протоиерей Александр Лебедев

Глава 7. Келейные занятия или внутренее преуспевание святителя Тихона

Порядок и разнообразие его занятий. – Общее изображение его келейной жизни. – Богомыслие – основание его внутреннего преуспевания. – Борьба с раздражительностью, с плотью, с различными видами уныния и с помыслами гордости. – Средства против этих врагов и их одоление.

В порядке своих келейных занятий свт. Тихон руководствовался теми правилами, которые внушал всем, особенно же своим келейным, а именно – чтобы быть постоянно при деле, чем-нибудь заниматься. «Кто живет в праздности, тот постоянно грешит», – это была его обыкновенная и всегдашняя поговорка. Но, с другой стороны, чтобы от постоянных занятий и трудов не слишком утомляться и чтобы вследствие того сами занятия не прискучили, он старался разнообразить их. «Восстав от сна, – писал он в одном наставлении, – благодари Бога и молись. Из церкви придя, прочитывай из книги что-нибудь на пользу души своей, потом принимайся за рукоделие и делай. Поделав, встань и помолись, помолившись опять из книги что-нибудь читай. Итак все по переменам делай, т. е. то молись, то читай, то рукоделием занимайся. Но в рукоделии и чтении возводи ум свой ко Христу и молись Ему, да помилует тебя и поможет тебе. Когда по переменам будешь делать, то ко всему – чтению и молитве – большая охота будет и усердие. Ибо переменность производит охоту и усердие. Так и пища переменная приятнее становится для людей, нежели одна и та же».

Мы уже видели выше, как он сам жил по этим правилам, как был занят и как разнообразил свои занятия: утром, после литургии, – писание сочинений, прием посетителей и беседа с ними; во время обеда – чтение из Священного Писания; после обеда – краткий отдых; затем – вечерня; после вечерни – чтение или Слова Божия, или святоотеческих писаний; и, наконец, – монастырское правило, т. е. вечерние молитвы, продолжавшиеся нередко далеко за полночь. Этот обычный порядок дневных занятий разнообразился еще делами милосердия, прогулками и телесными трудами вне монастыря или в монастырском саду, посещениями друзей и беседами с ними.

Но что для нас особенно важно и поучительно – это его богомыслие, которое сопутствовало всем другим занятиям Святителя и пропитывало их собой. Стоял ли он в церкви, читал ли или слушал Священное Писание, гулял ли или ехал куда – богомыслие не оставляло его и почти постоянно заключалось молитвенными вздохами, воззваниями, а нередко и воплями. Таким образом, богомыслие служило как бы основанием всего внутреннего преуспевания Святителя, возвышаясь иногда до сладостнейшего созерцания. Поэтому изображение внутренней жизни свт. Тихона мы должны начать с его богомыслия.

Мы уже видели выше, что еще в бытность свою в училище учителем свт. Тихон любил проводить ночи в душеспасительных размышлениях. Теперь же, на покое, он со всей любовью и безо всякой помехи предался этому любимому упражнению. По его сочинениям, написанным в Задонске, в которых он изливал свои мысли и чувства, можно судить о том, какие истины постоянно занимали его ум, как он размышлял о них, какие сердечные движения возбуждались ими и наполняли его душу. Постоянным предметом размышлений задонского подвижника были христианские догматы о непостижимом величии и всемогуществе Божием, о Его всеведении, вездесущии и благости, о Его благом попечении и промышлении о нас, об искуплении нас кровью Сына Божия, о благородстве человеческой природы, о таинствах крещения и причащения и, наконец, о страшном суде, будущем блаженстве и мучениях.

При размышлении об этих св. истинах свт. Тихон, во-первых, старался объяснять и приближать их к своему разумению сравнениями, подобиями и примерами, взятыми из нашей жизни и из окружающей нас видимой природы. Во-вторых, всегда прилагал их к себе и с ними сравнивал свои не только дела, но и мысли, намерения, пожелания и чувства. Вследствие такого способа душеспасительных размышлений свт. Тихон приходил в различные святые расположения и душевные состояния. Когда, например, он таким образом размышлял о величии Божием, тогда или приходил в чувство благоговения и страха и повергался пред Ним в трепете и смирении, или же чувствовал глубокую печаль и уязвлялся ею, как стрелой, если при этом вспоминал, что такого великого Бога, перед Которым трепещут все небесные Силы, мы оскорбляем своими грехами. «Как мне не трепетать Того и не смиряться пред Тем, у Которого в руце – все концы земли и я? И смерть, и живот мой в руце Его! Боже преблагой и милосердный, – взывает он, пораженный величием Бога, – пощади меня бедного грешника!».

Когда размышлял о вездесущии и всеведении Божием, тогда рождалось в нем опасение, как бы своими мыслями и действиями не оскорбить Господа. «Сие размышление учит меня всегда и везде бояться Тебя и трепетать перед Тобой, – беседует Святитель с Богом, – со страхом и опасением жить и обращаться, делать, говорить, мыслить и начинать так, как дети перед отцом своим, рабы перед господином своим, поданные перед царем своим ходят и обращаются; потому что все пред Тобой совершается и все перед всевидящим Твоим оком явно и откровенно есть».

Когда размышлял о Божием промышлении и исчислял все блага, которые Промыслитель подает нам, свт. Тихон исполнялся чувствами самого глубокого благодарения и пламенной любви. «Чувствую и лобызаю и я, бедный грешник, благость Твою, Господи... И сколько раз ощущаю благость Твою в сердце своем, столько раз возбуждается и возжигается сердце мое к любви Твоей! Слава благости Твоей! Слава щедротам Твоим! Слава милосердию Твоему! Слава долготерпению Твоему! Слава человеколюбию Твоему! «Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя» (Пс. 17:2). Когда же размышлял о догмате искупления, то в душе его рождались разнообразные сердечные движения, смотря по тому, какую он брал часть для созерцания из истории нашего падения и затем спасения во Христе, воплотившемся Сыне Божием, – то скорбь и печаль. Когда размышлял об оскорблении грехами такого Человеколюбца, Который душу Свою положил за нас, – твердое упование и несомненную уверенность на Его милосердие. Радость, благодарение, любовь, готовность к перенесению всяких скорбей – когда помышлял о страданиях Спасителя и Его вечных заслугах перед Отцом небесным. «Пою человеколюбие Твое! – взывает он. – Прославляю благость и милосердие Твое, недостойный и бедный грешник!.. Где бы я был, грешник и законопреступник, как не в погибели и вечной смерти, подобно поверженному мертвецу; вкушал бы, как и демоны, вкушал бы вечно горькие плоды грехов моих. Благость Твоя, милосердие и человеколюбие Твое не допустило меня до того, но так чудно спас Ты меня!.. «Благослови, душе моя, Господа, и вся внутренняя моя имя святое Его. Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его» (Пс. 102:1–2), и прочее.

Созерцание страданий Спасителя приводило его даже в какое-то удивление и изумление. «Поверь, любезный, – пишет он одному своему приятелю, – истину тебе говорю: сколько раз живой верой будешь рассуждать о сем великом деле, столько раз в удивлении и некоем исступлении будешь находиться. Размышляй о сем почаще и всегда будешь в удивлении и сердечном благодарении». Что говорил он об этом изумлении по собственному опыту, в этом уверяет следующий рассказ келейников. «Однажды, во время сочинения книги об истинном христианстве, когда ум погружался в тайны спасения, Святитель, сидя на кровати, против которой висело изображение на кресте Спасителя, размышлял о страданиях Его, и до того углубился в это созерцание, что ему представилось, что с картины, как бы с Голгофы, идет к нему Христос Спаситель, весь израненный, изъязвленный, измученный и окровавленный. Восхищенный таким видением, полный глубокой скорби и печали, а вместе – и благоговейного трепета, Тихон бросился на пол, распростерся перед картиной, как бы у ног Спасителя, и громко воззвал: «И Ты ли, Спасителю, грядеши ко мне!». Придя в себя, Святитель нашел себя лежащим на полу. С этого времени (1771–1774 гг.) он стал еще сильней размышлять о страданиях Спасителя» 67.

Размышляя же о таинстве св. причащения, он представлял страдания Христовы, благость Его, по которой Он дает Свое пречистое тело в снедь верным и вступает в самую тесную связь с причастником. Потому «Святитель к св. тайнам приступал не только с плачем, но и с великим рыданием, а после уже целые те сутки весьма весел и радостен бывал»68. До какой степени свт. Тихон любил погружаться в размышление о вечном блаженстве праведных, лучше всего показывают два видения будущей славы: одно – в Новгороде, о котором мы уже говорили, а другое – в Толшевском монастыре, во время одного из его приездов туда, о котором скажем в своем месте.

Понятно, что после такого упражнения Тихона в богомыслии каждое греховное движение и действие, чужие ли или его собственные, являлись совершенно противоположными всем его мыслям и расположениям, всему настроению его ума и сердца, настроению всей его души. Каждое дурное действие проходило перед судом всех его св. помыслов и оказывалось самой черной неблагодарностью к великому нашему благодетелю Богу и выражением нашего равнодушия, невнимания и дерзкого оскорбления предельной любви Его к нам, явленной прежде и постоянно являемой теперь, оказывалось и действием, унижающим до скотоподобия нашу природу, созданную по образу Божию, и подвергающим нас строгой ответственности, грозному суду и вечным мучениям в будущем веке.

«Великое зло есть грех – зло, паче всякого зла злейшее! О, воистину лучше нагому ходить, нежели грешить; лучше в пленении и темнице сидеть, нежели грешить; лучше в ранах и во всякой болезни быть, нежели грешить; лучше света не видеть и во тьме сидеть, нежели грешить; лучше поругание, посмеяние, укорение, поношение, биение и раны терпеть, нежели грешить; лучше, наконец, всякое зло, какое в мире сем быть может, претерпевать, нежели грешить». Отсюда становится понятным, как святитель Тихон ненавидел грех, как старался избегать греха и как для того внимательно следил за собой. «Он даже самые благие свои мысли рассматривал так тонко, как могут быть видимы на руках черты и линии», – свидетельствовал о нем его келейник. Об этом он каждому, желающему спастись, с объяснением внушал69. Поэтому, чем больше погружался Святитель в душеспасительные размышления, в богомыслие, тем внимательнее становился к своим мыслям, чувствам, желаниям, намерениям и действиям, и чем яснее открывал свои немощи и недостатки, тем больше старался избавиться от них и исправить себя. Здесь, следовательно, нам приличнее всего говорить о его борьбе с греховными увлечениями своей природы.

Прежде всего Святитель открыл в себе недостаток излишней горячности и раздражительности, происходящей от его природного свойства вспыльчивости и силы чувства, а отчасти – и от превозношения себя над другими, ибо раздражительность, по словам Лествичника, есть знак великого возношения70. К этим недостаткам, как видно, примешивалась еще и не совсем очищенная духом кротости и истинной любви и не чуждая духа превозношения ревность по благочестию других, выражавшаяся в строгой взыскательности с тех, о которых он ревновал. Так, за малую погрешность и вину, особенно же за празднословие и осуждение, он нередко делал келейным строгие выговоры и наказывал их поклонами с коленопреклонением. Такая строгая взыскательность была причиной того, что некоторые из служащих, тяготясь ею, стали от него отходить. При строгой внимательности к себе, Тихон скоро избавился от этого недостатка.

Сознавая свою горячность и обращаясь с молитвой к Богу о помощи, он становился больше и больше взыскательным к себе, а в обращении с другими – благоразумно снисходительнее и сдержаннее. Допущенную же и несдержанную горячность он немедленно поправлял смиренным раскаянием пред лицом оскорбленного и изъявлением ему внимания и любви. При таких стараниях и при помощи Божией, Тихон так преуспел в кротости и негневливости, что «и за правильный выговор последнему келейнику из простых мужичков, если замечал его оскорбившимся, кланялся об руку, испрашивая у него прощения»71. Один из его келейников, испытав неоднократные опыты его строгости и милости к нему, так описывает и природные свойства Тихона, и смягчавшую их кротость: «Комплексии Святитель был ипохондрической, и часть холерики была в нем. Иногда дает мне строгий и справедливый выговор, но скоро потом придет в раскаяние и сожаление; через полчаса позовет меня к себе и даст мне либо платок, либо колпак, или иное что, и скажет: «Возьми себе», – что и было знаком одобрения и утешения»72.

До какой степени святитель Тихон преуспел в кротости и незлобии, показывает, кроме приведенных нами случаев о благотворении оскорблявшим его – настоятелю и братии, – еще и следующий.

Раз, в гостях у одного знакомого помещика, свт. Тихон встретился с одним дворянином, человеком вольнодумным и вспыльчивым, который, не ожидая встретить сильных возражений и опровержений со стороны Святителя, так разгорячился, что ударил его по щеке. Святитель пал ему в ноги, говоря: «Простите меня Бога ради, что я ввел вас в такое исступление». Пораженный такой кротостью и таким смирением Тихона, гость пришел в такое раскаяние, что, взаимно упав к ногам Святителя, зарыдал, умоляя его простить. Разумеется, прощение было даровано, и побежденный кротостью сделался с того времени добрым христианином73.

Рассказывают также, что во время личной раздачи милостыни Тихону приходилось нередко выслушивать от недовольных подаянием просителей различные непристойные бранные слова, но он не только не оскорблялся на таких просителей, а, напротив, смотрел на них, как на малых и неразумных детей, с улыбкой, а иногда в ответ говорил им: «Ну, брани, брани больше», – и потом все-таки жалел их. «Для того единственно, – замечает его келейник, – дабы, удоволясь подаянием, проситель без ропота пошел от него»74.

Таким же победителем, при помощи Божией, является святитель Тихон и в борьбе с плотью и унынием.

С состоянием его здоровья нередко изменялось и состояние его духа. Как только укреплялось его здоровье, ополчалась на него плотская брань. Напротив же, когда изнемогали его телесные силы, приходили в расслабление его дух и тело, нападала на него тоска или уныние. Как же боролся он с этими врагами?

Борьба с плотью – это борьба с собственным естеством. «Не думай, – говорит св. Исаак Сирин, – что природа забывает о том, что естественно всеяно в нее Богом для чадородия и для испытания пребывающих в подвиге». Святитель уже давно положил начало непорочного жития, он уже пережил пылкую юность в трудах своего образования и ради сладости будущих благ, вкусить которую удостоил его Господь, когда он еще был бельцем, однажды навсегда отказался от удовлетворения плотских требований в пределах брачного сожития. Теперь же, на покое, при постоянном богомыслии и упражнении в молитве, ему оставалось бороться с приражениями к душе нечистых помыслов, временами против воли возникающих в ней, и одолевать нечистые движения плоти. Эти нечистые плотские помыслы и движения иногда с особенной силой обуревали его душу. Против сильных нападений он употреблял и сильные меры. Так, однажды, во время литургии, по попущению Божию, вдруг напали на него плотские помыслы. Чтобы победить их, Тихон, скрывая себя от предстоящих, стал очищать руками восковую, горящую свечу и при этом жег свои пальцы. От жгучей, мучительной силы внешнего огня угасал внутренний огонь естества. В других случаях он смирял свою плоть бичеванием плоти или силой молитвы. Крестообразно распростираясь на полу, он пламенно молил Спасителя укротить ярость плоти и получал просимое.

Храня целомудрие своего духа, он соблюдал скромность во внешнем поведении. Он так был скромен в беседе, что удерживался даже от улыбки и если позволял ее себе, то тотчас же говорил молитву: «Господи, прости, я согрешил пред Тобой, окаянный». С 1772 года до самой кончины никогда не ходил в баню (чтобы не видеть своей наготы) и только изредка, в келии, мыл себе голову по причине обильной испарины. Чтобы не подавать ни малейшего повода к плотским движениям, он не пил никаких спиртных напитков, даже для подкрепления своих сил. Зная силу вина в этом случае, Тихон иногда говаривал «в предостережение монашествующим, что если бы он имел в своем управлении монастырь, то лучше бы согласился дозволить престарелым монахам для поднятия и несения трудов употреблять скоромную (мясную) пищу, чем хмельные напитки; эти же последние он бы совсем запретил вкушать, а если бы и позволил, то только в малом количестве, дабы свободнее избежать вражеского наваждения и многоразличных искушений»75.

Борьба с унынием составляет особенно пространную и поучительную страницу в жизни святителя Тихона.

Нередко нападало на него уныние в виде тоски, печали, скуки и безотчетной скорби. «Хотя всякому христианину, но паче в монастырь уединившемуся, находит скука, уныние, печаль и тоска», – пишет Святитель с собственного опыта. Состояние скорби и тоски, как обыкновенно бывает с людьми, упражняющимися в духовных уединенных занятиях, состоит в каком-то расслаблении духа и тела. На человека находит какое-то равнодушие ко всему, ему ничего не хочется делать. За что он ни примется, все у него не ладится, все валится из рук. Сердце его скорбит и тоскует, и он не знает причины того. Обратится ли человек с молитвой к Богу, ум и сердце остаются косными на молитву и неподвижными в ней. «В великой печали, – пишет сам Святитель, – человек не знает сам, что делать». В такое время все, даже мелкие неприятности становятся для человека тяжелыми, огорчают, раздражают его. Господь, если он посвятил себя на служение Господу, как будто отвращает Свое лицо от него, предает его печали, чтобы таким искушением смирить его дух и дать ему средство собственным сердцем познать силу Божественной помощи и сладость небесных утешений. В подобном тяжелом положении и бывал свт. Тихон по попущению Божию.

По своей природе он был склонен к задумчивости и соединенной с ней грусти, ибо, как говорит его келейник, «комплексии он был ипохондрической». При почти постоянном страдании нервными болезнями это природное свойство могло доходить в нем до болезненности, особенно когда бывали к тому какие-либо поводы, какие-нибудь неприятности со стороны людей, не расположенных к нему и огорчавших его. Когда мы все это примем в соображение, нам будут понятны слова Святителя: «Я временем в мыслях своих чувствовал, что всех бы людей обнимал и целовал; а иногда, бывало, ощущал в себе отвращение от всех; искушение же сие я нередко чувствовал»76. Такое состояние – состояние безблагодатное для праведника! Следствием такого состояния, если инок ему поддается, бывает переход из монастыря в монастырь или решительное оставление монашеской жизни. «Когда унынию и скуке будешь предаваться, – пишет Святитель одному иноку, – то большее уныние на тебя восстанет и со стыдом выженет тебя из монастыря». Это состояние скорби и тоски так было обычно Тихону, что нанесло отпечаток на все его сочинения.

Какие же средства употреблял святитель Тихон к отогнанию тоски и уныния? Средства эти различны, смотря по свойствам скорби.

Так как телесная болезненность, по тесной связи души с телом, отражалась на расположении духа, Святитель употреблял средства, между прочим, и к укреплению тела. Сам он вообще не прибегал к помощи земных врачей, а при твердом уповании на помощь небесного Врача и терпеливом перенесении недугов, предоставлял врачевание своего телесного состава самой природе. С этой целью он упражнялся на свежем воздухе в телесных трудах, особенно в самом начале своего пребывания в Задонске: копал гряды в монастырском саду, рубил дрова, иногда косил траву и совершал другие работы. Так, бывало, прикажет своему келейнику: «Наточи топор хорошенько и рукавицы свои принеси мне, я дров нарублю на свою печку, авось, либо поразобью кровь себе, может быть, и поздоровее буду».

В самом начале нашего повествования о пребывании Тихона в Задонске было сказано, что телесные труды на свежем воздухе так благодетельно подействовали на его здоровье, что он снова почувствовал себя готовым поднять на себя труды епархиального управления. Иногда же и сам Господь, за твердое упование на Него подвижника, утешал его ниспосланием ему небесной помощи. Так, однажды Святитель из-за сильной боли в голове лежал в постели, но внезапно услышал ангельское пение – и такое усладительное, что боль прошла и больше уже никогда не возвращалась. Но такое утешение было единственным. Господь, врачуя и утешая своего угодника, с той целью допускал до него искушения, чтобы через борьбу с ними он укреплялся в своих силах и становился достойным многих и славных венцов. Потому задонский подвижник и должен был употреблять духовные средства против тоски и уныния. Этими средствами были: пение псалмов, писание сочинений, выезды из монастыря и общение с друзьями. Об этих средствах мы скажем порознь.

Пение псалмов – общее для всех и самое действенное средство для разогнания тоски и скорби. При знании псалтыри наизусть и при умении петь Тихон особенно пользовался этим средством. «Когда он бывал в мрачном расположении, – пишет его келейник, – он пел некоторые стихи 118 псалма, начиная с 41 стиха: «Благо мне, яко смирил мя еси, яко да научуся оправданием Твоим» (Пс. 118:71), и прочее.

Без сомнения, с той же целью, чтобы утешать себя боговдохновенными словами пророка, Святитель составлял нечто в роде канона из стихов умилительных псалмов, разделяя стихи, или тропари, покаянным припевом великого канона: «Помилуй мя Боже, помилуй мя 77. Та благодатная сила, которая заключается в псалмах, сообщалась и душе свт. Тихона. То совершенное и святое упование на «Бога живаго» (Мф. 16:16), которым они проникнуты, передавалось и его душе и производило в ней сладостное успокоение, духовную радость и совершенную преданность воле Божией. То ощущение близости Бога к человеку, какое чувствовал псалмопевец, пробуждалось и в его душе. «В великой печали человек не знает сам, что делать, – пишет Святитель, – в таком случае, возлюбленный христианин, «возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает» (Пс. 54:23). Хотя и говорится тебе в помыслах: «Где есть Бог твой?», – но ты отвечай: «Близ Господь всем призывающим Его... во истине» (Пс. 144:18).

Писание сочинений было также важным средством для Тихона к облегчению его скорби и рассеянию его грусти, что он подтверждает собственным своим признанием. «В сочинениях моих, – пишет он в донесении св. Синоду78, – старался я о пользе и исправлении братии моих – христиан, а более всего в них душу свою унывающую поощрял к покаянию и подвигу благочестия». При той искренности и простоте, с какими он писал свои произведения, иного действия от писания и не могло быть. Мысли его прояснялись, текли совершенно свободно и излагались на бумаге без строгой последовательности, а так, как появлялись в душе. Так же свободно изливались из сердца и порождаемые мыслями чувства, которые потому иногда останавливали правильное и ровное течение мыслей. Грусть, тоска, таким образом, изливались на бумагу и рассеивались – и душа разрешалась от скорбных расположений, которые овладевали ею и давили ее. Такими сочинениями, в которых особенно свободно изливались его мысли и чувства, были, по преимуществу, его «Келейные письма» и «Сокровище, от мира собираемое» (четыре книги). Впрочем, и вообще все его сочинения носят печать скорби и тихой грусти.

Иногда с целью исповедать Господу и излить пред Ним свою скорбь св. писатель составлял так называемые воздыхания к Иисусу. Так, например, он вопиял: «Изведи из темницы душу мою исповедатися имени Твоему. Иисусе Сыне Божий, помилуй мя. Привлецы мене, да прииду к Тебе. В темнице заключен есмь, Господи, и тьма окружает мя; связан многими узами железными, и несть ми ослабления. Рассторгни узы, да свободен буду. Прожени тьму, да узрю свет Твой. Изведи из темницы, да прииду к Тебе79.

Когда мрачное расположение духа Святителя доходило до сильной степени, тогда он удалялся из Задонского монастыря в уединенные места и там сугубыми подвигами старался рассеивать это опасное состояние духа. «Когда на него находило искушение, – пишет келейник, – то он говаривал: «Не знаю, куда себя девать, братец, или ты не чувствуешь, что в келии смрад?» Скажешь: «Я не чувствую». – «Возьми дегтю и влей на пол», – ибо любил дегтярный запах. Или скажет: «Поедем в Липовку» 80. В этом селе был дом гг. Бехтеевых, в котором сами господа не жили. Святитель, приезжая сюда, проживал здесь иногда месяца по два и более, имея при себе келейника и повара. Здесь, в тихом уединении, никем не тревожимый, Тихон предавался своим обычным подвигам – молитве и богомыслию. В воскресные и праздничные дни ходил на службу в церковь, а в будничные дни сам на дому отправлял вечерню, утреню и часы, а келейник его пел»81.

Это место и само положение его здесь весьма нравились ему. Когда один из его друзей просил у него совета, где поселиться ему для уединенной и удобной к ученым занятиям жизни, Святитель писал ему между прочим: «По моему мнению, нет тебе лучше места, как Липовка. Там место уединенное и способное к чтению, размышлению, молитве и сочинению всякого умного дела – словом, по науке нашей место весьма выгодное... Я бы, ей, неисходно там жил; так мне место это нравится».

С той же целью, т. е. чтобы сугубыми подвигами успокоить свою скорбящую душу, Тихон два раза гостил в Толшевском монастыре, где, по словам свидетеля-келейника, пребывал в вящих трудах, а именно: к каждой службе ходил в церковь, пел на клиросе, по праздникам обедал за общей трапезой с братией, чего никогда не делал в Задонске, в полуночи обхаживал около церкви и перед дверьми ее молился с коленопреклонением и слезами, и потом скорыми шагами возвращался в свою келию82.

С той же целью он выезжал из монастыря в сопровождении келейника на лошади, подаренной ему гг. Бехтеевыми, в поле и лес, и чаще всего путь его направлялся по дороге, называемой патриаршеской. В полуторе версты на север от Задонска, среди густого леса, была поляна с родником чистой и свежей воды. Сюда часто ездил Святитель, здесь своими руками обделал колодезь и среди тишины предавался богомыслию. Не раз говаривал он своему келейнику: «Знаешь ли ты, Василий, какое здесь место? Здесь место святое и весьма приятное, как я приеду сюда, ощущаю живость. Это место утешает мой дух радостью, точно рай земной»83.

Иногда он здесь сам косил траву, а его келейник подгребал ее. «Клади в одноколку, – скажет он, бывало, старику (т. е. подаренной лошади), – годится на ночь». По временам Святитель ездил и на другой колодезь84 верстах в трех от Задонска и, напившись там воды, возвращался домой. Освежив свою однообразную жизнь, утешив свою скорбящую душу такими выездами, он с новыми и ободренными силами возвращался домой и продолжал прежние подвиги и свою обыденную жизнь в Задонске. К прискорбию для Святителя, в этих выездах из монастыря злоречие находило поводы клеветать на него, и потому он стал их сокращать. «Люди, особенно враги мои, в этом находят повод к клевете на меня, когда я там (т. е. в Липовке)живу; оттого я заключил себя в монастырь и чуть ли куды без крайней нужды выеду».

Общение с друзьями. Несмотря на природное расположение к задумчивости и уединению, свт. Тихон имел чувствительное, горячее и искреннее сердце, постоянно готовое на сострадание и сочувствие и само нуждавшееся в том, – или, как все это выражают кратко, имел симпатическую натуру. К тому же, воспитавшись в сельском быту, в котором простота, естественность и искренность отношений составляют обыкновенные добродетели людей, Тихон и сам отличался простотой в обращении с ближними и в них привык встречать ту же простоту. Поэтому, когда сердце его наполнялось грустью и тоской, то, соответственно живости его характера, простоте в обращении и потребности в ней, он нуждался в живом общении или в искренней беседе с такими людьми, которым он мог бы раскрывать всю свою душу и которые, понимая его положение, могли бы искренно ему сочувствовать и разделять его скорбь. Без сомнения, по этим, между прочим, побуждениям Тихон неоднократно посещал любимый им город Елец, лежащий в 38 верстах от Задонска, в котором жили его друзья.

Любовь к жителям этого города была так велика, что составляла немалую причину нерешимости Тихона оставить Задонск. «Я бы непременно выехал отсюда, – часто говаривал он после, – но жалко мне город Елец оставить; я весьма люблю елецких жителей; я замечаю, что в нем много благочестно живущих людей», – и иногда прибавлял к этому: «Будто я родился в нем»85.

Обыкновенно он останавливался или у Ростовцевых, или у Косьмы Игнатьевича, с которыми проводил ночи в собеседовании. Радуясь, что к нему стекаются городские жители и ищут от него душеспасительных наставлений, он много разговаривал с ними. Они же, в знак своего усердия к нему, приносили ему рыбу, хлеб и прочее. Святитель принимал принесенное, но все отсылал в Острог, дозволив разве келейнику взять себе калачей на дорогу. Утешив себя таким образом, Тихон в сопровождении жителей, провожавших его за реку Сосну, уезжал из города, преподавая им благословение. Отъехав версты три от города, он останавливался, чтобы еще посмотреть на город и поклониться его церквам. «Когда построен этот город?» – спрашивал он. – Это (словно) Сион»! Вероятно, с той же целью и по тем же побуждениям Тихон два раза ездил в Воронеж для посещения своего друга Тихона III.

Впрочем, во время тоски Святителю не всегда можно было пользоваться этим средством, т. е. выездами из монастыря к своим друзьям. Иногда он бывал недоволен этими выездами. Случалось, что друзья вовлекали его в непристойные разговоры, оскорбляли нескромными беседами и пересудами ближних или грубым упорством в ложных взглядах и суждениях, о чем мы имели случай сказать выше. После таких посещений он возвращался не таким, каким выезжал, в чем и признавался перед своими келейными. Вследствие этого случалось, что когда друзья присылали за ним лошадей, он долго, иногда целые сутки, бывал в нерешимости – ехать или нет – и нередко отсылал назад присланных лошадей. «Пустыня и уединение собирают добро, – обыкновенно говаривал он в подобных случаях, – а отлучка от оных и соблазны мира расточают».

Отказывая себе в выездах из монастыря, Тихон в самом монастыре нашел себе друзей и нередко прибегал к их духовной помощи. Таковыми были простой старец Феофан и схимонах Митрофан. В иных случаях приглашал к себе в монастырь своих елецких друзей.

Не случалось ли вам самим испытать или слышать от других, как ребяческий лепет незлобливого и доверчивого младенца рассеивал самые густые и мрачные облака родительской грусти, облегчал стесненную скорбью грудь отца и заставлял его смело и бодро идти на труды, неприятности, и опасности жизни? Трудно и едва ли возможно постичь эту тайну человеческого сердца, только несомненно, что это бывает, и многие испытывают на самих себе. Так было и с Тихоном.

Для него этим незлобивым младенцем был старец Феофан, из крестьян, не грамотей и простец душой. Когда Тихон впадал в унылое расположение духа, этот старец занимал его своими простыми разговорами (развлекал и успокаивал), обходясь с ним попросту, как с таким же поселянином, как он сам, и называя его бачкой. Часто своей простой беседой, своими немудрыми разговорами он, по простоте своей, перебивал мудрую речь самого Тихона, и преосвященный уступал ему, ожидая в его речи услышать утешение и назидание. И, действительно – безоблачная ли ясность души Феофана освещала мрак грусти Тихона, детский ли нехитростный взгляд на жизнь первого разрешал затруднения, мысли и думы последнего, неподдельность ли нрава и детская наивность сообщались и его душе, – как бы то ни было, только от бесед Феофана Тихон чувствовал в себе перемену. Мрачное расположение духа проходило, и он становился спокойнее. Вследствие этого Феофан сделался для него необходим, и Святитель так приблизил его к себе и так любил его, что редко обедывал без него. «Феофан – моя утеха, – говаривал он о старце, – я им весьма доволен, за то я и хвалю его: первое – за простосердечие, второе – за то, что он никогда не бывает в праздности, но всегда упражняется в благословенных трудах». «Подлинно, и старец, по своей жизни, достоин был похвалы»86, – замечает келейник Тихона. С ним же почти ежедневно говаривал преосвященный такими словами: «Феофан! Пора, пора в отечество: мне уже истинно наскучила жизнь эта; я рад бы хоть и теперь умереть, только бы не лишиться вечного блаженства». И затем прибавит: «О, бедные и окаянные мы! Теперь избранники Божии радуются и веселятся, а мы, странники и пришельцы, в маловременной сей жизни бедствуем и волнуемся. Туда, Феофан, нам надобно всегда мысленно стремиться, чтобы не лишиться с ними участия. Пусть мир мирское любит, а мы непременно всегда будем стараться горняя достигать. Так-то, Феофанушка!»87.

Как утешался святитель Тихон беседами с Митрофаном и одним из елецких друзей, показывает следующий случай.

Однажды, а именно на шестой неделе великого поста, на святителя Тихона напало такое уныние и в такой степени, что восемь дней он не выходил из келии, почти ничего не пил и не ел, никого не принимал к себе, даже и утеху своего, Феофана. В таком положении он послал письмо к Косьме Игнатьевичу в Елец, прося его непременно приехать в Задонск.

Косьма Игнатьевич, в твердом уповании на то, что Господь благословляет всякое дело любви, несмотря на половодье и распутицу, тотчас же отправился в путь. Не без опасности для жизни, среди льдин, переехал он Дон и явился к унывающему другу. Тихон, увидев его, вздрогнул от представления тех опасностей, каким подвергался его приезжий гость, и был весьма рад его посещению. Он велел подать самовар и потом раскрыл перед ним свое тяжелое душевное положение, доводившее его до отчаяния. Косьма сказал ему все, что мог сказать в утешение, ободрение и укрепление и что знал по опыту своей духовной жизни. Но не столько опытные советы, сколько вообще сама беседа с другом, да и сам приезд Косьмы, так утешили Тихона, что скорбь его прошла, и он сделался весел, просидел с ним за полночь и на другой день, вместе со схимонахом Митрофаном, у которого обыкновенно останавливался Косьма, просил его обедать к себе.

Когда они шли обедать, знакомый рыбак принес Митрофану живого верезуба для вербного воскресенья. Митрофан отослал его к келейнику, но дорогой, остановя Косьму, сказал ему: «Знаешь ли ты, какая пришла мне мысль? Вербное воскресенье будет, а Косьмы у меня не будет, станешь ли ты есть верезуба?» Косьма отвечал: «С охотой». Митрофан воротился домой, велел келейнику из принесенной рыбы приготовить уху и холодное и опять пошел к Тихону. Обед у Тихона был самый простой и без масла, так как была пятница. Гости, утешенные ласковым приемом Тихона, его спокойным и веселым расположением духа, простившись с ним после обеда, воротились в келию Митрофана и сели за уху и холодное, послав тем временем келейника за водой для чая. В это время отворяется дверь, и сверх всякого ожидания является Святитель. Митрофан смутился и упал перед Святителем на колени, говоря что он соблазнил Косьму. Но Тихон, зная строгую жизнь обоих, сказал: «Садитесь, я знаю вас: любовь – выше поста». Сев около них, он велел и себе положить ухи и, несмотря на то, что весь Великий пост даже не вкушал масла в понедельник, среду и пятницу, съел ложки две ухи и потчивал Косьму.

Эта доброта и мудрое благоразумие Святителя еще более поразили Косьму, и без того глубоко почитавшего Тихона за его святую жизнь. Припомнив по этому обстоятельству хранившееся в монастыре предание, что это место будет прославлено одним угодником Божиим, и в святителе Тихоне мысленно признавая исполнение сего предания, Косьма вслух говорил, обливаясь слезами: «Так, ваше преосвященство, так!» Когда Святитель стал просить объяснения этих слов, Косьма пред образом Спасителя рассказал, как бывший архимандрит Варсонофий обмирал и в это время слышал глас, что здешнее место будет прославлено одним Божиим угодником. Услышав это и получив, быть может, некое благодатное уверение в этом, Тихон заплакал и удалился в свою келию, а потом, призвав к себе Косьму, просил его вновь рассказать видение. Выслушав снова тот же рассказ, Святитель сказал: «Хотя и не принимаю этого на свой счет, но прошу не рассказывать об этом, пока я жив»88. Вот какое утешение обретал скорбящий Тихон в общении со своими близкими друзьями!

Состояние безотчетной скорби, столь обычное святителю Тихону вследствие его болезненности, само по себе не было бы опасным, если бы в это время не нападали на него помыслы отчаяния, этого смертного греха против Святого Духа. Эти губительные помыслы, как обыкновенно бывает89, представляли Тихону невозможность спасения для него, останавливали его внимание на грехах, увеличивали их тяжесть и в то же время клеветали на Бога, будто Он строг, требователен и карает всякий грех, всякое преступление, заставляли сравнивать его жизнь и подвиги с жизнью и подвигами великих святых, например, апостолов, пророков и мучеников, не находили ничего общего между теми и другими и смущали ослабленную душу той мыслью, что он недостоин приобщиться к лику таких великих угодников в Царствии Небесном. Такие помыслы приводили Тихона в страх и ужас. «Слышу я, – писал Святитель одному другу, обуреваемому помыслами отчаяния, – слышу я, что тебя смущают помыслы и порываются в отчаяние... Я и сам в себе тоже чувствовал и ныне часто чувствую, отчего бывает страх и ужас и тоска (и на других тоже примечаю – почему не с тобой одним случается это); но спасения о Христе не отчаиваюсь».

Против этих помыслов Тихон вооружался молитвой или душеспасительными размышлениями. Так, советуя другим, он и сам укреплял и успокаивал свою душу размышлениями о том, что помыслы отчаяния неизбежны для всех, истинно подвизающихся во спасении, что они – ясное свидетельство зависти к нам диавола, который хочет ввергнуть нас в отчаяние и через то погубить нас, что этой борьбы не чувствуют в себе только люди, преданные миру, что, следовательно, эти помыслы – знамение нашего преспеяния в добре, что Господь – милосерден и многомилостив и спасает именно кающихся грешников, и если придет судить, то только непокаявшихся, а покаявшимся объявит благословение Отца Небесного. На сих последних размышлениях, как видно, особенно останавливался Святитель и в них для себя находил особенное утешение и ободрение.

«Придет Господь второе судити. Но кого? Не просто грешников, но грешников непокаявшихся, а покаявшимся грешникам и верующим в Него объявит милость и благословение Отца Своего Небесного... Итак, есть нам, кающимся грешникам, надежда, есть утешение печалющимся и сетующим. Отверзаются двери милосердия Божия стучащим, дается просящим по прошению их, обретается ищущим Бог со всем небесным сокровищем. Входят в живот вечный разбойники, мытари, любодейцы и прочие грешники кающиеся. Есть, значит, и нам грешным надежда. Потому как Бог на лицо не зрит, но всех кающихся грешников равно милует и спасает. Когда же находит такой помысел, как нам быть с апостолами, пророками, мучениками и прочими великими святыми, которые в таких добродетелях просияли, то мы такому ответим так: мы с разбойником желаем быть, который при самом конце своей жизни испустил только один глас с покаянием: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое» (Лк. 23:42), – и услышал от Христа, на кресте висящего: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:43). А когда с разбойником оным будем в раю, то и со Христом самим; поелику оный разбойник со Христом в раю, а следовательно и со всеми святыми; ибо где Христос, там и все святые. Помолимся же ко Христу с разбойником: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!»

Кроме таких размышлений, Святитель утверждался в надежде на милосердие Божие и молился Богу словами Псалмопевца: «Не остави мене Господи Боже мой, не отступи от мене: вонми в помощь мою, Господи спасения моего. Господи! что ся умножиша стужающии ми? Мнози востают на мя, мнози глаголют души моей: несть спасения ему в Бозе его. Ты же Господи, заступник мой» (Пс. 37:22–23, 3:2–4) и прочее...

Когда таким образом, при помощи Божией, свт. Тихон рассеивал пасмурное состояние своей души, прогонял помыслы отчаяния и уныния, тогда душа его освещалась духовной радостью. «Когда будешь против уныния стоять и побеждать предписанным образом, – писал он, – то всегда за победой будут следовать радость, утешение и большая душевная крепость; и всегда подвизающимся попеременно бывает то печаль, то радость. Как под небом бывает то мрачно, то бурно, то ведрено; так бывает и в нашей душе: то печаль и искушение, как буря, то утешение и радость, как приятное ведро; и как после погоды ведро бывает нам гораздо приятнее, так и после искушения и печали слаще бывает утешение». Это состояние спокойствия своей души и радости Святитель выражал псалмопением, которым утешал и скорбящую душу. Обыкновенно, когда бывал в ведреных мыслях, он певал 148 псалом, в котором все твари, разумные и неразумные, призываются к прославлению Господа: «Хвалите Господа с небес, хвалите его в вышних» (Пс. 148:1).

В борьбе с плотью и унынием св. подвижнику задонскому нужно было еще выйти победителем и из борьбы с самым скрытным, хитрым и опасным врагом – гордостью. «Кто начнет, – говорит Святитель, – при благодати Божией, уклоняться от этого смертного греха – житейской гордости – и, оставив тварь, искать Творца, того сретает другое, злейшее зло, духовная гордость и фарисейское высокоумие. Эта всепагубная язва в особенности гнездится в тех, которые много постятся, много подают милостыни, как это показал на себе оный фарисей (Лк. 18:10–14), которые удаляются в монастырь, облекаются в мантию, часто и много молятся и стараются совершать, по-видимому, нехудые дела. Так бедному человеку везде приходит сия ехидна и ищет умертвить его своим ядом... И нет ничего опаснее, сокровеннее и труднее гордости. Гордость опасна, ибо для гордых заключается небо, а вместо неба определен ад. Гордость сокровенна, ибо так глубоко кроется в нашем сердце, что усмотреть ее мы можем не иначе, как при помощи кроткого сердцем Иисуса Христа, Сына Божия... И нет ничего труднее, как одолеть гордость, ибо с великими трудами и также не без помощи Божией мы преодолеваем ее».

При особенном услаждении размышлениями о Иисусе Христе, Сыне Божием, и при том способе своих размышлений, по которому Святитель все направлял к собственному назиданию, ко всем предметам веры прилагал не только свои дела, но и помышления и малейшие желания, при тонком разборе своих душевных движений, он мог очень скоро и удобно отличать в себе тонкие помыслы гордости и высокоумия, тем более, что ясно сознавал признаки присутствия в душе этого хитрого врага. «Гордость, – по его понятиям, – обнаруживает себя тем, что высшим непокорна, к равным и низшим неуступчива, велеречива, высокоречива и многоречива, – всяким образом ищет себе славы, чести и похвалы, ставит себя высоко и превозносит свои дела, презирает и унижает других, какое добро имеет, то приписывает себе, а не Богу, хвалится и тем добром, какого не имеет, старается скрывать в себе недостатки, не любит принимать увещаний и не принимает, самовольно мешается в чужие дела; лишившись чести и сана, равно как и в других несчастьях, – ропщет, негодует, а часто и хулит; короче, гордость гневлива, завистлива, нелюбительна, ненавистлива».

Понятно, что так понимая гордость, Тихон немедленно убивал в себе ту мысль, осуждал то движение своей души, в которых усматривал хоть малейший из этих известных ему признаков гордости. Впрочем из этого еще не следует, что ему легко доставалась победа над помыслами гордости. Узнать помыслы гордости и не соглашаться с ними, это еще не составляет торжества над ними подвижника. Для полного торжества надобно утвердиться в смирении и смиренном образе мыслей, чувствований и действий, что достигается, при благодати Божией, усиленными трудами и подвигами. Как в этом случае подвизался святитель Тихон, мы не можем сказать, по неимению на то свидетельств. Знаем только, что эту борьбу окончил в нем юродивый Каменев: ударив Святителя по щеке, он сказал ему на ухо: «Не высокоумь». С этого времени помыслы высокоумия и гордости оставили Тихона, и он был так рад, что назначил своему врачу пенсию по три копейки в день90.

Подавляя в себе всякие движения гордости, Святитель восходил на высоту смирения, являя в себе его досточудные свойства. Он начал нестяжательностью, отрешившись от всяких земных стяжаний. Считал себя странником и пришельцем на земле, который, следовательно, не может иметь никакой привязанности к чему-нибудь земному. Скрывал свой сан под видом послушника, свою мудрость под простотой речи или в простоте (буйстве) евангельской проповеди. Был так скромен и сдержан в своей беседе, что удерживался даже от улыбки. Восходя этим путем, он достиг того, что бесчестие и гонение за добро переносил с терпением, удовольствием и любовью к своим врагам, делами милосердия и благотворительности склонял их к миру и любви. Истребил в себе раздражительность и первый просил извинения и прощения, как только замечал, например, что келейник, получивший выговор, начинал обижаться на него. Любовно обходился со всеми низшими и равными, имел благодатный дар слез91 и, взирая на свои немощи, недостатки и грехи, все восписывал благодати Божией и потому алкал и жаждал ее.

Вот его собственное исповедание смирения: «Когда человек посмотрит внутрь своего сердца и рассмотрит свое внутреннее состояние, то увидит душевную нищету, горшую телесной. Потому что кроме бедности, окаянства, греха и тьмы ничего в себе не имеет. Не имеет он истинной живой веры, истинной сердечной молитвы, истинного и сердечного благодарения, собственной правды, любви, чистоты, благости, милосердия, кротости, терпения, покоя, тишины, мира и прочего душевного добра. Так нищ и убог человек! А кто имеет то скоровище, тот от Бога его получает... Многих грехов человек не видит в себе: «грехопадения бо кто уразумеет» (Пс. 18:13), а благодать Божия обличает их ему... Отсюда рождаются в человеческом сердце печаль, тоска, воздыхание, иногда же чувствуется и мучение. Сердце сокрушается, человек изливает горячие слезы – эти знаки сокрушения, плачет и рыдает, как будто потерял нечто великое...

Не знает и не имеет в себе человек истинного покаяния и жаления о своих грехах, а благодать Божия производит в нем и то, и другое, и истинное покаяние, и жаление... Сам по себе не имеет в себе человек истинной и сердечной любви к Богу – благодать Божия, показывая в Боге источник всякого блага и добра и тем просвещая его сердце, зажигает в нем огонь Божией любви; чувствуя в сердце своем такую любовь человек отрыгает словеса любви: «Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя» (Пс. 17:2)... Сам по себе не имеет человек истинной и сердечной молитвы – благодать Божия учит его, о чем молиться, и возбуждает в нем истинную и сердечную молитву. Тогда человек кратко, но усердно молится и взывает: «О Господи, помилуй, о Господи, ущедри, о Господи, услыши и спаси». Короче, та же благодать учит человека благодарить Бога за все Его благодеяния к нам, и он в чувстве благодарности преклоняет пред Ним сердечные колена, падает и вопиет к нему: «Кто я есть, Господи, что Ты подаешь мне такие блага?! Я – грешник, я – тварь, перед Тобой согрешившая и Тебя огорчившая и на всякий день перед Тобой согрешающая; но Ты меня и такого не оставляешь, а напротив благостью и милостью Твоей жалуешь». Та же благодать Божия учит человека страху Божию, представляя пред его сердечные очи величество, всемогущество, вездесущие и всеведение Божие и через то побуждая его в мыслях, желаниях, намерениях и делах поступать пред Богом с осторожностью и с опасением, как бы не оскорбить Его. Та же благодать учит человека радоваться о Боге Спасе своем. Та же благодать изменяет и делает человека любительным, милосердным, кротким. Та же благодать, показывая ему его нищету, убожество, бедность, окаянство и ничтожество, учит его и самому смирению; та же, наконец, благодать воспламеняет его сердце такой любовью к Богу, что ни на небе, ни на земле ни к чему он не стремится, ничего не желает, кроме единого Бога, – воспламеняет и такой любовью к ближним, что хотел бы всех без изъятия вместить в объятия любви своей и всех видеть спасенными».

Таким образом, приписывая все благодати Божией, свт. Тихон искал и просил ее и через то привлекал обильные струи ее. «Как воды обыкновенно с высоких гор истекают на низкие места, так и реки дарований Божиих ниспускаются на юдоли смиренных сердец. И как праздный сосуд удобно все вмещает в себя, так и сердце человеческое, испраздненное от мирской суеты и гордости, удобно к восприятию дарований Божиих».

Имея такое глубокое смирение, Святитель не терпел похвалы себе и однажды, когда любимый им архимандрит Сампсон, в глаза восхваляя его жизнь, сказал ему, что Господь прославит его нетлением тела, Тихон так оскорбился этими словами, что почел их произнесенными по внушению демона и с тех пор всегда сетовал на о. Сампсона. Но было, как мы видели, и то, что он спокойно и без смущения от горделивых помышлений, но со смирением выслушал слова Косьмы Игнатьевича о прославлении Задонской обители угодником Божиим, и хотя чувствовал, что это откровение относится к нему, однако же пребывал в сознании одних своих немощей, все восписуя всемощной благодати.

* * *

67

Из записок Иоанна-келейника.

68

Там же.

69

Из записок Иоанна-келейника.

70

Иоанн Лествичник. Слово 8, §12. 192.

71

Из записок Иоанна-келейника.

72

Воскресное Чтение, год 2, №37.

73

Из записок Иоанна-келейника.

74

Там же.

75

Из записок Иоанна-келейника.

76

Записки Чеботарева. 198.

77

Например: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя. Яко беззакония моя превзыдоша главу мою, яко бремя тяжкое отяготеша на мне, воссмердеша и согниша раны моя от лица безумия моего; пострадах и слякохся до конца, весь день сетуя хождах (Пс. 37:5–7).

78

Дело в архиве Св. Синода. 1783 г., №417. 202.

79

«Выезды из монастыря».

80

В 15 верстах от Задонска.

81

Записки Чеботарева.

82

Записки Чеботарева. 204.

83

Усердием помещика Алексея Феодоровича Викулина в 1813 г. здесь устроен кладбищенский храм в честь Божией Матери живоносного источника, а в 1820 г. на север от храма устроена богадельня для успокоения престарелых, не имущих пропитания и крова воинов. В 1860 г. открыта женская община, названная в честь Святителя – Тихоновской. Колодезь, над которым трудился Святитель, находится внутри самого храма, из него вода проведена во внешний резервуар, при котором в отдельном здании устроены купальни. Многие из приходящих на поклонение св. Тихону считают долгом быть и на его источнике, пьют воду, купаются и иногда получают исцеление от болезней. Жизнь св. Тихона. СПб., 2 изд., стр. 72–73.

84

Здесь предполагали устроить скит для задонской обители. Жизнь св. Тихона. СПб., 2 изд., стр. 72–73.

85

Записки Чеботарева.

86

Записки Чеботарева.

87

Записки Чеботарева. 210.

88

Жизнь св. Тихона. СПб., 2 изд., стр. 152–156.

89

Так изображает отчаяние и св. Иоанн Лествичник. См. Слово XIII, 2, 4, 7, 9–12.

90

Записки Чеботарева.

91

Этот путь указан в Лествице. См. Слово XXV, §65 и др.


Источник: Собрание творений : в 5 томах / Святитель Тихон Задонский. – Москва : Изд-во Сестричества во имя свт. Игнатия Ставропольского, 2003-. (Святоотеческое наследие). / Т. 1. Житие, слова. Наставления пастве, родителям и детям, священникам. «Плоть и дух». – 800 с. / Прот. А. Лебедев. Святитель Тихон Задонский и всея России чудотворец. Его жизнь, писания и прославление. 4-346 с.

Комментарии для сайта Cackle