Основы христианской культуры

И.А. Ильин

По бла­го­сло­ве­нию Прео­свя­щен­ного Марка, епи­скопа Бер­лин­ского и Гер­ман­ского

Оглав­ле­ние


Пре­ди­сло­вие

Пред­ла­га­е­мая бро­шюра «Основы хри­сти­ан­ской куль­туры» впер­вые была издана в Женеве в 1937 году. После Второй миро­вой войны она была пере­из­дана, наряду с дру­гими рабо­тами И. А. Ильина, в типо­гра­фии преп. Иова в Мюн­хене. Поскольку, однако, все книги разо­шлись как среди рус­ской эми­гра­ции, так и в России, братия св. Иова Поча­ев­ского в Мюн­хене пред­при­няла новое изда­ние «Основ хри­сти­ан­ской куль­туры». Эта кни­жечка нам кажется ныне весьма зна­чи­тель­ной для мыс­ля­щих рус­ских людей в куль­турно и духовно опу­сто­шен­ной России, став­шей жерт­вой свыше 70-лет­него ига анти­куль­тур­ной и анти­ду­хов­ной власти.

Нам пред­став­ля­ется, в част­но­сти, важной глава «о хри­сти­ан­ском наци­о­на­лизме».

Вслед­ствие поли­ти­че­ских собы­тий послед­них лет наци­о­наль­ный вопрос при­об­рел в России особое зна­че­ние. Тер­ро­ри­сти­че­ски насаж­дая интер­на­ци­о­на­лизм, без­бож­ная ком­му­ни­сти­че­ская власть раз­била здра­вое отно­ше­ние к наци­о­наль­ному вопросу и в итоге довела народы, неко­гда мирно объ­еди­нен­ные в Рос­сий­ской импе­рии, до глу­бо­кого вза­им­ного недо­ве­рия и сти­хий­ной вражды. В насто­я­щий момент наблю­да­ется опас­ность вспышки наци­о­наль­ной нена­ви­сти и рас­пада Рос­сий­ского госу­дар­ства.

В «Осно­вах хри­сти­ан­ской куль­туры» И. А. Ильин рас­кры­вает основ­ные эле­менты хри­сти­ан­ского миро­вос­при­я­тия и его вли­я­ния на чело­ве­че­скую куль­туру. Наде­емся, что идеи этого вели­кого рус­ского мыс­ли­теля XX века найдут отклик и при­ме­не­ние в совре­мен­ной России.

Изда­тель

1. Кризис совре­мен­ной куль­туры

Все, что про­изо­шло в мире в два­дца­том веке и про­дол­жает совер­шаться и ныне, сви­де­тель­ствует о том, что хри­сти­ан­ское чело­ве­че­ство пере­жи­вает глу­бо­кий рели­ги­оз­ный кризис. Широ­кие слои людей утра­тили живую веру и отошли от хри­сти­ан­ской церкви. Но, отойдя от нее, многие не оста­лись к ней без­раз­личны; они усво­или себе настро­е­ние отчуж­ден­но­сти, осуж­де­ния и вражды. У одних эта вражда – холод­ная и пас­сив­ная; у других эта вражда – воле­вая и орга­ни­зо­ван­ная, но срав­ни­тельно кор­рект­ная; у тре­тьих – это есть фана­ти­че­ская нена­висть, при­ни­ма­ю­щая форму гоне­ний. Раз­ли­чие между этими груп­пами не глу­бо­кое и не прин­ци­пи­аль­ное: все они обра­зуют единый фронт вза­им­ного мол­ча­ли­вого пони­ма­ния, сочув­ствия и даже – тайной или явной – под­держки.

Таким обра­зом, в пре­де­лах самого хри­сти­ан­ского чело­ве­че­ства, остав­ляя в сто­роне иные рели­гии – кон­фу­ци­ан­скую, буд­дий­скую, маго­ме­тан­скую и др. – обра­зо­вался широ­кий анти­хри­сти­ан­ский фронт, пыта­ю­щийся создать нехри­сти­ан­скую и про­ти­во­хри­сти­ан­скую куль­туру. Это явле­ние не новое. Два­дца­тый век, вслед за девят­на­дца­тым, только про­яв­ляет уже назре­вав­шие про­цессы и как бы под­во­дит им итоги. Про­цесс обособ­ле­ния куль­туры от веры, рели­гии и церкви начался давно и совер­ша­ется уже в тече­ние несколь­ких сто­ле­тий: давно уже мед­ленно нарас­тала и крепла в Европе и в Аме­рике свет­ская куль­тура, «секу­ля­ри­зо­ван­ная», и про­цесс этой секу­ля­ри­за­ции ведет свое начало еще от эпохи Воз­рож­де­ния (13–15 век).

В первые пол­тора тыся­че­ле­тия после Рож­де­ства Хри­стова многое и притом основ­ное обсто­яло совсем иначе. Потому ли, что души людей были довер­чи­вее и цель­нее, менее сложны и раз­но­об­разны (менее диф­фе­рен­ци­ро­ваны), более инстинк­тивны и ирра­ци­о­нальны и потому более скромны и духовно робки; потому ли, что боже­ствен­ность Еван­гель­ского откро­ве­ния вос­при­ни­ма­лась непо­сред­ствен­нее, острее и глубже; потому ли, что чело­век чув­ство­вал себя не гос­по­ди­ном при­роды, а ее зави­си­мой и бес­по­мощ­ной жерт­вой; потому ли, что жизнь на земле была более скудна, неустро­енна и, со сто­роны при­роды, более угро­жа­ема, – но только в ту эпоху люди вос­при­ни­мали рели­гию, как центр духов­ной жизни, как ее глав­ный, а, может быть, и един­ствен­ный источ­ник. Хра­ни­тель­ни­цей же этой рели­гии была для них хри­сти­ан­ская цер­ковь.

За послед­ние четыре века и, в осо­бен­но­сти, за послед­ние два века (18 и 19) – это поло­же­ние дел в душах сильно изме­ни­лось. Про­сле­дить этот про­цесс исто­ри­че­ски я здесь не могу; это дело слож­ного и деталь­ного изоб­ра­же­ния. Уже конец сред­не­ве­ко­вья несет в себе его пред­вест­ники и начатки. Послед­ствия же этого про­цесса пожи­нают совре­мен­ные нам поко­ле­ния.

Евро­пей­ская куль­тура 19 века есть по суще­ству уже свет­ская, секу­ля­ри­зо­ван­ная куль­тура: свет­ская наука, свет­ское искус­ство, свет­ское пра­во­со­зна­ние, свет­ски осмыс­ли­ва­е­мое хозяй­ство, свет­ское вос­при­я­тие мира и объ­яс­не­ние миро­зда­ния. Куль­тура нашего вре­мени все более обособ­ля­ется от хри­сти­ан­ства; но не только от него, – она вообще утра­чи­вает рели­ги­оз­ный дух, и смысл, и дар. Она не пере­шла ни к какой новой рели­ги­оз­но­сти; она не обра­ти­лась даже и к поис­кам новой. Отде­лив­шись от хри­сти­ан­ства, она ушла в без­ре­ли­ги­оз­ную, без­бож­ную пустоту. Чело­ве­че­ство не только пере­стает вына­ши­вать, рас­тить и беречь цер­ковно-хри­сти­ан­ский опыт, но не вына­ши­вает и ника­кого дру­гого рели­ги­оз­ного опыта. Оно отхо­дит от хри­сти­ан­ства, но не идет ни к чему иному. Начи­ная с эпохи фран­цуз­ского про­све­ще­ния и свя­зан­ной с ним фран­цуз­ской рево­лю­ции, исто­рия 19 века пред­став­ляет собою попытку постро­ить духов­ную куль­туру вне рели­ги­оз­ных пред­рас­суд­ков и без, якобы, ненуж­ных пред­по­ло­же­ний (гипо­тез) о душе и духе. Посте­пенно сла­га­ется и креп­нет куль­тура без веры, без Бога, без Христа и Еван­ге­лия. И хри­сти­ан­ская цер­ковь во всех своих осно­ва­ниях посте­пенно ока­зы­ва­ется вынуж­ден­ной счи­таться с этой само­сто­я­тель­но­стью новой куль­туры. Растет и ширится миро­со­зер­ца­ние, обхо­дя­ще­еся без Бого-созер­ца­ния. Новая, пози­тив­ная наука делает такие иссле­до­ва­тель­ские успехи; эти успехи ведут к таким прак­ти­че­ским и тех­ни­че­ским послед­ствиям (меди­цина, бак­те­рио­ло­гия, пар, элек­три­че­ство, химия, машины, желез­ные дороги, теле­граф, теле­фон, радио, авиа­ция), и вызы­вают к жизни такие обще­ствен­ные явле­ния (машин­ная, капи­та­ли­сти­че­ская про­мыш­лен­ность, про­ле­та­ри­за­ция масс, рево­лю­ци­он­ное дви­же­ние); и все это вместе взятое до такой сте­пени изме­няет стро­е­ние, инте­ресы, вкусы и потреб­но­сти чело­ве­че­ской души (душев­ный уклад нового горо­жа­нина, про­ле­та­рия, мас­со­вого чинов­ника, интел­ли­гента и полу-интел­ли­гента), – что хри­сти­ан­ская цер­ковь, с при­су­щим ей глу­бо­ким кон­сер­ва­тиз­мом в учении (догмат!), в орга­ни­за­ции (канон!), в молитве (обряд!), не нахо­дила и не нахо­дит в себе доста­точ­ной твор­че­ской ини­ци­а­тивы и гиб­ко­сти для того, чтобы по-преж­нему удер­жать за собою глав­ный авто­ри­тет в вопро­сах чело­ве­че­ского знания и дей­ствия, в вопро­сах куль­тур­ной теории и прак­тики. И вслед­ствие этого чело­век нового евро­пей­ского уклада души все более отчуж­да­ется от вечных истин хри­сти­ан­ства, разу­ча­ется созер­цать их, при­вы­кает обхо­диться без них, рели­ги­озно мерт­веет, умственно и нрав­ственно вырож­да­ется и идет навстречу неви­дан­ному еще в исто­рии чело­ве­че­ства куль­тур­ному кри­зису.

В сред­ние века хри­сти­ан­ская цер­ковь духовно вела за собою хри­сти­ан­ское чело­ве­че­ство и оста­ва­лась его высшим авто­ри­те­том. Ныне она его за собою не ведет. Совре­мен­ное чело­ве­че­ство вле­чется дру­гими силами и притом такими, кото­рые сами ото­рва­лись от, хри­сти­ан­ства и от рели­ги­оз­но­сти вообще. Эти силы не ищут Боже­ствен­ного, от Боже­ствен­ного не исхо­дят и Его не осу­ществ­ляют; мало того ныне они всту­пили в оже­сто­чен­ную кро­ва­вую борьбу с Боже­ствен­ным нача­лом, с хри­сти­ан­скою цер­ко­вью и вообще со всякою веру­ю­щею чело­ве­че­скою душою.

Чело­ве­че­ство наших дней идет -

  1. Во-первых, за мате­ри­а­ли­сти­че­скою наукою, кото­рая, по-види­мому, пре­успе­вает в своей обла­сти именно бла­го­даря тому, что отбро­сила гипо­тезу Бога и порвала со всякой рели­гией. Эту науку ведет пози­тив­ное есте­ство­зна­ние с его откры­ти­ями, немед­ленно вра­ба­ты­ва­ю­щи­мися в жизнь, иногда пере­вер­ты­ва­ю­щими все чело­ве­че­ские отно­ше­ния и весь обще­ствен­ный строй и, по-види­мому, обе­ща­ю­щими людям «победу» и «власть» в новых сви­ре­пых войнах на истреб­ле­ние. Тех­ника влечет за собою чело­века; тех­ника, кото­рая раз­ра­ба­ты­вает вопрос о жиз­нен­ных сред­ствах и совсем не инте­ре­су­ется высшею целью и смылом жизни; тех­ника, кото­рая вечно «откры­вает» и «совер­шен­ствует», но сама рабо­тает в пол­ней­шей духов­ной бес­прин­цип­но­сти, нисколько не помыш­ляя ни о едином Совер­шен­стве, ни о дей­стви­тель­ном Откро­ве­нии.
  2. Во-вторых, совре­мен­ное чело­ве­че­ство идет за свет­ской, без­ре­ли­ги­оз­ной госу­дар­ствен­но­стью, не пони­мая, что эта госу­дар­ствен­ность ото­рва­лась от своей высшей цели, не служит ей, не видит ее, ибо цель эта состоит (всегда состо­яла и будет состо­ять) в том, чтобы гото­вить людей к пре­крас­ной жизни (Ари­сто­тель), к жизни по Божьему (Бла­жен­ный Авгу­стин). Без­бож­ное госу­дар­ство ведет народы так, как слепой ведет слепых – в яму (Мф. 15:14). Оно не ценит вечных и бла­го­род­ней­ших – рели­ги­озно-хри­сти­ан­ских корней пра­во­со­зна­ния. Совре­мен­ное госу­дар­ство служит не каче­ству жизни, не совер­шен­ству ее, а инте­ре­сам людей и клас­сов; оно не знает изме­ре­ния свя­щен­ной глу­бины – ни в душах, ни в делах; оно есть явле­ние личной, клас­со­вой и все­на­род­ной жад­но­сти и создает, в лучшем случае, неустой­чи­вое рав­но­ве­сие вожде­ле­ний, рав­но­дей­ству­ю­щую вражды и зави­сти.
  3. В‑третьих, совре­мен­ное чело­ве­че­ство вле­чется при­об­ре­та­тель­скими инстинк­тами и хозяй­ствен­ными зако­нами, кото­рые, власт­вуют над ним, и над кото­рыми оно само не властно потому, что утра­тило в душе своей живого Бога.
    Оно попало в тупик капи­та­ли­сти­че­ского про­из­вод­ства и нашло из него только один опре­де­лен­ный выход – в бездну ком­му­низма. Оно не пони­мает, что ужасен не «капи­та­лизм», а без­бож­ный капи­та­ли­сти­че­ский строй, орга­ни­зу­е­мый и под­дер­жи­ва­е­мый хри­сти­ан­ски омерт­вев­шими душами и клас­сами; и что без­бож­ный ком­му­низм бес­ко­нечно страш­нее и вред­нее без­бож­ного капи­та­лизма. И вот, утра­тив Бога и Христа, рели­ги­озно неустро­ен­ная и нрав­ственно рас­па­да­ю­ща­яся, душа совре­мен­ного чело­века только и может стать жерт­вою при­об­ре­та­тель­ских инстинк­тов и хозяй­ствен­ных зако­нов, в том виде, как они сами про­яв­ля­ются, раз­вер­ты­ва­ются и увле­кают людей за собою.
  4. В‑четвертых, совре­мен­ное чело­ве­че­ство пре­да­ется без­ре­ли­ги­оз­ному и без­бож­ному искус­ству, кото­рое ста­но­вится празд­ным раз­вле­че­нием и нер­ви­ру­ю­щим зре­ли­щем. Во все вре­мена и у всех наро­дов чернь тре­бо­вала хлеба и зрелищ. Но чернь отли­ча­ется от «нечерни» именно своим без­ду­хов­ным, без­ре­ли­ги­оз­ным, низким уров­нем. И вот, совре­мен­ное искус­ство, свет­ски» осво­бо­див­шее себя от рели­ги­оз­ного чув­ства и чутья, идет навстречу потреб­но­стям совре­мен­ной без­бож­ной массы: мода рож­дает модер­низм, скука и пре­сы­щен­ность – нер­ви­ру­ю­щую остроту; кине­ма­то­граф заме­няет храм; треск и рев радио­ап­па­рата – вытес­няют личную куль­туру музыки и слова. В искус­стве отпа­дает «третье изме­ре­ние» – худо­же­ствен­но­сти, свя­щен­но­сти, пред­мет­но­сти; дву­мер­ная душа создает дву­мер­ное, пошлое, без­бож­ное искус­ство и сама ста­но­вится его жерт­вою.

Таковы эти четыре силы, увле­ка­ю­щие совре­мен­ное без­ре­ли­ги­оз­ное чело­ве­че­ство. Таковы те пути, по кото­рым оно даже не идет, – а обсы­па­ется, течет и уно­сится.

Есть ли здесь твор­че­ский исход? И как найти его? Воз­можно ли воз­рож­де­ние куль­туры? И как при­бли­зить его начало?

2. Про­блема хри­сти­ан­ской куль­туры

Не сле­дует думать, будто мы уже пере­жили этот кризис, будто он уже за пле­чами. Нет, он только начался. Под­лин­ная и глу­бо­кая, искрен­няя и цель­ная хри­сти­ан­ская рели­ги­оз­ность не воз­ро­дится так легко и скоро, от одной рас­те­рян­но­сти и страха; она воз­ро­дится только от искрен­ней тоски по Божьему лону, через любовь, обнов­лен­ное созер­ца­ние и муд­рость. Чуть ли не пол­мира болеет «про­све­щен­ным без­бо­жием», и не ищет иного, и не умеет искать. Этим людям доста­точно своего «света», а о том, что насто­я­щий духов­ный свет есть свет Божий, к Богу веду­щий, Его пока­зу­ю­щий, – они и не помыш­ляют, И за это «про­све­щен­ное без­бо­жие», поро­див­шее ныне на наших глазах миро­вое рево­лю­ци­онно-ком­му­ни­сти­че­ское дви­же­ние, людям навер­ное при­дется рас­пла­чи­ваться, ибо твор­че­ская сила и духов­ная сопро­тив­ля­е­мость совре­мен­ного чело­ве­че­ства подо­рваны его бес­поч­вен­но­стью.

И вот, в самом раз­гаре этого вели­кого духовно-рели­ги­оз­ного кри­зиса перед нами встает про­блема хри­сти­ан­ской куль­туры.

Как воз­можна ныне хри­сти­ан­ская куль­тура, когда обра­зо­ван­ные слои чело­ве­че­ства уходят от хри­сти­ан­ства и пыта­ются увлечь за собою необ­ра­зо­ван­ные и полу­об­ра­зо­ван­ные массы? Как воз­можна хри­сти­ан­ская куль­тура, когда хри­сти­ан­ство не нашло доселе вер­ного твор­че­ского при­ми­ре­ния и соче­та­ния с вели­кими свет­скими силами, увле­ка­ю­щими людей: с наукой, искус­ством, хозяй­ством, поли­ти­кой? И более того, когда в чело­ве­че­ской душе про­ис­хо­дит стран­ное и страш­ное вос­ста­ние инстинкта против веры и хри­сти­ан­ства, того самого живот­ного, раз­нуз­ды­ва­ю­ще­гося инстинкта, про­ро­ком кото­рого высту­пил Фри­дрих Нищие? И когда первая же поло­жи­тель­ная сила отпора, проснув­ша­яся в чело­ве­че­стве, сила наци­о­на­лизма – доселе не при­нята и не обла­го­дат­ство­вана хри­сти­ан­ством и сама не осо­знала своих хри­сти­ан­ских корней?

Каза­лось бы, что чело­ве­че­ству открыты сейчас только два пути: или созда­вать нехри­сти­ан­скую куль­туру, или же совсем отверг­нуть куль­туру из хри­сти­ан­ских побуж­де­ний…

Не под­ле­жит сомне­нию, что нехри­сти­ан­ская куль­тура воз­можна у наро­дов нехри­сти­ан­ской веры; такова куль­тура ислама, кон­фу­ци­ан­ства, буд­дизма, шин­то­изма. Но народы, бывшие долго хри­сти­ан­скими и утра­тив­шие эту веру, не при­об­ретя ника­кой другой, могут делать только напрас­ные попытки создать куль­туру вне веры и Бога. т.е. без­бож­ную куль­туру. Эти попытки зара­нее обре­чены на неудачу. Из них ничего не выйдет потому, что куль­тура тво­рится не созна­нием, не рас­суд­ком и не про­из­во­лом, а целост­ным, дли­тель­ным и вдох­но­вен­ным напря­же­нием всего чело­ве­че­ского суще­ства, отыс­ки­ва­ю­щего пре­крас­ную форму для глу­бо­кого содер­жа­ния; значит – и бес­со­зна­тель­ными, ноч­ными силами души и, прежде всего, инстинк­том. А инстинкт спо­со­бен дер­жать и тво­рить форму, вына­ши­вать глу­бо­кие замыслы, вдох­нов­ляться, любить и беречь куль­туру, лишь постольку, поскольку он при­об­щен духов­но­сти в порядке любви и веры. Вера есть духов­ный язык инстинкта. Утра­тить веру значит поверг­нуть инстинкт в немоту и бес­си­лие или же раз­нуз­дать его. Поэтому чело­век без веры – или живет в отрыве от своего инстинкта, еще не раз­нуз­дав­ше­гося до полной без­ду­хов­но­сти и бес­фор­мен­но­сти (Запад), или же пре­бы­вает во власти своего уже раз­нуз­дав­ше­гося инстинкта (боль­ше­визм). В отрыве от своих ночных, бес­со­зна­тель­ных сил чело­век будет созда­вать только плос­кие, пошлые выдумки, рас­су­доч­ные выверты, мерт­вые тра­фа­реты; нахо­дясь же во власти своего раз­нуз­да­ния, он создаст только бес­фор­мен­ный хаос, боль­ные химеры. извра­щен­ные сно­ви­де­ния наяву. Ни то, ни другое не будет куль­ту­рой; потому что куль­тура начи­на­ется там, где духов­ное содер­жа­ние ищет себе верную и совер­шен­ную форму.

Именно такова судьба наро­дов, утра­чи­ва­ю­щих свою искон­ную веру и впа­да­ю­щих в без­ве­рие и без­бо­жие: они отре­ка­ются от своей старой, дра­го­цен­ной куль­туры и не создают ника­кой новой; они сходят в исто­рии на нет, в сни­же­нии, раз­ло­же­нии и раз­врате, при­ни­мая свои боль­ные и дурные созда­ния за некое новое слово новой куль­туры.

Что же оста­ется хри­сти­а­нину? Отверг­нуть куль­туру из хри­сти­ан­ских побуж­де­ний? При­нять такое тол­ко­ва­ние и пони­ма­ние хри­сти­ан­ства, в силу кото­рого ему нет дела до земных дел чело­века, до его земной жизни и земной судьбы? Решить, что Хри­стос пришел не спасти чело­века, не при­звать греш­ни­ков к пока­я­нию, чтобы обра­титься им и стать живыми, но – предо­ста­вить им гиб­нуть в сле­поте, пош­ло­сти и раз­ло­же­нии?

При­знать это невоз­можно: это зна­чило бы вло­жить в хри­сти­ан­ство некое чуждое ему тол­ко­ва­ние, по срав­не­нию с кото­рым самый после­до­ва­тель­ный буд­дизм ока­зался бы более опти­ми­стич­ным и чело­ве­ко­лю­би­вым; это зна­чило бы отверг­нуть или иска­зить вели­кий смысл Хри­стова при­ше­ствия и пере­стать быть хри­сти­а­ни­ном. Ибо хри­сти­а­нин при­зван не бежать от мира и чело­века, отвер­гая и про­кли­ная их, но вно­сить свет Хри­стова учения в земную жизнь и твор­че­ски рас­кры­вать дары Свя­того Духа в ее ткани. А это и значит созда­вать хри­сти­ан­скую куль­туру на земле.

Но в таком случае хри­сти­а­нину, по-види­мому, ничего не оста­ется, как обра­титься к свя­щен­ному писа­нию, почерп­нуть из него прямые ука­за­ния на то, какова должна быть хри­сти­ан­ская куль­тура, и при­сту­пить к ее сози­да­нию, кото­рое необ­хо­димо ура­зу­меть и одо­леть.

Дело в том, что в свя­щен­ном писа­нии Нового Завета ника­ких или почти ника­ких прямых ука­за­ний на то, какова должна быть хри­сти­ан­ская куль­тура, не содер­жится; и, в част­но­сти, для тех сил, за кото­рыми идет совре­мен­ное чело­ве­че­ство, – для науки, искус­ства, соб­ствен­ни­че­ского хозяй­ства, госу­дар­ствен­но­сти и наци­о­на­лизма, – мы не найдем здесь ни опре­де­лен­ных тре­бо­ва­ний и правил, ни какого-либо иде­аль­ного начер­та­ния1.

В самом деле, что гово­рится в книгах Нового Завета, напри­мер, об изу­че­нии мира и о воз­мож­но­сти хри­сти­ан­ской науки? Мы знаем, что были мудрые волхвы, при­шед­шие покло­ниться Христу (Мф. 2:1–12) и был немуд­рый волхв, Симон, пытав­шийся купить бла­го­дать за деньги (Деян. 8:9–24), и еще другой волхв, Елима, нака­зан­ный от Ап. Павла сле­по­тою (Деян. 13:8–1 1). Мы знаем, что офи­ци­аль­ные ученые еврей­ской церкви (книж­ники) заслу­жили гнев Христа и гроз­ное осуж­де­ние (Мф. 23, Лк. 11:40–45 и др.); что апо­стол Павел был чело­век начи­тан­ный и мно­го­зна­ю­щий (2Кор. 11:6, Деян. 26:24) и что он сове­то­вал отвра­щаться лже­имен­ного знания (1Тим. 6:20). Что же мы можем извлечь из этого при­ме­ни­тельно к иссле­до­ва­тель­ской науке наших дней? Может ли она быть хри­сти­ан­скою?

Или, что гово­рится в книгах Нового Завета об искус­стве и о воз­мож­но­сти хри­сти­ан­ского худо­же­ства? Мы помним, что ска­зано о кра­соте поле­вых лилий и об источ­нике этой кра­соты (их Бог так оде­вает Мф. 6:28–30); но мы знаем также, что в Афинах Ап. Павел воз­му­тился духом при виде этого города, пол­ного идолов (Деян. 17:16). Мы знаем, какой раскол и какую борьбу вызвала в церкви про­блема пра­во­слав­ной иконы (дви­же­ние ико­но­бор­че­ства) и, зная все это, недо­уме­ваем, как же отне­сти все это к совре­мен­ной живо­писи, музыке, скульп­туре или танцу?

Каза­лось бы, что есть надежда найти более опре­де­лен­ные ука­за­ния по вопросу о госу­дар­стве и госу­дар­ствен­ной власти. И что же мы видим? Мы знаем слова Христа, ска­зан­ные Им иску­шав­шим Его фари­сеям: отда­вайте кеса­рево кесарю, а Божие Богу (Мф. 22:16–21, Мк. 12:14–17); но видим, что самое раз­ли­че­ние между кеса­ре­вым и Божиим предо­став­лено нашему соб­ствен­ному край­нему разу­ме­нию. И вслед за тем, невольно спра­ши­ваем, сле­дует ли разу­меть эти слова так, что все кеса­рево чуждо Божьему и что Божие дело на земле не имеет ника­кого отно­ше­ния к госу­дар­ству и поли­тике? Мы знаем, что Хри­стос нигде не осудил меча, – ни госу­дар­ствен­ного, ни воин­ского; но пред­рек, что все, взяв­шие меч, мечом погиб­нут (Мф. 26:52). Мы помним, что Пилату власть дана была свыше (Ин. 19:11) и знаем, что Апо­столы Петр (1Петра. 2:13–17) и Павел при­зы­вали пови­но­ваться свет­ской власти по сове­сти, ибо нет власти не от Бога; суще­ству­ю­щие же власти от Бога уста­нов­лены (Рим. 13:1–7); но мы видим также, что слова сии тол­ку­ются раз­лично и что бывали и есть духов­ные лица, гото­вые при­знать любого захват­чика власти, – и раз­бой­ного, и без­бож­ного, и сата­нин­ского – послан­ным или назна­чен­ным от Бога. И невольно спра­ши­ваем, каким же мери­лом нам руко­во­диться, сози­дая хри­сти­ан­скую куль­туру в совре­мен­ном госу­дар­стве?

Что нахо­дим мы в Св. Писа­нии о соб­ствен­но­сти? Мы помним призыв Христа «не соби­райте себе сокро­вищ на земле, ибо где сокро­вище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6:19–21); и «не можете слу­жить Богу и мам­моне» (Мф. 6:24; Лк. 16:13). Мы помним слово Его: «трудно бога­тому войти в цар­ство небес­ное» (Мф. 19:23–24, Мк. 10:23–25. Лк. 18:24–25); и другое слово: «если хочешь быть совер­шен­ным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокро­вище на небе­сах; и при­ходи, и следуй за Мной» (Мф. 19,21; Мк. 10:21; Лк. 18:22), «взяв крест» (Мк. 10:21). И в то же время мы видим, что среди бла­го­че­сти­вых уче­ни­ков Спа­си­теля были и бога­тые люди: Иосиф Ари­ма­фей­ский (Мф. 27:57; Мк. 15:43: Лк. 23,50, Ин. 19:38), Нико­дим (Ин. 3:1–21; 19:39), Капер­на­ум­ский царе­дво­рец (Ин. 4:46–54) и Закхей, началь­ник мыта­рей (Лк. 19:1–10); и что все это отно­сится не к соб­ствен­но­сти, а к богат­ству, т.е. мно­го­обиль­ной соб­ствен­но­сти, обре­ме­ня­ю­щей душу забо­тами. Как же про­ве­сти здесь грань и уста­но­вить меру? – Мы видим, что Хри­стос не запо­ве­дал пре­да­ваться забо­там – «что нам есть?» или «что пить?», или «во что одеться?», но искать «прежде цар­ствия Божия и правды Его», в уве­рен­но­сти, что «это все при­ло­жится нам» (Мф. 6:19–34 и др.). И разу­мея это, спра­ши­ваем невольно: осуж­да­ется ли этим всякая хозяй­ствен­ная «забота» в душе чело­века, неиз­бежно преду­смат­ри­ва­ю­щая «зав­траш­ний день» (Мф. 6:34), – забота, обна­ру­жи­ва­ю­ща­яся в каждом посеве, в каждом про­из­вод­ствен­ном про­цессе, каждом стро­е­нии, в каждой покупке? И если осуж­да­ется, то как воз­можно хри­сти­ан­ское хозяй­ство? А если оно невоз­можно, и если всякое хозяй­ство­ва­ние ока­зы­ва­ется хри­сти­ан­ски предо­су­ди­тель­ным, то как же воз­можна хри­сти­ан­ская куль­тура, вырас­та­ю­щая на основе про­ти­во­хри­сти­ан­ского хозяй­ства?

И, нако­нец: мы знаем, что Хри­стос со скор­бью гово­рил о пред­ви­ден­ной Им судьбе иудеев и в осо­бен­но­сти Иеру­са­лима (Мф. 23; Лк. 21), но не дер­заем ни обо­зна­чить эту скорбь, как наци­о­наль­ное чув­ство, ни извлечь из нее оправ­да­ние или какие-нибудь пра­вила для нашего чело­ве­че­ского наци­о­на­лизма. И еще мы помним слова Ап. Павла: «нет уже иудея, ни языч­ника; нет раба, ни сво­бод­ного; нет муже­ского пола, ни жен­ского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3:28); но эти слова мы с ясным разу­ме­нием отно­сим к вере, а не к нации: ибо нация столь же мало устра­ня­ется этими сло­вами, сколь мало отме­ня­ется ими муж­ской пол и жен­ский. Итак, чем же нам руко­вод­ство­ваться и в этой обла­сти при сози­да­нии хри­сти­ан­ской куль­туры?

Таково вели­кое затруд­не­ние совре­мен­ного хри­сти­а­нина, ста­вя­щего пред собою про­блему хри­сти­ан­ской куль­туры: он или совсем не нахо­дит в тексте Нового Завета прямых ука­за­ний и правил для своего руко­вод­ства, или же нахо­дит такие общие ука­за­ния, кото­рые могут быть раз­лично поняты и истол­ко­ваны, и кото­рые дей­стви­тельно нахо­дили себе раз­лич­ные тол­ко­ва­ния у отцов церкви2. Изу­че­ние этих тол­ко­ва­ний, выдви­гав­шихся в исто­рии хри­сти­ан­ства, пред­став­ляет для каж­дого хри­сти­а­нина высо­кий и глу­бо­кий инте­рес, но пред­по­ла­гает зна­чи­тель­ную науч­ную под­го­товку и остав­ляет ищу­щего или совсем без реше­ния (вопрос о науке и о наци­о­на­лизме) или же предо­став­ляет ему про­дол­жать само­сто­я­тельно эти вели­кие и мудрые поиски, – каж­дому в меру его личных сил…

3. Верный путь

Вся исто­рия хри­сти­ан­ства есть, соб­ственно говоря, не что иное, как единый и вели­кий поиск хри­сти­ан­ской куль­туры. Начи­ная от первых апо­столь­ских времен, от соше­ствия Свя­того Духа на Апо­сто­лов (Деян. 2), от пер­вого исце­ле­ния, совер­шен­ного Ап. Петром (Деян. 3) и от первых хри­сти­ан­ских общин (Деян. 4–5) – и кончая пап­ской энцик­ли­кой «Rerum novarum» и тру­дами Все­рос­сий­ского Пра­во­слав­ного помест­ного Собора (1917–1918). Известно, что этот вели­кий поиск выдви­гал и край­ние учения: – одни, гото­вые отверг­нуть во имя Христа земную куль­туру и самый мир, в пре­де­лах кото­рого она созда­ется; и другие, гото­вые при­нять слиш­ком много зем­ного и мир­ского, вплоть до утраты Хри­стова Духа. Но хри­сти­ан­ская цер­ковь всегда стре­ми­лась найти между этими край­но­стями некий сред­ний, жиз­ненно-мудрый путь, кото­рый верно вел бы от Христа к миру, – уко­ре­ня­ясь во Христе и твор­че­ски про­пи­ты­вая Его лучами ткань чело­ве­че­ской жизни. На этом-то пути ныне необ­хо­димо утвер­диться вся­кому, кто помыш­ляет о сози­да­нии хри­сти­ан­ской куль­туры.

Но для этого необ­хо­димо прежде всего одо­леть соблазн рас­су­доч­ного фор­ма­лизма. Не сле­дует думать, будто Свя­щен­ное Писа­ние Нового Завета есть книга зако­нов, содер­жа­щая систему опре­де­лен­ных правил на все жиз­нен­ные случаи и житей­ские затруд­не­ния; так, что хри­сти­а­нину оста­ется только «справ­ляться» с этими зако­нами и про­во­дить их в жизнь. Это пред­став­ле­ние, может быть и умест­ное в иуда­изме, может быть и про­сти­тель­ное для начи­на­ю­щего юриста, совер­шенно неуместно в пре­де­лах хри­сти­ан­ской веры. Оно неиз­бежно при­ве­дет чело­века к ряду слепо постав­лен­ных вопро­сов и слепо добы­ва­е­мых отве­тов; оно при­ве­дет каж­дого хри­сти­а­нина к бук­вен­ному чтению Писа­ния и к бук­во­ед­скому, начет­ни­че­скому, мерт­вен­ному тол­ко­ва­нию его; но оно не при­ве­дет его к живому, пол­ному Духа и Смысла твор­че­ству. Напрасно были бы также все попытки рас­су­дочно и фор­мально дого­во­рить за Свя­щен­ное Писа­ние все то, чего там не ска­зано: это при­вело бы в лучшем случае к отвле­ченно-мерт­вен­ным трак­та­там «Мораль­ной тео­ло­гии», на подо­бие тех, кото­рыми обо­га­тили хри­сти­ан­скую лите­ра­туру отцы иезу­иты, где, кажется, вся жизнь преду­смот­рена и снаб­жена «пра­ви­лами» и сове­тами, но где живая хри­сти­ан­ская совесть заме­нена рас­су­доч­ным ана­лиз­мом и фор­маль­ной дедук­цией, уво­дя­щей чело­века в соблазн и в смуту3.

Еван­ге­лие есть книга веры, сво­боды и сове­сти, а не книга зако­нов и правил. Еван­ге­лие надо читать и разу­меть живым духом, глу­би­ною своей соб­ствен­ной веры, своей сво­боды и своей сове­сти, – а не фор­маль­ным рас­суд­ком. Еван­ге­лие содер­жит некий бла­го­дат­ный и сво­бод­ный Дух; и его надо при­нять своим личным духом. Не плос­ким и трез­вым, обы­ва­тель­ски-рас­суж­да­ю­щим умом4, но своим сво­бод­ным, совест­ным и духов­ным смот­ре­нием, своею спо­соб­но­стью – созер­цать серд­цем и веро­вать виде­нием. Тогда ока­жется, что Еван­ге­лие не есть книга, свя­зу­ю­щая чело­века пра­ви­лами, но живой поток любви и виде­ния, вли­ва­ю­щийся в душу и про­буж­да­ю­щий в ней глу­бо­чай­шие истоки личной духов­но­сти; этот поток про­ни­кает в нас иосво­бож­дает нас к само­сто­я­тель­ному виде­нию, реше­нию и твор­че­ству.Еван­ге­лие (бук­вально: бла­го­ве­стие) состо­я­лось и начер­та­лось не для того, чтобы пре­вра­тить чело­века в запу­ган­ного раба, ожи­да­ю­щего при­ка­за­ний и не сме­ю­щего тво­рить само­сто­я­тельно: такой раб не нужен ни Богу, ни людям; и не ему создать хри­сти­ан­скую куль­туру. Но для того, чтобы дать чело­векусво­боду в Духе: не сво­боду без духа, – это был бы слепой и страст­ный про­из­вол поги­бели; и не духов­ность без сво­боды, – это была бы фор­маль­ная пра­вед­ность мерт­вой лич­но­сти; но именно – сво­боду в Духе, т.е. дар само­сто­я­тельно созер­цать Боже­ствен­ное и само­сто­я­тельно ходить по боже­ствен­ным путям, – цельно и доб­ро­вольно пре­бы­вая своим духом в Духе Божием. Ибо «Гос­подь есть Дух, а где Дух Гос­по­день, там сво­бода» (2Кор. 3:17). Потому Еван­ге­лие и дает нам «закон совер­шен­ный, закон сво­боды» (Иак. 1:25); и кто «вник­нет» в него «и пре­бу­дет в нем, тот, будучи не слу­ша­те­лем забыв­чи­вым, но испол­ни­те­лем дела, блажен будет в своем дей­ство­ва­нии» (Иак. 1:25) Оно при­зы­вает и научает нас так гово­рить и так посту­пать, как гово­рят и посту­пают люди, «име­ю­щие быть судимы по закону сво­боды» (Иак. 2:12); и пови­но­ваться не так, как пови­ну­ются «упо­треб­ля­ю­щие сво­боду для при­кры­тия зла», но именно так, как пови­ну­ются «сво­бод­ные» (1Петра. 2:16)5, ибо «к сво­боде при­званы вы, братия» (Гал. 5:13).

Дух хри­сти­ан­ства не бук­вен­ный, не педан­ти­че­ский, не регу­ли­ру­ю­щий; нообнов­ля­ю­щий и осво­бож­да­ю­щий. Усво­е­ние его совер­ша­ется не в закон­ни­че­ском тол­ко­ва­нии слов и тек­стов, но в усво­е­нии любви и веры, сове­сти и сво­боды. Это отнюдь не значит, что Свя­щен­ное Писа­ние не суще­ственно; тогда оно не было бы и Свя­щен­ным. Нет: суще­ственно писа­ние; необ­хо­димо, дра­го­ценно и пре­да­ние. Но можно изу­чить Писа­ние и пре­красно знать пре­да­ние – и хри­сти­ан­ски не обно­виться.

Чтобы тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру, надо по-хри­сти­ан­ски обно­виться и затем при­нять мир: и осу­ществ­лять это при­я­тие надо в сво­боде совер­шен­ного закона. Дру­гого исхода мы не видим, и вернее всего, что его и нет.

Обно­виться по-еван­гель­ски, – цельно и до дна, – дано не каж­дому. Но всту­пить на этот путь или, по край­ней мере, попы­таться всту­пить на него – может и должен каждый; во всяком случае – каждый, серьезно помыш­ля­ю­щий о хри­сти­ан­ской куль­туре.

Это обнов­ле­ние совер­ша­ется так, что при чтении Писа­ния чита­ю­щий не реги­стри­рует своим пони­ма­нием ска­зан­ное, но пыта­ется отыс­кать и укре­пить в себе самом, а если нужно, то впер­вые создать в себе самом опи­сы­ва­е­мое в тексте: вызвать в себе чув­ство мило­сер­дия и пре­даться ему; вызвать в себе рас­ка­я­ние и твор­че­ски пере­жить его‑, помыс­лить серд­цем совер­шен­ство Божие и про­быть в нем, пока не напол­нятся им сердце и воля (акт сове­сти); найти в себе силу любви и обра­тить ее (хотя бы на миг) к Богу, и потом – к людям и ко всему живому… Это есть начало: хри­сти­а­нин при­сту­пает к «совле­че­нию вет­хого чело­века» (Кол. 3,9–10; Еф. 4,22) и к утвер­жде­нию в себе нового. Этому новому чело­веку и откро­ется под­лин­ная боже­ствен­ность Христа. И все это должно совер­шаться в сердце и чув­стве, но не только в них; – умом, но не только умом; волею, но и делами; верою, но и делами; и прежде всего и больше всего – живою любо­вью.

В Писа­нии Нового Завета это обнов­ле­ние опи­сы­ва­ется так: «Слово Хри­стово да все­ля­ется в вас обильно со всякою пре­муд­ро­стию» (Кол. 3:16). «И не сооб­ра­зуй­тесь с веком сим, но пре­об­ра­зуй­тесь обнов­ле­нием ума вашего, чтобы вам позна­вать, что есть воля Божия, благая, угод­ная и совер­шен­ная» (Римл. 12:2); чтобы вам «обно­виться духом ума вашего и облечься в нового чело­века, созда­ного по Богу, в пра­вед­но­сти и свя­то­сти истины» (Еф. 4:23–24); «чтобы вы испол­ня­лись позна­нием воли Его, во всякой пре­муд­ро­сти и разу­ме­нии духов­ном» (Колос. 1, 9). «Более же всего обле­ки­тесь в любовь, кото­рая есть сово­куп­ность совер­шен­ства» (Колос. 3,14).

От этого, по учению Писа­ния, в чело­веке не только про­буж­да­ется «чистый смысл» (2Петра 3,1); и не только в него изли­ва­ется «мир Божий, кото­рый пре­выше вся­кого ума» (Филип. 4:7); – но начи­на­ется сущее, реаль­ное еди­не­ние души с Хри­стом и Богом. Ибо тогда Бог дает вам, по богат­ству славы Своей, крепко утвер­ждаться Духом Его во внут­рен­нем чело­веке, и верою все­литься Христу в сердца ваши (Еф. 3:16–17); чтобы вы могли «ура­зу­меть пре­вос­хо­дя­щую разу­ме­ние любовь Хри­стову, дабы вам испол­ниться всею пол­но­тою Божиею» (Еф. 3:19). Ибо «Бог есть любовь, и пре­бы­ва­ю­щий в любви, пре­бы­вает в Боге, и Бог в нем» (1Ин. 4:16). «Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?» (1Кор. 3:16); так, что «соеди­ня­ю­щийся с Гос­по­дом есть один дух с Гос­по­дом» (1Кор. 6:17).

Итак, чело­веку доступно на земле бла­го­дат­ное еди­не­ние с Богом и Хри­стом. Он может «сде­латься» «при­част­ни­ком Боже­ского есте­ства» (2Петра. 1,4). И это еди­не­ние и при­част­ни­че­ство даст ему новые твор­че­ские силы.

В Своей послед­ней беседе с уче­ни­ками на Тайной Вечере Хри­стос обещал Своим уче­ни­кам бла­го­дат­ные дары Свя­того Духа: «И Я умолю Отца и даст вам дру­гого Уте­ши­теля, да пре­бу­дет с вами вовек, Духа истины, кото­рого мир не может при­нять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пре­бы­вает и с вами будет» (Ин. 14:16–17). «Уте­ши­тель же, Дух Святый, Кото­рого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напом­нит вам все, что Я гово­рил вам» (Ин. 14:26). «Когда же при­и­дет Уте­ши­тель, кото­рого я пошлю вам от Отца, Дух истины, кото­рый от Отца исхо­дит. Он будет сви­де­тель­ство­вать о Мне» (Иоан. 15:26); «Он наста­вит вас на всякую истину» (Ин. 16:13).

Это обе­то­ва­ние Апо­столы пони­мали не ино­ска­за­тельно, но совер­шенно реаль­ное жиз­ненно; и отно­сили его не только к себе (Деяния, 2. глава2) и к своим уче­ни­кам (Деян. 4:31), но и ко всем, при­ем­лю­щим Христа Сына Божия верою и любо­вию. Ибо это ска­зано обо всех, без огра­ни­че­ния, что «соеди­ня­ю­щийся с Гос­по­дом есть един дух с Гос­по­дом» (1Кор. 6:17). И еще: «все, води­мые Духом Божиим, суть сыны Божии» (Рим. 8:14). А также: «всякий любя­щий рожден от Бога и знает Бога» (1Иоан. 4:7) и «всякий, дела­ю­щий правду, рожден от Него» (1Иоан. 2:29). Всем хри­сти­а­нам, пре­бы­ва­ю­щим во Христе, обещан Святый Дух: Им изли­ва­ется в сердца наши «Любовь Божия» (Рим. 5:5). Он обнов­ляет в нас ум и разу­ме­ние, чтобы нам «иметь Бога в разуме» (Римл. 1:28). Он «живет» в нас (1Кор. 3,16; 2Тим. 1,14), «водит» нас (Рим. 8:14), «сви­де­тель­ствует духу нашему, что мы дети Божий» (Рим. 8:16) и в час нашей искрен­ней, но бес­по­мощ­ной молитвы «хода­тай­ствует за нас воз­ды­ха­ни­ями неиз­ре­чен­ными» (Рим. 8:26). Пре­бы­вая в нем, мы можем «посту­пать, как чада света» и тво­рить «плод Духа», кото­рый «состоит во всякой бла­го­сти, пра­вед­но­сти и истине» (Еф. 5:8–9). А Он «дей­ству­ю­щею в нас силою может сде­лать несрав­ненно больше всего, чего мы просим или о чем помыш­ляем» (Еф. 3:20–21).

При­ни­мая это апо­столь­ское учение, не надо истол­ко­вы­вать его в смысле, бла­го­при­ят­ству­ю­щем какому-либо само­мне­нию, пося­га­тель­ству, гор­дыне или пря­мому лже­про­ро­че­ству. Напро­тив, этот путь тре­бует от чело­века непод­дель­ного, искрен­него сми­ре­ния, трез­ве­ния, искуса и жиз­нен­ных усилий, – того, что во всей пол­ноте рас­крыто в пра­во­слав­ном Доб­ро­то­лю­бии и что осу­ществ­ля­ется пра­во­сла­вым стар­че­ством. Это, конечно, сви­де­тель­ствует о том, что пол­нота такого опыта доступна лишь очень немно­гим. Но иска­ниеэтого пути и при­бли­же­ние к нему – запо­ве­дано нам всем, особ­ливо же тем, кто желает твор­че­ски стро­ить хри­сти­ан­скую куль­туру.

Хри­сти­ан­ская куль­тура есть или кра­си­вое, но неопре­де­лен­ное слово, кото­рым можно при­крыть и «оправ­дать» слиш­ком многое; и не о таком слове мы здесь гово­рим. Или же это есть вели­кое и пре­труд­ное, обя­зы­ва­ю­щее и ответ­ствен­ное дело: и сущ­ность его в том, чтобы в меру своих сил усво­ить Дух Христа и тво­рить из него земную куль­туру чело­ве­че­ства. Тво­рить, с дерз­но­ве­нием6, при­ни­мая на себя ответ­ствен­ность за свое разу­ме­ние, за свое реше­ние и за дела, и всегда взывая к Тому, Кото­рый «может сде­лать несрав­ненно больше всего, чего мы просим или о чем помыш­ляем». (Еф. 3:20–21). Кто хочет делать хри­сти­ан­скую куль­туру, тот должен попы­таться взрас­тить в своей душе «чадо света»7 и предо­ста­вить ему гово­рить и посту­пать так, как подо­бает чело­веку, «име­ю­щему быть суди­мым по закону сво­боды».

     Иного пути мы не видим.

4. Основы хри­сти­ан­ской куль­туры

Куль­тура есть явле­ние внут­рен­нее и орга­ни­че­ское: она захва­ты­вает самую глу­бину чело­ве­че­ской души и сла­га­ется на путях живой, таин­ствен­ной целе­со­об­раз­но­сти. Этим она отли­ча­ется от циви­ли­за­ции, кото­рая может усва­и­ваться внешне и поверх­ностно, и не тре­бует всей пол­ноты душев­ного уча­стия. Поэтому народ может иметь древ­нюю и утон­чен­ную духов­ную куль­туру, но в вопро­сах внеш­ней циви­ли­за­ции (одежда, жилище, пути сооб­ще­ния, про­мыш­лен­ная тех­ника и т. д.) являть кар­тину отста­ло­сти и пер­во­быт­но­сти. И обратно: народ может стоять, на послед­ней высоте тех­ники и циви­ли­за­ций, а в вопро­сах духов­ной куль­туры (нрав­ствен­ность, наука, искус­ство, поли­тика и хозяй­ство) пере­жи­вать эпоху упадка.

Из этого одного раз­ли­че­ния ясно, какое исклю­чи­тель­ное зна­че­ние имело в исто­рии куль­туры хри­сти­ан­ство. Оно внесло в куль­туру чело­ве­че­ства некий новый, бла­го­дат­ный дух, тот дух, кото­рый должен был ожи­вить и оживил самую суб­стан­цию куль­туры, ее под­лин­ное есте­ство, ее живую душу. Этот дух был чудес­ным обра­зом внесен во враж­деб­ную среду, иудей­ско-рим­скую, в атмо­сферу рас­су­доч­ной мысли, отвле­чен­ных зако­нов, фор­маль­ных обря­дов, мерт­ве­ю­щей рели­гии, жадно-земной воли и жесто­ко­вый­ного инстинкта. Этим актом куль­тура не могла тво­риться; она могла только вырож­даться. Этот путь вел к омерт­ве­нию. И понятно, что люди этого акта (фари­сеи) и циви­ли­за­ция этого уклада (рим­ская) не могли при­нять этого бла­го­дат­ного учения: они должны были остаться людьми и уста­нов­ле­ни­ями «этого мира», кото­рым про­ти­во­по­став­ляют себя апо­столь­ские посла­ния.

Но именно этот дух должны были при­нять люди, чтобы стать хри­сти­а­нами; именно этот дух необ­хо­дим и ныне хри­сти­а­нам, для того, чтобы тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру. В чем же сущ­ность этого духа?

Каза­лось бы, каждый хри­сти­а­нин должен был бы не только носить этот дух в себе, но и разу­меть его с такою силою ясно­сти, чтобы отве­тить без осо­бого труда на этот вопрос. Тем не менее я попы­та­юсь очер­тить его вкратце.

1. Дух хри­сти­ан­ства есть дух «овнут­ре­не­ния». «Цар­ствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21). Согласно этому, все внеш­нее, мате­ри­аль­ное, чув­ствен­ное само по себе не имеет без­услов­ной цен­но­сти и не оправ­ды­ва­ется перед лицом Божиим. Это не значит, что оно все­цело и окон­ча­тельно отме­та­ется; нет, но оно явля­ется лишь воз­мож­но­стью духа и совер­шен­ства: как бы неза­се­ян­ным полем (и какой же сея­тель захо­чет отверг­нуть свое поле?); или сосу­дом для дра­го­цен­ного вина (и что есть пустой сосуд? но и вино нуж­да­ется в сосуде!); или жили­щем, не могу­щим оста­ваться впусте. Внут­рен­нее, сокро­вен­ное, духов­ное решает вопрос о досто­ин­стве внеш­него, явного, веще­ствен­ного.

Ныне это должно счи­таться акси­о­мой всякой куль­туры и осо­бенно хри­сти­ан­ской куль­туры. Так, нрав­ствен­ное состо­я­ние чело­века ценится не по его мате­ри­аль­ным послед­ствиям и не по внеш­ней пользе, из него про­ис­те­ка­ю­щей, но по внут­рен­нему состо­я­нию души и сердца чело­века, его пере­жи­ва­ю­щего. Так, про­из­ве­де­ние искус­ства худо­же­ственно не тогда, когда эффектна и ори­ги­нальна его эсте­ти­че­ская мате­рия8, но тогда, когда оно верно своему сокро­вен­ному, духов­ному пред­мету. Так, внеш­няя точ­ность науч­ного опи­са­ния есть только начало истин­ного знания. Так, право и госу­дар­ство жиз­ненны и верны именно там и только там, где на высоте пре­бы­вает живое пра­во­со­зна­ние людей. Так, все хозяй­ствен­ные вопросы и затруд­не­ния раз­ре­ша­ются именно изнутри, – через вос­пи­та­ние людей к брат­ству и спра­вед­ли­во­сти; ибо так вос­пи­тан­ные люди найдут и внеш­ние формы брат­ской жизни. Куль­тура тво­рится изнутри; она есть созда­ние души и духа: хри­сти­ан­скую куль­туру может тво­рить только хри­сти­ан­ски укреп­лен­ная душа.

2. Дух хри­сти­ан­ства есть дух любви. «Бог есть любовь» (1Ин. 4:8).

Это озна­чает, что Хри­стос указал в любви послед­ний и без­услов­ный пер­во­ис­точ­ник вся­кого твор­че­ства, а сле­до­ва­тельно и всякой куль­туры. Ибо куль­тура творит и утвер­ждает; она про­из­но­сит некое при­ем­лю­щее и пре­бы­ва­ю­щее «да». Любовь же есть первая и вели­чай­шая спо­соб­ность – при­ни­мать, утвер­ждать и тво­рить В любви любя­щий сли­ва­ется, духовно срас­та­ется с люби­мым пред­ме­том; он при­ем­лет его силою худо­же­ствен­ного отож­деств­ле­ния и само­утраты, он отдает себя ему и при­ни­мает его в себя. Воз­ни­кает новое, подобно тому, как в браке и дето­рож­де­нии; созда­ние же нового есть твор­че­ство

При этом любовь про­ти­во­по­став­ля­ется сразу – и отвле­чен­ному рас­судку, и черст­вой воле, и холод­ному вооб­ра­же­нию, и земной похоти. Но про­ти­во­по­став­ля­ется так, что все эти спо­соб­но­сти, под­чи­ня­ясь любви и насы­ща­ясь ею, обнов­ля­ются и пере­рож­да­ются. Мысль, дви­жи­мая любо­вью, ста­но­вится силою разума, при­леп­ля­ется к позна­ва­е­мому пред­мету и дает насто­я­щее знание. Воля, рож­ден­ная из любви, ста­но­вится совест­ною, бла­го­род­ною волею и ока­зы­ва­ется источ­ни­ком насто­я­щих хри­сти­ан­ски-геро­и­че­ских поступ­ков. Вооб­ра­же­ние теряет свой холод, пере­стает быть празд­ной и без­раз­лич­ной игрой, заго­ра­ется духов­ным огнем, и начи­нает воис­тину видеть и тво­рить. А земная похоть, в про­сто­ре­чии име­ну­е­мая любо­вью, не заслу­жи­вает этого имени; но, про­ник­ну­тая любо­вью, она пере­стает быть эле­мен­тар­ною, страст­ною одер­жи­мо­стью и начи­нает осу­ществ­лять законы духа.

Вот почему хри­сти­а­нин не верит в куль­туру без любви. Любовь к Богу есть для него источ­ник веры. Брак оправ­ды­ва­ется в его глазах любо­вью. Он не воз­ла­гает надежд на уче­ного, кото­рым вла­деет не любовь к изу­ча­е­мому пред­мету, а пустое и жадное любо­пыт­ство Он не ценит черст­вой бла­го­тво­ри­тель­но­сти. Он не в состо­я­нии насла­ждаться холод­ным, праздно игра­ю­щим, хотя бы и ярко-назой­ли­вым искус­ством. Он не ждет раз­ре­ше­ния соци­аль­ного вопроса от клас­со­вой нена­ви­сти или хитро-рас­чет­ли­вого инте­реса. И в самую поли­ти­че­скую жизнь он вносит начало любви – любви к родине, к нации, к госу­дарю. Он тре­бует мило­сти от суда; чело­веч­но­сти в обра­ще­нии с ребен­ком и сол­да­том; и умеет жалеть бес­сроч­ного каторж­ника, осуж­ден­ного за звер­ство.

Хри­сти­а­нин знает по внут­рен­нему опыту, что «любовь от Бога» (1Ин. 4:7) и вместе с Ап. Иоан­ном твердо верит, что «всякий любя­щий рожден от Бога и знает Бога» (1Ин. 4:7. срв. 2, 29 и 4,16).

3. Далее, дух хри­сти­ан­ства есть дух созер­ца­ния; он учит нас «смот­реть» в чув­ственно «неви­ди­мое» (2Кор. 4:18. Евр. 11:27) и обе­щает нам, что «чистые серд­цем,» живу­щие в «мире» и «свя­то­сти» «увидят Гос­пода» «лицом к лицу» (Мф. 5:8; 1Кор.13:12; 1Ин. 3:2; Евр. 12:14; ср. Ин. 12:45;14,7).

Бог откры­ва­ется оку духа: Он есть Свет (Ин. 9:5; 1Ин. 1:5). Этот свет надо уви­деть внут­рен­ним нечув­ствен­ным зре­нием; это нете­лес­ное зрение (срв. 2Кор. 5:6–8) воз­во­дит нас к Богу. Хри­сти­ан­ство учит обра­щаться к Богу не отвле­чен­ным, логи­че­ским умство­ва­нием; и не воле­вым напря­же­нием, пыта­ю­щимся пону­дить себя к вере. а непо­сред­ствен­ным созер­ца­нием, осу­ществ­ля­е­мым оком сердца. Бог откры­ва­ется тому, кто обра­щает к Нему око своей любви. И чело­ве­че­ский дух при­зван уви­деть Бога так, как глаз видит свет – с той же есте­ствен­но­стью, непо­сред­ствен­но­стью, непри­ну­ди­тель­но­стью, радо­стью, бла­го­да­ре­нием и успо­ко­е­нием. Вот почему люди с «огру­бев­шим серд­цем» и «сомкну­тыми гла­зами» (Мф. 13:15) не увидят Бога и не уве­руют, но пре­бу­дут слепы (ср., напр., Мф. 13:15; 15:14; 23:17; 23:26. Ин. 9:39,41 и др.). Вот почему ска­зано: Я «пришел» «в мир сей,» «чтобы неви­дя­щие видели, а видя­щие стали слепы» (Ин. 9:39 и сл.); и еще: «И отныне вы знаете Его и видели Его» (Ин. 14:7). И потому уче­ники Христа име­ну­ются «сынами света» и «чадами света» (Ин. 12:36; Еф. 5:8–11).

Хри­сти­ан­ская вера заго­ра­ется в духов­ной оче­вид­но­сти, испы­ты­ва­е­мой оком сердца. А эта оче­вид­ность есть дело Боже­ствен­ного откро­ве­ния и внут­рен­ней сво­боды чело­века. Поэтому дело веры есть дело сво­бод­ного узре­ния и ника­кого наси­лия не терпит; насаж­де­ние же веры наси­лием, стра­хом и кровью всегда оста­ва­лось анти­хри­сти­ан­ским соблаз­ном.

Согласно этому, у чело­века име­ется особая, невы­ну­ди­мая сила духов­ного, сер­деч­ного созер­ца­ния, кото­рой дано видеть Бога и узна­вать все боже­ствен­ное в мире. Эту силу созер­ца­ния хри­сти­ан­ство даро­вало и заве­щало всей чело­ве­че­ской куль­туре. Именно ею добы­ва­ются высшие, бла­го­дат­ные син­тезы в науке; именно она творит всякое истинно-худо­же­ствен­ное искус­ство; ею осу­ществ­ля­ется акт нрав­ствен­ной сове­сти; из нее вырас­тает есте­ственно-пра­во­вая инту­и­ция; ею руко­во­ди­лись все вели­кие, гени­аль­ные рефор­ма­торы госу­дар­ства и хозяй­ства. Сама же по себе она есть не что иное, как молит­вен­ное обра­ще­ние к Богу. И потому мы можем ска­зать: хри­сти­ан­ство заве­щало людям стро­ить куль­туру, исходя из молит­вен­ного созер­ца­ния и пре­бы­вая в нем.

4. Далее, дух хри­сти­ан­ства есть дух живого твор­че­ского содер­жа­ния, а не формы, не отвле­чен­ных мерил и не «ветхой буквы» (Рим. 7:6). Не в том смысле, чтобы вовсе не цени­лось начало «формы,» т.е. пре­дела, закона, свер­ше­ния и завер­шен­но­сти: но в том смысле, что отме­та­ется начало пустой, отвле­чен­ной, само­до­вле­ю­щей формы, лишен­ной насы­ща­ю­щего ее и освя­ща­ю­щего ее содер­жа­ния. Именно в этом смысле над­ле­жит пони­мать слова Христа: «не нару­шить (Закон) пришел Я, но испол­нить» (Мф. 5:17); ибо в ори­ги­нале упо­треб­лено выра­же­ние с гре­че­ского «напол­нить.» Так в хри­сти­ан­стве закон не отме­та­ется, но «напол­ня­ется живым и глу­бо­ким содер­жа­нием духа,» так что «форма» пере­стает быть «формою,» а ста­но­вится живым спо­со­бом содер­жа­тель­ной жизни, доб­ро­де­те­лью, худо­же­ством, зна­нием, право­тою, – всею пол­но­тою и богат­ством куль­тур­ного бытия.

Вот почему хри­сти­а­нин отно­сится с недо­ве­рием ко всему и ко вся­кому делу, где обна­ру­жи­ва­ется, или начи­нает пре­об­ла­дать «фор­ма­лизм», «меха­нич­ность», «закон­ни­че­ство», «буква» и т. д. Ибо фор­ма­лизм иска­жает все, во что он внед­ря­ется. От него мер­веют наука и искус­ство. От него вырож­да­ется управ­ле­ние, суд и юрис­пру­ден­ция. Не бла­го­датна и не жиз­ненна фор­маль­ная мораль. Для вос­пи­та­ния, пре­по­да­ва­ния и службы фор­ма­лизм убий­стве­нен. И пустая форма семьи, не напол­нен­ная любо­вью и духом, не осу­ществ­ляет своего назна­че­ния. Тогда «форма» ока­зы­ва­ется пустою види­мо­стью, отвле­чен­ною схемою, мерт­вя­щею черст­во­стью, фари­сей­ским лице­ме­рием. И потому фор­ма­ли­за­ция и меха­ни­за­ция куль­туры – про­ти­во­ре­чит хри­сти­ан­скому духу и сви­де­тель­ствует о ее вырож­де­нии.Хри­сти­а­нин ищет не пустой формы, а напол­нен­ной; он ищет не мерт­вого меха­низма, а орга­ни­че­ской жизни во всей ее таин­ствен­но­сти, во всех ее таин­ствах; он жаждет формы, рож­ден­ной из глу­бо­кого духовно насы­щен­ного содер­жа­ния. Он ищет искрен­ней формы. Он хочет быть, а не казаться. Ему запо­ве­дана сво­бода, а не закон­ни­че­ство; и потому закон­ность вне духа, искрен­но­сти и сво­боды не тро­гает его сердца.

5. Дух хри­сти­ан­ства есть дух совер­шен­ство­ва­ния. «Будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш небес­ный» (Мф. 5:48).

Это не значит, что хри­сти­а­нин счи­тает себя «совер­шен­ным» или по край­ней мере «близ­ким к совер­шен­ству» суще­ством, – вопреки вся­кому трез­ве­нию и сми­ре­нию. Но это значит, что хри­сти­а­нин имеет перед своим духов­ным взором Божие совер­шен­ство, кото­рым он и изме­ряет все житей­ские дела и жиз­нен­ные обсто­я­ния. Он учится и науча­ется отли­чать «нра­вя­ще­еся», при­ят­ное», «дающее насла­жде­ние», «полез­ное» от того, что на самом деле хорошо, что объ­ек­тивно-совер­шенно – и именно потому истинно, нрав­ственно, худо­же­ственно, спра­вед­ливо, геро­ично; и, научив­шись раз­ли­чать эти два ряда цен­но­стей, он умеет при­леп­ляться именно к совер­шен­ному, пред­по­чи­тать его, доби­ваться его, слу­жить ему, беречь его, насаж­дать его и в случае надоб­но­сти уми­рать за него. Хри­сти­а­нин не только созер­цает Совер­шен­ство, но и себе вме­няет в обя­зан­ность совер­шен­ство­ва­ние: отсюда у него живой опыт греха и чув­ство соб­ствен­ной недо­стой­но­сти; он судит себя, обли­чает, кается и очи­ща­ется; и в каждом деле, в каждом поступке своем вопро­шает о совер­шен­ном и зовет себя к нему.

Вот откуда в хри­сти­ан­стве этот дух ответ­ствен­но­сти, само­об­ви­не­ния, пока­я­ния; дух при­ле­жа­ния, доб­ро­со­вест­но­сти, труда, само­обуз­да­ния, дис­ци­плины, подвига. И вот почему хри­сти­ан­ская куль­тура осу­ще­ствима только из этого духа и настро­е­ния; а пре­об­ла­да­ние обрат­ного духа сви­де­тель­ствует об отчуж­де­нии куль­туры от хри­сти­ан­ства. И так обстоит во всех обла­стях куль­туры.

Что есть без­от­вет­ствен­ный, недоб­ро­со­вест­ный, без­раз­лич­ный к истине ученый? Что есть худож­ник, ищущий успеха, а не худо­же­ствен­ного совер­шен­ства? Может ли насто­я­щий хри­сти­а­нин стать бес­чест­ным дема­го­гом, или про­даж­ным чинов­ни­ком, или раз­нуз­дан­ным тира­ном? Дух хри­сти­ан­ства обра­щает чело­века к Богу в небе­сах и к Божьему делу на земле. Это Божье дело на земле ста­но­вится Пред­ме­том его слу­же­ния; и самая жизнь его, и дела его ста­но­вятся вслед­ствие этого пред­мет­ными. Этот дух хри­сти­ан­ской пред­мет­но­сти хри­сти­ан­ство вносит во всю куль­туру чело­ве­че­ства, – в семей­ную жизнь, в вос­пи­та­ние, в службу, в обще­ствен­ность, в хозяй­ство, в поли­тику, в искус­ство и в науку. И мнимый «хри­сти­а­нин», кото­рый, по рус­ской посло­вице, «на небо посмат­ри­вает, по земле поша­ри­вает» – не достоин ни своей веры, ни своего звания…

Таков дух хри­сти­ан­ства, даро­ван­ный и заве­щан­ный чело­ве­че­ской куль­туре. Это дух овнут­ре­не­ния; дух любви; дух молит­вен­ного созер­ца­ния; дух живого, орга­ни­че­ского содер­жа­ния; дух искрен­ней, насы­щен­ной формы; дух совер­шен­ство­ва­ния и пред­мет­ного слу­же­ния делу Божьему на земле. Уве­ро­вать во Христа – значит при­нять от Сына Божия этот дух как Дух твор­че­ской силы и из него тво­рить земную куль­туру. И обратно: кто верен этому духу, из него живет и творит, тот уже Хри­стов, даже и тогда, когда сам этого не знает и не при­знает. Ибо «всякий, дела­ю­щий правду, рожден от Него» (1Ин. 2:29).

Тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру не значит закон­ни­че­ство­вать в отвле­чен­ных дог­ма­тах или понуж­дать себя к умство­ва­нию о пред­ме­тах, сокры­тых от зем­ного чело­ве­че­ского ока; это не значит отка­зы­ваться от сво­бод­ного созер­ца­ния или тво­рить только «по закону» пред­ста­ви­те­лей земной церкви. Но это значит рас­крыть глу­бину своего сердца для Хри­стова Духа и из него обра­титься к созер­ца­ю­щему вопри­я­тию Бога и Божьего мира, а также к сво­бод­ным и ответ­ствен­ным воле­вым дея­ниям в плане Божьего Дела на земле. Ибо так созер­ца­ю­щему и дей­ству­ю­щему чело­веку дано внести хри­сти­ан­ский дух во все, что бы он ни начал делать: в науку, в искус­ство, в семей­ную жизнь, в вос­пи­та­ние, в поли­тику, в службу, в труд, в обще­ствен­ную жизнь и в хозяй­ство­ва­ние. Он будет тво­рить живую хри­сти­ан­скую куль­туру.

Но для этого он должен, конечно, при­нять Божий мир и зажить им и в нем.

5. О при­я­тии мира

Тот, кто хочет тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру, должен при­нять хри­сти­ан­ство, ввести его дыха­ние в самую глу­бину своей души и обра­титься к миру из этой новой цель­но­сти и сво­боды. Выра­жа­ясь фило­соф­ским языком, можно ска­зать, что он при­зван осу­ще­ствить в самом себе – рели­ги­оз­ный «акт» хри­сти­ан­ства и из него начать твор­че­скую работу над пре­об­ра­же­нием мира в новом духе. Есте­ственно, что он должен при­нять для этого и самый мир, создан­ный Богом и даро­ван­ный Им.

Мы знаем, что в исто­рии хри­сти­ан­ской церкви име­ется древ­няя «миро­от­реч­ная» тра­ди­ция9; и тот, кто сле­дует этой тра­ди­ции, имеет, по-види­мому, осно­ва­ние не вме­ши­ваться в судьбы земли и зем­ного чело­ве­че­ства. Он как будто имеет осно­ва­ние предо­ста­вить кос­ми­че­скому и исто­ри­че­скому про­цессу идти своим ходом и влечь людей туда, куда они вле­кутся, – хотя бы к поги­бели; к раз­ру­ше­нию и рас­тле­нию, во власть «змия», «обо­льща­ю­щего народы» (Апок. 20:3,7); но это осно­ва­ние он имеет только тогда, если он при­ни­мает и «обя­зан­но­сти», выте­ка­ю­щие из миро­от­ре­че­ния, т.е. если он дей­стви­тельно уга­шает в себе самом земной чело­ве­че­ский состав и дожи­вет свой удел, как бы не при­сут­ствуя на земле, томясь о скорой смерти, в виде почти бес­те­лес­ного духа…

Дей­стви­тельно, в хри­сти­ан­стве име­лась эта древ­няя тра­ди­ция, отвер­га­ю­щая мир. Эта тра­ди­ция была порож­дена эсха­то­ло­ги­че­скими местами Нового Завета, осо­бенно Еван­ге­лия и Апо­ка­лип­сиса (не ука­зы­ва­ю­щими, впро­чем, ника­ких опре­де­лен­ных сроков гря­ду­щего конца); она окрепла затем под вли­я­нием гре­че­ской фило­со­фии (сто­и­ков и нео­пла­то­ни­ков); и затем дошла до край­них выво­дов (вроде само­оскоп­ле­ния Ори­гена) под вли­я­нием фор­маль­ного, внеш­него закон­ни­че­ства. при­су­щего иуда­изму. Однако, эта тра­ди­ция нико­гда не выра­жала послед­него и глу­бо­чай­шего отно­ше­ния хри­сти­ан­ства к Божьему, именно – к Божьему миру. Было бы чрез­вы­чайно поучи­тельно про­сле­дить через всю лите­ра­туру хри­сти­ан­ской аске­тики, как пла­то­ни­че­ское и сто­и­че­ское (и чуть ли не буд­дий­ское) отвра­ще­ние от мира и осуж­де­ние его – ужи­ва­ется в ней (не при­ми­ря­ясь!) с хри­сти­ан­ским уче­нием о бла­го­дат­ной устро­ен­но­сти мира, и его боже­ствен­ной ведо­мо­сти (Про­ви­де­ние) и о вез­де­при­сут­ствии Божием (при­бли­же­ние к пан­те­изму!). Здесь перед нами два раз­лич­ных иногда кажется даже про­ти­во­по­лож­ных миро­со­зер­ца­ния: они как бы стоят рядом, не вытес­няя друг друга, а под­ска­зы­вая чело­веку два раз­лич­ные жиз­нен­ные пути: миро­от­вер­же­ние и миро­при­я­тие.

Первый путь был после­до­ва­тельно про­ду­ман и про­чув­ство­ван до конца в первые же века. Согласно этому воз­зре­нию, Цар­ствие Божие не только не от мира сего, но и не для мира сего. Мир внеш­ний и веще­ствен­ный есть лишь вре­мен­ный и томи­тель­ный плен для хри­сти­ан­ской души; ей нечего делать с этим миром, в кото­ром она не имеет ни при­зва­ния, ни твор­че­ских задач. Мир и Бог про­ти­во­по­ложны. Законы мира и законы духа непри­ми­римы. Двум гос­по­дам слу­жить нельзя, а гос­по­дин мира есть диавол. «Этот» век и «гря­ду­щий» век – два врага. И смысл хри­сти­ан­ства состоит в бег­стве от мира и из мира, т.е. в неуклон­ном уга­ше­нии своего зем­ного чело­ве­че­ского есте­ства. Надо воз­не­на­ви­деть все мир­ское и отда­лить его от себя, иначе оно само отда­лит нас от Бога. Все мир­ские блага, «все сотво­рен­ное» надо почи­тать чужим и не желать этих вещей. Хри­сти­а­нин не должен всту­пать в брак, не смеет при­об­ре­тать соб­ствен­ность, не должен слу­жить госу­дар­ству. Мало того: ему подо­бает молиться – «да прейдет мир сей» и да сокра­тятся его дни. Сам же он должен обречь свою плоть увя­да­нию или мед­лен­ному «умерщ­вле­нию» под стра­хом «лишиться послед­него бла­го­сло­ве­ния». Ему подо­бает сты­диться того, что у него есть тело и телес­ные потреб­но­сти. Он должен при­учиться видеть врага в своей плоти и гну­шаться ею: здо­ро­вое тело должно быть ему неже­ла­тельно: оно должно стать на земле, как изва­я­ние или «исту­кан», и сам он должен жить так, как если бы его совсем «не было в мире сем»10.

Таковы после­до­ва­тель­ные выводы из миро­от­реч­но­сти.

Что оста­ется делать в мире такому хри­сти­а­нину? Какую он может тво­рить куль­туру? За что ему бороться «в этом мире», что отста­и­вать? Если Хри­стос пришел в мир, учил и стра­дал для того, чтобы увести своих уче­ни­ков из мира и научить их отвра­ще­нию ко вся­кому мир­скому есте­ству, то самая идея «хри­сти­ан­ской куль­туры» на земле есть идея ложная и несо­сто­я­тель­ная. У такого хри­сти­а­нина нет родины на земле, ибо она у него в небе­сах. Какая может быть у такого отшель­ника забота о пра­во­со­зна­нии, о пра­во­по­рядке, о суде и спра­вед­ли­во­сти? Какая печаль столп­нику от того, что гибнет хозяй­ство, что извра­ща­ется наука, что горят музеи? Он при­зван вместе с Афи­на­го­ром и Тер­тул­лиа­пом «пре­зи­рать мир и помыш­лять о смерти»… И если хри­сти­ан­ство отвер­гает «мир», мате­рию, при­роду, тело, хозяй­ство, соб­ствен­ность, госу­дар­ство, науку, искус­ство и с ними все земные дела, – то оно не может ни вести чело­века в этом мире, ни учить и вдох­нов­лять чело­века в этом мире:оно может только уво­дить его из этого мира. Бла­го­сло­вить его на земную жизнь и вдох­но­вить его к этой жизни оно не в состо­я­нии. Тогда ока­зы­ва­ется, что земная жизнь дана чело­веку не для того, чтобы он в ней жил и творил,славя Бога своею жизнью и своим твор­че­ством (идея хри­сти­ан­ской куль­туры!), а для того, чтобы он не при­ни­мал ее и учился мед­лен­ному само­умерщ­вле­нию: истин­ный хри­сти­а­нин не имеет на земле твор­че­ского при­зва­ния и твор­че­ской цели.

И когда оки­ды­ва­ешь взором исто­рию куль­тур­ного чело­ве­че­ства за послед­ние века и видишь этот про­цесс отхода масс от церкви и хри­сти­ан­ства, то иногда невольно спра­ши­ва­ешь себя, не объ­яс­ня­ется ли этот про­цесс, помимо мас­со­вого духов­ного кри­зиса, еще и тем, что хри­сти­ан­ство доселе не побо­роло в себе этого миро­от­реч­наго уклона, кото­рый учит пока­янно ухо­дить от мира и из мира, но не учит ответ­ственно вхо­дить в мир и радостно тво­рить в нем во славу Божию?

Если же обра­титься к Пер­во­ис­точ­ни­кам Нового Завета и вни­ма­тельно иссле­до­вать их, то при­дется прийти к выводу, что поня­тие «мира» упо­треб­ля­ется ими в несколь­ких раз­лич­ных зна­че­ниях и что самая про­блема «отвер­же­ния» и «при­я­тия» «мира» должна раз­ре­шаться в связи с этим раз­лично. Так иногда под «миром» разу­ме­ется все миро­зда­ние в целом, как оно сотво­рено самим Богом11; иногда же «миром» име­ну­ется вся сово­куп­ность наро­дов, кото­рым должно быть про­по­ве­дано Еван­ге­лие12. Вряд ли можно допу­стить, чтобы Хри­стос учил нас отвер­гать тво­ре­ние Божие или же всю сово­куп­ность наро­дов, чающих бла­го­ве­стие и име­ю­щих полу­чить его… Одно это сопо­став­ле­ние раз­лич­ных мест Писа­ния должно научить нас чрез­вы­чай­ной осто­рож­но­сти в раз­ре­ше­нии этой про­блемы. Какой же мир и в каком смысле «отвер­га­ется» или «при­ни­ма­ется» Новым Заве­том?

В Еван­ге­лии и в Посла­ниях «мир» отвер­га­ется лишь постольку, поскольку он сам отпал от Бога, и вот, – про­ти­во­стоит Ему, как само­сто­я­тель­ный, чуждый Ему и дале­кий; это есть мир, утвер­жда­ю­щий себя «без» Бога и «против» Бога, в каче­стве само­сто­я­тель­ной цен­но­сти и реаль­но­сти; – мир, иску­ша­ю­щий и пре­льща­ю­щий чело­века, про­буж­да­ю­щий «своими сквер­нами» его похоть (ср. Мк. 4, 9.; 2Петра 2,20.; Тим. 4,10 и др.) и веду­щий его к диа­волу. Именно поэтому и постольку «мир» «лежит во зле» (3 Иоан, 5,19.) и под­чи­нен «князю мира сего» (Иоан. 12,31; 14,30; 16,11); именно постольку «дружба с миром есть вражда против Бога» и «кто хочет быть другом миру, тот ста­но­вится врагом Богу» (Иак. 4:4). Хри­сти­а­нин не может и не должен любить такой мир: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гор­дость житей­ская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир про­хо­дит, и похоть его, а испол­ня­ю­щий волю Божию пре­бы­вает во век» (3Иоан. 2. 15,17). Такой «мир» не может познать Бога (Иоан. 1,10; 17,25); он нена­ви­дит Христа и его уче­ни­ков (Иоан. 7,7; 8,23; 15,18; 17,14); он при­ем­лет и при­знает «своих» (Иоан. 15:19). Но Хри­стос «побе­дил» этот мир (Иоан. 16:33); «и всякий, рож­ден­ный от Бога, побеж­дает мир, и сия есть победа, побе­див­шая мир, вера наша» (3Иоан. 5,4). То, что в «этом мире» счи­та­ется «немуд­рым, немощ­ным, «незнат­ным», «уни­чи­жен­ным» – может ока­заться пред лицом Божиим достой­ным и «избран­ным» (3 Кор. 1, 27,29). В «этом мире» – свои, дурные радо­сти и своя, неспа­си­тель­ная печаль (2Кор. 7:10). «Образ» его пре­хо­дящ (1Кор. 7:31); и «сооб­ра­зо­ваться с ним» веру­ю­щие не должны (Римл. 12:2), ибо в нем живут «соблазны» (Мф. 18:7), кото­рым и пре­да­ются «люди мира сего» (Лк. 12:30): они и будут судимы и осуж­дены вместе с ним (1Кор. 11:32).

Но напрасно было бы тол­ко­вать это миро­от­вер­же­ние как хулу на создан­ную Богом все­лен­ную или как корен­ное опо­ро­че­ние чело­ве­че­ского есте­ства и его гря­ду­щей судьбы.

Все­лен­ная создана Богом – и небо, и земля, и море и «все, что в них»; и Бог есть «Гос­подь неба и земли» (Мф. 11,25; Лк. 10,21). «Им создано все, что на небе­сах, и что на земле, види­мое и неви­ди­мое. И Он есть прежде всего, и все Им стоит» (Кол. 1, 16–17; срв. Еф. 3,15; срв. Деян. 4,24; 14,15; 17,24). Так, что «сила Его и Боже­ство» «от созда­ния мира» «видимы» «через рас­смат­ри­ва­ние тво­ре­ний» (Римл. 1:20). Поэтому объ­ек­тив­ный состав Бого-создан­ного мира отнюдь не под­ле­жит хуле и отвер­же­нию.

Но это отно­сится и к чело­веку. Чело­ве­че­ство не отверг­нуто Богом, а потому не может отвер­гаться и нами. Напро­тив, Бог спа­сает и про­све­щает чело­века. «Так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Своего еди­но­род­ного, дабы всякий веру­ю­щий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Иоан. 3:16), «чтобы мир спасен был чрез Него» (Иоан. 3:17). Хри­стос есть «Агнец Божий, Кото­рый берет на Себя грех мира» (Иоан. 1:29); «Он есть уми­ло­стив­ле­ние за грехи»… «всего мира (1Иоан. 2:2) и в Нем Бог «при­ми­рил с Собою мир» (2Кор. 5,19. Кол. 1,20). Именно поэтому Хри­стос гово­рит о Себе: «Я свет миру» (Иоан. 8,12; ср. Иоан. 3,19 и сл.); а об Апо­сто­лах: «Вы свет мира» (Мф. 5:14); и ука­зует, что Еван­ге­лие «должно быть про­по­ве­дано» «во всех наро­дах» (Мк. 13:10), и «по всей все­лен­ной» (Мф. 24:14)…

Все это озна­чает, что «мир» отвер­га­ется, поскольку он не в Боге илипротив Бога, не во Христе, или против Христа; поскольку он есть источ­ник или орудие без­бож­ной похоти; и что мир при­ем­лется, как создан­ный Богом и полу­чив­ший от Бога свой смысл и свое пред­на­зна­че­ние. Смысл же этот выра­жа­ется сло­вами: «Я побе­дил мир» (Иоан. 16:33); и потому: «дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Мф. 28:18); и еще: «все пре­дано Мне Отцом Моим» (Мф. 11:27). А пред­на­зна­че­ние мира таково, чтобы состо­я­лось «устро­е­ние пол­ноты времен» и чтобы «все небес­ное и земное соеди­нить под главою Хри­стом» (Еф. 1:10). В этом и выра­жа­ется идея и зада­ние хри­сти­ан­ской куль­туры.

Вот почему вся живая и глу­бо­кая тра­ди­ция хри­сти­ан­ства не оста­но­ви­лась на отвер­же­нии бого­со­тво­рен­ного мира и истол­ко­вала учение Христа в ином смысле. Она отвела аскезе зна­че­ние дра­го­цен­ного сред­ства, очи­ща­ю­щего душу и осво­бож­да­ю­щего ее; она выра­бо­тала целую систему душев­ного очи­ще­ния (мона­ше­ство). Согласно этому, аскеза есть путь, веду­щий к пости­же­нию Бога «в небе» и «на земле», «миро­от­вер­же­ние» же не явля­ется основ­ною и послед­нею зада­чей хри­сти­а­нина. Напро­тив, хри­сти­ан­ство при­няло мир, бла­го­сло­вило чело­века в мире и стало учить его не только хри­сти­ан­скому уми­ра­нию, но и хри­сти­ан­ской жизни, и твор­че­скому труду.

Как же не при­нять мир, когда он создан Богом, «воз­люб­лен» Им, спасен, про­све­щен, искуп­лен и отдан во власть Христу, Сыну Божию? Когда «не нуж­да­ю­щийся ни в каких благах Бог для чело­века устроил небо, землю и стихии, достав­ляя ему через них всякое насла­жде­ние бла­гами» (Анто­ний Вели­кий); когда в мире «нет ни одного места, кото­рого не каса­лось бы Про­мыш­ле­ние» Божие, «где бы не было Бога», так, что жела­ю­щий «зреть Его» должен только смот­реть «на бла­го­устрой­ство всего и Про­мыш­ле­ние о всем» (Анто­ний Вели­кий)? И вся «эта сотво­рен­ная при­рода» есть не что иное, как вели­кая «книга», в кото­рой чело­век, «когда хочет», может читать «сло­веса Божии» (Ева­грий Монах)? И когда хри­сти­а­нину дано вели­кое зада­ние не только про­по­ве­дать Христа во всей все­лен­ной, но и внести Дух Его во все «земное»?

По истине Хри­стос принял мир и вопло­тился не для того, чтобы научить нас отвер­гать мир, понося и пре­зи­рая созда­ние Божие; но для того, чтобы дать нам воз­мож­ность и ука­зать нам путь вер­ного, хри­сти­ан­ского миро­при­я­тия; чтобы научить нас верно при­ни­мать и твор­че­ски нести бремя веще­ствен­но­сти (плоти)13 и бремя чело­ве­че­ски-душев­ного разъ­еди­не­ния (инди­ви­ду­аль­но­сти); чтобы научить нас жить на земле в лучах Цар­ствия Божия. Мы не выше Христа, а Хри­стос принял земную жизнь и вернул ее в бла­го­дат­ном сиянии. И тот, кто при­ни­мает мир, тот вклю­чает в свой жиз­нен­ный путь твор­че­ское дела­ние в этом мире. т.е. совер­шен­ство­ва­ние в духе – и себя самого, и ближ­них, и вещей; а в этом и состоит по суще­ству хри­сти­ан­ская куль­тура.

Чело­веку «от при­роды», сле­до­ва­тельно от Бога, дан некий способ зем­ного бытия: трех­мер­ная живая телес­ность; душа с ее раз­но­об­раз­ными функ­ци­ями и силами, инди­ви­ду­аль­ная форма жизни и инстинкта; сила любви и раз­мно­же­ния; голод и болезни, сопри­чис­лен­ность к вещам и живот­ным на поло­же­нии их разум­ного и бла­гого гос­по­дина; раз­дель­ность и мно­же­ствен­ность людей; необ­хо­ди­мость твор­че­ского труда и хозяй­ствен­ного пред­ви­де­ния; климат, раса, язык и т.д. Из этого, дан­ного нам спо­соба земной жизни выте­кает мно­же­ство неиз­беж­ных для нас жиз­нен­ных поло­же­ний, зада­ний и обя­зан­но­стей, кото­рые мы и должны при­нять, осве­тить и освя­тить лучом Хри­сти­ан­ского Откро­ве­ния, и изжить прак­ти­че­ски, в трудах, опас­но­стях и стра­да­ниях, при­бли­жа­ясь к Боже­ствен­ному и одо­ле­вая про­ти­во­бо­же­ствен­ное. Своим вопло­ще­нием Хри­стос не отверг этот способ бытия, а принял его и побе­дил его. И нам над­ле­жит идти Его путем и тво­рить Его дело, как волю Отца, – но не «по ветхой букве» (Римл. 7:6), а «от сердца» (Римл. 6:17), и «не под зако­ном» (Римл. 6:15), а в сво­боде и «в обнов­ле­нии духа» (Римл. 7:6).

Это значит, что нам над­ле­жит приять – и поле­вые лилии, и птиц небес­ных, и пас­ту­ше­ство, и плот­ни­че­ство, и осла; и золото с лада­ном и смир­ною; и хлеб, и рыбу, и вино, и радость брака; и подать, цер­ков­ную и госу­дар­ствен­ную; и власть Пилата, данную ему свыше; и вервие для тор­гу­ю­щих в храме; и трепет вещего и гроз­ного слова; и пение ангель­ское, несу­щее смерт­ным весть о Боге. Нам над­ле­жит при­нять все это, как дар и как зада­ние; как хри­сти­ан­ское сред­ство, веду­щее к хри­сти­ан­ской цели; как жиз­нен­ное твор­че­ство, име­ю­щее создать хри­сти­ан­скую куль­туру. И при­нять все это мы должны «как сво­бод­ные, не как упо­треб­ля­ю­щие сво­боду для при­кры­тия зла, но как рабы Божий (1Петра. 2:16).

В первые века нередко думали, что надо при­нять Христа и отверг­нуть мир. «Циви­ли­зо­ван­ное» чело­ве­че­ство наших дней – при­ни­мает мир и отвер­гает Христа. А в сред­ние века Запад выдви­нул еще иной соблазн: сохра­нить имя Христа и при­спо­со­бить иска­жен­ный иуда­из­мом дух Его учения к лукаво-изво­рот­ли­вому и вла­сто­лю­би­вому при­я­тию не пре­об­ра­жа­е­мого мира.

Верный же исход в том, чтобы приять мир вслед­ствие при­я­тия Христа и на этом постро­ить хри­сти­ан­скую куль­туру…; чтобы, исходя из духа Хри­стова – бла­го­сло­вить, осмыс­лить и твор­че­ски пре­об­ра­зить мир; не осу­дить его внеш­не­есте­ствен­ный строй и закон, и не обес­си­лить его душев­ную мощь, но одо­леть все это, пре­об­ра­зить и пре­красно офор­мить любо­вию, волею и мыслью, трудом, твор­че­ством и вдох­но­ве­нием.

Это и есть идея пра­во­слав­ного хри­сти­ан­ства.

Основ­ное иска­ние Пра­во­сла­вия в этой сфере – освя­тить каждый миг зем­ного труда и стра­да­ния: от кре­ще­ния и молитвы роже­нице до отход­ной молитвы, отпе­ва­ния и соро­ко­уста; и в молитве перед нача­лом учения; и в при­зыве: «даждь, дождь земле алчу­щей, Спасе!»; и в освя­ще­нии пше­ницы, вина и елея; и осо­бенно во всех таин­ствах; и в чине свя­щен­ного коро­но­ва­ния, и в при­сяге госу­дарю; и в чине освя­ще­ния знамен, бла­го­сло­ве­ния воин­ских оружий или судна рат­ного «на супро­тив­ные» отпус­ка­е­мого… Пра­во­сла­вие было искони миро­при­ем­люще: и в отшель­нике, при­ми­ря­ю­щем князей, и в епи­скопе, настав­ля­ю­щем или уко­ря­ю­щем своего госу­даря; и в хозяй­ству­ю­щем мона­стыре; и в мона­стыр­ском осад­ном сиде­нии; и в пра­во­слав­ных Пат­ри­ар­хах, и в пра­во­слав­ных стар­цах, и в испо­вед­ни­че­стве пра­во­слав­ного духо­вен­ства, ныне заму­чи­ва­е­мого в России от ком­му­ни­стов; и в этой дивной молитве сея­теля: «Боже! устрой и умножь, и воз­расти на долю вся­кого чело­века, тру­дя­ще­гося и глад­ного, мимо­иду­щего и пося­га­ю­щего«…; и в нашем искус­стве – от Дио­ни­сия до Несте­рова, от слад­ко­гла­сия киев­ских рас­пе­вов до «Жизни за Царя Глинки», от древ­него малого храма в кре­по­сти Иван-Город до Храма Христа Спа­си­теля в Москве. И когда мит­ро­по­лит Фила­рет всту­пает в поэ­ти­че­скую пере­писку с Пуш­ки­ным; и когда поко­ле­ние за поко­ле­нием читало на ста­рей­шем рус­ском Уни­вер­си­тете в Москве как призыв и обе­то­ва­ние: «Свет Хри­стов про­све­щает всех» ; и когда пра­во­слав­ный старец посы­лает своего послуш­ника Бори­сова на Новую Землю писать «чудеса при­роды Божией» и его свет­ские поляр­ные ланд­шафты потря­сают сердца евро­пей­цев своею зна­чи­тель­но­стью и вели­чием; и когда мы отдаем себе отчет в том, что дали рус­скому про­све­ще­нию и рус­ской интел­ли­ген­ции Тро­иц­кая Лавра и Оптина Пустынь, – то пра­во­слав­ное миро­при­я­тие пред­стает перед нами во всей своей вер­но­сти и глу­бине.

Рус­ское Пра­во­сла­вие не мыслит мира вне­хри­сти­ан­ским или «свет­ским». Напро­тив, – хри­сти­ан­ское про­све­ще­ние и про­свет­ле­ние мира явля­ется его прямым зада­нием. Ему «есть дело до всего, чем живут или не живут люди на земле» и притом потому, что оно имеет в этом мире вели­кую и свя­щен­ную миссию.

Цар­ство Хри­стово «не от мира сего» (Иоан. 18:36), но о нем воз­ве­щено миру и чело­ве­че­ству; и поэтому его идея выска­зана для мира сего, как при­зва­ние и обе­то­ва­ние. Неверно думать, что Цар­ство Божие подобно земным цар­ствам. Также неверно думать, будто оно суще­ствует для мира сего. Но «мир сей» суще­ствует, как вели­чай­шее поле (ср. Мф. 13,38) для посева и воз­рас­та­ния Цар­ства Божия. Еван­гель­ское бла­го­ве­стие состоит не в том, что земля и небо про­ти­во­по­ложны и несо­еди­нимы, ибо земля обре­чена греху и люди суть дети греха; но в том, что небо уже сошло на землю в лице Бого­че­ло­века, что «при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное» (Мф. 4,17. ср. Мф. 12,28. Мк. 1,15; Лк. 4,43; 10,9; 10,11;11,20; 21,31 и др.), что воз­мож­ность и реаль­ность негре­хов­ного миро­при­я­тия и миро­пре­об­ра­же­ния даны и удо­сто­ве­рены. Еван­ге­лие несет миру не про­кля­тие, а обе­то­ва­ние; а чело­веку – не уми­ра­ние, а спа­се­ние и радость. Оно учит не бег­ству из мира, а хри­сти­а­ни­за­ции его. Поэтому хри­сти­ан­ское миро­от­вер­же­ние – есть или условно вре­мен­ная, душе­очи­сти­тель­ная уста­новка монаха, «отвер­га­ю­щего», чтобы «при­об­ре­сти вновь», закры­ва­ю­щего глаза, чтобы про­зреть, ищу­щего уеди­не­ния и сосре­до­то­че­ния, для того, чтобы по новому вос­при­нять Бога, чело­века и мир; тогда хри­сти­а­нин «отвер­гает» не Божий мир, как объ­ек­тив­ный пред­мет, а свои стра­сти и страст­ные содер­жа­ния своего опыта, и, очи­стив­шись и про­зрев, убеж­да­ется, что «нет ничего в себе самом нечи­стого», ибо «только почи­та­ю­щему что-либо нечи­стым, тому нечи­сто» (Римл. 14:14–20)… Или же миро­от­вер­же­ние есть сле­пота, помра­че­ние духа, пося­га­ние на хулу и тяга к ереси; это есть путь от духов­ного скоп­че­ства к телес­ному.

И вот – наука, искус­ство, госу­дар­ство и хозяй­ство суть как бы те духов­ные руки, кото­рыми чело­ве­че­ство берет мир. И задача хри­сти­ан­ства не в том, чтобы изу­вер­ски отсечь эти руки, а в том, чтобы про­ни­зать их труд изнутри живым духом, вос­при­ня­тым от Христа. Хри­сти­ан­ство имеет в мире свое вели­кое воле­вое зада­ние, кото­рого многие не пости­гают. Это зада­ние может быть обо­зна­чено, как созда­ние хри­сти­ан­ской куль­туры.

Ныне же, когда вре­до­нос­ное явле­ние без­бож­ной науки, когда страш­ная сила рели­ги­озно-бес­смыс­лен­ного госу­дар­ства, когда внут­рен­няя обре­чен­ность безы­дей­ного хозяй­ство­ва­ния, когда рас­тле­ва­ю­щая пош­лость без­ду­хов­ного искус­ства – напол­няют Божью землю рас­пля­сав­ши­мися харями, хри­сти­ане не могут ни отвер­нуться от этого зре­лища, про­воз­гла­шая «ней­тра­ли­тет, ни укрыться за сло­вес­ное «миро­от­вер­же­ние» и «непро­тив­ле­ние». Напро­тив, они должны найти в себе веру и волю для искрен­него твор­че­ского хри­сти­ан­ского миро­при­я­тия и для борьбы за свое поле и за свой посев. Тогда нач­нется исце­ле­ние.

6. Куль­тура и Цер­ковь

Созда­ние хри­сти­ан­ской куль­туры есть задача, постав­лен­ная перед чело­ве­че­ством две тысячи лет тому назад и им не раз­ре­шен­ная. Эта задача и не может быть раз­ре­шена одною эпохою, одним наро­дом, одним поко­ле­нием, раз навсе­гда, ибо каждая эпоха и каждый народ и каждое поко­ле­ние должны стре­миться к раз­ре­ше­нию ее по-своему, – по-своему дости­гая и недо­сти­гая. Про­ник­нуться духом Хри­стова учения и излить этот дух в свою жизнь и в мир веще­ствен­ный, – вот эта задача, рас­кры­ва­ю­щая всем и каж­дому вели­кую внут­рен­нюю сво­боду и вели­кий твор­че­ский про­стор во внеш­нем мире. И понятно, что духов­ные облики людей, стре­мив­шихся и дости­гав­ших, оста­ются дра­го­цен­ным и неза­бы­ва­е­мым досто­я­нием в исто­рии хри­сти­ан­ской куль­туры; и мате­ри­аль­ные облики вещей, создан­ных людьми из этого духа, должны цениться и беречься в нази­да­ние потом­ству так же, как и рож­ден­ные из этого духа законы, уста­нов­ле­ния и спо­собы сов­мест­ной жизни. Все земное, затро­ну­тое или про­ник­ну­тое Духом Хри­сто­вым, входит в хри­сти­ан­скую куль­туру и в ее исто­рию, все светит из про­шлого в буду­щее, все учит и ведет людей. Но и этого мало, ибо по слову Апо­стола «всякий дела­ю­щий правду рожден от Него» (3Ин. 2:29) и «всякий любя­щий рожден от Бога и знает Бога (3Ин. 4:7). Поэтому свет Хри­сти­ан­ства осве­щает нам не только жизнь хри­сти­ан­ских наро­дов за две тысячи лет, но и жизнь нехри­сти­ан­ских наро­дов, как за время, истек­шее после Рож­де­ства Хри­стова, так и за время ему пред­ше­ству­ю­щее. Именно поэтому все чистое, глу­бо­кое, бла­го­род­ное и худо­же­ствен­ное, что когда-нибудь появи­лось на земле или дошло до нас, испы­ты­ва­ется нами, хри­сти­а­нами, как близ­кое, род­ствен­ное нам по духу, как под­линно вели­кое и дра­го­цен­ное, незримо наве­ян­ное силой веру­е­мого нами Гос­пода, еще не открыв­ше­гося чело­ве­че­скому созна­нию, но таин­ственно вдох­нов­ляв­шего чело­ве­че­ские сердца. Так мы созер­цаем и ценим Кон­фу­ция, Лаотзе и Будду, Зоро­астра и Аме­но­тепа IV, Герак­лита, Сократа и Пла­тона, Марка Авре­лия и Сенеку, псалмы Давида, – еги­пет­ское и гре­че­ское искус­ство, цар­ство­ва­ние Алек­сандра Маке­дон­ского и импе­ра­тора Адри­ана, жерт­вен­ный пат­ри­о­тизм инки и японца. И всюду, где чело­век живет в твор­че­ской любви или отдает жизнь свою за других, или молиться Богу «неиз­ре­чен­ными воз­ды­ха­ни­ями», – мы чуем духом Дух нашего Учи­теля и видим все­лен­ское брат­ство во Христе.

Вслед­ствие всего этого мы отнюдь не пред­став­ляем себе дела так, будто бли­жай­шие поко­ле­ния людей могут и должны «создать хри­сти­ан­скую куль­туру»… Не создать, а вновь всту­пить на путь этого сози­да­ния, вер­нуться к нему и воз­об­но­вить этот пре­рвав­шийся про­цесс. Иными сло­вами: воз­ро­дить в себе хри­сти­ан­ский дух и акт, и про­ве­сти его в жиз­нен­но­твор­че­ское дви­же­ние. Мы не думаем также, что совре­мен­ная секу­ля­ри­зо­ван­ная и нехри­сти­ан­ская куль­тура под­ле­жит цели­ком осуж­де­нию или отвер­же­нию, – ни наука, ни искус­ство, ни право, ни наци­о­наль­ное дви­же­ние, ни хозяй­ство, но они под­ле­жат твор­че­скому пере­смотру и обнов­ле­нию в духе хри­сти­ан­ском. Это отнюдь не значит, что наука должна будет вклю­чить хри­сти­ан­ские дог­маты в состав своих «рабо­чих гипо­тез» и «теорий», что искус­ство будет сво­диться к устав­ной ико­но­писи и хра­мо­вой архи­тек­туре, что кано­ни­че­ское право станет образ­цом для вся­кого зако­но­да­теля; что наци­о­на­лизм исчез­нет под дав­ле­нием «все­лен­ско­сти», а хозяй­ство вер­нется к пер­во­быт­но­сти еван­гель­ских времен. Пред­став­лять себе дело так, значит поис­тине впа­дать в бук­во­ед­че­скую пря­мо­ли­ней­ность и раз­ру­ши­тель­ное изу­вер­ство, и глав­ное, – забы­вать основ­ную акси­ому хри­сти­ан­ства, кото­рая гласит, что всякое совер­шен­ство­ва­ние начи­на­ется с сердца и совер­ша­ется в сво­боде. Именно так мы пред­став­ляем себе твор­че­ство хри­сти­ан­ской куль­туры: сердца людей, потря­сен­ные уже пере­жи­тыми и еще пред­сто­я­щими бед­стви­ями, вызван­ными духом без­бо­жия и про­ти­во­хри­сти­ан­ства, начнут сво­бодно воз­вра­щаться к созер­ца­нию Христа и к вне­се­нию даров Его Духа в жизнь и в куль­туру. Нам не дано пред­ви­деть, когда это нач­нется и как это будет про­те­кать – мы можем только пока­зать жела­тель­ность и воз­мож­ность этого нелег­кого и дли­тель­ного про­цесса.

Мы должны уста­но­вить, что про­цесс этот должен быть не внешне-при­ну­ди­тель­ным, но именно внут­рен­ним, идущим от сердца, и сво­бод­ным, совер­ша­ю­щимся в порядке доб­ро­воль­ного твор­че­ства. Иначе он не будет соот­вет­ство­вать духу Христа и Еван­ге­лия и потому – просто не состо­ится. Он не может быть «пред­пи­сан» ни цер­ко­вью, ни госу­дар­ством: и если кто-нибудь попы­та­ется «пред­пи­сы­вать» его в том или ином порядке, то из этого или ничего не выйдет, или начнет выхо­дить обрат­ное. Тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру воз­можно только в хри­сти­ан­ском духе и в хри­сти­ан­ском порядке; в порядке веры и сердца, сво­боды и твор­че­ства, сове­сти и созер­ца­ния. Все это воз­можно только в порядке обра­ще­ния сердец; а сердца будут обра­щаться к Богу, по-види­мому, в про­цессе стра­да­ний и разо­ча­ро­ва­ний. Вот почему многие из нас склонны думать, что именно Россия, опе­ре­див­шая ныне в стра­да­нии и разо­ча­ро­ва­нии все другие народы, сможет первою всту­пить на этот путь.

Итак, ни цер­ковь, ни госу­дар­ство не могут и не должны пред­пи­сы­вать сози­да­ния хри­сти­ан­ской куль­туры: она должна тво­риться сво­бодно. Они могут только содей­ство­вать этому твор­че­ству. Это сво­бод­ное твор­че­ство может и должно начаться в пре­де­лах самой церкви и затем пере­даться и в госу­дар­ствен­ное стро­и­тель­ство, и во все сферы секу­ляр­ной куль­туры. От этого в самой церкви воз­ро­дится истин­ное вели­чие, сила води­тель­ная и про­ро­че­ская, и она явится твор­че­ской хра­ни­тель­ни­цей хри­сти­ан­ского духа, его живым и авто­ри­тет­ным, но не власт­ным, не при­ну­ди­тель­ным источ­ни­ком: источ­ни­ком хри­сти­ан­ской сво­боды, сво­бод­ного созер­ца­ния и сво­бод­ного твор­че­ства14. Хри­сти­ане при­званы тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру не через цер­ковь, ибо нельзя вовле­кать цер­ковь в каче­стве орудия во все хозяй­ствен­ные труд­но­сти, во все поли­ти­че­ские распри, во все войны, ученые споры и худо­же­ствен­ные блуж­да­ния; нельзя пре­вра­щать цер­ковь в некий власт­ву­ю­щий союз, отве­ча­ю­щий за все земные неудачи и бед­ствия: цер­ковь имеет иное, высшее и лучшее при­зва­ние. Точно также мы должны тво­рить хри­сти­ан­скую куль­туру не в церкви: ибо это озна­чало бы увести цер­ковь от ее пря­мого назна­че­ния – блюсти веру, таин­ства, чино­на­ча­лие и Дух Хри­стов, – и рас­ши­рить ее объем и ее обя­зан­но­сти до погло­ще­ния всей жизни. Цер­ковь ведет веру. Вера объ­ем­лет душу. Душа творит куль­туру. Но цер­ковь не объ­ем­лет всю жизнь чело­века и не «регу­ли­рует» всю куль­туру чело­ве­че­ства: ни в науке, ни в искус­стве, ни в поли­тике, ни в хозяй­стве. Все это тво­рится людьми, укреп­ля­ю­щими и очи­ща­ю­щими в церкви свой хри­сти­ан­ский дух, но не дей­ству­ю­щими по цер­ков­ному ука­за­нию или при­нуж­де­нию. Вре­мена Саво­на­роллы и Каль­вина прошли и не воз­вра­тятся. Помыш­лять о земной «тео­кра­тии» могут только цер­ков­ные често­любцы, лишен­ные трез­ве­ния и сми­ре­ния…

Вот почему так важно огра­ни­чить духов­ную и куль­турно-твор­че­скую ком­пе­тен­цию церкви. Цер­ковь не есть ни поли­ти­че­ская партия, ни госу­дар­ство. Она вообще не партия, т.е. в бук­валь­ном смысле слова – не часть. Она при­звана не к деле­нию и раз­де­лен­но­сти, а к миро­вому един­ству и все­це­ло­сти («кафо­лич­но­сти»). Тем более она не есть поли­ти­че­ская партия.

Так – цер­ковь есть рели­ги­оз­ный союз. Поли­ти­че­ская партия не есть рели­ги­оз­ный союз. Цер­ковь имеет дог­маты, таин­ства и каноны. Поли­ти­че­ская партия не может и не смеет их иметь. Цер­ковь исхо­дит из веры и ею строит дух чело­века. Поли­ти­че­ская партия исхо­дит из сооб­ра­же­ний госу­дар­ствен­ной целе­со­об­раз­но­сти и хозяй­ствен­ной пользы и ими направ­ляет внеш­нее пове­де­ние чело­века. Цер­ковь по уста­нов­ле­нию своему бла­го­датна: она есть орудие Цар­ства Божия. Поли­ти­че­ская партия уста­нав­ли­ва­ется чело­ве­че­ским про­из­во­ле­нием и есть порож­де­ние земной госу­дар­ствен­но­сти. Цер­ковь ищет пере­рож­де­ния души и духа. Поли­ти­че­ская партия ищет легаль­ного захвата госу­дар­ствен­ной власти. Цер­ковь не борется силою и понуж­де­нием. Поли­ти­че­ская партия доби­ва­ется именно права бороться понуж­де­нием и силою.

Итак, по самому суще­ству своему и по всему суще­ству своему цер­ковь не может и не должна ста­но­виться поли­ти­че­ской пар­тией и высту­пать с какой-нибудь пар­тий­ной про­грам­мой куль­тур­ного твор­че­ства. Цер­ковь, сли­ва­ю­щая или сме­ши­ва­ю­щая себя с какой бы то ни было поли­ти­че­ской пар­тией,уни­жает и извра­щает свою при­роду, свя­зы­вая себя с одною пар­тией и огра­ни­чи­вая для других партий доступ к себе, цер­ковь при­кро­венно ста­но­вится пар­тий­ной орга­ни­за­цией. При­над­леж­ность к поли­ти­че­ской партии сама по себе не может быть тем смерт­ным грехом, за кото­рый пола­га­ется цер­ков­ное отлу­че­ние. Свя­зан­ность церкви с одною пар­тией делает еепар­тий­ной цер­ко­вью; такая цер­ковь низ­во­дит свое пред­став­ле­ние о Цар­стве Божием до уровня поли­ти­че­ской про­граммы и изме­няет своей кафо­лич­но­сти; в то же время она при­дает данной поли­ти­че­ской партии зна­че­ние бла­го­дат­ной исклю­чи­тель­но­сти и тем сеет вели­чай­ший соблазн в душах.

Подобно этому, Цер­ковь не при­звана к свет­ской власти, к ее захвату или под­чи­не­нию. Цер­ковь и госу­дар­ство вза­имно ино­родны – по уста­нов­ле­нию, по духу, по досто­ин­ству, по цели и по спо­собу дей­ствия. Госу­дар­ство, пыта­ю­ще­еся при­сво­ить себе силу и досто­ин­ство церкви, творит кощун­ство, грех и пош­лость. Цер­ковь, пыта­ю­ща­яся при­сво­ить себе власть и меч госу­дар­ства, утра­чи­вает свое досто­ин­ство и изме­няет своему назна­че­нию. Госу­дар­ство не может дей­ство­вать бла­го­датно: уста­нов­лять дог­маты, совер­шать таин­ства, рас­тить Цар­ство Божие. Цер­ковь не должна брать меча – ни для насаж­де­ния веры, ни для казни ере­тика или злодея, ни для войны. Бес­спорно, госу­дар­ство выше поли­ти­че­ской партии так, как родина в целом выше своих частей; но и партия, и госу­дар­ство оста­ются учре­жде­ни­ями чело­ве­че­ского порядка и зем­ного ранга.

В этом смысле Цер­ковь «апо­ли­тична»: задача поли­тики не есть ее задача, сред­ства поли­тики не суть ее сред­ства; ранг поли­тики не есть ее ранг.

Но озна­чает ли это, что Цер­ковь не должна стоять в живом и твор­че­ском отно­ше­нии ко всей куль­туре народа, к бытию Родины и нации и к госу­дар­ствен­ному стро­и­тель­ству? Отнюдь нет. И рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь в исто­рии всегда под­дер­жи­вала и впредь будет под­дер­жи­вать это отно­ше­ние к куль­туре и госу­дар­ствен­но­сти.

Церкви есть дело до всего, чем живут или не живут люди на земле. Ибо живая рели­гия есть не «одна сто­рона жизни», а сама жизнь и вся жизнь. Все, чем живут или не живут люди – или уводит их от Цар­ства Божия, или ведет их к нему; и цер­ковь может и должна иметь свое суж­де­ние обо всем этом, откры­тое, авто­ри­тет­ное, обод­ря­ю­щее или осуж­да­ю­щее. Но это суж­де­ние должно иметь своим мери­лом именно закон Божий и Цар­ство Божие, это суж­де­ние нико­гда не должно про­во­диться в жизнь на путях свет­ской госу­дар­ствен­но­сти, не должно навя­зы­вать веру­ю­щим про­грамму куль­тур­ного твор­че­ства. Цер­ковь вправе бла­го­сло­вить и не бла­го­сло­вить, она вправе ана­фе­мат­ство­вать. И в суж­де­ниях своих она должна блюсти полную рели­ги­оз­ную сво­боду и неза­ви­си­мость, не уго­ждая людям и не при­спо­соб­ля­ясь, а если надо, то при­емля и гоне­ния (Иоанн Зла­то­уст, Филипп Мит­ро­по­лит).

Члены цер­ков­ного союза под­чи­нены госу­дар­ствен­ным зако­нам в своем внеш­нем пове­де­нии; но совесть их не под­чи­нена ника­ким госу­дар­ствен­ным веле­ниям. И, про­из­нося свои суж­де­ния и осуж­де­ния, Цер­ковь отнюдь не вме­ши­ва­ется в поли­тику и не стес­няет куль­тур­ного твор­че­ства людей, но пре­бы­вает в пре­де­лах сози­да­е­мого и блю­до­мого ею Цар­ства Божия. Цер­ковь при­звана, цер­ковь обя­зана ука­зы­вать людям и царю, и чинов­ни­кам, и пар­ла­мен­та­риям, и граж­да­нам, и ученым, и поэтам, и живо­пис­цам, и про­мыш­лен­ни­кам, – то в личной беседе, то в про­по­веди, то во все­на­род­ном воз­зва­нии, – где именно их дела, их уста­нов­ле­ния или стра­сти вредят делу Цар­ства Божия. В этом ее учи­тель­ная власть, от кото­рой ее ничто и никак осво­бо­дить не может. И втор­же­нием в поли­тику это стало бы только тогда, если бы Цер­ковь под­ме­нила свое рели­ги­оз­ное мерило земным, или обра­ти­лась бы к земным поли­ти­че­ским сред­ствам; а сво­боду куль­тур­ного твор­че­ства это нару­шило бы только тогда, если бы Цер­ковь попы­та­лась пред­пи­сы­вать людям твор­че­ские спо­собы их жизни…

При таком пони­ма­нии дела Цер­ковь, верная своему при­зва­нию. не может отно­ситься без­раз­лично к тому, что именно делает госу­дар­ствен­ная власть и какую именно куль­туру творит народ. Про­мол­чит ли она, если в народе воз­ник­нут кро­ва­вые и жесто­кие игрища? или если рас­про­стра­нятся формы пуб­лич­ного раз­врата? или если уни­вер­си­теты станут школою воин­ству­ю­щего без­бо­жия? или если рас­тлен­ное искус­ство станет ору­дием все­об­щего соблазна, или если «черная месса» войдет в поги­бель­ную моду? Про­мол­чит ли она, если пра­ви­тель­ство уза­ко­нит мно­го­му­же­ство и мно­го­жен­ство? или раз­ре­шит тор­говлю гаши­шем? или отме­нит пре­по­да­ва­ние Закона Божия? или уста­но­вит изби­ра­тель­ную систему, при кото­рой право голоса будет при­над­ле­жать только удо­сто­ве­рен­ным свя­то­тат­цам? или введет декре­том новую обя­за­тель­ную рели­гию, – маго­ме­тан­ство или язы­че­ство? или начнет под­дер­жи­вать ростов­щи­че­ство и экс­плу­а­та­цию тру­дя­щихся по системе кон­цен­тра­ци­он­ных лаге­рей? И если цер­ковь на все это не про­мол­чит, то будет ли это «втор­же­нием в поли­тику», в «цар­ство кесаря», или же стес­не­нием куль­тур­ной «сво­боды»? Нет, не будет: ибо Цер­ковь судья во всем, на что падают лучи Цар­ства Божия, не исклю­чая и самых вопро­сов госу­дар­ствен­ного устрой­ства, вклю­чая и все жиз­ненно-куль­тур­ное твор­че­ство народа.

Народ творит. Госу­дар­ство правит. Цер­ковь учит. В внеш­нем – госу­дар­ство власт­вует над наро­дом; в земном – госу­дар­ство пове­ле­вает и Церкви. Но во внут­рен­нем и бла­го­дат­ном – Цер­ковь учит и народ и пра­ви­те­лей; она учит пра­ви­те­лей, не поку­ша­ясь на учре­жда­ю­щую и упо­ря­до­чи­ва­ю­щую власть госу­дар­ства; она учит народ, не поку­ша­ясь на сво­боду его твор­че­ства. Народ есть источ­ник жиз­нен­ной силы и сози­да­ния; Цер­ковь есть источ­ник бла­го­дат­ной муд­ро­сти; госу­дар­ство есть источ­ник внеш­него порядка и мира. Госу­дар­ство есть обо­рона и опора неза­ви­си­мой Церкви; а Цер­ковь есть духов­ник и ангел-хра­ни­тель хри­сти­ан­ского госу­дар­ства.

Но земная куль­тура тво­рится не госу­дар­ством и не цер­ко­вью, а наро­дом: многим мно­же­ством сво­бодно дыша­щих, и созер­ца­ю­щих инди­ви­ду­аль­но­стей. И потому ни госу­дар­ство, ни Цер­ковь не должны помыш­лять о том, чтобы пода­вить, вытес­нить или заме­нить это твор­че­ское дыха­ние людей, созда­ю­щих хри­сти­ан­скую куль­туру. А Цер­ковь должна оста­ваться твор­че­ской хра­ни­тель­ни­цей, живым и авто­ри­тет­ным источ­ни­ком того хри­сти­ан­ского духа, из кото­рого народ только и может созда­вать хри­сти­ан­скую куль­туру на земле.

7. О хри­сти­ан­ском наци­о­на­лизме

Куль­тура тво­рится не одним чело­ве­ком. Она есть досто­я­ние многих людей, духовно объ­еди­нен­ных между собой. Каждые двое друзей обра­зуют в своем обще­нии извест­ный куль­тур­ный уро­вень и создают извест­ные куль­тур­ные содер­жа­ния. Так обстоит и в каждой семье, в каждом обще­стве, в каждой орга­ни­за­ции, в каждом сосло­вии и у каж­дого народа. Люди не слу­чайно объ­еди­ня­ются друг с другом; их влечет друг к другу сход­ство мате­ри­аль­ных и духов­ных инте­ре­сов; из этого сход­ства воз­ни­кает обще­ние; дли­тель­ное обще­ние уве­ли­чи­вает вза­им­ное подо­бие и, если обще­ние носит твор­че­ский харак­тер, то воз­рас­тает и вза­им­ное вле­че­ние, креп­нет вза­им­ная связь. Эта связь закреп­ля­ется тра­ди­цией, пере­да­ю­щейся из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Так посте­пенно воз­ни­кает единая и общая всем куль­тура.

Самое глу­бо­кое еди­не­ние людей воз­ни­кает из их духов­ной одно­род­но­сти, из сход­ного душевно-духов­ного уклада, из сход­ной любви к еди­ному и общему, из единой судьбы, свя­зу­ю­щей людей в жизни и смерти, из оди­на­ко­вого созер­ца­ния, из еди­ного языка, из одно­род­ной веры и из сов­мест­ной молитвы. Именно таково наци­о­наль­ное еди­не­ние людей15.

Наци­о­наль­ное чув­ство не только не про­ти­во­ре­чит хри­сти­ан­ству, но полу­чает от него свой высший смысл и осно­ва­ние; ибо оно создает еди­не­ние людей в духе и любви, и при­креп­ляет сердца к выс­шему на земле – к дарамСвя­того Духа, дару­е­мым каж­дому народу и по своему пре­тво­ря­е­мым каждым из них в исто­рии и в куль­тур­ном твор­че­стве. Вот почему хри­сти­ан­ская куль­тура осу­ще­ствима на земле именно как наци­о­наль­ная куль­тура и наци­о­на­лизм под­ле­жит не осуж­де­нию, а радост­ному и твор­че­скому при­я­тию.

Каждый народ имеет инстинкт, данный ему от при­роды (а это значит – и от Бога), и дары Духа, изли­ва­е­мые в него от Творца вся­че­ских. У каж­дого народа инстинкт и дух живут по-своему и создают дра­го­цен­ное свое­об­ра­зие. Так, каждый народ по-своему всту­пает в брак, рож­дает, болеет и уми­рает; по-своему ленится, тру­дится, хозяй­ствует и отды­хает; по-своему горюет, плачет и отча­и­ва­ется; по-своему улы­ба­ется, сме­ется и раду­ется; по-своему ходит и пляшет; по-своему поет и творит музыку; по-своему гово­рит, декла­ми­рует, острит и ора­тор­ствует; по своему наблю­дает, созер­цает и творит живо­пись; по-своему иссле­дует, познает, рас­суж­дает и дока­зы­вает; по-своему нищен­ствует, бла­го­тво­рит и госте­при­им­ствует; по-своему строит дома и храмы; по-своему молится и герой­ствует; по-своему воюет… Он по-своему воз­но­сится и падает духом; по-своему орга­ни­зу­ется. У каж­дого народа иное, свое чув­ство права и спра­вед­ли­во­сти; иной харак­тер, иная дис­ци­плина; иное пред­став­ле­ние о нрав­ствен­ном идеале; иная поли­ти­че­ская мечта; иной госу­дар­ствен­ный инстинкт. Словом: у каж­дого народа иной и особый душев­ный уклад и духовно-твор­че­ский акт. И у каж­дого народа особая, наци­о­нально-зарож­ден­ная, наци­о­нально-выно­шен­ная и наци­о­нально-выстра­дан­ная куль­тура.

Так обстоит от при­роды и от исто­рии. Так обстоит в инстинкте, и в духе, и во всем куль­тур­ном твор­че­стве. Так нам всем дано от Бога.

И это хорошо. Это пре­красно. И нико­гда не было осуж­дено в Писа­нии. Раз­личны травы и цветы в поле. Раз­личны дере­вья, воды и облака. «Иная слава солнца, иная слава луны, иная звезд; и звезда от звезды раз­нится в славе». (1Кор. 15:41). Богат и пре­кра­сен сад Божий; обилен видами, блещет фор­мами, сияет и радует мно­го­об­ра­зием. И каж­дому народу подо­бает и быть, и кра­со­ваться, и Бога сла­вить – по-своему. И в самой этой мно­го­вид­но­сти – уже поет и воз­но­сится хвала Творцу. И надо быть духовно слепым и глухим, чтобы не пости­гать этого.

Мысль – пога­сить это мно­го­об­ра­зие хва­ле­ний, упразд­нить это богат­ство исто­ри­че­ского сада Божия, свести все к мерт­вому еди­но­об­раз­ному штампу, к «уни­форме», к равен­ству песка, к без­раз­ли­чию после уже про­си­яв­шего в мире духов­ного раз­ли­чия, – могла бы заро­диться только в боль­ной душе, от злоб­ной, завист­ли­вой судо­роги, или же в мерт­вом и слепом рас­судке. Такая плос­кая и пошлая, про­ти­во­куль­тур­ная и все­раз­ру­ши­тель­ная идея была бы сущим про­яв­ле­нием без­бо­жия. Почерп­нуть ее из хри­сти­ан­ства, из Еван­ге­лие, в пра­во­сла­вии – было бы совер­шенно невоз­можно.

Ибо хри­сти­ан­ство пода­рило миру идею личной, бес­смерт­ной души, инди­ви­ду­аль­ной по своему дару и по своей ответ­ствен­но­сти, особ­ли­вой во грехах, само­де­я­тель­ной в пока­я­нии и в любви, т.е. идею мета­фи­зи­че­ского свое­об­ра­зия чело­века. Согласно этому – идея мета­фи­зи­че­ского свое­об­ра­зия народа есть лишь верное и после­до­ва­тель­ное раз­ви­тие хри­сти­ан­ского пони­ма­ния. Преп. Сера­фим Саров­ский гово­рил, что Бог печется о каждом чело­веке так, как если бы он был у Него един­ствен­ным… Это ска­зано о личномчело­веке. А об инди­ви­ду­аль­ном народе? Что же, о нем Гос­подь не печется совсем? Отвер­гает его, осуж­дает и обре­кает? Каждую лилию оде­вает в особ­ли­вые и пре­крас­ные ризы; каждую птицу небес­ную помнит и кормит; и все волосы на голове чело­века сосчи­ты­вает, а свое­об­ра­зие народ­ной жизни про­кли­нает, как начало зла, и отме­тает, как грех и мер­зость? Может ли хри­сти­а­нин при­дер­жи­ваться такого воз­зре­ния?

Каждый народ служит Богу, как умеет – всей своей исто­рией, всей куль­ту­рой, всем трудом и пением своим. Один народ служит твор­че­ски, и цветет духовно; а другой – нетвор­че­ски, и духовно хиреет. Есть такие народы, что пере­стают слу­жить и ста­но­вятся шлаком исто­рии; и есть такие, что в своем малом и скудно-бес­по­мощ­ном слу­же­нии уга­сают, не достиг­нув рас­цвета. А есть и такие, что могут осу­ществ­лять свое слу­же­ние только под води­тель­ством дру­гого, духовно силь­ней­шего народа…

И вот наци­о­на­лизм есть уве­рен­ное и страст­ное чув­ство, верное по суще­ству и дра­го­цен­ное в твор­че­ском отно­ше­нии, -

  • что мой народ полу­чил дары Духа Свя­того;
  • что он приял их своим инстинк­тив­ным чув­стви­ли­щем и твор­че­ски пре­тво­рил их по-своему;
  • что вслед­ствие этого сила его обильна и при­звана в даль­ней­шем к вели­ким, твор­че­ски-куль­тур­ным свер­ше­ниям;
  • что поэтому народу моему подо­бает куль­тур­ное «само­сто­я­ние», как залог вели­чия (Пушкин!) и неза­ви­си­мость наци­о­нально-госу­дар­ствен­ного бытия.

И в этом чув­стве, верном и глу­бо­ком, хри­сти­а­нин прав и осуж­де­нию не под­ле­жит. Это чув­ство объ­ем­лет всю его душу и опло­до­тво­ряет его куль­туру.

Наци­о­наль­ное чув­ство есть любовь к исто­ри­че­ски-духов­ному облику и к твор­че­скому акту своего народа.

Наци­о­на­лизм есть вера в бого­бла­го­дат­ную силу своего народа и потому – в его при­зва­ние.

Наци­о­на­лизм есть воля к его твор­че­скому рас­цвету в дарах Свя­того Духа.

Наци­о­на­лизм созер­цает свой народ перед лицом Божиим, созер­цает его душу, его таланты, его недо­статки, его исто­ри­че­скую про­бле­ма­тику, его опас­но­сти и его соблазны.

Наци­о­на­лизм есть система поступ­ков, выте­ка­ю­щих из этой любви, из этой веры, из этой воли и из этого созер­ца­ния.

Вот почему истин­ный наци­о­на­лизм есть не темная, анти­хри­сти­ан­ская страсть, но духов­ный огонь, воз­во­дя­щий чело­века к жерт­вен­ному слу­же­нию, а народ к духов­ному рас­цвету.

Хри­сти­ан­ский наци­о­на­лизм есть вос­торг от созер­ца­ния своего народа в плане Божием, в дарах Его Бла­го­дати, в путях Его Цар­ствия.

Это есть бла­го­да­ре­ние Богу за эти дары; но это есть и скорбь о своем народе, если народ не на высоте этих даров.

В наци­о­наль­ном чув­стве – источ­ник духов­ного досто­ин­ства: наци­о­наль­ного, а чрез то – и своего, лич­ного.

В нем источ­ник еди­не­ния, – ибо нет глубже и проч­нее еди­не­ния, как в духе и пред лицом Божиим.

В нем источ­ник пра­во­со­зна­ния – этого чув­ства своей правоты в глу­бо­ком и послед­нем изме­ре­нии, чув­ства своей без­услов­ной при­вя­зан­но­сти и свя­зан­но­сти, своего дома и своего вер­ного дерз­но­ве­ния.

Наци­о­на­лизм учит и сми­ре­нию – в созер­ца­нии сла­бо­стей и кру­ше­ний своего народа (вспом­ним пока­ян­ные сти­хо­тво­ре­ния Хомя­кова к России).

Наци­о­на­лизм откры­вает чело­веку глаза и на наци­о­наль­ное свое­об­ра­зие других наро­дов; он учит не пре­зи­рать другие народы, а чтить их духов­ные дости­же­ния и их наци­о­наль­ное чув­ство: ибо и они при­частны дарам Божиим, и они пре­тво­рили их по-своему.

Так осмыс­лен­ный наци­о­на­лизм учит чело­века, что без­на­ци­о­наль­ность есть духов­ная бес­поч­вен­ность и бес­плод­ность; что интер­на­ци­о­на­лизм есть духов­ная болезнь и источ­ник соблаз­нов; и что сверх-наци­о­на­лизм досту­пен только насто­я­щему наци­о­на­ли­сту. Ибо создать нечто, пре­крас­ное для всех наро­дов, может только тот, кто утвер­дился в твор­че­ском акте своего народа. «Миро­вой гений» есть всегда и прежде всего наци­о­наль­ный гений; а попытка стать «вели­ким» из интер­на­ци­о­на­лизма и пре­бы­вая в его атмо­сфере, давала и будет давать только мнимых, экран­ных «зна­ме­ни­то­стей» или же пла­не­тар­ных зло­деев. Истин­ное вели­чие поч­венно. Под­лин­ный гений наци­о­на­лен.

Напрасно гово­рить, будто наци­о­на­лист «нена­ви­дит и пре­зи­рает другие народы». Нена­висть и пре­зре­ние совсем не состав­ляют суще­ства наци­о­на­лизма; они могут при­со­еди­няться ко всему, если душа чело­века зла и завист­лива. Правда, есть наци­о­на­ли­сты, пре­да­ю­щи­еся этим чув­ствам. Но извра­тить можно все и зло­упо­тре­бить можно всем. Зло­упо­тре­бить можно гим­на­сти­кой, ядом, сво­бо­дой, вла­стью, зна­нием, словом; извра­тить можно любовь, искус­ство, суд, поли­тику и даже молитву; однако никто не думает вос­пре­тить и иско­ре­нить все это только потому, что неко­то­рые люди при­ни­мают извра­щен­ные формы за един­ственно воз­мож­ные, а здо­ро­вых форм не заме­чают совсем…

Можно ли любить свою цер­ковь и не пре­зи­рать другие испо­ве­да­ния? Конечно, можно. И вот, сей хри­сти­ан­ски бла­го­род­ный дух воз­мо­жен и в наци­о­на­лизме.

Можно ли любить свою семью и не питать вслед­ствие этого нена­вистно-пре­зри­тель­ных чувств к другим семьям? И вот, этот хри­сти­ан­ски-брат­ский дух воз­мо­жен и у наци­о­нально мыс­ля­щих людей. Именно этот дух и лежит в основе хри­сти­ан­ского наци­о­на­лизма.

При верном пони­ма­нии наци­о­на­лизма – рели­ги­оз­ное чув­ство и наци­о­наль­ное чув­ство не отры­ва­ются одно от дру­гого, и не про­ти­во­стоят друг другу; но сли­ва­ются и обра­зуют некое жиз­нен­ное твор­че­ское един­ство, из кото­рого и в лоне кото­рого вырас­тает наци­о­наль­ная куль­тура.

Это не значит, что народ ста­но­вится пред­ме­том рели­ги­оз­ного обо­жа­ния, а идея Бога низ­во­дится на уро­вень земной нации. Народ не Бог и обо­жеств­ле­ние его кощун­ственно и гре­ховно. И Бог пре­выше земных раз­де­ле­ний – расо­вых, язы­ко­вых, душев­ных и исто­ри­че­ских. Но народ должен быть постав­лен перед лицо Божие, и силы его должны быть обла­го­дат­ство­ваны свыше. И если это свер­ши­лось, и если это при­знано, то жизнь его полу­чает рели­ги­оз­ный смысл, а рели­гия нахо­дит себе достой­ное жилище в наци­о­наль­ном духе. Все бытие и вся исто­рия народа осмыс­ли­ва­ются, как само­сто­я­тель­ное и свое­об­раз­ное слу­же­ние Богу: при­я­тие даров Свя­того Духа и вве­де­ние их в наци­о­наль­ную куль­туру. Итак: народ не Бог, но силы его духа – от Бога. Путь его исто­ри­че­ской борьбы и его стра­да­ний – есть пусть вос­хож­де­ния к Богу. И этот путь – дорог и свя­ще­нен для наци­о­на­ли­ста. И чув­ствуя это, он испо­ве­дует, что родина свя­щенна, что ею надо жить, что за нее стоит бороться перед лицом Божиим и, если надо, то и уме­реть.

Хри­сти­ан­ский наци­о­на­лизм изме­ряет жизнь своего народа и досто­ин­ство своего народа рели­ги­оз­ным мери­лом: идеею Бога и Христа, Сына Божия. Именно это изме­ре­ние научает хри­сти­ан­ского наци­о­на­ли­ста без­услов­ной пре­дан­но­сти и без­услов­ной вер­но­сти; и оно же научает его сверх­на­ци­о­наль­ному созер­ца­нию чело­ве­че­ской все­лен­ной и все­лен­скому брат­ству людей. Истин­ная все­лен­скость не только не отри­цает наци­о­на­лизма, но вырас­тает из него и закреп­ляет его, так что истин­ный наци­о­на­лист может всту­пить во все­лен­ское брат­ство только как живой пред­ста­ви­тель своего народа и его наци­о­наль­ного духа.

Тот духов­ный акт, кото­рым народ творит свою куль­туру, есть акт наци­о­наль­ный: он воз­ни­кает в наци­о­наль­ной исто­рии, он имеет особое наци­о­наль­ное стро­е­ние, он нала­гает свою печать на все содер­жа­ния наци­о­наль­ной куль­туры. Чело­век может не заме­чать этого; народ может не созна­вать этого. Но это оста­ется и пре­бы­вает. И есть у каж­дого народа извест­ная сту­пень духов­ной зре­ло­сти, на кото­рой он осо­знает осо­бен­но­сти своего наци­о­наль­ного духа и своей наци­о­наль­ной куль­туры и ура­зу­ме­вает, что ему даны свыше Дары и что он вос­при­нял, усвоил и вопло­щает их свое­об­разно. Тогда нация пости­гает свой рели­ги­оз­ный смысл, а наци­о­наль­ная куль­тура утвер­жда­ется на обоих (доселе несо­зна­вав­шихся) рели­ги­оз­ных корнях. Рели­ги­оз­ная вера осмыс­ли­вает наци­о­на­лизм, а наци­о­на­лизм воз­во­дит себя к Богу.

Таковы основы хри­сти­ан­ского наци­о­на­лизма.

8. Заклю­че­ние

Тот, кто про­ду­мает, а глав­ное про­чув­ствует ука­зан­ные мною основы и источ­ники хри­сти­ан­ской куль­туры, тот увидит, какой вели­кий и вели­ча­вый духов­ный про­стор открыт совре­мен­ному чело­веку. Про­блема хри­сти­ан­ской куль­туры доселе не раз­ре­шена и раз­ре­шать ее будут гря­ду­щие века, из поко­ле­ния в поко­ле­ния. В духов­ные врата, откры­тые хри­сти­ан­ством, всякий из нас при­зван войти, и сохра­няет свою волю и сво­боду – всту­пать в них или не всту­пать. За послед­ние два века евро­пей­ское куль­тур­ное чело­ве­че­ство поко­ле­ба­лось на пороге этих врат, отвер­ну­лось от них и попы­та­лось идти своими, нехри­сти­ан­скими и нере­ли­ги­оз­ными путями. Плоды этого пово­рота мы пожи­наем ныне во всех обла­стях куль­туры.

Эти плоды и послед­ствия выра­жа­ются в том, что бла­го­дат­ный дух хри­сти­ан­ства16 стал отле­тать из жизни и поки­дать миро­вую куль­туру. Люди посте­пенно пере­ло­жили цель и смысл своей жизни из внут­рен­него мира во внеш­ний: мате­рия стала пер­вен­ство­вать, духов­ность пере­стала цениться; все стало сво­диться к зем­ному на земле: небес­ное в земной жизни и небес­ное в небе­сах пере­стало при­вле­кать взоры и сердца. Меха­ни­че­ское начало воз­об­ла­дало над орга­ни­че­ским. Рас­су­док исклю­чил из куль­туры созер­ца­ние, веру и молитву и попы­тался их ском­про­ме­ти­ро­вать. Учение о любви было вытес­нено «спа­си­тель­ным» уче­нием о клас­со­вой нена­ви­сти; сердца иссякли, глу­бина измель­чала; ум отверг искрен­ность и пре­вра­тился в хит­рость. Содер­жа­ние жизни стало несу­ще­ствен­ным; нача­лась погоня за пустой формой.

Вслед­ствие этого фило­со­фия ушла в пустые и фор­маль­ные отвле­чен­но­сти; фор­маль­ные приемы и методы полу­чили непо­до­ба­ю­щий им вес в поло­жи­тель­ной науке; юрис­пру­ден­ция задох­ну­лась и выдох­лась от фор­ма­лизма. Внеш­нее, фор­маль­ное, показ­ное, чув­ствен­ное заво­е­вало и навод­нило чуть ли не все искус­ства; тайна отле­тела, мело­дия ото­дви­ну­лась на даль­ний план, содер­жа­ние искус­ства было объ­яв­лено без­раз­лич­ным, воля к худо­же­ствен­ному совер­шен­ству иссякла. Эта свя­щен­ная дра­го­цен­ная воля к совер­шен­ству, без кото­рой куль­тура не мыс­лима вообще, смол­кает или уже смолкла в наши дни во всех направ­ле­ниях и изме­ре­ниях. «Совре­мен­ный» чело­век есть трез­вый плос­кий и само­до­воль­ный ути­ли­та­рист, слу­жи­тель пользы, идео­лог полез­но­сти, лишен­ный органа для всего выс­шего и духов­ного, не пости­га­ю­щий ника­кого «тре­тьего» изме­ре­ния: он пошл в высшем, рели­ги­оз­ном смысле этого слова и нра­вится себе в таком состо­я­нии. Он пошл без вся­кого «над­рыва» и пока­я­ния и скло­нен к напа­де­нию на все непош­лое. И потому его куль­тура пошла и фор­мальна, как он сам. И если к этому при­со­еди­ня­ется личная злоба и личная нена­вист­ность, мсти­тель­ность и често­лю­бие, то облик рево­лю­ци­о­нера-боль­ше­вика начи­нает выри­со­вы­ваться в своих зло­ве­щих очер­та­ниях.

Мы не знаем, отвер­нется ли совре­мен­ное чело­ве­че­ство от этих путей вырож­де­ния, и если отвер­нется, то когда и как… Но когда оно отвер­нется от них, то оно увидит перед собою поис­тине вели­кий и вели­ча­вый про­стор, откры­тый ему для сози­да­ния хри­сти­ан­ской куль­туры. Перед ним вста­нет целый ряд вели­ких зада­ний, о кото­рых я не могу здесь выска­заться. Он начнет созда­вать хри­сти­ан­скую науку, хри­сти­ан­ское искус­ство, хри­сти­ан­ское вос­пи­та­ние, хри­сти­ан­ское пра­во­со­зна­ние, хри­сти­ан­ский труд и хри­сти­ан­скую част­ную соб­ствен­ность; созда­вать, – не отвер­гая доселе создан­ное, но твор­че­ски пре­об­ра­жая его из сво­бод­ной глу­бины пре­об­ра­жен­ного духа. Свет­ская куль­тура не погиб­нет в этом, но пре­об­ра­зится в направ­ле­нии духов­но­сти, в сво­бод­ном созер­ца­нии, в духе любви, в духе орга­ни­че­ской, искрен­ней формы, в воле к объ­ек­тив­ному совер­шен­ству.

Пред­чув­ствием этого уже напол­ня­ются лучшие сердца наших дней. Этим пред­чув­ствием мы ныне уте­ша­емся; в нем почер­паем надежду на то, что «не до конца» про­гне­вался на нас Гос­подь. В этом свете мы видим ныне и буду­щее нашего вели­кого оте­че­ства, нашей стра­да­ю­щей России.


При­ме­ча­ния:

1 За послед­ние годы рус­ская фило­соф­ская лите­ра­тура обо­га­ти­лась исчер­пы­ва­ю­щим и мудрым про­из­ве­де­нием проф. Е.В. Спек­тор­ского «Хри­сти­ан­ство и куль­тура» (Прага Изд. «Пламя»), кото­рое мы и реко­мен­дуем чита­те­лям для вни­ма­тель­ного изу­че­ния.

2 См., напр., глу­боко поучи­тель­ное и объ­ек­тив­ное иссле­до­ва­ние пре­лата Зей­пеля «Хозяй­ственно-эти­че­ские учения отцов церкви». Есть хоро­ший рус­ский пере­вод.

3 См. напр. в моем иссле­до­ва­нии «О сопро­тив­ле­нии злу силой» стр. 194–196.

4 От этой опас­но­сти, по-види­мому, не ушел Л. Н. Тол­стой. См. в той же книге стр. 66–109.

5 Ап. Петр добав­ляет; «как рабы Божий», ибо «рабы» Божий, т.е. рабо­та­ю­щие на Бога, суть рабы «Божий», т.е. сво­бод­ные «сыны» Его.

6 О «дерз­но­ве­нии» см. 1Иоанна 4, 17 и 5. 14

7 Ср. Ин. 12:36. «да будете сынами света».

8 См. мою книгу «Основы Худо­же­ства», 1937, Рига. Изд. Рус. Ака­де­мич. Обще­ства.

9 При этом я имею в виду не вели­кую очи­сти­тель­ную тра­ди­цию мона­ше­ства, о назна­че­нии кото­рого я выска­жусь ниже, а буд­дий­скую струю, отвер­га­ю­щую не только греш­ность личной души и ее жиз­нен­ных содер­жа­ний, но и самый пред­мет, име­ну­е­мый миром, и дожи­вает свой удел, как бы не при­сут­ствуя на земле, томясь о скорой смерти, в виде почти бес­те­лес­ного духа…

10 Эти идеи, изло­жен­ные здесь в выра­же­ниях пер­во­ис­точ­ни­ков, мы нахо­дим в древ­них памят­ни­ках хри­сти­ан­ской лите­ра­туры: «Дидохэ», Второе посла­ние Кли­мента к Корин­фя­нам, «Пас­тырь Ерма», а также у Мон­та­ни­стов, у Тати­ана, Ори­гена и других. Отго­лоски этого отвер­же­ния мира и тела мы нахо­дим и позд­нее в IIIIV веках, напр., у Анто­ния Вели­кого (ср., напр., Доб­ро­то­лю­бие том III. стр. 43, 80, 83, 109, 119); см. там же у Аввы Исайи (стр. 427). Ср. у проф. И.В. Попова «Кон­спект лекций по Патро­ло­гии».

11 Напр., Рим.120; Ефес.1.4; Евр.4.3; Евр.9.26; 1Пет. 1:20 и др.

12 Напр., Мф.26:13., срв. 24:14: Мк.14:9., срв. 13:10; особ Мк.16:15: «идите по всему миру и про­по­ве­дуйте Еван­ге­лие всей твари».

13 По выра­же­нию Апо­стола Павла: «веще­ствен­ных начал мира». Гал 4.

14 Только совсем огра­ни­чен­ные и неве­же­ствен­ные люди могут помыш­лять здесь о воз­вра­ще­нии к сред­ним векам.

15 См. главы 6 и 7 в моей книге «Путь духов­ного обнов­ле­ния».

16 См. главу чет­вер­тую «Основы хри­сти­ан­ской куль­туры».

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки