом — еще сотня-другая свидетелей неслыханной доброты этого человека…»
Я откладывал Евангелие. Подолгу не дотрагивался до него. Но всегда помнил о присутствии этой книги.
Порой пытался представить себе — каково это, когда тебе в запястья и ступни вколачивают гвозди…
Не укладывалась эта история ни в сказку, ни в легенду. Смерть, воскресение и вознесение Христа — все это резко отличалось от мифических деяний Геракла, сказок Шахерезады…
Поговорить было не с кем. Родители были неверующими. Все вокруг были неверующими. Как-то, примерно через полгода, когда та самая Лена снова пришла к нам в гости, я накинулся на нее со своими вопросами. Оказалось, ни на один ответить не может, ничего не знает. Посоветовала читать Псалтырь.
Стремление добраться до сути дела мучило невероятно.
Однажды для храбрости зазвал с собой посетить храм одноклассника. Продержались мы там от силы минут двадцать.
Старушки судорожно осеняли себя крестным знамением, утробным басом страшно реготал дьякон, пузатый поп в золоченой рясе расхаживал с кадилом под иконами.
Хорошо было от душного запаха горящих свечей выйти на свежий воздух.
«Но как же все-таки,— думал я,— благодаря такой жалкой горстке людей, которые не обладали никакой властью, которые перемерли после этих событий, христианство могло так распространиться по земле?».
Присутствие книги тревожило. Она становилась для меня чем-то большим, чем книга.
…В семнадцать лет, сдав выпускной экзамен по математике, майским утром я проснулся с чувством наступающей свободы от школы, счастья.
Хорошо помню, как лежал с руками, закинутыми за голову, смотрел в слепящую заоконную синеву. И внезапно увидел сияющую золотистую точку. Она приближалась, увеличивалась, обретала очертания человека. Да, человек в светящемся хитоне и сандалиях влетел сквозь стекло окна, встал на пол. И медленно прошел мимо меня, глядя прямо в глаза. В душу.
И я понял, Кто это.
Взгляд Христа был скорбен, испытующ.
Я напрягся. Помню до сих пор, как мгновенно затекли заложенные за голову руки.
А Он, не проронив не слова, уходил в стену, где висела карта земных полушарий. И я понял, что не готов…
Только через много лет, в 1978году, я впервые рассказал об этом посещении отцу Александру Меню. Он, не колеблясь, подтвердил: «Подобное происходит не так уж редко. И не только с вами. Это был Христос».
Вот тогда я крестился. Тогда понял, что просто обязан написать о том, что случилось, в своей книге «Здесь и теперь».
А на вопросы, которые я в юности задавал сам себе, есть один очень простой ответ, конечно, невыносимый для рационального, материалистического мышления: то, что случилось когда-то в Палестине, было чудом Божьим, осуществленным из любви к погрязшему во грехе человечеству, в надежде на его спасение.
Вот почему, когда речь заходит о вере, я говорю, что не верю, а знаю.
ЕВРЕЙ. Я родился и рос и не знал о том, что я еврей. Был просто одним из мальчишек московского довоенного двора, пока лет в 7 не услышал обращенный ко мне насмешливый вопрос Валета:
— Вовка, ты жид?
Странное слово сбило с толку. Я впервые услышал его.
С тех пор и до сегодняшнего дня жизнь грубо напоминает мне, кто я такой. Делает из меня еврея.
И теперь благодаря этому я с гордостью несу в себе, в своей крови пробужденную память о Библии, о Христе. Обо всем, что случилось с избранным народом Божьим…
Но и благодарную память о русском народе. Хотя бы за то, что он одарил меня языком, на котором я пишу сейчас эти строки.
ЗАБОТА. Заботиться о ком-то другом — хорошо. Это отвлекает от мыслей о собственной персоне. Не замыкаешься в скорлупе эгоизма. А еще лучше, когда помогаешь втайне, и тот, кому стараешься помочь, не догадывается, откуда пришла помощь.
Самое удивительное — в этом случае помощь внезапно придет и к тебе…
Словарь для Ники
Месяца три-четыре назад отец Константин спросил меня: «Вы читали Владимира Файнберга? Нет? Я вам принесу!» И вскоре действительно принес. «Вот, читайте...» — и стал мне подавать, томик за томиком: «Здесь и теперь», «Все детали этого путешествия», «СКРИЖАЛИ. Воспоминания об о. А. Мене», «PATRIDA». Все они вышли в 1993—1994 годах в издательстве Агентства «Яхтсмен» (кто жил в те годы, того это не удивит). Прислала их батюшке вдова писателя, Марина Мень. (Он скончался в июле 2010-го, в возрасте 81 года.)
Таким вот образом оказались у меня эти книги... Это очень необычные и, как принято говорить, неоднозначные книги, особенно первая: «Здесь и теперь» (особенно — не потому, что она лучше или сильнее других книг В. Файнберга, а потому, что именно через нее произошло первое знакомство с этим неординарным писателем).
Когда я прочитала их все, мне жаль было вот так, сразу, расстаться с этим человеком, и я зашла в Интернет, узнать о нем побольше. А зайдя, увидела на сайте писателя (http://www.vfainberg.ru/russian/books/), теперь уже продолжаемом его женой, и другие его произведения. Особенно меня заинтересовал «Словарь для Ники», своего рода катехизис для дочки Ники. И я решила дать здесь некоторые «термины» из этого Словаря.
Кто захочет, почитает его дальше, а, может, заинтересовавшись творчеством Владимира Файнберга, прожившего долгую, по-настоящему трудную и бескомпромиссную жизнь, писавшего стихи, близко дружившего с отцом Александром Менем, — решит познакомиться и с теми книгами, что я назвала в начале. Ибо, по отзыву свящ. Георгия Чистякова, «каждая книга Владимира Файнберга замечательна тем, что он пишет о том, что у него на сердце. Такими книгами хорошо жить. Это рассказ о Главном. Это исповедь. Эксклюзивно христианский жанр, которого не было до Августина и без которого уже немыслима христианская культура».
В юности.
АВТОАВАРИЯ. Такого нежного апрельского утра, скажу я тебе, не бывает нигде на свете, кроме как в Москве.
Вечером мне неожиданно позвонил из подмосковного дома в Семхозе Александр Мень, попросил встретить его на Ярославском вокзале к девяти утра и повозить по срочным делам.
Я спустился на лифте с двумя ведрами теплой воды, вымыл свой «Запорожец», до блеска обтер сухими тряпками. Даже колеса обдал оставшейся водой.
За двенадцать лет вождения автомашины я ни разу не попадал в аварию. Не лез на рожон, не пытался кого-либо обгонять в потоке скрежещущих механизмов. Все равно красноглазые светофоры останавливали и уравнивали нас всех — и меня, и какую-нибудь зарвавшуюся иномарку. На зеленом кузове моего автомобиля не появилось ни одной вмятины. Даже царапины.
Я выехал заранее вместе с поднимающимся весенним солнышком. В опущенное окно с ветерком влетело отрывистое чириканье воробьев, повсюду на газонах виднелась юная трава.
Уже совсем близко от поворота к площади трех вокзалов остановился перед очередным светофором. Все машины справа, слева и сзади от меня тоже замерли. Улицу начали переходить люди. Среди них — офицер, влекущий за руку мальчонку детсадовского возраста.
И вдруг, представь себе, моя машина, брошенная вперед резким ударом, замирает в сантиметре от не успевшего перепугаться мальца. Офицер подхватывает его на руки.
Выскакиваю наружу.
Зад «Запорожца» вместе с серединой бампера разворочен.
Перевожу взгляд на отползающую серебристую «Ланчу». Сзади нее тревожно сигналят другие автомобили.
— Она раззява! — кричит мне водитель из окошка тронувшегося грузовика.— Сняла ногу с тормоза, а сама стояла на скорости. Вот и долбанула!
Из «Ланчи» выныривает красотка в распахнутом меховом манто. В руке мобильный телефон. Вызывает автоинспектора. И одновременно ощупывает наманикюренным пальцем покореженный передний бампер своей автомашины. Выпрямляется, ядовито шипит мне в лицо:
— Гад! Откуда ты взялся на своей тачке? — Понимает, что лучшая оборона — наступление. — Ты мне заплатишь!
Словно из-под земли появляется тучный, перепоясанный портупеей автоинспектор. И я словно во сне вижу, как она мгновенным движение сует ему заранее приготовленные деньги и как он, не таясь, запихивает их в карман.
Требует у меня документы.
Видит Бог, не я устроил аварию. Моей машиной чуть не убило ребенка. Сейчас начнется разбирательство, где меня сделают без вины виноватым. И вдобавок я опаздываю на встречу с отцом Александром.
— Взяточники! — вырывается из меня. — Оба болеть будете. До смерти!
Они цепенеют.
А я сажусь в машину и уезжаю, думая о том, что у меня нет денег на послеаварийный ремонт.
Вовремя подъезжаю к вокзалу. Вижу отца Александра, стоящего на краю тротуара с перекинутой через плечо сумкой, улыбающегося. И в этот момент понимаю, что авария произошла со мной!
Все, что через отца Александра пришло ко мне от Христа, оказалось забыто… Зачем я накаркал тем людям болезнь? Поддался гипнотическому мороку злобы, на миг подчинившему меня своей воле.
БЕССОННИЦА. Снова, снова маюсь в темноте комнаты. То покуриваю у окна, то захожу в твою комнату поглядеть, как ты спишь, то опять маячу под открытой фрамугой, глядя на окна спящих кварталов. Редко где светит огонек такого же, как я, бедолаги.
Врачи говорят, с возрастом в организме убывает серотонин — вещество, обеспечивающее нормальный сон.
Может быть. Хотя в свое время, когда я пожаловался на хроническую бессонницу отцу Александру, тот сказал:
— Вместо того, чтобы курить и пялиться в окно, приступали бы к работе. Это Бог будит вас, зовет за стол. Ведь нам отпущено так мало времени…
БИБЛИЯ (Ветхий завет). Кажется, последовательно — до конца — Ветхий завет я прочел два раза.
Первый — по настоянию Марии Степановны Волошиной, с большим предубеждением, но и любопытством. Второй — учено обложившись книжками толкователей.
Теперь читаю выборочно.
Всегда приходится преодолевать порог собственной косности, насильно засаживать себя за это чтение.
Кроме того, между мной и Библией высится невидимая, но трудно прошибаемая стена знакомых людей, которые согласно церковному календарю для спасения души из года в год пережевывают ветхозаветные наставления. И — не изменяются. Кто пил водку, тот продолжает пьянствовать, кто был скрытен и жаден — продолжает быть таковым, кто ругался с женой — продолжает скандалить.
А еще сонмы священников, жонглирующих одними и теми же дежурными цитатами.
Не знаю, как Бог не пришел от всего этого в отчаяние.
Отец Александр говорил, что к Ветхому завету нужен ключ особых знаний. Даже потрудился написать целый трехтомник в помощь таким олухам, как я.
…Что-то снова толкает снять с полки древнюю книгу, раскрыть ее. Всякий раз поражаешься: вот одна из историй, которую ты вроде бы помнишь, понимаешь ее скрытый смысл, да еще растолкованный отцом Александром. И всегда с изумлением ловишь себя на том, что постигаешь нечто неожиданное, новое, крайне важное для тебя именно в данный момент.
(Подобный фантастический эффект еще более характерен для Нового завета — Евангелия.)
Словно вычерпанный колодец, со дна которого постоянно подступает свежая, кристально чистая вода, Библия непостижимым образом неисчерпаема.
К тому времени, девочка, когда ты дорастешь до нее, и тебе с избытком достанется этой ключевой воды жизни.
БЛАГОДАРНОСТЬ. Помню многих, кто сделал мне добро.
Есть и такие, о которых я ничего не знаю. Эти люди не афишируют, не открывают себя. К примеру, безымянные читатели моих книг.
Или такие, как навсегда оставшийся в памяти некий кавказец. Во время сумасшедшей метели он остановил свою машину рядом с тротуаром и отвез по гололеду до дома. Не взял с меня ни копейки.
Уверен, каждый как драгоценность хранит в своем сердце память о подобных чувствах. Без них невозможно было бы жить.
Способность быть благодарным — к сожалению, довольно редкая вещь. Редко кто подхватывает эстафету добра, любви и служения.
Бескорыстие сделанного тобой добра согревает своим теплом прежде всего тебя самого. В этом довольно-таки морозном мире.
БОЛГАРИЯ. Теплая страна. Истинная сестра России.Благодаря давнему другу — художнику Христо Нейкову и егомногочисленным приятелям я Болгарию основательно изъездил. Пожил на берегу Черного моря у границы с Турцией, нагостился в Софии, изумляясь тому, как все слои общества, от министра до скромной пенсионерки, гадают на кофейной гуще. Чего мне только тогда не нагадали!
В конце концов Христо и его жена Златка завезли меня в городок Самоков, километрах в семидесяти от Софии, в свой редкостно красивый старинный дом с садом, с грозным на вид и добродушнейшим овчаром Чакыром.
Длился тихий сентябрь болгарской провинции. Мы с Чакыром часто бродили по окрестностям, возвращались к вечеру. Нас ждал запах шашлыка: Христо вращал шампуры в пылающем камине.
Однажды утром Златка позвала меня куда-то познакомить со своими подругами.
Златка — народная художница Болгарии. Она носит сарафан и кофточки только из домотканых материй, расцвеченных национальным орнаментом, узорами, созданными руками деревенских мастериц.
Так, шествуя рядом с этим живым цветком, я вошел во двор маленького, очень древнего женского монастыря.
…Аккуратные клумбы, фруктовые деревья, отягощенные грушами и яблоками. Вокруг стволов вьются лозы с гроздьями винограда.
Здесь нас уже ждали три крепкие пожилые женщины, одетые в длинные черные мантии, черные клобуки на головах.
При виде монахинь я несколько оробел. Они же расцеловали меня как родного и повели в свои покои угощать нежнейшей брынзой из овечьего молока, тушеными баклажанами и уж конечно крепким кофе, сваренным в джезве.
Сестру-настоятельницу звали Гавриила, вторую сестру — Серафима, третью — Теодосия.
«Интересно, будут ли они гадать на кофейной гуще?» — только подумал я, как сестра Гавриила произнесла:
— Гадать не положено. К нам часто приезжала Ванга (известная на весь мир ясновидящая), и мы ее исповедовали.
В замешательстве оттого, что она расслышала мои мысли, я спросил:
— Кто еще приезжал?
Златка с разрешения настоятельницы вынула из шкафчика толстый фотоальбом. Там были фотографии той же Ванги, известных артистов, спортсменов, писателей. И даже тогдашнего руководителя Болгарии коммуниста Тодора Живкова.
— Да-да,— подтвердила Златка,— он тоже, конечно не как официальное лицо, несколько раз в год тайно приезжал сюда исповедоваться. — И вдруг спросила: — Ты хочешь сейчас исповедаться?
Я был не готов. И потом, не хотелось становиться в затылок Тодору Живкову… Они и так все видели, все обо мне знали, эти три болгарские прозорливые монахини.
На прощание я получил в подарок вышитое ими полотенце — рушник.
ВЕРА. Для меня слова «вера в Бога» кощунственно неточны.
Я не просто верю. Я знаю.
ВЛАСТЬ. Кажется, у меня никогда не было стремления к власти. Даже над тобой, моей дочкой, не властен.
Раза два в сердцах как-то шлепнул тебя (за дело, между прочим). Обошлось себе дороже. Слезы твои быстро высохли.
Все забылось. А я еще много дней и ночей мучился, ненавидел себя.
Я над собой с радостью признавал бы власть своего духовного отца Александра Меня. А он ею не пользовался!
ВОПРОСЫ. Никогда не стесняйся задавать вопросы, спрашивать. Если, конечно, не можешь найти ответ сама.
По тому, как отвечают люди, сразу видно, умен человек или глуп, искренен или нет.
Чаще всего попадаются самодовольные удальцы, которые берутся ответить на любой вопрос.
Уважительное преклонение перед тайной мира заставило в свое время величайшего мудреца Сократа признать: «Я знаю то, что ничего не знаю».
Чем более духовно богат человек, тем менее категоричен он в своих ответах. И тем больше ставит вопросов перед самим собой.
ВОРОБЕЙ. Только что над Киевом отшумел летний ливень. И опять засияло солнце.
Из-под навеса кафе «Кукушка» официант принес мне сухой стул, и я сел у одного из пластиковых столиков с поваленной ветром вазочкой, откуда вывалились измокшие салфетки.
Ждал, пока принесут кофе и бутерброд с сыром.
Вокруг с высоких кустов и деревьев срывались сверкающие капли. Отсюда, с кручи, далеко внизу в разрывах буйной зелени сверкал Днепр.
От сверкания мокрой листвы, капели, Днепра ломило глаза. Оглушительно чирикали воробьи.
…Я пил кофе, начал было есть бутерброд, когда, обдав трепетным ветром крылышек, мимо лица на столик спланировала стайка воробьев.
Птахи нетерпеливо подпрыгивали, подлетали, чуть ли не ко рту.
Я подумал о том, что они привыкли здесь кормиться, а сейчас, кроме меня, посетителей нет. Разломил остатки бутерброда, бросил им на столик. Самые большие куски ухватили клювиками самые наглые и стремглав полетели с ними куда-то в укромные места. Остальные суетились вокруг крошек.
Один их воробышков все подскакивал к корму, но ему ничего не доставалось. И тут, видимо, прознав о дармовом угощении, налетела еще одна банда, чтобы доклевать все подчистую.
Мой воробышек бессильно прыгал по краю столика. Похоже, этот праздник жизни оказался не для него.
Я заказал еще один бутерброд. Боясь, что воробышек улетит, не поев, торопливо насыпал целую гору крошек поближе к нему.
Захотелось изловить его, унести с собой, кормить и беречь.
Поймать птичку не составляло труда. С детства знаю, как ловить воробьев без особых подручных средств. Но воробьи неволи не терпят. И потом, я был здесь, в Киеве, в командировке. Одинокий человек в гостиничном номере — куда бы я его дел?
Почему-то не хотелось уходить из кафе, вообще уезжать из Киева. Вспомнил, как колотится сердце воробья, когда его поймаешь, зажмешь в ладони.
Мой воробышек ел, насыщался, попивал воду из лужицы на столе.
…А в это самое время где-то здесь, в этом самом городе, бегала, прыгала, подрастала не очень-то счастливая в семье и в классе одиннадцатилетняя девочка — моя будущая жена и твоя мама Марина.
Как подумаешь сейчас, сколько еще до нее, до встречи с Мариной, оставалось жить…
ВОСТОК. Он заглядывает в мою комнату солнцем. Это солнце прошло над Тихим океаном, над Индией, над Иерусалимом и осветило растения на подоконнике, часть книжной полки, нашу коллекцию раковин.
Пока встаю, умываюсь, оно уже передвинулось, светит во всей красе в окно твоей комнаты.
Вставай, Ника! Отдергивай штору.
Первое, что ты научилась рисовать, было солнце. Это не сказка — всего несколько часов назад солнце сверкало в фонтанах китов, в хрустальных ледниках Гималаев. Его приветствовали, вздымая хоботы, добродушные индийские слоны, оно отражалось на верхушках минаретов, на куполах храма Рождества Господня.
Затянуто небо облаками или нет, восток каждое утро направляет к нам солнце.
Недаром в Библии сказано, что нужно молиться, обратясь лицом на восток.
ГАРЕМ. Когда во время путешествия по Средней Азии мы прибыли в Бухару, местное начальство приставило к нам очкастую экскурсоводшу Таню.
Дело происходило при cоветской власти. Я подбил поехать со мной в эту длительную командировку Александра Меня.
Чтобы не создавать ему лишних неприятностей, всюду представлял его как профессора-историка, знакомящегося с древностями Востока.
Отца Александра действительно интересовали мечети, музеи, археологические раскопки.
«Все это я себе так и представлял!» — с восторгом повторял он, карабкаясь на развалины усыпальниц. Я едва поспевал за ним.
— А вы заметили, наша Таня то и дело украдкой осеняет себя крестным знамением? Сдается, что она брезгует мусульманскими святынями. У нее вид неофитки.
— Стерва!— сказал я и осекся. Отец Александр не любил, когда осуждают других людей.
Коротко стриженная, похожая на постаревшего подростка, угрюмая девица оттарабанивала нам заученные в экскурсионном бюро исторические сведения, бесконечные местные легенды.
Как-то мы пригласили ее отобедать с нами в чайхане. Отец Александр спросил:
— Таня, в вашем арсенале есть история о немце, который в середине девятнадцатого века добрался сюда, в Бухару, через страны и пустыни, чтобы узнать о судьбе двух пропавших английских офицеров?
Оказалось, нет в арсенале Тани этой подлинной истории.
— Офицерам давно отрубили головы. Нарсула-хан, тогдашний эмир Бухары, пленил доброго немца и даже прислал к нему палача, чтобы тот заранее продумал, каким способом лучше казнить иноверца. К счастью, бедняге удалось бежать.
Таня перекрестилась и довольно злобно отреагировала:
— Тут все они такие. Нехристи! Никому верить нельзя, не на кого положиться!
— Таня, простите, вы замужем?— как бы невзначай спросил отец Александр.
— Нет. Но у меня ребенок от нелюбимого человека. Мальчик. У него церебральный паралич.
После обеда она повела нас в крепость-музей, где еще возвышался жалкий дворец эмира бухарского.
Там она первым делом показала нам зиндан — яму-тюрьму, накрытую дощатым настилом. Сверху когда-то была конюшня.
Испражнения лошадей просачивались сквозь щели на головы узников… В полутьме ямы можно было разглядеть манекены арестантов в рваных халатах.
Потом Таня повела нас через дворцовый двор поглядеть на гарем эмира. Во дворе стоял привязанный к столбу печальный верблюд. Возле него хищно дежурил фотограф.
Как мне показалось, отец Александр был не прочь увековечиться с верблюдом, заиметь столь экзотическое фото, но, поскольку я решительно отказался фотографироваться, он пошел вместе со мной и Таней во дворец.
Внутренней лестницей мы взобрались наверх и вышли на балкон, откуда стал виден внутренний дворик, обрамленный трехэтажным извилистым зданием со множеством балкончиков.
— Гарем!— с отвращением указала Таня.— Заведовала гаремом мать эмира. Отсюда она с сыном выбирала одну из выходящих на балкончики жен.
— Сколько же их было?— спросил я.
— Несколько сотен. Представляете, какое количество детей…
— Думаю, у библейского царя Соломона было еще больше,— улыбнулся отец Александр.— Тогда это считалось престижным, в порядке вещей.
Вдруг он взглянул на Таню, спросил:
— Как зовут вашего мальчика?
— Миша,— оторопела она.
— Таня, давайте помолимся за Мишу и за вас! Для начала знаете «Отче наш»?
— А вы кто?— испугалась Таня.
— Священник.
…Мы стояли на балконе в одном из центров мусульманского мира, повторяли вслед за отцом Александром: «Отче наш, Который на небесах, да святится имя Твое…»
ГНЕЗДО. Майским утром 1990 года я вышел с лейкой в лоджию полить висящие на ее стене орхидеи.
Этим растениям не требуется земля. Они произрастают в смеси измельченной сосновой коры и мха сфагнума.
Неделю я не поливал их. Сперва не заметил ничего необычного. Начал поливать разросшийся куст дендробиума нобиле, как вдруг увидел — на висящей повыше бамбуковой корзиночке с катлеей по-
явилось что-то лишнее. Я привстал на цыпочки. Это было изящно сплетенное из надерганного в соседних корзиночках мха округлое гнездо. И в нем лежало пять голубовато-белых яичек!
Я огляделся, ища глазами хозяев гнезда.
Московский двор был по-утреннему пуст. Возле припаркованных у подъездов машин шаркал метлой дворник. Даже воробьев и голубей не было видно. И только три вороны тяжело перелетали с дерева на дерево.
Я побоялся, что они доберутся до моей лоджии. Спешно полил все орхидеи за исключением той, где покоилось гнездо, убрался в комнату, закрыл за собой дверь и, забыв обо всех делах, стал следить через окно…
Довольно скоро из синевы небес к лоджии подлетела птичка. Совершенно черная, с длинным, как шило, клювиком.
Она спланировала на гнездо и стала невидима с того места, где я стоял.
Я тихонько приоткрыл дверь, выглянул. Из гнезда виднелась черная настороженная головка.
Я снова убрался в комнату. Наверняка это была самочка. С утра, должно быть, улетала куда-то перекусить.
Чтобы облегчить ей жизнь, я взял в кухонном буфете пригоршню пшена, раскрошил ломоть белого хлеба. Потихоньку вынес в мисочке в лоджию, поставил на кафельный пол.
Она не обращала на корм никакого внимания. В течение дня порой решительно выпархивала из гнезда, улетала, и я всякий раз боялся, что она однажды позабудет про отложенные ею яички и не вернется.
Но она возвращалась.
Так прошло два дня. На третий, под вечер, ко мне приехал с ночевкой отец Александр.
Я сразу рассказал ему о том, что происходит в лоджии.
— Покажите!— выдохнул он.
Когда я вывел его в лоджию, птицы на гнезде не было. Все пять яичек лежали на месте.
— Уходим,— тут же шепнул отец Александр.
Едва мы затворили за собой дверь, птичка вернулась.
— Красавица!— шепнул отец Александр.— Как вы думаете, кто это?
— Не знаю.
— И я что-то не узнаю. Нужно будет дома посмотреть в орнитологическом атласе.
За ужином я пожаловался, что птичка пренебрегла моим угощением.
— Значит, это не зерноядный, а насекомоядный вид. Вот она и отвлекается на ловлю разных мошек. Вы ей помочь не можете. И не суйтесь лишний раз к гнезду.— Он улыбнулся.— Теперь
вы, как папа, тоже несете ответственность за судьбу будущих птенцов.
Утром я застал его замершим у застекленной двери в лоджию. Навсегда остался в памяти его силуэт на фоне рассвета.
— Высиживает,— шепнул он.— Давайте помолимся!
Еще через день он позвонил мне из Пушкино, с огорчением сказал, что в его книгах не нашлось изображения нашей птички.
Наутро я застал в гнезде пять глоток с широко раскрытыми клювиками. Птенцы яростно пищали, взывая к матери. Она то и дело подлетала, кормила их Бог знает чем, и снова улетала в поисках корма.
Я позвонил отцу Александру поделиться новостью.
— Выберу время, специально приеду! — обрадовался он. — Очень хочется взглянуть.
Птенцы подрастали на глазах, оперялись. Наступило утро, когда я вышел в лоджию и гнездо оказалось пусто.
Именно в этот день приехал отец Александр — с фотоаппаратом, с пакетиком какого-то корма, купленного в зоомагазине.
— Что ж, улетели…— сказал он со светлой печалью.— Добрый им путь!
Я снял гнездо с орхидеи, подарил отцу Александру.
…А в сентябре он погиб от руки убийцы.
ДВОЕ. Венчаясь с твоей будущей мамой Мариной, я и предположить не мог, что довольно скоро, особенно после твоего рождения, мы оба до последней клеточки тела станем живой иллюстрацией библейской тайны: «Муж и жена — одна плоть».
Как ты знаешь, мы с Мариной очень разные — внешне, внутренне. Бывают конфликты, доходящие чуть не до рукопашной. Особенно по поводу твоего воспитания.
Да, мы с Мариной очень разные. Но эта разница подобна орлу и решке одной и той же монеты!
ДЕТИ. Недавно мне доверили подержать на руках восьмимесячного младенца в комбинезончике. Когда мать сняла с него вязаную шапочку, я залюбовался идеальной, классической формой головки еще без единого волосика. Робко погладил.
Младенец настороженно зыркал на меня черными глазками, готовый, как мне казалось, зареветь.
Я рискнул дунуть на него, и он вдруг улыбнулся до ушей.
Одна эта доверчивая улыбка дороже всех сокровищ царя Соломона!
— Ай да малец!— восхищенно сказал я.
— Какой же это малец?— отозвалась мать.— Она девочка. Серафима.
…Страна ангелов, херувимов и серафимов существует совсем рядом — Страна детей.
ЕВАНГЕЛИЕ. На день рождения среди других подарков я с недоумением получил книжку в затрепанном переплете — Евангелие. Его принесла мамина знакомая Лена, подрабатывающая пением в церковном хоре.
Я был школьником, подростком, и вот это загадочное произведение оказалось в моих руках.
Только потому, что мама предупредила, чтобы я никому не рассказывал о том, что Евангелие у нас есть, я принялся его читать, спотыкаясь о церковнославянские термины и яти.
По ходу чтения сразу возникло множество вопросов. Задать их было некому. Позже узнал: это были вопросы, которые задают себе многие люди. «Сказка!— думал я.— Как это могло быть? Ну, предположим, давным-давно, за клубящейся тьмой веков появился кто-то, вздумавший назвать себя сыном Бога. Предположим, настолько ошеломил окружающих исцелениями и чудесами, что молва об этом в виде евангельских притч дошла до нас. Сколько было свидетелей этих чудес? Всего двенадцать малограмотных бедняков, которых потом назвали апостолами. Ну, потом — еще сотня-другая свидетелей неслыханной доброты этого человека…»
Я откладывал Евангелие. Подолгу не дотрагивался до него. Но всегда помнил о присутствии этой книги.
Порой пытался представить себе — каково это, когда тебе в запястья и ступни вколачивают гвозди…
Не укладывалась эта история ни в сказку, ни в легенду. Смерть, воскресение и вознесение Христа — все это резко отличалось от мифических деяний Геракла, сказок Шахерезады…
Поговорить было не с кем. Родители были неверующими. Все вокруг были неверующими. Как-то, примерно через полгода, когда та самая Лена снова пришла к нам в гости, я накинулся на нее со своими вопросами. Оказалось, ни на один ответить не может, ничего не знает. Посоветовала читать Псалтырь.
Стремление добраться до сути дела мучило невероятно.
Однажды для храбрости зазвал с собой посетить храм одноклассника. Продержались мы там от силы минут двадцать.
Старушки судорожно осеняли себя крестным знамением, утробным басом страшно реготал дьякон, пузатый поп в золоченой рясе расхаживал с кадилом под иконами.
Хорошо было от душного запаха горящих свечей выйти на свежий воздух.
«Но как же все-таки,— думал я,— благодаря такой жалкой горстке людей, которые не обладали никакой властью, которые перемерли после этих событий, христианство могло так распространиться по земле?».
Присутствие книги тревожило. Она становилась для меня чем-то большим, чем книга.
…В семнадцать лет, сдав выпускной экзамен по математике, майским утром я проснулся с чувством наступающей свободы от школы, счастья.
Хорошо помню, как лежал с руками, закинутыми за голову, смотрел в слепящую заоконную синеву. И внезапно увидел сияющую золотистую точку. Она приближалась, увеличивалась, обретала очертания человека. Да, человек в светящемся хитоне и сандалиях влетел сквозь стекло окна, встал на пол. И медленно прошел мимо меня, глядя прямо в глаза. В душу.
И я понял, Кто это.
Взгляд Христа был скорбен, испытующ.
Я напрягся. Помню до сих пор, как мгновенно затекли заложенные за голову руки.
А Он, не проронив не слова, уходил в стену, где висела карта земных полушарий. И я понял, что не готов…
Только через много лет, в 1978году, я впервые рассказал об этом посещении отцу Александру Меню. Он, не колеблясь, подтвердил: «Подобное происходит не так уж редко. И не только с вами. Это был Христос».
Вот тогда я крестился. Тогда понял, что просто обязан написать о том, что случилось, в своей книге «Здесь и теперь».
А на вопросы, которые я в юности задавал сам себе, есть один очень простой ответ, конечно, невыносимый для рационального, материалистического мышления: то, что случилось когда-то в Палестине, было чудом Божьим, осуществленным из любви к погрязшему во грехе человечеству, в надежде на его спасение.
Вот почему, когда речь заходит о вере, я говорю, что не верю, а знаю.
ЕВРЕЙ. Я родился и рос и не знал о том, что я еврей. Был просто одним из мальчишек московского довоенного двора, пока лет в 7 не услышал обращенный ко мне насмешливый вопрос Валета:
— Вовка, ты жид?
Странное слово сбило с толку. Я впервые услышал его.
С тех пор и до сегодняшнего дня жизнь грубо напоминает мне, кто я такой. Делает из меня еврея.
И теперь благодаря этому я с гордостью несу в себе, в своей крови пробужденную память о Библии, о Христе. Обо всем, что случилось с избранным народом Божьим…
Но и благодарную память о русском народе. Хотя бы за то, что он одарил меня языком, на котором я пишу сейчас эти строки.
ЗАБОТА. Заботиться о ком-то другом — хорошо. Это отвлекает от мыслей о собственной персоне. Не замыкаешься в скорлупе эгоизма. А еще лучше, когда помогаешь втайне, и тот, кому стараешься помочь, не догадывается, откуда пришла помощь.
Самое удивительное — в этом случае помощь внезапно придет и к тебе…
