Архимандрит Антонин (Капустин). Дневник. Год 1850

Служили обедню и ездили в Лавру поздравлять Владыку ⁹ с Новым Годом. Обедали в трапезе и выполняли все, что было пренужно. Кажется, вечерком сидели у о. типографа, пока не пришло инспекторское повеление ехать нашему бродяжничеству домой, не томя лошадей. Дома приготовлял тетрадь для переписки «Круга» ¹⁰.

Пересматривал и докончил Мытаря и Фарисея ¹¹. Теперь остается только сесть да переписывать. И я точно, сел и немилосердно томил свою руку: до того, что она стала неметь и судорожничать.

На празднике ¹² у нас служил Преосвященный викарий ¹³. После обедни было обыкновенное освящение воды на Днепре, причем я не был. Что происходило в остаток дня не могу припомнить. Вероятно, я продолжал заниматься перепискою своего изделия.

После обедни получил записку от о. Ивана ¹⁴, приглашавшую меня к нему обедать, с намеком на некую новость. Обед был, но новости никакой не оказалось. Зато мы выкинули с о. Иваном потом немаловажную штуку. Ему какое-то заделье было съездить к Николаю Пустынному ¹⁵, и он для компанства пригласил меня с собою. В три часа мы поехали и до 8-ми часов блудили ¹⁶, пока нашли пустынного святителя. Сначала нас направили к старому попу, т. е. о. Исакию ¹⁷, от него мы перешли к новому о. Димитрию ¹⁸, его зятю, безногому, а как вскоре оказалось, и безголовому. Сначала больной благоговел пред гостями, а потом, к концу вечера, до того вознесся над ними, что имел благодушие изречь оные приснопамятные слова: «Дураки вы все ректора и инспектора!» Меня хозяин принимал за инспектора семинарии. После такого комплимента нам осталось только пожелать ему доброй ночи и лечь спать. На дворе был сильный мороз, и в хате так холодно, что руки мерзли. Кое-как, завернувшись в рясу, я заснул на лавке.

Встали на восходе солнышка. Ходили в церковь ¹⁹, согрелись чаем и еще кое-чем и в крепкую стужу отправились в Киев. Прибыли в оный часу в 11-м. С час или более я отогревал руки, пока оне сделались способными держать перо и писать.

Всю истекшую неделю переписывал свой «Круг». Сегодня после обедни мы получили приглашение быть на пироге у именинника ²⁰. О. ректор ²¹ отказался по болезни; о. инспектор ²² по слабости; о. Даниил ²³ по убеждению, что будущему инспектору приличнее не являться без ректора. Между тем о. Иван, по примеру прошлого воскресенья, опять приглашает меня обедать к себе. Несмотря на все сие, близость наступающего цензурного истязания моей рукописи расположила меня быть у именинника. С о. Иоанникием ²⁴ мы упешеходствовали и явились в самое то время, как флюгер Григория Никифоровича ²⁵ великолепно прозвучал во уши всей почтенной публики, что ректор и инспектор выдумали себе болезнь, а прочие (мы недостойные) приплясываем оным... До того я возблагоговел пред хозяином именинником, что вечерком послал ему великолепную гравюру Drei Männer zu Rütli ²⁶ в подарок. Подымается Антонин на штуки.

Представил при прошении в цензурный комитет свою рукопись, присовокупив, что остающиеся непереписанными проповеди будут в скорости представлены комитету, а оне, не только не переписаны, но еще и не сочинены... Становится занимательно! Что-то будет с моим предприятием?... Ну как кончится все ничем? Стыд и жаление о пропавшем напрасно жестоком труде.

С 19<-го> числа по 25-е

продолжал сочинять остальные проповеди до Пасхи. Спасибо, братец ²⁷ посоветовал издать пока первую часть проповедей, чтобы потом посмотреть, что с ними будет, и тогда уже подумать о второй послепасхальной. До какой степени я истомил себя, свидетельством тому может служить то, что 21 числа я уже не мог писать правою рукою и хотел заменить ее левою, но не сумел сделать этого; весь следующий день должен был отдыхать, написавши строк десяток в начало великосубботней проповеди. Вместе с телом истомилась и мысль. Великих усилий и напряженных соображений стоила проповедь на В<великий> Четверток. Приходили минуты, в которые я писал, не сознавая, что и к чему.

Неожиданно мы (монахи) получили от о. ректора приглашение на обед. Немало составлено было нами по этому поводу умозаключений предположительных. К большему соблазну известно стало, что вчера за обедней (я не служил или служил раннюю) о. Даниил показывал о. ректору какое-то письмо с особенною пассиею ²⁸ и после того еще ниже кланялся ему после возгласов и в других случаях, где было нужно. Так мы и подумали (с о. Феофаном и Иоанникием), что верно о. ректору пришла весть о назначении его викарием на третью вакансию в г. Волчек ²⁹. Увы! все оказалось мечтою и сошлось на пустяк. О. ректор был некогда в этот день именинник и в этот же день подал прошение о монашестве. После разочарования с одной и разблажения с другой стороны, я, по обычаю, принялся за сочинение своего неумолимо-требовательного «Круга», но, кажется, мало имел сочувствия с ним, потому что почти все сочиненные 24 строчки впоследствии времени были зачеркнуты. Что ж делать? на то праздник!..

Двум любезным именинницам по 1000 лет. Ради праздника начал с благословением Божиим читать обличительное богословие. Вот и все! Может быть, сегодня кончил и великосубботнюю проповедь. Комитет ³⁰ поручил рукопись Ивану Михайловичу Скворцову ³¹, который ничего с нею до сих пор не сделал. Отговаривается контрактовым недосугом... Жаль. Время спешит и не ждет нашего брата.

Послал Ивану Матвеевичу ³², ради его именинства просфору и братцево творение о душе моей, душе моей... ³³ Что следовало за сим событием, не вем. Батюшка о. инспектор решительно требует, чтоб его уволили от инспекторства. Владыка с намерением проволакивает дело, чтобы дождаться о. Антония ³⁴ (которого он гласно и прямо называет будущим ректором академии) и у него узнать, на что решиться. Сам Владыка расположен сделать инспектором о. Даниила. Все (о. Димитрий, о. Лаврентий ³⁵, о. Феофан) другие на это место рекомендуют меня. Но «у него нет характера!», говорит обо мне Владыка.

Ну!.. дожил Антонин! Скоро скажут, что у тебя нет и головы.

Первое и главнейшее, что занимает в настоящее время весь мир, это выезд из Петербурга о. Антония. Чается вместе с этим нечто особенное, чрезвычайное, непредвидимое, неразгаданное. Самое лице о. Антония превращается в какой-то лучезарный миф, к которому устремились все телескопы умов и сердец киевских. Не меньше всех прочих занята грядущим событием академия. Уже некоторые из ее старцев ежедневно и многократно наведываются: не приехал ли о. ректор?

Праздник. Служили и, вероятно, у о. ректора обедали. Вечером всеобщий звон (языков) разнес по Киеву весть о прибытии Петербургского. Итак увы! мимолетный о. ректор семинарский, наш любезнейший батюшка о. Иван должен возвратиться на прежнее место в бурсу и ссадить (тоже любезнейшего) о. Дорофея ³⁶ с смотрительского трона на табурет учительства! Оле чудесе! Sic transit gloria mundi! ³⁷

Вся семинария являлась к новоприбывшему своему ректору, но успел предварить всех прочих наш авва. ³⁸

Контракты кончились, выманив, по обычаю, у меня рублей 30 серебром на картинки и другие пустячные мелочи. Может быть, теперь пошевелится и моя рукопись.

Ходили и мы с о. Иоанникием к о. Антонию. Новое светило ко мне стало полюсом, к о. Иоанникию умеренным поясом. Радуюсь и этому. На полюсе хоть холодно, зато здорово. В сей же день известно стало, что Владыка согласился уволить о. инспектора и на его место утверждает о. Даниила. В сей же день, может быть, я узнал, что Иван Михайлович затрудняется чтением моей рукописи и полагает между прочим, что автор их крепко хитрит.

До определения о. Даниила исправляющим инспекторскую должность, о. ректор поручает мне инспекторство... Много чести и милости! Опасаюсь, как бы своею «бесхарактерностью» в один час не наделать таких глупостей, которых не исправит характерность и в целый год. О. ректор! ускользнуло от тебя и третие архиерейское место! ускользнет и четвертое! кто не думает о другом, тот напрасно думает о себе.

Ночью скончался после долговременной болезни студент Феодор Кириллович Ботвиновский ³⁹. Успокой, Господи, душу его! Был хорошо приготовлен к смерти. Ныне же состоялось журнальное определение Правления о том, что вследствие резолюции Владыки о. архимандрит Феофан увольняется и его должность поручается о. Даниилу; о чем предписывается старшему (?!?) помощнику инспектора о. Антонину объявить студентам. Немедленно я объявил.

Думал было поздравить батюшку (κατ'έξωχήν) ⁴⁰ с днем Ангела, но сообразил, что должен быть при погребении усопшего. Обедни не служил. После отпевания провожал усопшего на Владимирское кладбище ⁴¹, пропешествовав верст 6 или η. Похоронив его, закусили у о. Константина Алексеевича Троицкого ⁴² (брата Платону Алексеевичу) ⁴³ и возвратились восвояси.

Τρίώδίον ⁴⁴

«Не помолимся фарисейски братие!» ⁴⁶ Алеше миленькому ⁴⁷, имениннику нынешнему, вечный покой и царство небесное! Вечером в комнатах о. ректора была ученая Конференция, предметом коей было: 1. составление руководства к чтению Св. Писания, причем на мою долю досталось написать о книгах Соломоновых. 2. Рассмотрение синодального предложения о составлении полного круга проповедей на целый год для сельских священников. 3. Рассмотрение составленной священником Алексием Петровским ⁴⁸ (ай да XI курс!) греческой хрестоматии для духовных училищ. О. новый инспектор предлагал между прочим на обсуждение общее щекотливейший пункт инспекторской должности распоряжение классом в случае болезни какого-нибудь наставника. В минувшую среду или пятницу у него было столкновение по этому поводу с Иваном Петровичем ⁴⁹, заставившее наставников наших прозреть в простачке Даниле себе на уме сущаго о. Даниила. Это начало болезнем.

Не помню в какой день я узнал, что Иван Михайлович отказался цензуровать мои проповеди и передал их о. Антонию. Это на первый раз крепко меня огорчило. О, судьба, судьба! подумал я. Ты меня хочешь сделать совершенно восковым... Гнись и мнись и извивайся, кланяйся и ласкайся забудь и думать о ропоте и неудовольствии! Нечего делать! пошел к о. Антонию просить милости своему исчадию. Что ж? каково было мое изумление, когда я получил сведение, что уже четыре проповеди мои прочтены и могут быть хоть зараз печатаемы... И прочие все будут прочтены также вскорости. Вот как вдруг пошло дело! От Ивана Михайловича не дождаться бы верно и в полгода того, что сделал о. Антоний в неделю. Да притом и цензура теперь такая милостивая, что лучшей и требовать грешно. Итак нет худа без добра!

Получил первые две тетради своей рукописи с позволением печатать. Стало уже не только занимательно, но и тревожно. Как! ужо и печатать можно? Да это просто: не знать что делать! Как печатать? Где печатать? Когда печатать? На какой бумаге? В каком формате? каким шрифтом? Напасть да и только! А напастнее всего: где взять денег на напечатание? Просить у родителей? ⁵⁰ У дяди?.. ⁵¹ Занять у «Воскресного чтения»? ⁵² Украсть? Наковать самому?.. Ну, просто хоть с ума сходи! Вечером б<атюшка> получил письмо от Пр<еосвященного> Иннокентия ⁵³.

Сыну лукавому ничто же есть благо! ⁵⁴ Служил обедню и это чуть помню. Прочее же все предано забвению. Вечером, вероятно, ездили к о. наместнику за совещанием ⁵⁵. Сперва авва говорил батюшке: куда тебе ехать? больному? пускай вот едет Антонин! Потом, разговорившись порядком, уже посылал его в Рим, а мне говорил: ступай в Морею! ⁵⁶ Это шуточное слово почему-то запало глубоко мне на сердце, и я не спал потом целую ночь, думая об Афинах, Палестине и всем Востоке.. , ⁵⁷

Во время обедни мне пришла великолепная мысль уладить все дело единым махом. Что тут долго думать о изыскании средств печатания? Пойду к отцу моему ректору и реку: отче! несмь достоин нарещися богатым человеком. Сотвори мя, яко единого от наемник журнала твоего; т. е. попрошу о. ректора, нельзя ли будет поместить несколько проповедей моих в «Воскресное чтение» прежде, нежели они напечатаются отдельно и таким образом пособить мне в моем предприятии?.. ⁵⁸ Пошел и паче чаяния встретил совершенное его на то согласие. Потом чем занимался не вем.

Имел дело с Кочубеевским коммиссионером Метелицею на счет бумаги ⁵⁹. Виделся с Вальнером ⁶⁰ и чуть-чуть не заключил с ним контракта о напечатании моего «Круга». После обеда ушел к наместнику Михайловскому ⁶¹ и умолил его благословить мое дело ⁶². Спасибо ему, благословил охотно. После чего мы ездили к Гликсбергу ⁶³ и заключили с Калиновским ⁶⁴ условие, вследствие которого я послал к Вальнеру извинение (все это было вчера) ⁶⁵.

Как весна

Ни прекрасна,

Все она Преопасна –

Злой недуг

Мне сулит,

Душу «Круг»

Закружит.

Блины, блины и блины! Вот все, что можно сказать о каждом из сих дней. Ученье, разумеется, сегодня кончилось, и академия погрузилась в абсолют. Мы с батюшкой ⁶⁶ постоянно толкуем о Риме и об Афинах, к чему отчасти примешиваются трактаты о неприязненных прежней инспекции отзывах и действиях нового инспектора и о кое чем прочем.

Ни тот, ни другой день не оставили по себе замечательных следов. Известное дело: маслянка! Довольно одного этого, чтобы не желать Дневнику сему ничего более в рекомендацию тому и другому дню.

О. Ф<еофан> уехал за благословением к Владыке и батюшке. Сверх чаяния последний не советует ему ехать. Долго ждал я возврата его из Лавры. Он возвратился и стал писать ответное письмо в Питер. Истребовав от меня решительное да, он стал рекомендовать в Афины... Я изнемогал от треволнения душевного. Когда письмо было кончено, б<атюшка> настоял непременно, чтобы подписался и я. Я засвидетельствовал истину своего желания и предал судьбу свою воле Божией.

Целовник ⁶⁷. Служили обедню, после чего поехали на прощание с Владыкою. Слушали у него проповедь, закусили у него и простились с ним. Обедали в трапезе и к вечерне прибыли восвояси. С 8-ми по 11-ть часов сидели по обычаю у о. ректора и простились с ним, а потом и друг с другом. Господи! прости наше лицемерие!

Начали с помощию Божиею поститься, и я принялся за сочинение следующих проповедей «Круга», и именно Пасхальной. В четверток кончил ее. В пятницу писал уже проповедь на пассию второй недели. Хотели с б<атюшкой> ехать исповедаться в Лавру, но не нашлось для нас экипажа. Нов<ый> инспектор не пожелал взять из Лавры духовника и поручил исповедовать студентов о. Арсению. И все это делается потому, чтобы решительно истребить так называемую феофановщину!.. При таком инспекторе можно ли быть усердным мне феофановскому помощнику?.. Уже одни дела певческие оттолкнули меня совершенно от о. Даниила! Прости, Господи! Не в такое бы время заниматься подобными пересудами. В досаду вводит и типография ⁶⁸, доселе не напечатавшая ни одного листа моих проповедей, хотя обещание дано было печатать каждую неделю полтора листа и на крайность лист.

Намеревался служить раннюю обедню, но проспал (?) утреню. Что делать? Уж как пошло неладно, так не поправишь своей оплошности. Зато целый день и ночью очень долго писал проповедь. Так много зараз, кажется, еще никогда не писал.

Видел ночью, часу во 2-м или 3-м чудный сон. Куда-то ехал или шел вместе с Петром ⁶⁹ за город. Там неожиданно встретил меня о. Парфений ⁷⁰ и, показывая особенным образом исписанный им лист бумаги, утверждал, что по силе писанного тут меня надобно постричь в схиму. Я принял это с великою горестию и неохотою и отказывался от того. Но он, немного думая, снял с себя клобук или куколь и надел на меня, прибавив: будь ты Пимен многоболезненный! Мне жаль стало прежнего имени и прежнего положения. Я горько заплакал, но потом скрепился сердцем и сказал сам себе: разве я не человек? Когда так или иначе стал схимником, то так тому и быть, надобно и жить по-схимнически! О. Парфений собирался потом ехать назад в город вместе со мною для моего утешения и подкрепления, но я сказал: пойдем пешие, и он был рад этому. Потом его не стало, и я остался один. Меня опять взяло горе. Иду куда-то; смотрю: Петр мой лежит и спит, раскидавшись. Я хотел прикрыть его одеялом, но совесть сказала мне: теперь тебе схимнику уже неприлично заниматься этим. Затем сцена переменилась. Вижу: стою во множестве народа. Из города тянется длинная процессия монахов и послушников с зажженными свечами, и все, кажется, из здешнего монастыря. Они приближаются ко мне с тем, чтобы совершить мой постриг. Я стоял перед стеною, и передо мною была икона Василия Великаго. Дошедши до меня, процессия остановилась и о. Анастасий ⁷¹ спросил: чего ради пришел еси семо?

Услышав это, я припал к иконе Святителя и горько зарыдал. Что было дальше, уже не помню. Некоторым объяснением этого сна может быть то, что сегодня в Петербурге получено будет письмо с изъявленным мною желанием быть в Афинской миссии. День прошел без особенных приключений. Написал в проповедь мало.

На часы с батюшкой поехали в Лавру и прямо спустились к ближним пещерам. Отстояв преждеосвященную обедню, тут, в алтаре, у престола исповедались. Потом зашли к батюшке о. Парфению. Когда я рассказал ему свой сон, он сказал: верно тебе Господь пошлет какойнибудь подвиг на спасение души! Вечером в тот же день я ходил к о. Антонию осведомиться о судьбе стихов своих, и он при мне же пропустил их к напечатанию ⁷². Что за милый цензор! Целую ночь потом я кое-что исправлял в них.

Занимался тем же делом, или, вернее, оканчивал проповедь на пассию. Вечером Ф.В.Ч. ⁷³ пригласил нас на музыкальный вечер к Ник. А. Р-у. ⁷⁴ Сперва мы слышали квартет Гайдена, потом Шторха, потом еще кого-то и, в заключение всего, Бетховена. Последний заставил нас совершенно растеряться. Что за пречудная композиция! Отчета о слышанном не могу дать.

К удивлению моему, во сне не увидел и не услышал ничего, а думал, что услышу по крайней мере гармонию сфер. О. Ф<еофан> видел во сне, что ему подавали прекрасный, золотоукрашенный бокал, но подаваемое досталось в руки не ему, а кому-то состоявшему вблизи него. Целый день я переписывал проповедь для завтрешней пассии. Разумеется, был и в классе ⁷⁵.

О. ректор потерял голос, а потому просил меня прочитать Евангелие на пассии, как имеющего проповедь говорить. Я предлагал эту честь о. Феофану. Но чуть тот отказался, о. Даниил взял ее себе, и очень кстати. У меня решительно не стало бы духа проговорить и половину проповеди. И то совершенно истомил себя и публику. Убедился-таки я, что длинная проповедь есть и безумие, и преступление. Дал бы Бог после этого и покаяться! Неприятно мне было поручение писать проповедь на пассию, когда у меня и без того сидят на шее с десяток неготовых для второй части «Круга»... Теперь вижу, что и это худо не без добра. Так как теперь уже есть готовые на две пассии, то немного остается потрудиться, дописать остальные две проповеди пассионные и усолиднить таким образом еще несколько Круг свой.... У именинника несчастие.

Верно истомился классом или чем-нибудь занят был особенным, что в целый день и вечер написал только 18 строк об Иудином окаянстве. Погода стоит холодная и ни на что не похожая. Печатание мое идет премедленно: доселе отпечатан один только лист. В Воскресном чтении есть уже моя проповедь о Страшном Суде ⁷⁶.

По приглашении возлюбленного батюшки о. Ивана служил обедню в Никольской (или Ильинской) церкви ⁷⁷ с о. Антонием. После обедни отпевали и хоронили усопшего брата Михаила. Мир душе его и вечная память! Верно, обед был с немалым утешением, потому что в архиве моем не значится, на сей день ни единой строки написанной в честь «Круга». Ночью давече видел письмо Преосвященного Иннокентия к батюшке о. Феофану. Памятны между прочим следующие слова: «Вам (о. Феофану) путь лежит в розах. Что ж касается до о. Антонина, то его путь лежит через терния. А именно, он назначается в Алеутскую миссию». Когда я, сетуя, рассказывал кому-то об этом известии, то в утешение мне говорили, «что ведь в Америке тоже есть много монастырей и еще более, чем в России. Есть также и Лавра».

Все минувшие дни шли однообразно. Ходил в класс и писал «Круг». 22-го кончил об Иуде и начал об Иоанне. Вчера удалось написать только пять строк. 21-го во сне был в Далматове ⁷⁸, видел братца, одет был в светское платье, и притом дурно. Сегодня ⁷⁹ был близко к о. Парфению, даже поднес ему три чашки чаю. Кроме того, ехал во Францию и переменил себе имя на какое-то жидовское, за что, по законам, следовало меня расстрелять 60-ю выстрелами. Однако ж, по предстательству посланника, выстрелы пущены были мимо меня. Служили обедню в академической церкви ⁸⁰. У о. ректора обедали. Погода немилосердно холодная. Ради сего и Владыка не служил у нас. О. Даниил гремел словесо.

Ходил на раннюю. В обед кончил последнюю из пассионных бесед. Теперь, кажется, уже весь «Круг» мой приведен к вожделенному концу. Думаю, что от радости учинил набег на михайловского калугера ⁸¹. Впрочем, исторических известий на то не обретается.

Весь день этот безотдышно трудился над переписыванием вновь сочиненных дополнительных проповедей и опять крепко истомил руку. Когда-то кончу я свое дело и ублажу теперешнюю муку?..

Спал тяжело и дурно, встал еще в большем неудовольствии. Пил чай кое-как, но вдруг все переменилось. О. Феофан пришел ко мне с письмом из Петербурга. Один из родственников его, медик, лечивший Преосвященного Иннокентия, получил поручение известить о. Феофана, что он назначен Св. Синодом в Рим к миссии, с жалованьем 1500 рублей серебром и что предварительно будет вызван в Петербург. В этом же письме по секрету писано было от имени Преосвященного Иннокентия, чтобы о. Феофан еще раз и решительнее поручился за качества той особы, которая изъявила желание быть в Афинах; потому что, прибавлено, от сей рекомендации будет зависеть ее назначение на избираемое ею место... Ну! Антонин! Итак, дело может выйти очень серьезное. И ты, действительно, можешь быть в Афинах!.. Ай! ай!

Полетела желанная рекомендация!.. Будем теперь сидеть, да у моря погоды ждать.

Ночью милый мой Алеша за что-то дал мне пощечину. Потом я прятался с кузовом краденых вещей (фруктов и преимущественно яблоков) от о. Даниила и, когда не видел надежды укрыться, рассыпал их, и они покатились все под гору. Наяву вышло иное. Пришлось мне напасть на о. Даниила. Он бедный вступил в жаркое дело с секретарем по поводу перемещения сего без ведома оного в корпус и вследствие сего необходимо происшедшей передвижки из N в N студентов. Кроме секретаря досталось тут на зубы и о. ректору. Ну-ка повозись

вот с таким инспектором. Прежде казалось, что нет людей хуже и неблагоразумнее Феофана с Антонином. Потрика теперь кой-чего на кулак!

Служили обедню с о. Феофаном. За чаем в первый раз новый инспектор побеседовал по-человечески с старым, о вчерашней же материи. В остальное время дня писал проповедь на Антипасху.

Типография просто режет меня, да и только! С половины марта держит рукопись стихов и доселе ничего не сделала. Пошел я, и где тристаты (sic!) злобы? посулил целковый и царство покорил! К четвергу непременно обещались напечатать. Продолжал писать проповедь.

Любезнейшему братцу имениннику многолетие. Надеялся, что к такому празднику типография порадует меня моей седмицей. Ничего не бывало! В виде некоего утешения были вечером поклоны ⁸². Чтение жития Преподобной Марии напомнило мне что-то святое и чудное, виденное давече во сне, но чего теперь не припомню.

Был в классе. После обеда немного писнул для проповеди. Вечером, наконец, я узрел «Седмицу Страстей Христовых» и восчувствовал себя родителем. Первородная моя ⁸³ такая чистенькая, беленькая, легонькая (?), пустенькая, что грешно было бы не улыбнуться, глядя на нее. Немедленно я послал экземпляр цензору и долго не спал потом. Ну, Антонин, попал в стихотворы! Как бы из стихотвора не попасть в смехотвора?..

Верный идее перворождающего молодого автора, взял под мышку несколько экземпляров книжицы и пошел к книгопродавцам. Должикова ⁸⁴ не застал дома. С Стефаном Литовым ⁸⁵ не сошелся. У Ив<ана> Литова ⁸⁶ наконец попал в сети. Увлекшись желанием разделаться книгами за книги, я уступил ему за совершенный бесценок 500 экземпляров, набравши у него пустых и ненужных книг. Впрочем, в тот же час раскаялся и после обеда послал приказание выдать только 400 экземпляров. Перед вечерней имел свидание с Павл<ом> Петр<овичем> Должиковым потому же делу. В пять часов принесли икону Божией Матери в большую церковь, послужили утреню, после коей я все-таки успел чиркнуть малонечто для «Круга».

Приготовлял к отсылке книжки. Служил обедню, у о. ректора обедал. Послал Петра на почту, который мучился там до всенощной вплоть и избавлен был от напастей уже геройским поступком Ивана.

Всю эту неделю главным образом занят был раздачею и рассылкою «Седмицы». Писал отчасти и проповеди для «Круга». Так, 11-го и 13-го числа значится, что писал слово на неделю расслабленного. В четверток и пятницу вечерами мы с б<атюшкой> и о. Нектарием слушали чтение любезнейшего графа Павла Евграфовича Комаровского из записок отца его о былом времени.

Несколько лет сряду я служил в этот день в академической церкви по заведенному издревле обычаю. Новое начальство нынешнее не уважило древнего обычая, и обедню служили в большой церкви. Я было и готовился служить, да не нашлось места. В три часа, по обычаю, зазвонили на вербную церемонию. А между тем ко мне пришел гость решительно нечаянный, о. Пимен Троепольский ⁸⁷, переезжающий на смотрительство в Севск. В церемонии я не участвовал, и дома говорил проповедь одну из сущих в «Круге». Чай с о. Нектарием там у о. Даниила. Чему приписать это счастие не знаю.

Служил утреню в большой церкви. Для освящения вербы по прошлогоднему примеру ходили кругом церкви. После обедни обедали у о. ректора. Петро мой собрался на праздник и никак не выедет ни вчера, ни сегодня. Напасть парню! Ходил в гости к михайловскому притворнику ⁸⁸. Погода стала тепла. Кое-где показалась зелень. Но судя по времен и, теперь надлежало бы уже быть весне в полном блеске. В Киеве теперь живет знаменитый А. Н. Муравьев ⁸⁹. Вчера он был на перенесении вербы и слушал мое словесо. Слышно, что он привез частицу мощей апостола Андрея для Андреевской церкви ⁹⁰.

Страждет, яко смертен и страстию смертное в нетление облачит благолепие. Един благословен отцев Бог и препрославлен ⁹¹.

А во сне душу занимает все та же суета. Вижу, приходит о. Нектарий ⁹² и приносит жалобу на Петра, что он ведет себя гордо и заносчиво. После служб писал для «Круга». В 6 часов вечера засели с батюшкой к грешному самовару и занимаемся себе тем да сем. В половине 8-го неожиданно является о. Нектарий и поздравляет меня с настоятельством при Афинской миссии. Какой-то секретарь синодский писал о. Антонию, что меня Св. Синод определяет на это место, причем, по заведенному правилу для всех отправляющихся в миссию иеромонахов, полагает дать мне кабинетный крест , а между тем спрашивает нашего Владыку, неблагоугодно ли будет ему представить меня в сан архимандрита... Ну. У меня не стало головы! Итак, я решительно буду на Востоке!! в Иерусалиме!! в Египте!! Ай! ай! Как бы не сойти с ума. Проводивши вестника, вел беседу с аввою Иоанникием и, как ни был встревожен, возвратившись восвояси, писнул строк 15 в свой бесконечный «Круг».

Хотел служить по сделанному вчера условию, но авва Даниил заставил меня снять епитрахиль, изрекши, что сегодня он служит. На часах я сообщил о. ректору весть о своем назначении. Он потрепал бороду и сказал: ну! а я хотел рекомендовать вас ректором куда-нибудь... Ха! ха! хотел?!

Кажется, служил с о. ректором, либо с о. Феофаном. Потом ушел в Лавру на пещеры. Отстоял у батюшки всенощную, после которой и исповедался. Радуюсь, что выбросил из души два тяжелые греха. О, если бы к ним никогда более не простирать руки! Условился завтра служить обедню с батюшкой и о. Пименом. Но захотелось дать батюшке в подарок своих седмиц и сегодня я ночевать отправился домой.

Встал в 4 часа. Как ни спешил на служение, но опоздал. Слушал в горе обедню и приобщился, не служа, с терзанием совести. У о. наместника хорошо соснул. Стоял на поздней обедне и смотрел на умовение ног ⁹³. Вечером дома был на «Стоянии» и читал одно из Евангелий ⁹⁴.

Был за часами. В 2 часа служил с братиями вечерню. Против обычая, проповедь говорил студент, и притом до выноса плащаницы, тотчас после Евангелия. Прочее все происходило, как обыкновенно бывало.

Служили утреню. При обношении плащаницы чувствовался холод с ветром и дождем. Жаль, если и на завтра протянется такая же погода! Отдохнувши, суетился и пекся о мнозе ради завтрашнего праздника; после того была обедня глубоко умилительная. По окончанием ее с о. Иоанникием погрелись у самовара. Потом намеревались заснуть, но сего не случилось.

Пошел дождь, и погода стала необыкновенно тяжела и неприятна. Пообедавши мало-мало, я кидался на различные предметы, чтоб чем-нибудь занять душу. Наконец, утомившись и отяжелевши, прилег на диван и встал, когда уже колокол возвестил христианскому люду о наступающем торжестве.

Снизшел еси в преисподняя земли и сокрушил еси вереи вечныя, содержащия связанныя, Христе, и тридневен яко от кита Иона, воскресл еси от гроба. ⁹⁵

Нанесло снегу на четверть. Так ознаменовала себя, одна из самых поздних, Пасха. Давай радоваться и той, какую Бог послал. Утреню служили с о. ректором, обедню с о. Даниилом. Евангелие читали только на еврейском, греческом и римском с присовокуплением, разумеется, и славянскаго. Я не читал. Таково было желание нового о. инспектора. Обедню кончили в 8 часов. Первостоятель пригласил нас и на чашку чаю. Мы нашли ее у о. Иоанникия. Ездили обычным образом в Лавру, где я пробыл и вечерню, слушания ради словес о. Нектария. Кончив все, на досуге спешу похристосоваться со всеми любимыми и знаемыми.

Перед обедней хотели ехать к викарию, но возвратились, узнавши, что он уже служит. После обедни обедали у о. ректора, где немало внимание наше привлекал к себе сахарный бараник, великолепно приготовленный. Уединившись, я писал слово на день преподобнаго Феодосия. Вечером на всенощной вдруг явился у нас Владыка с визитом. Еще идя в комнаты о. ректора, он заговорил со мною (слышно было, что он очень осердился на мое самоволие). Сидя у о. ректора, он все занят был моим делом и называя желание мое искушением , желал, чтобы я согласился с ним в этом. Я сказал: будущее скажет, что оно такое. По отбытии Владыки, мы с Иваном Михайловичем ⁹⁶ пили у о. ректора чай. Дома я продолжал писать свое дело.

После ранней обедни пошли с аввою Оникою ⁹⁷ визитствовать всю нашу знать и знаемь. Были прежде всего у о. Антония, потом, прошедши через Генварь, добрались до о. Нектария. Отсюда, укравшись, явились кийждо во своей хате. Обедали с гостем о. Пименом, с которым и еще потом посидели трохи немало. Вечером вечерня с утренею и затем самовар, якоже обычно есть быти.

Ходили с визитами по наставникам. В сем прошла половина дня. Что происходило в другую половину, о том не легко припомнить, спустивши столько дней (а сколько?) Ну! положивши, что сегодня сидели в гостях у Егора Семеновича ⁹⁸, да тем и покончим дело.

Кажется, сегодня ездили с о. Нектарием к графу с визитом, оттуда заехали к михайловскому ущельнику, а отсюда, кто куда попал. Впрочем, я отстоял здесь и вечерню с всенощной. Дома докончил слово на 3-е мая.

Ходил к ранней обедне; потом ревностно переписывал проповедь до самой вечерни вплоть. Вечерню со всенощною служили с нарочитым торжеством. После службы сидели у о. Иоанникия. Там я получил и проповедь, прошедшую невредимо сквозе цензурное горнило. Завтра чуть свет иду с оною в Лавру и служу раннюю обедню с батюшкой на пещерах, потому что, может быть, мы скоро с ним уже и выедем на тот свет.

Спешил, как бы не опоздать, и рад был немало, встретившись с батюшкой как раз при выходе его от о. наместника. Но, увы! он шел совсем не служить, а прогуливаться в саду митрополичьем. Неудачны все мои попытки служить на пещерах ⁹⁹. Верно грехов у меня более, нежели сколько могут стерпеть преподобные отцы. Были на средне-ранней обедне. Потом пили чай и отдыхали. В конце ранней обедни беседовали с графом, его женою и ее материю, по фамилии Галаган, а по имени Екатериною Васильевною ¹⁰⁰, женщиною примерного ума и благочестия. Всем им подарил я по небольшой финифтяной иконочке. Ловил Владыку, чтобы протерзать слух его проповедью, но удалось это уже только после всенощной. Старец начинает принимать меня холодно, говорит ко мне: вы. Однако ж, после чтения проповеди, заговорил опять: ты. Кстати на стене кабинета я увидел картинку Голосиева ¹⁰¹ моей работы. Мне стало жаль, что я расстаюсь с Владыкою, столько, бывало, милостивым и внимательным ко мне. Что ж? я не виноват в том. Возвратившись домой, сидел около самовара с б<атюшкой>.

Был на ранней обедне ради имеющих быть проводин графа. Однако ж проводимый не скоро явился. Я уже успел и пообедать. На память маленькому графу Евграфу ¹⁰² я подарил чернильного амура. С сожалением немалым расстался с любезнейшим Павлом Евграфовичем и, расставшись, еще ходил в бурсу и трубою провожал его по разливам Днепра, пока не потерял из глаз. Если б таких людей побольше было на свете!.. Отправил слово на 3-е мая к о. ректору с просьбою поместить его в «Воскресном чтении». Задумав дополнить «Круг» еще проповедию на Лазареву субботу, начал писать ее после всенощной.

По приглашению именинника, мы с о. Иоанникием в 5 часов взяли костыли в руки и в 8-м пришли в Феофанию, где, сверх чаяния, не нашли еще никого, исключая ребят, Константина и Осипа ¹⁰³, из коих первый, от нечего делать посвятил себя в стихарь. Через полчаса послышался стук экипажа, и я ударил в колокол чести ради велепреподобного именинника. За обеднею я пел, а о. Иоанникий дополнял мое пение воображением. После молебна и панихиды по братии, пили чай и обедали. С нами был и Николай Константинович ¹⁰⁴. Потом прохаживались по горам и удольям. За сим следовали чай с быком и т<ому> под. Выехали восвояси уже по закате солнца, и дорогою еще не раз покланялись Апису ¹⁰⁵. День очень приятный. А Петро таки не явился к сроку.

Бык мычал в голове целую ночь и целое утро. От ранней до всенощной и от всонощной до 12-ти часов ночи писал проповедь на Лазаря.

Служил раннюю обедню. Тщетно прождав инспекторского экипажа, на биржевом уехали с о. Аникою ¹⁰⁶ в Лавру. По пути я взял из типографии проповедь ¹⁰⁷. Поспели еще вовремя. Пели Херувимскую. В свое время проголосил проповедь, выходил на молебен, у Владыки закусывал и в трапезе обедал. Назад с тем же аввою возвратились пешие. Напрасно еще целый день ждал негодного парня. Уж начал думать: не случилось ли чего?

Кончил к совершенному удовольствию последнюю проповедь первой части «Круга». Кстати, приехал и Петро с своей матерью. Давай же мы совещаться о том, как поступить. От П<етра>, как от рыбы ничего не допытаешься, а матушка только охает да плачет. Ну, так Бог с вами! Что мне вас насильно брать на шею себе. Хоть и тяжеловато ехать одному, зато для души легче.

Полагаю, что занят был перепискою Душеполезной Четыредесятницы. Петро с материю продолжают вздыхать... Бедное положение матери! Одна дочь убежала и живет теперь на Кавказе. Другой сын вздумал ехать за границу. Третье дитя не подает особенной надежды... Жаль, а потому предоставляю действовать по совершенной свободе. Неприятно только то, что питомец мой, на которого столько расточено сил моих, душевных и телесных, не высказывает при этом ни малейшей черты привязанности ко мне.

Класс препятствует поздравить именинника. Пусть он живет, пока вырастут новые зубы!.. После обеда мать Петрова собралась домой, и, когда я просил дать решительный ответ, молчание сына и холодность сына показали мне, что между ими и мною дело кончено. На этом я и простился со старушкою, пожелав ей много лет жить и радоваться о своих детях. Сам лег спать. Перед всенощною они опять явились, и Петр желал докончить дело, хотя я уже кончил прежде. Тут я уже сказал ему, что после того, как он не высказал передо мною желания быть при мне, то теперь, хотя бы и просил о том, я не возьму его с собою. Это его опечалило, и он стал просить. Мне, разумеется, жаль было расстаться с ним, и я рад был его просьбе, хотя уже и не совершенно свободной и вседушевной. Я еще раз выставил ему на вид все, что связывается предвидимого и непредвиденного с его решимостью ехать со мною, и сказал решительно, что не иначе возьму с собою его, как если он признает себя моим сыном и отдастся в совершенную мою волю. Все это он повторил слово в слово и со слезами поклонился мне в ноги. Я его благословил, обнял и поцеловал как сына. Мать смотрела на все это и плакала. Так, к общему всех нас успокоению, кончилось это немалотревожное дело! Я, признаюсь, не ожидал встретить тут даже и самого малого затруднения. Издавна знал, что Петр готов был ехать куда бы то ни было при первом случае, и, сколько раз я ни вызывал стороною на новую поверку его образ мыслей об этом, всегда он был себе верен. Даже еще не так давно, когда он узнал, что о. Феофану вышло утверждение ехать в Рим, то говорил: «если б мне пришлось куда-нибудь (хотелось сказать: туда же) поехать?..» Что ж? сказал я. Вот просись и поезжай с батюшкой! «Э?.. если б вы поехали... Попроситесь, чтоб и вас туда же назначили». А ты поехал бы со мною? «Хоть сей час!» А учиться? «Учиться везде можно!» Надобно было мне тогда прибавить: а матушка? Но знаю, что бы он сказал на это. Ну, как бы то ни было, теперь он мой и мой совершенно! И как мы жили вместе и служили один другому, так (если Бог благословит) и в Греции будем жить друг для друга. Отрадное и утешительное представление для меня, странника! Простившись с матушкою до времени, ушел на всенощную. Вечером еще много много говорил с Петром. Но негодный в результат всего сказал мне: «какие вы чудные!» Ну!?!?!

Служил, вероятно, раннюю обедню. Прочих обстоятельств дня не могу припомнить. Вечером, конечно, была всенощная и правилась в академической церкви. Предполагали, что Владыка будет завтра служить, но оказалось, что обойдемся и без него. Только бедного Василия Ив<ановича> Трейерова ¹⁰⁸ о. ректор истревожил напрасно проповедию.

Служили обедню с своим настоятелем, у которого потом закусывали, а кой кто и обедал. Вечером опять всенощная.

Перед обедней получили известие о том, что Владыка получил Владимира 1-ю степень и желает принять поздравление от академии в Никольском монастыре. Мы и без того приглашены туда на обед. К концу тамошней обедни мы действительно собрались по назначению и поздравили старца Божия с радостью, которой ему еще недоставало. Он был весел и за столом изъявил некое удивление, что получить награду и отпраздновать ему пришлось в монастыре о. Антония ¹⁰⁹. Услужливый Петр Павлович ¹¹⁰ досказал пророчество. Пошлая комедия! Жаль Преосвященного викария! Заметно, он был не весел.

15-го числа ездил с о. Нектарием в Феофанию.

Преполовение Пятидесятницы. У нас, не весть чего ради, сегодня не учатся. Ходил на позднюю обедню. У Льва святил воду Преосвященный викарий. Больше не знаю, что записать.

После обеда явился с палицею чернец михайловский и стащил меня с постели. Разбой, да и только. Только что мы кончил и с ним по чаю, неожидан но позвали ко всенощной. Долго искали мы, что за праздник завтра и недоискавшись, пошли в Михайловский. Там узнали, что завтра тезоименитство в<еликого> князя Алексия Александровича ¹¹¹. Немедля я возвратился восвояси.

Был в классе. На всенощную ходил в семинарскую церковь слушать пасхальный канон, особенного напева. Напев этот тот самый, который я слышал назад тому 19 лет в Перми ¹¹². Необыкновенно нежный и гармонический, он мне невольно напомнил старое время молодости, и я умилился. После службы заходил к о. Нектарию на чай.

Был на поздней обедне. Выходил на молебен. Вот и все мои нынешние дела. С Данилою ¹¹³ передал о. Феодору Борщаговскому ¹¹⁴ желание служить в его церкви во вторник. На Софийский собор ¹¹⁵ сегодня поднимали, вновь через огонь вызолоченные, кресты.

Непосредственно после заутрени пошел в Лавру. Погода была великолепная. Утро превосходное. В саду несказанно любовался красотами расцветающей природы и положил твердую мысль при досуге афинском писать: разговоры о жизни человеческой . В Лавре отстоял беззвонную, у о. Поликарпа ¹¹⁶ пил чай и поучался многому кое-чему об Афинах. На обратном пути, вероятно, заходил в Михайловский и советовался на счет завтрешней поездки.

После заутрени собирался с припасами и часов в 7-м явился к о. Макарию ¹¹⁷. С ним уехали в Борщаговку ¹¹⁸. На сей раз я нашел все приготовленным по своему желанию. Отслужил обедню и панихиду о миленьком дружке ¹¹⁹. К сожалению, обедню служил нехорошо, по непривычке, без диакона не раз ошибался, не умея поставить дискоса на голову перед великим выходом, оплошал и уронил пол-агнца на пол и т<ак> далее. Кончив служение, с аввою и о. Феодором ¹²⁰ пили чай и обедали. Потом до самого вечера катались с чернецом на лодке по пруду. Пили чай и веселехонько отправились восвояси, по закате солнца. Возвратившись домой, я узнал, что без меня приезжали ко мне в гости отцы миссионеры лаврские, Амвросий и Поликарп. Жаль!

О. Симеону ¹²¹ приснопамятному на именины великое многолетие! Собрал все отпечатанные листы своего «Круга» и отправил их к цензору вместе с рукописью. Набирается уже последняя проповедь. Скоро наступит торжество, паче всякаго доселе бывшего.

Ради близящегося экзамена, в классе стал продолжать чтение герменевтики по старым лекциям, кое-как, с грехом пополам. Признаюсь, так наскучила герменевтика, что я невольно радуюсь за свое афинство, избавляющее меня от подобных химер.

Ждут вел<икого> князя Костантина Николаевича ¹²². Некоторые говорят даже, что он уже приехал. На всенощную ходил в крестовую церковь Михайловскую ¹²³ слушать канон того же вышесказанного напева. Прелесть, да и только. Приглашал с собою идти Петра, но он сказал, что придет после, а теперь ему нужно еще идти купаться... А??! примем к сведению.

И сегодня «сын» мой выкинул такую же штуку. Под различными предлогами отговорился идти со мною в Лавру, чтобы идти немного спустя с тем, с кем нужно. Нехай и так! Что сеешь, то и пожнешь!.. В Лавре я нашел, что Владыка с шести часов в церкви сидит совсем одетый и ждет великого князя, чтоб начать обедню. Но князь не явился ни в 7, ни в 8, ни в 9, ни в 10 часов. В 11, не дождавшись его, начали служить. По окончании службы Владыка еще остался ждать в церкви. Я от утомления пошел до хаты, но чуть лишь сел на стул, раздался звон во вся, и народ зашумел. Все двинулось к Св<ятым> вратам. Долго там стояли, наконец хоругви двинулись назад, и мы увидели в<еликого> князя. Сверх чаяния он явился пред нами тощим и худым, а вдобавок всего с черкесскою шапкою. После литии он поклонился святыне большой церкви, потом заходил к Преосвященному митрополиту и минут через 5 вышел от него и, сопровождаемый духовенством (без митрополита, однако ж) и бесчисленным народом, обратно вышел из Лавры и поехал в Софийский и Михайловский. После обеда в трапезе, с о. ректором выехал домой. Что было за сим, не вем.

Сегодня великий князь делает смотр и закладывает новый бастион крепости ¹²⁴. Мой Петро, разумеется, находится при нем. В семинарии ради гостя закрыто учение. Мы учимся, несмотря ни на что. Макар суетится, не зная, как выполнить поручение своего настоятеля, отыскать чичероне для одного из адъютантов в<еликого> князя. Старцы Иоанникий и Иануарий ¹²⁵ пешеходствовали до внутрь самых пещер видети царственного гостя. Один Семен ¹²⁶ устоял против общего влечения.

Занимался некиими делами, а какими, примерно сказать не знаю. Бросив их, ушел в Михайловский монастырь на акафист.

После оного и обедни пил еще раз чай у наместника, где при этом были еще две дамы, и из них одна названная Преосвященным Иеремиею ¹²⁷ Благочинною Михайловского монастыря, ради жительства ее, прямо монастыря, сказалась довольно сведущею даже и о моей недостойности. Приходил также один иеромонах смоленский, проживший 6 лет на Афоне. Кажется, к обеду я возвратился восвояси... Неправда. Остался тут и простоял всенощную ради Пасхальнаго канона.

Отдание ПАСXI. У нас опять нет учения. Авва Иоанникий служил раннюю обедню, на коей и я был и в коей в последний раз слышал в России Святую песнь Воскресения Христова. Вечером был на всенощной. Сегодня последовало вожделенное окончание печатания 1-й части моего «Круга», как значится о том на заглавном листе оного.

О. ректор служил где-то на празднике, вероятно во Флоровском ¹²⁸. Вследствие сего я служил раннюю обедню, в начале которой зело посрамился, позабыв сделать предначертательное молитвословие, хотя всего более думал о нем. Горе моей рассеянности! – Вот и лето настало, а дела моего все нет! А я было думал прежде, что уеду от экзамена… О. Иоанникий прорицает даже, что я выеду не ранее, как в сентябре или, по крайней мере, уже в августе.

Ну! уж на это я не согласен! Вообще будущность рисуется великолепно. Москва… Питер… Одесса…

Полагаю, что существовал и в эту пятницу, как было в предшествовавшие ей. Равно не припомню ничего из целого дня.

Утром стало известно, что о. Даниил утвержден инспектором академии. Вчера получено об этом по бумаге в Правлении нашем и у Владыки. После класса и обеда мало-несколько чем-то занялся. Потом часа в три, пошел с Петром в Феофанию, которой и достигли благополучно часов в 6-ть. Сверх чаяния, пустынника тамошнего ¹²⁹ не застали дома. Едва так захватили деда ¹³⁰. За батюшкой нарочно приезжали из Голосиева, чтоб он служил там завтра. Вот мы и остались вдвоем домовничать, на память былым временам. После чаю скоро и заснули.

Во сне меня куда-то позвали в чужой дом. Дом превратился в баню. Я разделся в передней комнате. Прошедши в другую, я узнал, что меня будут бить палками по распоряжению, как будто чьему-то, незаконному и тайному. Экзекутором наш банщик Семен. Я с горем и отчаянием приготовился терпеть и думал: столько раз Бог миловал меня, ужели теперь он не избавит меня от напасти?... Между тем вместо того, чтоб бить, Семен стал мазать мне спину смолою то, что должно следовать за биением уже. Засим я вышел в переднюю и нашел, что там уже лежат действительно избитые какие-то два профессора семинарские, из коих один как будто Оглоблин ¹³¹. Они горько жалуются на своевольное беззаконное дело с ними. Я спрашивал Семена: как и кто и по чьему приказанию привел меня сюда? Он долго отнекивался, наконец сказал: это велел сделать профессор, кажется, Соловьев ¹³² (забыл уже теперь фамилию), но не столько он, сколько жена его. Я крепко озлобился и непременно хотел жаловаться митрополиту. Вместе с избитыми начал писать жалобу, но только что начал, как и позабыл, о чем и что писать. Идучи домой мимо дома о. Антония я подумал: зайду и обругаю его на чем свет стоит. Как он смеет так самовольничать? Поравнявшись с книжною лавкою Лаврскою, я нашел себя перед отпертыми дверями церкви. Служилась обедня. Диакон Антоний ¹³³ на амвоне читает Евангелие. Подумал я: долго ждать, пока кончится обедня... да притом же о. Антоний может сказать, что он не причиною случившемуся со мною. Наконец что ж? ведь случившагося не переменишь уже, а вдобавок всего меня и не били. Ну его! Так подумал я и пошел себе в Братство. ¹³⁴

Вставши, напились с парнем чаю и занялись он уроком, я чтением истории Русской Церкви. Вскоре приехал батюшка о. Феофан и поразил меня следующею новостию: Владыка получил уже и обо мне указ, такой же, какой некогда об о. Феофане, с тем только различием, что меня не вызовут в Петербург. Сразу и неприятность! Но это еще ничто. Владыка чрезвычайно сердит теперь на обоих нас и вместе с батюшкою о. Парфением бранят нас всячески. Долго вчера объявлял о. Феофан Владыке дела наши и кое-как развел гнев его. Чего он бежит, говорил старец обо мне, он обиделся, что я не сделал его инспектором, но как же мне было обойти Даниила? Ведь это нельзя! Я его хотел рекомендовать в ректора куда-нибудь в семинарию. Уж в ректора академии я его не мог прочить. Я не отнимаю у него достоинств, но...» и т. далее. Спасибо за это, старцу Божию, но. После обеда прибыл Данило ¹³⁵ и привез батюшке письмо из Питера, коим извещалось, что в Риме есть уже диакон с полным клиром и певчими, и что следовательно остается батюшке только, не заботясь ни о чем, собираться в дорогу и ехать. Отправив Петра с Данилою, я остался ночевать и нескоро заснул, тревожимый миллионом мыслей.

В 5 часов уже шумел самовар. В 6-ть мы с батюшкой и дедом пошли по направлению к Киеву. В Голосиевском лесу ¹³⁶ расстались, и я полетел, сколько позволяло бескрылие, восвояси. Зашел по дороге к авве михайловскому и известил его о своем деле. В 9-ть часов был уже дома и еще раз засел к самовару о. Иоанникия. Потом писал в Петербург к Димитрию Васильевичу Поленову ¹³⁷, причем препроводил и рекомендательную обо мне к нему цидулку добрейшего Феодора Васильевича ¹³⁸. Вечером немножко проехались с о. Нектарием и заехали купаться. Встретили шестиконного архимандрита ¹³⁹ на крыльце, сидящим с Иваном Андреевичем ¹⁴⁰ и утешающим сего последнего в его напастях. Искупавшись, засели за стол и давай желать екатеринославскому ректору ¹⁴¹ безмерное число всевозможных благ. Так как было уже поздно, когда мы перестали желать, и монастырь Братский обретен был нами на запоре, то мы и пустились искать ночлега в семинарии, врата которой, для всех других запертые, пред инспектором оной всегда долгом и честью и удовольствием считают явиться нараспашку.

Вставши, напились чаю, хотя это составляло для меня немаловажную задачу. Всегда, когда мне случится поужинать, я мучусь на следующее утро от тяжести в желудке. Когда семинария уселась за парту, я отправился домой, где все нашел благополучно. Вечером ходил в Лавру и упросил о. типографа переплесть экземпляров 20 книги моей в сафьян. Не обретши в доме о. наместника, у шадринскаго экс-протопопа ¹⁴² пил чай и, покончив сие, отправился восвояси.

Отправил с Семеном кипу тетрадей к о. типографу для переплета.

В классе читал о пантеизме. Увы! скоро кончится мое любезное профессорство. Вот этого одного только заставит пожалеть меня мое великолепное афинство. К обеду пришел стародавний Иов ¹⁴³ с своими тремя зубами. Он думал, что я уже скоро выезжаю и принес мне на прощанье сердоликовую печатку. О, Сибирь любезная! Вижу тебя всегда верною себе! Без гостинца и без подарка мы шагу не ступим. Сидели со старцем почти весь день и проводил его на Александровский взвоз ¹⁴⁴. Получил от цензора книгу с апробацией.

Помню только одно: после вечерни панихиду по всех, сущих в монастырском синодике. Кажется, нынешним вечером я узрел произшедшим на сей свет и второе мое чадо ¹⁴⁵. Впрочем, на это нет прямых и точных свидетельств в истории.

Был в последний раз в классе. Кончил лекции о безверии разбором пантеизма. Господи! поддержи в питомцах мудрости дух ведения и благочестия! Дай им наставление высшее, которое бы довершило и облагоплодило мое скудное начинание! Не без чувства скорби расстался я со студентами. Что делать! пора начать самому учиться!

Вечером была всенощная, во время которой мы условились было с батюшкой о. Ф<еофаном> купаться, но потом он струсил, и я ходил один. Сегодня получил письмо из Батурины ¹⁴⁶.

СОШЕСТВИЕ СВ<ЯТОГО> ДУХА. Обедня началась в половине 10-го, а я расчитывал, что начнется, как бывало, в 10-ть, а потому не успел даже молитв вычитать порядком. В половине первого кончилось служение и мы пошли к настоятелю на закуску и обед. За всем сим я лег спать и спал вплоть до всенощной, которую правили также в большой церкви, по причине перестройки теплой церкви ¹⁴⁷.

Служили обедню и потом по-вчерашнему закусывали и обедали. Думаю, что <по> примеру вчерашнему же, я спал до вечерни. Сегодня можно с несомненною уверенностью сказать, что я держал в своих объятиях мое новое детище, нареченное Кругом подвижных праздников Церкви. Оно так полновесно и благообразно, что не стыдно родительскими очесами воззреть на него. Дай Бог ему расти и укрепляться. Не знаю, скоро ли на него наденет цензор крест с белою рубашкою. Сидел мало-немного с батюшкой о. Феофаном, который завтра опять уезжает в свою любезную Феофанию. Сегодня меня спрашивали два священника, один из Херсонской епархии, по фамилии Зёров, товарищ мне по Екатеринославской семинарии ¹⁴⁸, другой какой-то московский с письмом от Матфия Ивановича ¹⁴⁹. Петру досталась alapa ¹⁵⁰.

Отправил братцу три экземпляра «Круга». После обеда рисовал вид своей хаты. Когда я спал (?), приходил опять Зёров. Послал о. Нектарию книжку и приглашал его в баню. Но оный в таковую не явился, а потому я пошел один. Пришед домой, нашел московского гостя у себя, о. диакона Сергия Михайловича Ефимовского ¹⁵¹, человека очень образованного и еще очень молодого, но, к сожалению, уже вдовца. Путешествует по России для обозрения монастырей и изучения жизни монашеской. Мы с ним проговорили за полночь.

После заутрени гость отправился в дальнейший путь. Я дал ему свой «Круг». Сколько оставалось праздного времени до вечера, все я употребил на рисование. Вечерком поехали с о. Нектарием прокатиться и заехали прямо в Лавру к о. типографу. Не нашед его, перебрались к о. Амвросию и сидели здесь часу до 12-го!! Тут был и типограф. Смотрели в телескоп на небеса, а также и в другия места лупили очеса. Принесены книги, следующие в Цензурный комитет ¹⁵², и выдан билет на выпуск их.

Дядюшке имениннику εις πολλὰ έτη! ¹⁵³ После обеда, как с неба пал, явился Макар. Проводивши его в баню, я продолжал рисовать хату. Потом с оным пили чай, после чего я проводил его на полгоры Вздыхальницы ¹⁵⁴. Пришед домой, нашел другого гостя, о. Нектария, который с первым словом и давай превозносить мое творение. Ходили потом купаться. Назад шли и все он бил в одно да в одно! Ну вот, Антонин, имей теперь мужество не прилагать сердца ни к доброму, ни к худому отзыву о твоей голове!

По заключенному вчера условию, поехали с наместником золотоверхим ¹⁵⁵ в Феофанию. Чуть прибыли туда, за нами следом пожаловал о. ректор Димитрий ¹⁵⁶. Итак, гостей собралось довольно. После кофе мы с о. ректором и о. Макарием ¹⁵⁷ пошли обходом по лесам. Возвратившись, пообедали, и вслед затем большой Димитрий с маленьким (Вас<илиевичем> Поспеховым) ¹⁵⁸ уехали. Остались мы, трое лысых. Немножко вздремнули, койкакими пустяками позанялись. Между прочим вздумали поворожить псалтирью. И вот первому Макару выпали из молитвы по 10-й кафизме слова: «в тимении сластей валяяйся, омрачився бо помышлением от младенчества...» Потом батюшке вот сей стих, кажется, из 93 псалма «и бысть мне Господь в прибежище, и Бог мой в помощь упования моего». Или другой, такого же содержания. Наконец, мне выпало следующее из псалма 86: «преславная глаголашася о тебе, граде Божий». ¹⁵⁹ Пили, между разговорами, пиво и чай с уксусом. Часов в 6-ть пошли пешие по Голосиевской дороге. Там простились с батюшкой и покатились себе веселехонько. Заезжали в Лавру, к о. типографу, за книжками, но ни книжек, ни типографа, не нашли дома. Достигши своей хаты, я 1. нашел прибывшими из переплета от Черненки ¹⁶⁰ 20 книжек своего мастерства, но важнее и преважнее всего 2. что от г. губернатора приходил с пакетом на мое имя солдат, но, не застав меня, обещался прийти завтра утром. Ну! у меня решительно не стало головы! Спал ли я ночью или нет при таком состоянии шеи (потому что головы, как выше сказано, не стало) определить нельзя. Зато уж, конечно, не проспал заутрени.

Часов в 6 явился действительно солдат и принес мне пакет из канцелярии г. губернатора. Распечатав его, я нашел другой пакет, адресованный на имя «Настоятеля церкви Российско-Императорской Миссии в Греции» иеромонаха Антонина. В сем пакете было письмо ко мне, извещавшее меня о моем назначении на новое место служения и о том, что я от г. губернатора здешнего получу паспорт, прогоны на три лошади до Одессы и, сверх того 400 червонцев на обзаведение. В пакете еще было два меньших пакета, из коих один я должен отдать Одесскому Градоначальнику, другой Константинопольскому Посланнику. Под письмом подписался Дашков ¹⁶¹. Ну! поедем, Антонин, куда тебя Бог зовет! Ходил с подарком к о. Антонию, моему милостивому цензору. Он говорил, что цену книге можно назначить 1 рубль и теперь же послать петербургским книгопродавцам несколько экземпляров на комиссию, с уступкою 20 процентов с рубля. Я полагал назначить цену в 125 копеек. Условились пустить по 120 коп. Что ж касается до книгопродавцев, то я на этот счет обещался подумать. Подумать же нужно потому, что братец уже говорил прислать к нему для продажи 300 экземпляров. Ходил к нашему о. ректору с подобным же подарком, но он ездил к Преосвященному викарию, а потом готовился к служению. А потому, не замедляя долго, мы с о. Иоанникием взяли да и пошли в Лавру. Я думал, что успею поднесть Владыке книжку, но о. типограф сказал: разве к вечеру будут готовы книги, и только не больше 3-х или 4-х. Вот тебе раз! Спасибо о. Нектарию, взялся подвезть нас на своем экипаже. Заехали в лавку Ивана Ивановича Литова. По прежнему примеру, я решился поменяться книгою своею, на его книги, вследствие чего взял у него 8 превосходных книг, ценою в 40 рублей; возвратил себе Седмицы на 5 рублей, да вписал тут же долговых 5 рублей, и за все 50 рублей отдал 63 экземпляра «Круга». Дешево, да так уже и быть! Около театра семинария выбросила академию из экипажа. Достигши дома, я почувствовал в себе потяготу и сухой жар, а в пахах еще ночью отметались железы. Тотчас же я слег и часа два усиливался спотеть. Едва-едва достиг этого благополучия. Голова сильно разболелась. Промучился целую всенощную и кое-как смог потом сесть и пить малину, нудимый к тому неумолимым медиком о. Иоанникием. Тут подошел и батюшка, с которым мы и положили завет: завтрашний вечер сделать общим. Засим последовал сон.

Был у ранней обедни совсем уже здоровый. Благодарение Господу! День провел кое в чем. Часу в 6-м стали собираться гости все безбородые ¹⁶² сошлись у меня пока. Между тем я сходил к о. ректору с подарком и с приглашением его купно и на свой вечер. Потом был сей самый вечер, длился до полночи. Тут же последовало и заговенье. Радушие наше поняла и природа. Пошел дождь после долговременной засухи, да еще какой! просто как из решета. Между тем чудное дело! среди самого угощения главный угоститель получает письмо из Петербурга (от Д. В. Поленова) ¹⁶³, которое гласит, что министерство сделало уже другое распоряжение насчет отправки о. Феофана. Он поедет прямо в Рим и на путевые издержки дадут ему 200 червонцев и что обо всем этом уже сделано предписание г. губернатору здешнему. Если бы не другая цифра в счете червонцев и не подробности некоторые, то можно б было подумать, что г. Устинов ¹⁶⁴ (от которого получил сведение обо всем о том писавший письмо) смешал мое дело с делом о. Феофана. Во всяком случае батюшке поставлена теперь запятая, а может быть еще и с точкой. Ехать или нет в Петербург? Кажется, дело должно стать более на последнем. Как же некстати вышел этот вечер! Может быть, еще и не мало времени придется пожить о. Феофану в Киеве.

Утром ушел в Лавру. Получил от о. типографа 4 экземпляра «Круга», переплетенного в сафьян, и немедленно один из них поднес Владыке ¹⁶⁵. Владыка мало занялся этим. Он только что получил от генерал-губернатора ¹⁶⁶ отношение, в коем значилось, что я должен явиться в губернаторскую канцелярию за прогонами и паспортом, и спешил дать мне приказание явиться куда следует. Я спросил: нужно ли мне ждать из Правления или Консистории объявления об этом. Какое объявление? возразил Владыка. Я объявляю вот и все! Я заговорил о своем келейнике и вдруг встретился лицом к лицу с затруднением, коего не ожидал и о коем прежде должен был подумать. «Я не могу уволить за границу никого, да и никто не уволит без согласия Синода и разрешения Государя». Ну! вот куда заходит дело! По крайней мере, я успел выхлопотать у него согласие на увольнение со мною одного из учеников здешней семинарии и следовательно, на исключение его из ведомства Училищного и Епархиального. С тяжелою головою шел я домой, не зная, на что решиться и что предпринять. Зашел в типографию и исправил корректуру объявления о продаже книги. Потом, недолго думая, пошел к г. губернатору, чтобы сразу рассечь гордиев узел. Денщик сказал в сенях, что генерал не принимает, что я пришел поздно (был уже 1-й час). Я спросил дежурного и пошел кверху. Там меня встретил бледный, ижицевидный чиновник. Я спросил: можно ли быть мне у г. губернатора и прибавил для весу, что являюсь по приказанию Преосвященного митрополита. Чиновник ушел докладывать. Я остался один в передней. Из аванзалы вышел ко мне мундир с красным воротником и гоголем посмотрел на меня. Я немедленно сделал ему учтивый поклон, и вдруг гоголизм пропал, он пригласил меня войти в следующую комнату. Вскоре докладчик вышел и сказал: пожалуйте в кабинет. Я поспешил войти. Губернатор при входе моем встал. На лице его играла улыбка, готовая сейчас разлиться смехом. Мало нужды. «Что Вам угодно?» По приказанию В<ысоко>преосвященнейшего митрополита я честь имею представиться к Вашему Высокопревосходительству и рекомендовать себя: я бакалавр здешней академии иеромонах Антонин, назначенный в Афинскую миссию. Во все это время губернатор курил сигару. При слове «бакалавр», улыбка его пропала, и он очень важно стал говорить: «А!.. о вас тут есть дело из министерства. Жаль! Если бы вы поранее пришли, можно бы сегодня же выдать вам, что нужно. Нельзя ли придти завтра к 10-ти часам в канцелярию?». «Когда прикажите!..» «А впрочем, можно и сегодня. Эй! Шостак!» явился тот самый воротник, с которым я уже имел дело. «Отведи его к Ригельману ¹⁶⁷ и скажи, чтобы завтра, в 10-ть часов выданы были ему деньги и паспорт!» Я поклонился. Губернатор по движению глаз моих заметил, что я еще нечто имел говорить ему и сказал: «Если что имеете сказать мне, скажите Ригельману! Прощайте!» Во все это время он курил сигару по-прежнему. Отчего-то мне стало горько и стыдно, когда я вышел от губернатора. Я чувствозал себя опошленным и горько улыбнулся, когда тут же мужик отвесил мне поклон, вовсе не предполагая, что его ведут к Ригельману. К счастию, Николай Аркадьевич Ригельман был один из прекрасных людей и со мною отчасти знаком. Я охрабрился. Меня привели к нему и, объяснив, в чем дело, проводник мой ушел. Положено было завтра, часу в первом явиться мне сюда же и получить все, что нужно. Засим я просил г. Ригельмана передать генералу мою нижайшую просьбу о выдаче паспорта моему келейнику. Оказалось, что этого губернатор сам не может сделать, а что нужно будет заводить особенное дело и сноситься с Синодом и министерством. Длинная песня! Впрочем Николай Аркадьевич обещался сегодня же переговорить об этом с своим генералом. Когда я шел домой, на меня напало такое горе, что и сказать нельзя!.. Как! Завтра же и паспорт получу и должен буду тотчас же ехать? Жаль стало Петра... Не хотелось бы его покинуть, но как же быть? Что ж? поеду один. Пора жить и одному. Так подумаю, но сердце говорит другое. Эх! горе мое! Переговорил о деле своем с батюшкой Ф<еофаном> дома. Его оно заинтересовало немало, потому что подобное же затруднение ждет и его с Даниилом ¹⁶⁸. Вечером он отправился к Ригельману. Ко мне пришел в гости Макар Сампсонович Пешехонов ¹⁶⁹. А вскоре еще явился неожиданный гость, Степан Иванович Литов. С последним мы скоро и условие заключили. 500 экземпляров он покупает по 80 коп. каждый. Денег дал 100 рублей теперь же. Остальные будет выдавать в течение будущего года и по мере выдачи денег будет получать книги. Сегодня же был у меня и Павел Петрович Должиков по тому же обстоятельству. Он предлагал брать книги на комиссию, но когда это оказалось невозможным, то согласился взять десяток экземпляров в цену, условленную мною с Иваном Ивановичем Литовым. Я просил прислать мне вместо денег книгу «Описание Киева».

С батюшкой о. Феофаном отправились в Лавру. Владыка уже совсем собрался к нам на экзамен, а потому принял нас мимоходом. Я сказал ему, что губернатор не может сам дать паспорта келейникам нашим, но что может писать о том в министерство, если Владыка не найдет, со своей стороны, препятствия к увольнению их заграницу. «Я не могу сделать этого без Синода вот и препятствие!» На обратном пути мы заехали к Ригельману, который и сказал, что, по его мнению, лучше всего поступить тут так: подать митрополиту прошение о том, чтобы он уволил келейников наших из своей епархии и ходатайствовал о выдачи им заграничнаго паспорта для выезда вместе с нами. Митрополит сообщит губернатору о нашем желании и будет просить его отнестись в министерство о разрешении паспортном. Все так, но слишком многосложно и утомительно. Возвратившись домой, я поспешил на экзамен, чтобы разуверить Владыку в той мысли, что я лытать ¹⁷⁰ захотел, а потому выдумал надобность быть непременно сегодня в канцелярии г. губернатора. Владыка крепко напал на мои лекции, но я отстоял честь их со славою. На счастие студент попался завзятый рубака. Слава Господу Богу! Последний экзамен не уронил меня! На закуске Владыка занят был все моим делом и говорил, чтоб я вошел к нему с прошением, как и было советовано давече в канцелярии. Ригельман обещался известить вечером, что скажет ему губернатор, потому что вчера ему не удалось обговорить дела с губернатором. До позднего вечера ждал я сего известия. Поговорил с Петром, на всякий случай, о жизни его без меня.

Вчера Петро еще был несколько равнодушен к своему делу. Сегодня он стал сам не свой, говорит, что ничего на ум нейдет и ничего не хочется делать. «Отчего же?» «Да как же я останусь тут?» «Так тебе хочется ехать со мною?» «Еще бы не хотелось!» «Хорошо же! так если ты соглашаешься бросить из головы всякие виды и расчеты и быть только моим послушником, отдавши судьбу свою мне совершенно, то, пожалуй, я буду хлопотать о тебе». «Соглашаюсь быть послушником вашим». После этого я стал писать прошение Преосвященнейшему митрополиту. По окончании класса о. Антоний взял прошение и отвез его в Голосиев ко Владыке, прокативши меня с собою до Михайловского. После обеда, с аввою, мы отправились в магазин Степана Ивановича Литова выбирать книги ценою на 50 рублей по сделанному вчера формальному договору. Но так как почтеннейший начал слишком дорого ставить свои книги, то мы и разошлись с ним, и он разорвал контракт свой. Затем поехали на Печерск ¹⁷¹, и у Ивана Ивановича Литова взял я за два экземпляра грамматику и самоучителя французскаго языка. Потом пустились в Лавру. Отсюда авва пустился обратно, а я пошел к о. типографу все за своими книгами. Не нашед его дома, заглянул к о. наместнику, но и сего не нашел. У о. Иова напился чаю и поплелся восвояси. Возвратившись, узнал, что о. Антоний заходил ко мне с бумагою и послал Петра искать меня. Я пошел к батюшке, где нашел о. Амвросия, а вскорости должен быть и о. наместник. По прибытии Петра я ходил к о. Антонию и с его слов написал записку к Михаилу Михайловичу ¹⁷². Петро понес ее, а я еще немного посидел у б<атюшки> с гостями.

В 8 часов отправился к секретарю консистории. Переговорив с ним о деле, пошел осматривать собор ¹⁷³, нашел, к удивлению своему, что фреск, написанный о. Иринархом ¹⁷⁴, совсем не так плох, как отзываются о нем, характер древний выдержани при всем том контуры очень нежны. В консистории дождался отношения митрополита о моем деле к г. губернатору и с ним поехал в Голосиев. На дороге перед Голосеевским лесом напал на нас дождь и немножко помочил. Владыку я нашел в саду. Только что он стал подписывать бумагу, полился дождь и залил подпись. Я смутился, опасаясь, как бы Владыка не счел этого неблагоприятным предзнаменованием. Сам я переписал снова бумагу, и Владыка опять подписал, не оказавши ни малейшаго нетерпения. Это меня тронуло. Поклоном в землю я благодарил его за участие в моих обстоятельствах. Это, заметно, его тронуло. На обратном пути, уже в Киеве, хватил необыкновенно сильный дождь. Я подъехал к канцелярии губернатора и вручил Николаю Аркадьевичу бумагу. Он обещал послать ее в субботу, известив министерство, что по этому случаю выдача паспорта и прогонов мне остановлена. Слава Богу! гора с плеч спала! Заехав к Степану Литову, набрал у него книг на 37 рублей взамен моего «Круга» и отдал ему задаточные 100 рублей. Возвратившись домой, предался отдыху, который, впрочем, на 5 минут потревожен был москвитянкою Екатериною Ивановною Безобразовою ¹⁷⁵, приносившею письмо от Матфея Ивановича. Ну, кой-как прошли многотревожные дни! Теперь будем ждать конца, который завенчает дело.

Написал несколько писем кое-куда. Был на экзамене и зрел, как отличались язычники паче же других Давид Александрович ¹⁷⁶ своими лекциями о жизни древних римлян. Вечером ходили ко всенощной, которую служили против обыкновения на большом престоле, а не у праздника в приделе.

Помню только одно: писал письмо просительное к г. директору Азиатскаго департамента, д<ействительному> с<татскому> советнику Якову Андреевичу Дашкову. Владыка служил обедню в церкви Рождества Предтечи (иначе: Борисоглебской) ¹⁷⁷. Там же служил и наш о. ректор, презревши свой храмовой праздник.. , ¹⁷⁸

Думаю, что служил раннюю обедню. Впрочем, не ручаюсь за это. После обеда послал домочадцев с поручениями. И тот и другой ходили по-пустому. О. типограф доселе не переплел книг. Ригельмана не застали дома, был, кажется, в гимназии, на акте. Увлеченный праздником, Петро возвратился домой часу в 11-м. Немало я был раздосадован этим. Приготовлял посылку в Петербург.

Был на экзамене и зрел, как отличался о. Иоанникий. Со всех сторон сыплются комплименты мне за «Круг». Сам Андрей Дамианович ¹⁷⁹, слышно, отзывается о нем изрядно... После обеда опять посылал к Ригельману, но опять не нашли его дома. Уехал, говорят, в Выдубецкий ¹⁸⁰. Вечером зашивал посылки для отправления завтра на почту и просидел за этим делом до 4-х часов утра.

Вздремнув часа три, вел беседу с одним саратовским священником принесшим мне поклон от Алексия Тимофеевича Петровского ¹⁸¹. Дошил и отправил на почту посылки к Преосвященному митрополиту Никанору ¹⁸², Димитрию Васильевичу Поленову, Павлу Евграфовичу Комаровскому ¹⁸³ и Димитрию Николаевичу Орлову ¹⁸⁴. Затем ушел на экзамен, где Владыка истязывал студентов по Св<ященному> Писанию. По окончании дела он заходил в большую церковь к иконе Божией Матери. Выходя из церкви, спросил меня: послано ли дело о келейнике. К сожалению, я не мог его удовлетворить ответом. Закусывали у новаго о. инспектора. Счастливец о. Иоанникий удостоен был даже обеда. В два часа с Петром ушли на старый город. Я водворился у Михайловскаго наместника и, к удивлению своему, нашел у него великого Симона Стефановича Мальчевскаго ¹⁸⁵, иже из Ново-Московска. Посидели часик-другой и простились до скорого свидания в моей хате. Петро известил, что Р<игельман> спит. Досада, да и только! В 4-ре часа я опять послал его туда же. Возвращаясь от вечерни, нашел его уже с ответом Р<игельмана>. Слава Богу! дело пошло на лад. Представление губернаторское о келейниковом паспорте пошло еще в субботу. С Макартером ¹⁸⁶ поехали долу и вскоре узрели себя посреди моей хаты, опустошенной и обнаженной от всего ее прежнего великолепия. В конце чая прибыл и великий оный Симон. Посидели и побаяли до потемок.

Еще вчера был написан журнал о моем увольнении от академии. Усердствует в этом деле о. инспектор. О. ректора я просил не начинать дела в этом месяце... Сегодня о. Даниил, кажется, едет с представлением обо мне к Владыке. Я думал, что будет ныне молебен. Оказалось, что студенты пишут задачу. Вечером всенощная без литии и полиелея... Решительно все пошло новое.

Много нас собралось; между прочими особенно замечателен о. Иван в какой-то большой комнате, как будто алтаре академической церкви. Сзади нас бомбами стреляют в комнату. Мы туда-сюда прячемся. Я ради безопасности стал на правой стороне в каком-то углублении стены. Смотрю вбегает генерал и, посмотрев бегло по комнате, увидал нас и сказал: «А! вы тут-то спрятались, погодите же вы...», и убежал назад. Я подумал: ну! он теперь прямо направит выстрелы на нас и перешел на левую сторону, в углубление же при огне. Смотрю: вбегает Петро и говорит: «Батюшка! видите стреляют!.. Я его пихнул в сторону, влетела на средину комнат, огромная бомба, ударилась о пол и, отскочивши прямо, летит ко мне. Я прижался, сидя на корточках, и страшилище пролетело поверх колена моего, расстоянием в толщину иглы от него и вылетело за окно. Я с теплейшим чувством начал благодарить Бога-избавителя. Чудный сон! Служил раннюю обедню. После поздней с о. Иоанникием ушли в семинарию на праздник. Пришли на конец обедни. Только что о. Нектарий покончил громы словесе своего. Тут я сладце увиделся с любезнейшим о. Никандром ¹⁸⁷. У о. Антония закусывали. Идя домой, Владыка сказал мне: «Ну! Вас мы теперь уже уволили, теперь уж Вы не наши!» Я ответил нелепым: благодарю покорно!.. Он еще осведомился о том, послано ли дело г. губернатором. О. Даниил, чуть увидел меня, сказал: Вас велено поздравить с крестом. Потом это же сказал мне и ключарь источник всяких новостей. Крест, как надобно полагать, есть простой Синодальный, а не Кабинетный. Вот тебе и радуйся! Не вовремя гость хуже татарина гласит простая мудрость русская. Уж два наперсных не дадут, а потому Кабинетному пиши вечную память! Часа в 4 пошел в Лавру, пригласил с собою Петра, положивши ему купить дорогою в известном магазине сукна на сюртук. Но он еще раз не захотел идти со мною, а пришел через полтора часа потом, и сказал, что шел через Михайловскую гору! ¹⁸⁸ Подлая душонка непризнательная! Когда ты выгонишь из себя черта? Получил наконец от о. типографа свои книги, переплетенные в сафьян. Упрямый старец не захотел сделать их в золотом обрезе. Отнес книжку Преосвященному Иосифу ¹⁸⁹; у Иова пил мед и отправился восвояси. Дома вечер и всю ночь готовил посылки в Москву и Батурину.

Пошел дождь на благополучный путь студентам. Служили в академической церкви молебен отпускной, после которого старшие приходили проститься со мною и получили от меня каждый по книге. После сего мы с о. Иоанникием полетели в Лавру, но, несмотря на летение, опоздали и пришли к Владыке, когда уже все сидели и слушали его разрешительные словеса. По отпусте зашли к о. наместнику и у него куснули мало-мало. О. ректор с новым субинспектором отправились домой. Я же остался на обеде по приглашению блаженнейшего аввы о. наместника. Искал немалое время о. Даниила и обретши, ходил с ним на визит к оптинскому скитоначальнику, честнейшему старцу о. Макарию ¹⁹⁰. К обеду прибыли отцы ректоры тульский и екатеринославский, первый и обедал с нами. Сотрапезником нам был и юрьевский иеромонах Илиодор, духовник покойной графини-матушки ¹⁹¹. Старый Иов увлек меня к себе, и сидели мы с ним время немалое. Проводил он меня не далее не ближе, как в мою комнату. Тут еще посидели с ним, пока переждали дождь. Вечером, по обычаю, готовил книги к отсылке.

Что-то даст мне сей Июль?

Иль четыреста, иль нуль?..

После ранней отправил посылку в Одессу. Сам же с книгою какою-то ушел на квартиру к о. Иоанникию, избегая нашествия братии. Там виделся с Вл. А. Буйницким ¹⁹². Чувствовал себя очень расслабленным от геморроя. После обеда спал, вечером стоял у всенощной. Воскресение, 2 июля

Служил, по обычаю, раннюю обедню, после которой посидел с отцами Викторином ¹⁹³ и Мелхиседеком ¹⁹⁴ и одарил их своим полукругом. Некто Елисей Иванович узрел себя в новом сертуке ¹⁹⁵, Петр же Иванович ¹⁹⁶ не скоро, кажется, сделает себе такую приятность... После вечерни отнес к отправляющемуся в путь екатеринославскому ректору посылку в Екатеринослав. Вечер и ночь провел, вероятно, в приготовлении посылок в Питер.

Принял визит возлюбленнейшего о. Никандра, при котором пришлось мне учинить великое из малых дел: подписать правленский журнал, которым я увольняюсь (30 июня) от должности бакалавра академии и помощника инспектора. Странно, что не увольняюсь вместе с тем и от звания члена Правления. Правление положило при увольнении моем снабдить меня аттестатом и копиею с формулярного списка. Вот моя награда! Утешься Антонин! Чем менее награждает человек, тем больше наградит Бог. Весь день готовил посылки. После бани отправился в Лавру, где в 4 часа должен быть о. Иван, которого и подобает при сем препроводить в пределы земли Черниговской. Спешил, воображая, что не застану уже о. Ивана... Забыл, что о. Иван должен быть о. Иваном до скончания века, т. е. если скажет: буду в 4 часа, то смело отсчитывай вперед еще 44 часа. Ждали с о. наместником и о. Феофаном провожаемаго долго и, не дождавшись, заснули.

Утреню проспал. Ходил на беззвонную обедню. Пил чай. Писал письмо в Посад. На сем занятии застал меня Петро и сказал, что о. Макарий у Св<ятых> Ворот ждет меня ехать на сенокос. Collisio deliciorum ¹⁹⁷. Подождав Екатеринославского до 10-ти часов, мы поручили о. наместнику проститься с ним за нас и отправились в любезную Вигуровку. Ехали, разумеется, весело. Достигши блаженного куреня, ходили купаться, обедали, прохаживались, пили чай и часа в 4 отправились домой. Приближаясь к мосту, мы возымели благую мысль высматривать по сторонам: не найдем ли где-нибудь, паче чаяния, нашего екатеринославца. Поиски не были тщетны. Вскоре авва глазатый заметил между кустами верх брички, другой, третий... Ну! несколько фраков с белыми пуговицами возвестили нам, что мы вскоре встретим зрелище вожделенное. Мы сошли с экипажа и вмале обрели себя с братиею вокруг ковра, уставленного некиими привидениями... Прощались до 11-ти часов, много было шуму и реву. Не видя конца чувствам и поцелуям, мы наконец насильно решились посадить батюшку в кибитку и громогласным: ура! проводили его по столбовой. С Макаром и Дорофеем ехали восвояси. Ссадив последнего, ночевать отправился к первому, потому что Братство не приняло меня.

Проводивши наместника до церкви, тихомолком дошел домой и достоял утреню. Дома обрел все благополучно. Лег спать и увидел следующее: о. ректор приходит ко мне в комнату, весело приветствует меня и целует и поздравляет с чем-то. Затем подводит ко мне девочку лет 13-ти и отдает мне ее в собственность. Я как будто этим нимало не смутился и подвел ее к себе, сказав: ну, теперь ты будешь жить у меня! А она мне на это: «нет! ты будешь жить у меня!» Неправда! заметил я, я буду жить при тебе. Смотрю девочка моя изменилась в мальчика. Я спросил, как ее имя. Исаия, ответил мальчик. Сновидение было очень живо и ясно. Не знаю, что говорит оно? Не придет ли сегодня крест мой? или, вероятнее, не заведено ли в Петербурге дело о Петровом паспорте? В вечернее время приходил ко мне вдовый горемыка Алексей Михайлович Колосов ¹⁹⁸, с которым (так же, как и о. Нектарием) сидели мы потом до 10-ти часов у Егора Семеновича ¹⁹⁹.

Сидел все предобедие на экзамене в бурсе. Преосвященного митрополита не было. Дети отвечали вообще очень хорошо. Из наших певчих двое получили по награде. Лонгинов Василий ²⁰⁰ идет хорошо, но ходит , кажется, не совсем хорошо. О Семене ²⁰¹ и не слышно. Пропадает, бедный, несмотря на все усилия аввы Дорофея спасти его. После экзамена, без сомнения, закусывали, и, по крайней мере, не с меньшею приятностию, чем сидели на экзамене. По возвращении восвояси отдыхали, кто находил в том нужду. О дальнейшем препровождении времени не нашлось исторических свидетельств. Сегодня и о. Антоний поздравлял меня с тем же крестом. Я, неблагодарный, ответил на поздравление следующею грубостию: не совсем я рад этому кресту!

Занимался разбором своего хлама. Лишь только я вышел за колокольню, с намерением идти в Софийское училище ²⁰², подъехал лаврский старец Иов. Спасибо за встречу! Он довез меня до самого Софиевского монастыря ²⁰³. К сожалению, я уже не застал, как отличался Стефан Романович ²⁰⁴. Говорят, отвечали по его предметам превосходно. Экзамен не в пример скорее кончился, чем вчера. Закуска также не длилась паче меры. Привелось еще побывать в тех комнатах, в коих столько лет прохлаждался бывало во дни макарственные. Спасибо о. Дорофею, спас меня от дождя в своей коляске. Прибыв домой, поздравил Петра с трехлетним пребыванием у меня и лег спать. Вечером был у всенощной и так далее.

Был у ранней. После обеда прибыла к Петру его матушка и привезла мне ковер, или килим, изображающий Братский Пироговский хутор. Спасибо! После всенощной сидел у о. Иоанникия и ночевал там. В Батурине сегодня праздник, и из детства памятен мне день этот по крестному ходу, совершавшемуся не помню в какой год в этот день. Я помню возвращение этого хода в вечернее время из-за Дворянских ворот. Время золотое! посмотрел бы на тебя из теперешних 33-х лет!

Чувствую себя в геморрое. Служил позднюю обедню с о. ректором. Именинник о. Панкратий ²⁰⁵ поднес мне просфору, за что я намерен был отплатить ему «Кругом», но позабыл. Каюсь в этой неблагодарности. После обеда ходил к михайловскому настоятелю с нижайшею просьбою. Всенощную стоял дома. Вечером готовил посылку транспортовую к братцу.

Служил раннюю обедню, после коей на чай заходил мой Иерон ²⁰⁶ любезный, которого, вопреки обещанию о. ректора, не сделали штатным иеродиаконом, предпочитая ему Серафима ²⁰⁷. Терпи, отче! 40 лет терпел уже! Отделавшись от кое-каких мелочей житейских, ушел в Лавру на праздник. У Ивана Ивановича Литова взял экземпляр своей книги для подарения некоему автору 101-го письма... Стоял обедню в большой церкви, слушал словесо аввы Иоанникия и снова убедился, что батюшка волей или неволей взял меня в образец себе... О, отче мой и братие! не ошибись! Недаром курс ваш пытался придать мне титло лукавого. Есть нечто крепко негодное и воистину лукавое в методе жизни моей. Выходил на молебен. Был на закуске и между прочими блаженствами оной был удостоен благодарности от самого о. Владимира ²⁰⁸ многовелеученого за свой «Круг»... Куда укрыться от комплиментов?.. Обедал в трапезе и лавировал, как мог, пред о. типографом неумолимым. Виноват даже учил подобным хитростям соседа брата. Провидев это #ββ#ς Χρύσανθος назвал меня λουκαβιότατος. ²⁰⁹ Он так и, поврожденной потомкам Одисея POLYTROPOU хитрости, прозревает в сибирские тундры сердца моего! Идучи домой, я заходил к о. Досифею, но к несчастию не застал его дома, и передал Круг свой через руки. Потом усердно шел домой. Здесь вскоре простился с Петрушей и его матушкою и пасынком Елисеем ²¹⁰, пожелав им счастливого пути и первому скорого возвращения ко мне, а последним благоден ственного и мирного жития на сей земле. Ходил ко всенощной и вечеровал у давишнего проповедника ²¹¹. В память его великолепного гремения подарил ему пару чайных чашек.

С большим трудом дотащился до Михайловского. Здесь после чаю сели мы втроем (я и дядя с племянником) и поехали, куда глаза глядят. Глаза же глядели прямо на Пирогово. Достигнув Братского хутора, задумали спочить трошки. Распрягли лошадей и пошли гулять. Обошли кругом Гадюче, были в пещерах и прочее. Возвратившись во дворец, обедали и немедля отправились далее. Это было часа в три. Часа два ехали песком и бором, с час времени лугом и достигли Козина. Здесь напились скверного пива; я неожиданно встретил жившего у меня некогда Ивана Подкосова ²¹², унтера, и дал ему гривенник за галстух. Вскоре мы очутились на монастырском хуторе в ведении о. Ионы ²¹³ иеродиакона. Немедленно искупались и напились чаю. Потом, предводимые Авсием, (евреем, откупившем от монастыря рыболовную дачу) ²¹⁴, ездили на двух клячах на другой сопредельный сенокос. Возвратились уже в сумерках. Отужинали и с час времени ходили с Макаром по лугу, слушая песни косарей и загромадниц.

Целую ночь над ушами пел комар. Лишь прошла ночь запел Макар. Надобно было встать, хотя и не хотелось. Кое-как оправились от вчерашняго ужина, напились чаю и пошли гулять по белу свету. Вели ученую беседу с чайкою, утятами, гусями, курами, коровами, лошадьми, козами, собаками, кошками и ребятами... В превосходную погоду гуляли по лугу. Не мало я любовался созданием Божиим. В хате закусили порядком и отправились с Авсием на его озеро. Ехали довольно долго. Достигши оного, искупались и погуляли мало-мало. На обратном пути заблудились и увиделись с земляком Днепром. Кое-как выбрались на свой сенокос и часа в три сидели уже за обедом. В 4 часа отправились в Киев. В Козине заходили в хату к Авсию и угощаемы были женою его, Ривкою, чем Адонай ²¹⁵ благословил их. Ехали опять лугом и бором. При захождении солнца были в Пироговом и в 9-ть часов достигли Феофании. Напившись чаю, закусили и, недолго думая, легли спать.

После самоварных дел отправились в Голосеев, взявши с собою и батюшку о. Феофана. Он пошел к Владыке я к батюшке о. Парфению, с книгою своею. Скоро мы оба возвратились, и он поехал с наместником златоверхим в Киев, я же поплелся назад в Феофанию, и водворился ту. День прошел в чтении и писании. Последним занимался очень долго.

Проходка, чай, писание, обед, чтение, сон, проходка, чай, писание вот все, что составляло предмет занятия моего на нынешний день. Погода прекрасная, и жить так привольно и весело, что и сказать нельзя. Нелживо я сказал вчера о. Феофану, обещавшемуся непременно возвратиться сегодня в Феофанию, что он ни за что не возвратится. Действительно. Ждали мы его с дедом напрасно целый день.

Все шло в совершенно том же порядке, как и вчера. Ночью случилось несчастие с одним послушником. Какая-то бисова дочка отравила его злым зелием, зовомым горилкою. Он намеревался было отмстить ей за то, что бисовы ведьмы скрутили молодца и извергли во тьму кромешную, где он целый час стонал и охал, пока кто-то не догадался испугать его и не прекратил тем всей трагедо-комедии...

Ради праздника помолился в церкви подольше обыкновенного и затем повел дела побудничному. Ежеминутно выглядывал с дедом своего батька, но все его нет как нет. Так и день весь прошел. Старик рассказывает такие истории из 70-летней жизни своей, что нельзя не заслушаться... Где не был и чего не видел! Париж, Тифлис, Соловки, Иерусалим, Валаам, Афон и пр. и пр. Да ведь везде жил по нескольку лет. Русские монастыри знает все напролет. В Киеве живет уже 8-й раз!.. Положили завтра идти с ним Киев. Стало скучно одним.

На свету мы встали и пошли. Ровно на половине дороги мы встретили старца Иоанникия, шедшего к нам. Подумали, что тут делать, и двое взяли верх над одним, воротили его в Киев. У златоверхого пили чай. Засим я узрел себя посреди своей хаты, после семидневной разлуки с нею. Кое-что писнул. Обедал Семенов обед. Есть надежда, что будет со временем лучше самого Карема... ²¹⁶ В 5-м часу с о. Нектарием ходили купаться и у аввы Дорофея праздновали его новоселье. В сумерках отправил пожертвование в Семинарию. Точил балы ²¹⁷ с о. Оникою, который решился ждать, какую резолюцию сдаст Владыка на деле о предполагаемой экскурсии безбородых старцев в Теремки ²¹⁸. Я же думаю завтра раным-ранешенько улепетнуть опять в возлюбленную Феофанию.

Однако ж пришлось отправиться не совсем рано. По обычаю зашел к о. златоглавому и златословесному наместнику, и от него после чаю отправились с Михаилом Васильевичем ²¹⁹ в Феофанию. Визави с 13-ю верстою, расстались. Экипаж направил паруса свои на Борщаговку, я же пошел в свое вожделенное жительство. Чашка кофе была наградой моему пешеходству. Разрезал и осмотрел хурушенку братцеву посылку. Добре! примем к сведению все, о чем гласит она. После обеда чтение и сон. В 6-ть часов мы собрались с батюшкой прогуляться и только что сделали шагов с сотню, послышался впереди стук экипажа. Смотрим: едет о. наместник с Цыцуриным ²²⁰, за ними еще экипаж, а там и еще и еще. Гостей навалило множество всякого чина, пола и возраста. В конец всего приехал из Голосеева о. Антоний. Повертевшись без толку туда сюда, я избрал за благо избыть суеты и ушел в лес, в котором и пробыл, пока гости не выехали все до одного. Возвратившись, пил чай, о том о сем баял и лег спать в зале на диване.

Напасть, да и только! До свету не давали спать комары, с рассветом поднялись мухи и еще немилосерднее напали на меня... на то пустыня! Проснувшись, делал дела обычные. После обеда отдыхал в преддверии церкви, откуда предварительно изгнал мух. От 6-ти до 8-ми прохаживались. Потом приехал офицер Шеншин ²²¹, пил с нами чай и уехал уже очень поздно. Заснул я на новоселье. Владыка обещался было позвать батюшку на служение, но верно раздумал, и мы остаемся дома, даже и в Теремки на престольный праздник не отправляемся.

Спал великолепно, не тревожимый ничем. Встав, прошелся по дороге до пределов леса монастырского. Только что я возвратился, следом за мною прикатилась из Голосеева коляска с письмом к батюшке от Пасичника ²²² и с приложением к оному бумаги из Духовно-учебного управления, коею определялось выдать батюшке испрашиваемые правлением нашим 643 рубля и 50 коп. награды. Нешто, хорошо! Батюшка отправился в Голосеев. После чаю я писал и читал. В половине второго обедал, отдыхал до 4-х часов. Смотрел на грозу. По миновании оной беседовал с дидом на крыльце. Приезжий батюшка возвестил между прочим, что он виделся там с о. Петром Максимовичем ²²³ (приезжавшим за Владимиром 3-й степени), который и сказал ему, что пришли уже наперсные кресты, а следовательно я должен расправлять шею. После чаю нечто читали, нечто говорили и в конец всего поужинали.

Спали против обыкновения (?) долго. Я имел удовольствие словить ночью на теле своем кобылку величиною более вершка. К счастию, счел ее тогда клочком сена. А то бы перепугался на смерть. Прошедшись туда сюда, моциона ради, возвратился и нашел батюшку еще спящим. За самоваром занимались дневным Евангелием. Вскоре по окончании чайного дела мы услышали стук экипажа и вслед за сим услышанием узрели видение дивное телегу и на ней черного всадника. Это был ожиданный авва Михайловский ²²⁴, навезший, по обычаю, с собой всякой пити и ежи для пустынников. Следом за ним приехал Данило, также с провизиею. Ну! а мы собираемся выехать в город... Сходили с гостем на пасеку. Еще раз пили чай и пошли гулять себе, ходили до половины первого по разным лесам и прилесьям. Обедали великолепно. В три часа отправились на оной телеге в Киев и ехали до конца пятого часа. Нашли мир на прежнем месте. Отдохнувши на перепутьи, я немедленно потащился в свое Братство, отстоял всенощную, искупался, пил чай с аввою Иоанникием.

Спал долго и крепко. Не мог пересилить тяготы сонной и не пошел в Лавру, когда Семен по приказанию своего батюшки звал меня на сей подвиг. Ходил на позднюю обедню, потом починивал зонтик. На обеде новый повар угощал нас оладьями, не говоря уже и о других и многоразличных сладостях его изобретения. После обеда сон с книгою. Перед вечернею прибыл батюшка о. Феофан. После всенощной он угощал в моей хате барское семейство. Я же сидел у о. Оники и пил чай до поту пыки... Возвратившись восвояси, читал правило и до 1-го часу потом писал сии заметки. Думал что сегодня митрополит позовет и наденет на меня оный многоболезненный крест. Но, кажется, весть о его пришествии в Киев ложна. Почивал на Пироговском хуторе.

Служили с батюшкою раннюю обедню. После чаю я кое-как украшал свою хату, приготовляя ее в квартиру для грядущих гостей батюшки. После поздней обедни отправились с поздравлением к Преосвященному имениннику в Михайловский монастырь. Хотя прибыли туда в конце закуски, однако ж успели нагнать братию и вместе со всеми прочими прошипеть 1000 благожеланий хозяину. Кончив дело, заходили к намистныку, но он еще прохлаждался с братиею в трапезе, а потому, поклонившись его жительству, поспешили с аввою Дорофеем домой, заезжали к высокостепенному семинарскому игумену, от которого я шмыгнул к себе для некоторых секретных соображений и сейчас же ушел в бурсу. Не медлившись нимало, мы с аввою пустились в вояж, немножко, при белом свете, поблудили по Оболони ²²⁵, пока выбрались на истую дорогу Вышгородскую ²²⁶, усеянную богомольцами. Проехали мимо Вышгорода и часа в четыре достигли Межигорья ²²⁷. Местоположение прелестное истинно монастырское! Навязались в гости к о Григорию Абрамовичу ²²⁸ отцу трех сыновей и трех дочерей. Сейчас пошли мы с ним обозревать все сущее в его ведомстве, видели пароходное пристанище, машину, трущую кремень, шпак и кварц, пили Звонковскую и минеральную воду. Осматривали обе церкви ²²⁹ пили у батюшки кофе, опять ходили для обозрения фабрики, но, к сожалению, видели очень мало. Пили чай и закусывали и уже в сумерках отправились домой. Прибыли в Киев часу в 11-м. К о. Феофану прибыли родные. На мой же счет не последовало ничего нового, хотя батюшка давече во сне видел, что мне пришла книга из Петербурга.

Утром, ради грядущих гостей, хату мою подвергли очищснию и я переселился на жительство к авве Иоанникию. Обедал уже с гостями о. Симеоном и о. Иваном родителем и братом батюшки о. Феофана. Немедленно после обеда отправился в Михайловский монастырь, где, полагаю, и вечерню отстоял. Домой уехал с наместником в чаянии бани, но таковой не оказалось, и мы просто посидели у самовара. Тем дело и кончилось. Вечеровал, вероятно, с гостями. Да!.. писал до 2-х часов ночи письмо в Посад.

Час или полтора имел благополучие заснуть, после того, как день прогнал темное царство блох. Потом с гостями ушел в Михайловский. Слушали акафист. У отсутствующего аввы Макария пили чай. Потом поехали в Софийский, осмотрели ризницу, побродили в хаосе разломанного иконостаса, бросили взор на фрески и поехали домой. По пути заглянули в Десятинную ²³⁰ и Андреевскую церкви ²³¹. Дома кое-чем угощал экс-благочинного Иова. Потом обедал с гостями. Усиливался заснуть, но не заснул, ходил в банк и тотчас же уехал к Феофаньевскому хозяину. Положили, что ехать в Феофанию уже поздно, а потому в саду вечеровали за самоваром и легли спать с угаром.

Ходил кое-как к заутрене. Во время ранней обедни напились чаю, собрались в дорогу и отправились на хутор с Михайлом Васильевичем. Прибыли туда часу в 12-м. Обедали часа в два. Отдохнув, ходили по лесу и брали орехи. В сумерках пили чай и ночью обозревали небеса при пособии зрительной трубы. Я заснул часу во 2-м.

Во сне был в Афинах в своей великолепной квартире. Если она и на самом деле такова, то это просто блаженство, а не житье. Прошелся, напился чаю и занялся переводом Златоуста. Утомившись, заснул и вздремнув мало, ел молоко с горячим хлебом. Потом опять занялся тем же делом. На нем меня застал Голосеевский отшельник авва Иоанникий. Сидели мы с ним до 4-х часов и, не дождавшись обеда, отправились вместе в Голосеев. Прибыли ровно в 5 часов. Отстояли всенощную, после которой встретившийся о. Антоний сказал, что крест мой уже пришел, только Владыка не получил еще указа о нем. Ну! пришел так не уйдет! Час шел обратно и по-вчерашнему окончил день.

Сновидел себя тоже в Афинах, но уже совсем иначе посреди множества молодых франтов и сорвиголов и самого себя видел в светском платье. Уже другой день жил будто бы в Афинах, а все еще не явился г. поверенному. Попав, наконец, в класс за парту, я с досады проснулся. После чаю занимался переводом и все высматривал гостей из Киева. Приехали, да не те! Однако ж мы были им крепко рады. То были отцы Макарий и Василий. Сейчас мы пошли с ними в проходку к фонтану. Возвратившись оттуда, пили чай и опять отправились гулять. На пасеке разъяренные пчелы о. Макарию вздули руку, а Михаилу Васильевичу верхнюю губу. Меня спасли волосы, в коих запутались две злодейки, несшие мне такого же рода напасть. Походивши около орехов, мы возвратились во дворец и обедали великолепно. Потом вздремнули, пили чай, проводили гостей и долго беседовали с Михаилом Васильевичем о жизни сей плачевной.

Проходка, чай, обед и в междучасиях перевод Златоустаго. Так шла первая половина дня. Во вторую пришли вначале старцы Голосеевские безбородые... Посидев часа два, все вместе отправились к Голосиеву, но гром близившейся тучи разлучил нас, и я пошел восвояси. Здесь занимался делом, а потом бездельем, т. е. чаем. Сидел по обычаю долго ночью над переводом.

Чуть встал, немедленно отправился в Голосеев на обедню. Пришел во время Херувимской песни. После службы со старцами, пил чай. Тут же подошел о. Антоний, и мы пошли гулять. Оврагом и чащею выбрались на мою дорогу и распростились. Добравшись до Феофании, я еще пил чай и делал потом то же бесконечное дело. Часа в три тоже неожиданно явился опять о. Иоанникий, но уже с тем, чтобы идти со мною в Киев. Как тут идти, когда сегодня и без того уже пройдено верст 10? Предложил Михаилу Васильевичу на выбор: сегодня или завтра отправляться восвояси, и нашел, что он готов лететь хотя б и сейчас. Нечего делать! Напившись чаю, потянулись домой. Когда достигли заставы, уже смерклось. В сильном изнеможении дотащились до своей хаты. У о. Феофана собрание прощальное, почему я, нисколько не медля, отправился к нему и сидел у него часу до 1-го.

Пребывал на квартире у о. Иоанникия. Обедал с гостями. Вечером был у всенощной, намереваясь завтра с б<атюшкой> служить раннюю обедню. Заговлялся с гостями. Возвратившись на фатеру ²³² читал молитвы. Конец месяцу, а дела моего нет. Сказали, что достаточно на возврат его из Питера и 25 дней. Вот уж больше месяца прошло!.. Получил от братца посылку.

Мой месяц родимый Друг давний, любимый!

На синюю скатерть морей Неси, о, неси поскорей!..

Спалось после заговенья плохо. К счастию о. Феофан чувствует себя неспособным служить обедню. Мне, ленивому, это и на руку. Получив об этом известие, я перевернулся на другой бок и чудесно спал почти до самой поздней обедни. Служил у нас Преосвященный викарий. После обедни происходило торжественное водосвятие на Днепре. Обедал, по обычаю, с гостями. С аввою Оникою трудились над головоломом. Когда я собрался совсем к вечерне, Данило позвал к батюшке, где я неожиданно встретил напасть. У батюшки открылась кровь горлом, причем он выхаркнул нечто слизисто-мясистое, что я принял за непереваренную пленку арбуза, а батюшка за часть легкого. От этого последнего предположения он совершенно упал духом и потерял голос. Вечерком посетили его Матсон ²³³ и Цыцурин и не нашли ничего погибельного в этом новом обстоятельстве. Однако ж план батюшки ехать вместе с родными на Воронеж и Москву в Петербург, теперь уже не состоится. К счастию, успели воротить с почты рапорт его в Министерство о выезде из Киева. Проводивши родных, мы опять поедем в Феофанию.

После ранней ушел к михайловскому калогеру с просьбою об оказании мне вспоможения. С ним же и обратно выехал на свое Подолие ²³⁴. Обедал там же, где и вчера. Прочее время живота проводил на квартире, занимаясь многоразличными пустяками, из коих самый важнейший был составление таинственных письмен.

Едва успели гости собраться в путь часу к 1-му. На провожание их поехали и мы с о. Феофаном. Простившись с ними навеки, у о. наместника куснули того-сего. Я сбегал к о. типографу, у Иова старого ел арбуз и, нимало немедля, вместе и с о. наместником отправились на Подол. После вечерни на квартире преподавал урок обклеивания картиночных рамок. Только что возвратился в свою хату, влетел туда Алексий Михайлович белоцерковский ²³⁵. Потом подъехал о. наместник, и сидели мы часу до 12-го.

Все утро занимался письмами в Батурину, Екатеринбург и Посад. С старейшим Иовом обедали в покоях аввы Иоанникия. После обеда вдавались в балагурствие над чашкою кофе, пока не распростились с допотопным Дедом. После вечерни продолжал преподавать уроки о картинном деле. Потом дома с батюшкой изобрели великолепное средство убивать время игру в шашки. Петра моего доселе нет... Это выводит меня из терпения. Сколько я наказывал ему не медлить и спешить возвращением даже прежде 1-го числа августа. Нет! таки сделать по-своему! Не пришло ли сегодня дело его?

Порешили не ехать сегодня в Ф<еофанию>, а лучше завтра отправиться после ранней обедни. День прошел в ожидании, частию дела, частию парня. Не случилось ни того, ни другого. Вечером был у всенощной и может быть в последний раз выходил на литию и величание.

Служил раннюю обедню. После чаю и приготовлений немалых, отправились на хутор, которого и достигли часа через два. Сейчас старик соорудил мне кровать при дверях церкви. Я взглянул на Златоуста и лег спать. После обеда, кажется, опять спал, сколько позволял бушующий старик, который потом пропал без вести. Едва мы дождались его уже в сумерках. Самовар, шашки, перевод и так далее.

Встали поздно. Прошлись немножко по лесу. О. Феофан во сне сегодня был в Риме, или, лучше, хотел быть там, но ему сказали, что в Рим назначен другой уже кто-то, а он, если хочет, может ехать в Испанию. Я во сне слышал нехорошие рассказы о П<етре>, напоминавшие собою минувшее пакостное время. Так, например, кто-то держал его при себе с тем, чтобы он сосал ему грудь.

Старик, еле двигаясь, поставил нам самовар, после чего принялся за устроение нам обеда, а мы обратились сердцами к своим любезным книжкам. Но что касается до меня, не нашел для себя пригодным для книжного занятия. Отсутствие парня наводит на меня скуку великую. Пошатался по лесу за орехами и лег спать. Во сне памятными сделались слова: «от 11-го по 13-е число», не знаю какого месяца, как будто ноября.... Отобедавши, сыграли раза два-три в шашки и лишь только хотели разойтись по постелям, близящийся стук экипажа остановил нас. Прибыл Данило с письмами к батюшке и мне. Мне пришло из Батурины благословение на путь. Батюшка же получил письмо из Петербурга, от казанского архиепископа Григория ²³⁶ с советом поскорее ехать в Петербург. Ну, вот тебе, бабушка и Юрьев день! Крепко мы призадумались. Я было с горя хотел вздремнуть, да не удалось. Чуя близкое расставание с Феофаниею, я приневолил себя и сел за рисование. Новый стук телеги заставил меня выглянуть в окошко и, к утешению моему, то был давно жданный Петро, здоровый и благополучный. Кончив рисование с батюшкой прошлись в последний раз около лесу и побаяли о том-сем. Возвратившись, пили чай и проч. Я поправлял перевод, а батюшка читал в церкви молитвы. Так кончился сей немало тревожный день.

Последнюю ночь провел без сновидений. Прошелся по лесу в абсолютном довольстве. После чаю мы, безкнижные, не находили, чем заняться. Впрочем, я вскоре вспомнил, что нужно докончить картинку, чем и занялся, а батюшка пошел в лес. Часу в 11-м прогремела коляска и мы узрели пред собою вожделеннейшее зрелище: широкую, как море, густую, как млечный путь, и черную, как сажу, бороду михайловскую. Ставили по сему случаю в другой раз самовар. Потом обедали по-царски. Затем собирались в дорогу и вскоре отправились. Перенесли громы и дожди и добрались до златоверхого, откуда той же минутой спустились к себе на Подол, ходили в баню торговую, сидели у меня в хате. В сумерках расстались.

Утро шло обыкновенным образом. Григорий Никифорович ²³⁷ принес мне первое письменное требование моей книги из Орла и, кроме того, отношение конторы Москвитянина ²³⁸ о высылке в нее на комиссию 5 экземпляров «Круга». Нет, плохо идет мое творение! Продано 3 книжки, а раздарено 300!.. После вечерни с домочадцем отправились в Лавру. Водворились там у о. наместника. После чаю долго сидели и беседовали о всячине с завтрашним именинником. Распростившись, я читал молитвы и в 12-ть лег спать.

Ходил на утреню. Часа полтора вздремнул и служил обедню в пещерах вместе с именинником. Обошел потом те и другие пещеры с о. Феофаном. Пили чай, были у о. типографа, и к обеду поспешили домой. После вечерни навестил о. Феофана Юзефович ²³⁹. Кстати, попался о. Нектарий, с которым мы и отправились к имениннику на вечер. Сидели часу до 11. В 10001-й раз мне напевается песня о неизреченных достоинствах моего «Круга». Сам Преосвященный Арсений благодарит меня за оный и жалеет, что я оставляю академию.

После ранней обедни правили молебен на путь о. Феофану. Едва смогли мы часу в первом расстаться с академией. Достигши Лавры, водворились тут на час места. Кое-чего немножко закусили, кое о чем прежнем поговорили и в ожидании подводы заблагорассудили соснуть. Но нашед себя не способным к сему, я пошел в садик и постигнут был здесь отцами Иоанникием и Дорофеем. В вечернее время заглянули в церковь. По прибытии экипажа приготовились к простинам, присели к столу с вином и арбузом и только что хотели разговориться, вдруг у батюшки опять открылась кровь горлом. Экая неприятность! Однако ж, несмотря ни на что, надобно было ехать, и мы поехали. Все прихвостье отпустили домой и уселись батюшка с о. наместником в лаврский, а я с Данилою в дорожный экипаж. Проехали крепость и мост. Далее в песке экипаж наш утонул и прекрасная четверка лошадей не могла вытащить его. После немалого отдыха понушением и криком успели кое-как урезонить лошадей, пока после сильного напряжения они опять не остановились на пригорочке. Здесь открылось, что две постромки от натуги лопнули. Не смутившись никакими предзнаменованиями, мы по секрету прошипели путнику многолетие и горько распростились в надежде радостного свидания в Афинах или в Риме. Возвратились в Лавру в 8 часов. Посидели время немалозначительное, беседуя о мире сем подлунном.

Торжество величайшее! 33 года назад тому в сей пресветлый день последовало рождение мое на белый свет. Ходил на покои к обедне, после чего, по совету благосердного Агафоника Павловича ²⁴⁰, я остался в Лавре дожидать Владыку с тем, чтобы получить от него оный давно реченный крест. Сидел за чаем у Амвросия, виделся с Макаром и о. типографом. Оказалось, что Владыка не будет сегодня в Лавру и что следовательно я должен еще подождать своей награды... Занимательно! Обедал у о. наместника с о. Ромаскевичем ²⁴¹, прибывшим по делу о законоучительстве в Белоцерковской гимназии ²⁴². Отдохнул и во время вечерни ушел домой, где нашел все благополучным. Был у всенощной и с аввою Иоанникием пил чай. Завел дело о пошитье шубы. Сидел долго.

Служил раннюю обедню (не я, а о. наместник новый, т. е. наш экс-эконом Иннокентий). После чаю отправился на ревизию оставшихся вещей о. Феофана. Там принял и визит N. Дмитриевича Мизко ²⁴³. Обедал с магарычем в честь и славу, здравие и спасение нынешнего именинника, скворченского диакона, достопочтеннейшего о. Максима Руднева ²⁴⁴. Подоспевший к нам голосиевский отшельник передал мне приказание Владыки явиться завтра перед обедней в Лавру за крестом. Был у всенощной, потом купался. Остальное время жизни посвятил небесам.

Какая-то именитая и богатая женщина ²⁴⁵ отдавала мне себя (ночью) в духовные дочери, от чего я не отказывался. О. наместник сказал, что ей уже 80 лет и что ее зовут Пелагией ²⁴⁶. Встав от одра и сна, ушел в Лавру и узнал, что Преосвященный митрополит уже осведомлялся обо мне. С полчаса я ждал его в зале, пока он кончил правило. Уже на пути в церковь он вышел ко мне и со словами «Вот вам на дорогу!» надел на меня крест. Прости, Господи, негодного носителя Твоего знамения! Был на поздней обедне. Когда брал благословение на молебен, Владыка сказал: «Ну вот тебе пришлось надеть крест в день Преподобного Феодосия» ²⁴⁷. После службы у Владыки пили чай и закусывали. Потом еще приглашены были и к обеду. Сотрапезниками мне были о. Амвросий, о. Рафаил (Полтавский семин<арский> инспектор) ²⁴⁸, о. Моисей (Ставропольской семинарии профессор) ²⁴⁹, бывший Иеремиин питомец Онисим Рыбальский ²⁵⁰ и о. Илиодор (духовник покойной графини-матушки) ²⁵¹. За обедом Владыка сказал: «Как бы тебя, о. Антонин, не сделали там архиереем греки-то. Вези им побольше денег…» ²⁵² На языке моем сидели две колкости, но я проглотил их и сказал только: да!.. шестьдесят первым, имея в виду только что сказанное о. Амвросием, что в одном Константинополе живет заштатных архиереев 60 человек... У о. наместника спочил мало, у Иова выпил чаю стакан. Читал список всех духовных лиц, награжденных ныне Св. Синодом, орденами, крестами, камилавками, скуфьями. Мое имя красуется в начале всех наперсников ²⁵³. К умирению отдаленного и глубочайшего волнения души, Григорий Иванович Тарасов ²⁵⁴ сообщил мне, что Черниговский Преосвященный Павел ²⁵⁵ восхищается моею книжкою, говоря: «Вот бы кому писать-то богословие-то». И может сделать распоряжение о выписке моей книги для своей епархии в значительном количестве экземпляров. Если тут и половина правды все же очень лестно!

Был на всенощной, которая правилась с 6-ти часов вечера до половины первого часа ночи ²⁵⁶. Устал очень. Спать лег во втором часу.

Встал в 6 с половиною, в 7-мь был уже в церкви, участвовал в крестном ходу и служил обедню. Ради креста моего нового старцы поставили меня в служении выше себя, визави с греком. Бедный праздник! 5 архимандритов и 9 иеромонахов. А помню: бывало по 10 архимандритов и 14 иеромонахов! После службы закусывали у Владыки, обедали в трапезе с великим благочинием и благосердием. Десертировали, по обычаю, у о. наместника и у ветхого Иова. Домой отправился с аввою Дорофеем и по дороге в магазине a prix fi xe набрал своему афинянину ²⁵⁷ сукна на сюртук и брюки. Дома ходил на всенощную и вечеровал до завтрашнего дня с будущим хозяином своей хаты. На дворе дым. Петро чуть было не наделал пожара.

Был на ранней обедне, писал сии заметки. После обеда сидел у о. Оникея, пока не пришло известие, что меня ожидает о. Макарий. Сидели с ним и проводили его до его хаты. Возвратившись, до 2-го часа зевал в трубы на небеса. Во сне давеча Данила, поссорившись с моим парнем, и разодрал его две бумажки очень нужные, вдруг схватился за голову, застонал и упал замертво... ²⁵⁸ А старик видел во сне, что о. Феофан сошел с ума... Всели у них благополучно?..

Академия правила обедню и молебен в редакционной церкви, о чем еще вчера обвещены были все наставники. Я ходил на свою раннюю. От того времени доселе занят был сим делом. Теперь же призываюсь к обеду, который устроил дед, в первый раз почувствовавший себя в силе и духе после рокового выбытия о. Феофана. В 4 часа, по приказанию аввы Дорофея, мы явились к нему и, прождав его часа три, кое-как собрались за Днепр. Переплывши оный, искупались, развели огонь и при свете его занялись самоваром. Было очень весело. Приятное воспоминание! Особенно занимали меня горящие на воде пучки сена, коими мы освещали обратный путь. У аввы еще посидели за ужином и уплелись домой. Компаньоном нашим был экс-профессор Петр Григорьевич Постников ²⁵⁹.

19 августа ²⁶⁰

Много много обещает Эта осень, но что даст?

Бог один про это знает,

Или купит, иль продаст

Братство. Старый Киев. Феофания. Большая дорога. 5 минут плача. Дремота. Ночь. Прощай Киев! ²⁶²

От сильной качки не мог встать, даже опасался ворочаться с боку на бок от сильной тошноты. Около полудня, может быть, имел мужество вылезть из каюты и пошел взглянуть на «кругом море!». Давно я желал видеть эту видимую бесконечность. Погода была сырая и дождливая. Неловкость груди и желудка воспрепятствовала мне погрузиться в чувство бесконечного. Чуть-чуть не сорвало при первом взгляде за борт. Поскорее убрался вниз. Вечером, впрочем, уже смело и очень долго сидел на палубе. Есть, однако ж, побоялся.

Прекрасная погода приветствовала нас утром. Впереди нас, в отдаленном тумане виделись очерки гор... Что за радость! что за восхищение! Около полудня мы въехали в Босфор. На малое время останавливались против Буюк-дере ²⁶⁴ и часу в 12-м бросили якорь под Константинополем. Вот он, заветный, таинственный, с раннего детства врезавшийся мне в душу, Царьград! Приветствую тебя, любимец души моей! Стало немножко грустно, когда пришлось сойти с парохода. Вещи мы оставили на пароходе. С чувством страха и замешательства ступили мы на турецкую землю. Нам сказали, что улица прямо приведет нас ко дворцу ²⁶⁵. Между тем очень скоро она распалась на несколько других улиц, и мы пошли наугад. Думали, что уже совершенно потерялись, как вдруг, к величайшему удовольствию, встретили на одном дому надпись: Канцелярия ²⁶⁶. Оттуда уже легко добрались и до дворца. Посланника ²⁶⁷, кажется, не было дома. Нас провели в комнаты архимандрита, бывшие на то время пустыми. Тут мы отвели дух. Вскоре увиделись с о. архимандритом Софонией ²⁶⁸, к удивлению моему, совершенно поседевшим, даже пожелтевшим. «Вот умный человек, сказал старец, увидев меня, не то, что мы, дураки, знал, когда ехать за границу». Его замечание относилось к моим летам ²⁶⁹. Через час, может быть, я представился к посланнику, который предложил мне на выбор, завтра ли отправиться с французским пароходом или, прогостивши у него неделю, ехать на австрийском пароходе. Я просил на это его совета. Он посоветовал не медлить. Поэтому я и решился ехать завтра же. К сожалению, и посланник, и архимандрит немедленно отправились в Буюк-дере, и мы остались на дворе. К счастию, нас давно уже подсматривал афонский монах Иоиль ²⁷⁰ и, увидав, что мы остались без приюта, пригласил идти вместе с ним в дом одного русского купца Новикова, жившего в то время на даче. Здесь-то мы и водворились на время. Услужливый авва вскоре устроил нам кое-как и обед. Глядь и вечер настал. Какой-то посетил нас офицер, с которым мы и чай пили. Ночевали, благодаря усердию того же отца, великолепно, на хозяйских постелях.

Ночью подождило. После чаю мы отправились в город. Провожатым нашим был тот же самый второй экземпляр киевскаго о. Даниила. Разными извилинами, переулками и закоулками мы добрались до «Высокой Порты», бегло взглянули на Св. Софию, прошли через двор Ахметовой мечети, пробежали через ипподром и крытым базаром опустились к Золотому Рогу. Спешили в полицию для прописания наших паспортов. Потерши здесь бока в толпе народа и сделав, что нужно было, возвратились в свою квартиру. Кое-что закусили и часу в третьем отправились на Херсонес ²⁷¹. Тотчас забрали свои вещи и перебрались на французский пароход Скамандр. На первый раз чувствовали себя в весьма стесненном положении. Долго дожидались снимки с якоря и зевали на досуге на Царьград. Часов в 6-ть, уже в сумерках, зашумели колеса и мы понеслись. Прощай и Русь, и Византия! После ужина походил по палубе, почудился всему, что видел и заснул.

Весь день стояла прекрасная погода. Проснувшись, мы нашли себя уже в Геллеспонте. Ночью переплыли Мраморное море. Останавливались на малое время перед городами: Каллиполи и Дарданеллы и часов в 12-ть выехали в открытое море. К удовольствию нашему, на пароходе был один грек Хараламбос, знавший по-русски, с которым мы и разделяли время. Ночь застала нас в проливе между берегом Азии и островом Митилиною.

Ранним утром гром якорной цепи разбудил нас. Мы остановились перед Смирною. Немедленно отправились в город вместе с вожатым Хараламбом. Заходили в церковь, где нашли обедню уже на окончании, хотя был только 7-й час. Я заходил в алтарь, где священник дал мне антидору и показал знак нетерпения, когда я хотел при этом поцеловать ему руку. Прошлись еще потом по базару, ели пирожное где-то на прилавке, пили кофе и проч. Не теряя времени, однако ж возвратились на пароход часов в 9-ть. Но пароход снялся только в половине 11-го. Ехали прекрасно потом целый день по открытому морю безостановочно. Я уже имел смелость сказать несколько слов по-гречески.

Погода испортилась. Вышед на палубу, нашли себя кругом между островами. Вправо, на мысу, нам Хараламбос указал развалины древнего храма и назвал его вместе с мысом, Капоколонна. Но я узнал в нем известный уже мне по изданию Лакроа Суниум ²⁷². Вскоре мы проехали мимо него и пошли вдоль берега Аттики. Дождь и ветер мешали нам наслаждаться первыми впечатлениями классического мира. «Видите, вон белеется здание? Это королевский дворец сказал Хараламбос, а это Астроскопия ²⁷³, а то, на горе Св. Георгий». Серый Акрополь ²⁷⁴ я уже давно высмотрел в трубу. Около полудня мы вошли в пристань Пирейскую ²⁷⁵ и вскоре нас переправили с парохода в карантин. Еще на пароходе мы имели удовольствие встретить почтенного старичка-грека. С ним и с Хараламбом, вчетвером мы помещены были в угловой комнате карантинного здания, где и прожили в ожидании, и скуке, и чтении греческих газет три с половиною дня, т. е. вторник, среду, четверток и пятницу. Не раз в это время нас навещал русский чиновник Табелларий ²⁷⁶, передававший мне почтение и поклоны от посланника ²⁷⁷ и от консула из Афин, намекнувший между прочим, на то, что меня давно уже ждут, с того времени, как получили бумагу с «крестом» моим. Это что за новость, подумал я. Навестили также из клира моего в первый же день псаломщик, изумивший меня своим: благословите монашеским, соответствующим греческому.... На другой день приезжали о. диакон и двое певчих. На третий лукавый Никифор Митилинский свел меня на очную ставку с хозяином квартиры моей, седым стариком архимандритом. В пятницу нас осмотрел... а потом один карантинный или таможенный чиновник проревизовал наши чемоданы и мы заснули в сладкой мысли, что завтра чуть свет нас выпустят и мы полетим домой.

Действительно, часов в 7 отверзлись врата карантина. Вещи наши давно уже уложены были в кары. Карет сколько угодно стояло к нашим услугам. Перекрестившись, мы сели в одну из них и покатились с трепетом радости в Афины. На дороге повстречали о. диакона, ехавшаго за мною. Пересевши к нему, я не чувствовал себя от удовольствия. Прелестная погода, ароматический воздух, свежая повсюду зелень, горы и долины, золотые образы древности все это кружило голову. Вот Акрополь, вот храм Тезея, вот и весь город...

Слава и благодарение Господу Богу! Квартира моя прелесть. Как дитя бегал из одной комнаты в другую. Часа через два с о. диаконом мы отправились к г. посланнику. Добрый и любезный и препочтенный старичок! После двух-трех слов, он вынес мне и подарок моего нового всемилостивого начальства ²⁷⁸ золотый Кабинетный крест. Боже мой! прости мою неблагодарность. В Киеве, получив Синодальный крест, я изъявил недовольство, думая, что он пришел мне в замену Кабинетного. «Вперед не буду» искушать Бога. Возвратившись домой, обедал у о. диакона. Потом немедленно приступил к украшению своей залы киевскими картинками. Вечером ходил в турецкую баню, после которой, вероятно, пил чай у о. диакона. Так прошел первый день моего новоселья.

Ходил на утреню-обедню в свою церковь. Возвратившись, встречен был от своего хора концертом и многолетием. Вероятно, потом ходил с визитом к консулу. На следующий день обедал у посланника и по совету г-жи Посланницы ²⁷⁹, сделал визит секретарю Миссии В. С. Неклюдову ²⁸⁰. Узнав, что за несколько дней до моего прибытия последним была сделана перемена в размещении моих сожителей, я показал первый опыт самораспорядительности и развел всех по старым местам. Посольская церковь наша была тогда в поправке и потому в воскресение 8 числа у нас не было службы. Первый раз я служил 15 числа и был весьма утешен пением своего хора. 9-го числа утром совершил первую требу нарек имя новорожденной дочери регента и дал молитву родильнице. 16-го числа г. консул делал обед ради моей персоны, за что ему и да пошлет Бог все блага земли и неба. 17-го числа совершено было пострижение в монахи о. диакона Андрея Кирилловича Озерова. Наречен он Анфимом. Разумеется, при этом не обошлось без утешения братии. 26-го числа, в четверток с о. иеродиаконом, Н<иколаем> Андреевичем ²⁸¹ и Петром ездили в Серьяни и взбирались на вершину Имиттоса ²⁸². Вероятно, 2 числа ноября тем же обществом ездили в Дафни и Лепсину ²⁸³. К концу месяца я был уже почти как дома в Афинах. Читал газеты и начинал говорить «калимера» и «калиспера» ²⁸⁴. Но нежданная беда грозила мне. В первый раз, как я ходил в баню, натер себе волосянкой левую ногу и, что не делал потом, не мог заживить раны. Чем далее, тем более расходилась она. Всех денег, привезенных мною с собой, оказалось только 156 драхм. Разумеется, они разлетелись мигом, и я должен был занимать у Антона Устиновича ²⁸⁵. Обед держали вместе с о. Анфимом и Н<иколаем> Андр<еевичем> Мирославским, который и экономию держал. Выходит по 80 драхм на человека на первый раз. Не по-киевски. Познакомился с господами Типальдом ²⁸⁶ и Вальяновым ²⁸⁷.

В высокоторжественный день св. мученика Антонина, т. е. 7-го числа текущего месяца, рано утром мы со всем скотом и животом отправились «на ослах» в Пендели ²⁸⁸. По прибытии, отслужили молебен, закусили, ходили в пещеру, возвратившись, обедали и уже в потемках отправились домой. Прибыли στ# σπίτι μας ²⁸⁹ часу в 11-м. Приятное воспоминание! Назавтра служили ради именин Неклюдова тестя ²⁹⁰ обедню. 11-го числа служили обедню ради именин посланникова сына Виктора и обедали по сему случаю на празднике. 16-го и 17-го числа, вероятно, служили по причине говения Марии Гавриловны ²⁹¹. 18-го числа она разрешилась от бремени первым сыном, который и был в тот же день наречен мною Петром. 19-го числа после обедни совершено таинство крещения над дочерью регента Афанасиею, причем, разумеется, не обошлось без праздника. Около же этих чисел, в прекрасную погоду мы гуляли на берегу моря. Было же это в заговенье, как помнится, следовательно 14 числа. 23-го служили обедню ради другого сына посланникова, именинника ²⁹². 24-го числа служили в церкви панихиду по усопшей рабе Божией Екатерине Спициной ²⁹³. Потом служили молебен и обедали у Екатерины Ивановны Мостинской ²⁹⁴, именинницы нынешней по нашему и завтрешней по греческому календарю. Другая же именинница и не почесалась ²⁹⁵. 26-го числа получил первое письмо из России от Серафима Антоновича ²⁹⁶. В тот же день с Ив<аном> С<тепановичем> Гаш<инским> ²⁹⁷ и Петром мы отправились по призыву на корвет «Пилад» ²⁹⁸. Оба следующие дня служили там часы и вечерню. Половина команды исповедалась во вторник. В среду 29-го числа служили обедню в церкви Св. Спиридона ²⁹⁹, где и приобщились говевшие. Следующий день продолжали служить для другой половины команды. Петро негодный досадил мне крепко, сказав, что, если я не пущу его в Афины, он бросится в море. А кто звал? Почти со дня прибытия нашего сюда, у нас киевские сцены беспрестанно. Эх-ма!

Для первого дня сделалось довольно холодно, или, как говорят моряки свежо. Матросы, по русскому обыкновению, приготовили себе баню, в которую и я ходил, хотя не сомневаюсь, что вынес из нее грязи более, нежели сколько имел прежде. 2-го числа, в другой раз, служили обедню в церкви Св. Спиридона, где и приобщились Св. Таин все остальные, как из команды, так и из офицеров. Отобедавши на корвете, мы возвратились восвояси того же дня и на завтра служили дома обедню. Многому кой-чему я научился в эту неделю, живя посреди своих соотчичей.

6-го декабря

праздновали со всем возможным великолепием ³⁰⁰. За молебном даже возглашали многолетие королю с королевой ³⁰¹ по той причине, что часом ранее того в Ирининской церкви ³⁰² провозглашали греки многолетие нашему Государю в благодарность за русский иконостас. После обедни мы закусывали у Посланника. Тем и покончился наш праздник. Нога моя заболела серьезно. Возвратившись с корвета, я продолжал лечить ее заповеданным тамошним доктором (Матвеем Гавриловичем Лашкевичем ³⁰³ екатеринославцем) средством, но без успеха. Недели за две до Рождества слег в постель, с которой вставал только для праздников Рождества Христова, Нового Года и Богоявления. Святки проводил потому довольно скучно. 26-го числа ездили славить в Пирей. 27-го Пирей приезжал славить к нам. 29-го вечером совершали таинство крещения над Петром Неклюдовым ³⁰⁴, который при сем выдрал меня за волосы. В тот же день представил Миссии два прошения об увольнении в Россию регента и Люцидарского. Двумя ч. ³⁰⁵ меньше в нашем омуте. Что же за положение вещей! Диакон в ссоре с Мостинским ³⁰⁶, Мостинский с регентом, регент с Гашинским, Люцидарский с Галенкою ³⁰⁷, жены между собою, я с Петром, Петро с женой регента, служители между собою. Изволь тут жить, как хочешь!