профессор Евгений Евсигнеевич Голубинский

Глава II. Крещение св. Владимиром всей Руси и совершенное утверждение христианства на Руси при его преемниках

I. Владимир, – его собственное крещение и крещение им страны.

Дойдя до событий самых достоверных, каково крещение Владимира, мы всё-таки не избавились от так называемых народных повестей. Напротив, теперь перед нами повесть этого рода, которая может быть названа таковой по преимуществу и по превосходству (κατἐξυχήν).

К великому князю Киевскому приходят послы от разных народов с предложением своих вер; князь посылает своих послов к народам для осмотра вер на местах; наконец, из всех вер Русские выбирают веру самую лучшую: вот эта, всем более или менее известная, повесть о крещении Владимира. Прискорбна обязанность посягать на то, относительно чего весьма многие так привыкли, и так хотели бы не сомневаться, и в чём тщеславие этих весьма многих находит такое себе удовлетворение. Но неумолимый долг историка заставляет нас сказать, что повесть эта не заключает в себе ничего истинного, что она есть позднейший вымысел, и притом даже вымысел, по всей вероятности, не русский, а греческий.

Передадим сначала подробно эту, ставшую, так сказать, классической в нашей истории, повесть. Будучи позднейшей вставкой в летописи и будучи поставлена в ней без всякой связи с предыдущим, она рассказывает следующее:

Под 986 годом, который есть 8 год княжения Владимирова215. Пришли к Владимиру Болгары веры Магометовой216 и говорили: «Ты князь мудрый и смышлёный, а не знаешь закона (держишься недоброй, неистинной веры); веруй в наш закон и поклонись Магомету». И спросил Владимир: «В чём состоит ваша вера»? Они сказали: «Веруем в Бога, а Магомет заповедует нам обрезывать тайные уды, не есть свинины, не пить вина; по смерти будем творить похоть блудную с жёнами: даст Магомет каждому по семидесяти жён прекрасных, изберёт одну (из них) прекраснейшую, возложит красоту всех на (эту) одну, и она будет человеку жена». А также и здесь, говорили они, – достойно творить всяческий блуд; кто убог на этом свете, тот так же будет и там. И иную многую лесть говорили они, чего и писать нельзя срама ради. Владимир с большим удовольствием слушал их (послушаше сладко), когда говорили о жёнах, ибо сам любил женщин и был сильно предан блуду; но то ему не любо было, чтобы обрезывать уды и не есть свиного мяса, а о запрещении пить отнюдь не хотел слушать, сказав: «Русским питье – веселье, без того не можем быть»217. Потом пришли Немцы, говоря: «Пришли мы, посланные (к тебе) папою». Они сказали Владимиру: «Так приказал говорить тебе папа: земля твоя, как и земля наша, а вера ваша, не как наша; ибо наша вера есть свет, кланяемся Богу, который сотворил небо и землю, звёзды, месяц и всякое дыхание, а ваши боги суть дерево». Владимир спросил: «Какая заповедь ваша»? Они сказали: «Пост по силе, (а затем) кто что ни ест и ни пьёт, всё во славу Божию, как сказал учитель наш (апостол) Павел». Владимир сказал Немцам: «Идите назад, ибо отцы наши сего не принимали). Услышав обо (всём) этом, пришли Жиды Козарские218, говоря: «Слышали мы, что приходили Болгары и христиане, уча тебя каждый своей вере; христиане веруют в Того, Которого мы распяли, а мы веруем во единого Бога Авраамова, Исаакова, Иаковлева». И спросил Владимир: «Что есть закон ваш»? Они отвечали: «Обрезываться, не есть ни свинины, ни заячины219, хранить субботу». Владимир спросил: «А где земля ваша»? Они отвечали: «В Иерусалиме». Он спросил: «А там ли и теперь»? Они отвечали: «Разгневался Бог на отцов наших и расточил нас по разным землям за наши грехи, и предана была земля наша христианам». Владимир сказал: «Так, как же других учите, когда сами отвержены Богом и расточены? Если бы Бог любил вас и веру вашу, то вы не были бы расточены по разным землям: или вы хотите, чтобы и с нами случилось то же»? После этого Греки прислали к Владимиру философа, говоря: «Слышали мы, что приходили Болгары и учили (убеждали) тебя принять их веру; но вера их оскверняет небо и землю, они прокляты паче всех человек, ибо уподобились Содому и Гоморре, на которые пустил Господь каменья горючие, чтобы потопить их. Подобным образом и сих ожидает день погибели их, когда Бог придёт судить землю и погубит всех, творящих беззаконие и сквернодеющих: «си бо омывают оходы своя (и) в рот вливают и по браде мажются, наричющи Бохмита, такоже и жены их творят ту же скверну и ино пуще – от совокупленья мужьска и женска вкушают». Слышав это, Владимир плюнул и сказал: «О отвратительно»!220. Философ продолжал: «Ещё слышали мы, что приходили из Рима (Немцы) учить вас своей вере, но их вера немного (несколько) повреждена против нашей221, ибо служат на опресноках, то есть оплатках, которых Бог не предал, повелев служить на хлебе, (ибо сказано): и преда апостолом, приим хлеб, и рече: се есть Тело Мое, ломимое за вы..., они же этого не творят, и (потому) вера их (не совсем) исправна». Владимир сказал: «Приходили ко мне Жиды и говорили, что-де Немцы и Греки веруют в Того, Которого мы распяли». Философ отвечал: «Действительно, мы в Него веруем, ибо пророки предрекли – одни, что Бог родится, другие, что Он будет распят и погребён, в третий день воскреснет и вознесётся на небеса. Они же тех пророков избивали, а других пилами перетирали. Когда же сбылись пророчества, (Бог) сошёл на землю, был распят и по воскресению вознёсся на небо, то (Он) ждал от них покаяния 46 лет. И поелику не покаялись, послал на них Римлян, которые города их разрушили, а самих расточили по разным странам, в которых они и до сих пор в рабстве». Владимир спросил: «Но для чего Бог сошёл на землю и принял такую страсть»? Философ сказал: «Если хочешь, (князь), послушать, то скажу тебе по ряду и обстоятельно, для чего Бог сошёл на землю». Владимир сказал: «Готов слушать с большим удовольствием (послушаю рад)». И начал философ говорить таким образом...

За этим следует весьма пространная речь философа к Владимиру, в которой подробно излагается вся священная история Ветхого и Нового Завета от начала до конца, от сотворения мира до вознесения Иисуса Христа и проповеди апостолов. Показав, таким образом, план божественного домостроительства о спасении людей или то, для чего Бог сходил на землю, философ заключил свою речь: «Предуставил же Бог день, в который хочет судить, пришед с неба, живых и мёртвых и воздать каждому по делам его – праведникам царство небесное и красоту неизреченную и веселье без конца и жизнь вечную, а грешникам бесконечную муку огненную и червя не усыпающего». Сказав это, философ показал Владимиру полотно, на котором написан был страшный суд Господень, и указал ему одесную праведников, в веселии идущих в рай, а ошуюю грешников, идущих в муку.

Владимир вздохнул и сказал: «Добро сим – одесную, горе же сим – ошуюю». Философ сказал: «Если хочешь стать с праведными одесную, то крестись». Владимир, положив на сердце своём слова его, сказал: «Подожду и ещё мало», – ибо хотел испытать обо всех верах. Дав философу дары многие, Владимир отпустил его с честью великой.

Под 987 годом. Созвал Владимир бояр своих и городских старцев и сказал им: «Вот приходили ко мне Болгары, говоря: прими закон наш. Потом приходили Немцы, которые также хвалили свой закон. Потом приходили Жиды. После всех пришли Греки, хуля все законы, а хваля (только) свой, и много говорили, повествуя от начала мира о бытии всего мира. Хитры и чудны повести их, каждому любо послушать их. Говорят они, что и другой свет будет и кто-де вступит в их веру, тот умерши воскреснет и больше не будет умирать во веки, а кто вступит в другую веру, тому на том свете гореть в огне. Как вы мне ума прибавите, что посоветуете», – спросил Владимир бояр и старцев. Бояре и старцы отвечали: «Знаешь, князь, что своё никто не хулит, а хвалит; если хочешь испытать хорошенько, то имеешь у себя мужей: пошли испытать службу каждого из них, как служат Богу». Эта речь была люба князю и всем людям; избрали мужей добрых и смышлёных, числом 10, и сказали им: «Идите сначала к Болгарам и испытайте их веру». Пошли они и, пришедши, видели скверные дела их и кланянье в ропатах222и возвратились домой. И сказал Владимир: «Идите теперь к Немцам, посмотрите также и (у них), и оттуда идите к Грекам». Пришли они к Немцам и смотрели их церковную службу. (Потом) пришли в Царьград и вошли к царю. Царь спросил, для чего пришли, и они рассказали ему бывшее. Выслушав их, царь рад был и сотворил им в тот день честь великую. Наутро (на другой день) царь послал к патриарху и приказал сказать: «Пришли Русские и желают смотреть нашу веру, прикажи убрать и приготовить церковь223, собери и приготовь (весь свой) причт224 и сам соверши богослужение, чтобы видели они славу Бога нашего»225. Услышав это, патриарх приказал созвать причт, и устроили праздничную службу, как это обычно в праздники, зажгли кадила и составили пения и лики. И пошли с ними (послами) в церковь и поставили их посредине церкви226, показывая им красоту церковную, пение и службу архиерейскую и предстояние диаконов, толкуя им, как они служат Богу своему (толкуя им чин своего богослужения). Они же, быв в изумлении и удивлении, похвалили службу их. И призвали их цари Василий и Константин и сказали: «Идите в землю вашу», и отпустили их с дарами великими и с честью. Когда они пришли в свою землю, то Владимир созвал бояр своих и старцев и сказал: «Вот пришли посланные нами мужи; послушаем, что они видели, пусть рассказывают пред дружиною». Послы сказали: «Ходили мы к Болгарам, и смотрели, как они покланяются в храме, то есть, в своей ропате: стоят беспоясые, поклонившись, сядет (на корточки) и смотрит туда и сюда, как бешеный, «несть веселья в них, но печаль и смрад велик, несть добр закон их». Потом пришли мы к Немцам и видели, что они творят в храмах своих многие службы, но красоты не видели никакой. После этого пришли мы к Грекам, и ввели они нас туда, где служат Богу своему, и не знаем мы – на небе мы были или на земле. Ибо на земле нельзя видеть такого зрелища и такой красоты. Не умеем вам рассказать, только то знаем, что там Бог пребывает с людьми и что служба их превосходит службу всех других стран. Мы не можем забыть такой красоты; как всякий человек, если попробует сладкого, после уже не хочет горького, так и мы не хотим здесь оставаться227. (Выслушав речи послов), бояре в ответ на них сказали (Владимиру): «Если бы был худ закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга, которая была мудрейшей из всех людей»228. Владимир сказал: «Так, где же крестимся»? Бояре сказали: «Где любо тебе».

«Минувшю лету», в 988 году, Владимир пошёл с войском на Корсунь, город греческий, взял его и в нём крестился...

Кто любит занимательные и замысловатые повести, не заботясь ни о чём другом, для кого сказка предпочтительней всякой действительной истории, лишь бы имела указанное качество, того сейчас переданная повесть о крещении Владимира должна удовлетворять вполне, ибо достоинство замысловатости ей принадлежит бесспорно. Но немного критики, немного просто некоторой меры в вере, – и с пространной повестью тотчас же должно случиться такое чудо, что от неё останется только голый остов, а потом и от этого голого остова останется только одна половина.

Предположим, что повесть принадлежит самому летописцу. Можно ли, соблюдая некоторую серьёзность, принимать, чтобы все речи послов, которые он передаёт, были подлинными их речами, а не просто собственным его сочинением? Если бы летописец был непосредственным современником, если бы он даже стоял на дворе великокняжеском, в то время как послы были у Владимира, то и тогда он мог бы только до некоторой степени передать содержание речей, но никак не самые речи в их подлинном виде. Но летописец жил и писал спустя сто с лишком лет после Владимира. Правда, он ещё застал в живых людей, которые помнили крещение земли Русской или которые родились вскоре после него229, но, сколько нешуточного в ссылке на эти лица, делаемой в подкрепление того, будто летописец мог передать подлинные речи послов? Вот вам остающийся до сих пор в живых какой-нибудь петербургский уроженец и житель, родившийся в год смерти Екатерины Великой, который знает прошедшее только по собственной памяти, а не по книгам. Спросите его о каких угодно знаменитых беседах, когда либо в продолжение царствования ведённых Екатериной, что он вам ответит, т. е. что он в состоянии будет вам ответить? Одни из упомянутых людей могли сообщить летописцу только кое-что, в детстве ими виденное, а другие – только кое-что, в детстве из первых уст ими о событии слышанное, и ни те, ни другие никоим образом не могли сообщить ему подлинных речей всех тех лиц, которые представляются в повести говорящими. А таким образом через сто с лишком лет летописцу вовсе и никак не могло быть известным, что говорили Владимиру послы, к нему приходившие, что отвечал им он сам, и вообще, что было кем бы то ни было говорено. Следовательно, повторяем, – все речи, которые влагаются в повести в уста говорящих в ней лиц, суть ни что иное, как простой позднейший вымысел самого летописца. И, следовательно, за уничтожением речей, в повести остаются только те два голых факта, что, во-первых, приходили послы к Владимиру с предложением вер, и что, во-вторых, он посылал своих послов для осмотра вер на местах230.

Из этих двух голых фактов вероятен сам по себе только первый, другой же есть дело совсем невозможное, именно: могло быть, чтобы к Владимиру приходили послы или миссионеры с проповедью о верах и с предложением их, но не могло быть, чтобы Владимир сам посылал своих послов для осмотра вер на местах.

Справедливо замечают наши исследователи, что этот выбор Владимиром веры есть случай единственный во всей известной истории. Но не совсем понятно, как они не замечают, что он есть случай вместе и невозможный, что он есть выдумка, с одной стороны, пожалуй, затейливая, а с другой стороны вовсе несостоятельная, чтобы не сказать более, с которой серьёзной науке пора, наконец, расстаться. Приходившие проповедники изложили Владимиру догматы своих вер; но этого для него не довольно, и он хочет ещё испытать о них. В чём же должно состоять испытание? «Послав испытай», – говорят будто бы Владимиру бояре и старцы, – «когождо их службу, кто како служит Богу», т. е. испытание должно состоять в соглядании обрядов каждой веры. Уже историки прошлого столетия Татищев и митрополит Платон в состоянии были понять, что испытание или соглядание обрядов есть дело странное231. Оно действительно есть дело не только странное, а просто совсем невероятное. Что такое обряды? Внешние условные действия, которые сами по себе не имеют значения. Которые сами по себе ни худы, ни хороши. Которые для человека постороннего остаются совершенно непонятными и которые не дают и решительно не могут дать ни малейшего понятия о вере, коей они составляют внешнюю принадлежность. Какую же разумную цель имело бы со стороны Владимира отправление посольства смотреть непонятные и не имевшие ровно ничего сказать действия, и каким образом могло бы ему прийти на мысль отправить не имеющее никакого смысла посольство? Идите, посмотрите – у которого народа лучше совершается церковная служба. Но что тут может значить – лучше совершается: у кого она веселее совершается, у кого пышнее обставлена232? Неужели Владимир мог в чём-нибудь подобном полагать лучшую веру, и не видит ли читатель, что дело получает совсем, так сказать, тривиальный смысл? Как могло прийти на мысль заставить Владимира судить о достоинстве вер по достоинству обрядов позднейшему православному Русскому, или позднейшим таковым Русским, – это не трудно понять, когда подобной мысли не находят странной даже и в настоящее время. Как позднейший православный Русский мог написать о впечатлениях послов всё то, что читается в повести, это, конечно, уже совсем для нас понятно, – устами послов говорит нам он сам233.

Но предположим даже, что посольство имело бы смысл, хотя иметь его и не могло. Оно, по-прежнему, останется всё-таки делом совершенно невозможным.

Владимир решился принять греческое или православное христианство будто бы после выбора между многими предложенными ему верами; но этот выбор, в чём бы он ни состоял, есть ли нечто мыслимое в приложении к данному случаю? Люди переменяют веру двояким образом – или машинально, потому что это им приказывают, или по внутреннему и искреннему убеждению. Владимир переменил язычество на православное христианство, конечно, не первым, а вторым образом. Если бы допускался выбор при машинальной перемене веры, то он был бы до некоторой степени возможен, именно – выбор веры более выгодной в том или другом внешнем отношении: но совместимо ли понятие выбора с переменой по убеждению? Если я переменяю одно мнение на другое по искреннему убеждению, то, очевидно, потому, что одно мнение нахожу ложным, а другое истинным: каким же образом может быть тут место выбору, т. е. место выбору, когда у меня уже решено, какое мнение истинное вместо моего прежнего ложного? Читатель, может быть, не сразу нас понимает. Весьма простое дело состоит в том, что при перемене мнений по искреннему убеждению не бывает так, чтобы сначала я оставил мнение ложное и потом стал искать истинного. Но так, что я оставляю ложное мнение только в то самое время, как принимаю истинное, что одно заменяет и так сказать вытесняет другое, и что эта смена происходит совершенно непосредственно. Точный образ выражения об этой перемене мнений по искреннему убеждению не тот, что я принял такое-то мнение (истинное) после того, как оставил такое-то (ложное), но тот, что я оставил такое-то мнение, потому что принял такое-то. Если оставляется прежнее мнение, то необходимо предполагается новое, которое вместо него принимается, и это последнее есть причина, почему оставляется первое. Конечно, и при перемене мнений по искреннему убеждению возможен внутренний выбор, имеющий себе место в самом человеке (и могущий быть в том случае, если человек зараз знакомится с несколькими иными мнениями, чем его собственное), ибо перемена совершается посредством внутреннего процесса мышления и обсуждения. Но этот выбор составляет одно нераздельное с самым душевным актом перемены ложного мнения на истинное (предшествуя принятию нового мнения). И после того, как он совершился, не может быть места для внешнего выбора мнений, ибо такой выбор уже сделан. Ясно, что следует из сейчас сказанного по отношению к перемене веры Владимиром. Если он решился оставить своё язычество, то это могло быть только так, что вместо него он решился принять в то же время другую известную веру. Но не могло быть так, чтоб он сначала решился оставить язычество, а потом начал выбирать себе другую веру; он мог решиться оставить одну веру только вместе, одновременно и нераздельно с тем, как решился принять другую. Ergo мнимый, произведённый будто бы им, выбор веры представляет собой вещь невозможную. Мы знаем, что Владимир принял греческое православное христианство; следовательно, необходимо думать, что решимость принять его явилась у него одновременно с тем, как явилась решимость оставить язычество или что он непосредственно, без всяких выборов, переменил одно на другое. А таким образом, если мы допустим, что приходили к Владимиру послы или миссионеры с предложением вер, то необходимо думать, что, не убеждённый ни один из миссионеров других народов, он убеждён был миссионером греческим, за чем без всякого выбора вер и последовало принятие веры православной234.

Итак, повторяем, дело невозможное, чтобы Владимир выбирал веру и для этого посылал послов к народам. Само по себе возможно только то, что к нему приходили послы от народов с предложением вер и что проповедь посла греческого имела своим следствием его обращение в православное христианство. Это последнее не только было возможно, но и совершенно возможно. Было возможно не только потому, что есть дело возможное само в себе, но и потому, что мы имеем прямые исторические указания в этом смысле. Папы римские уже давно самым усердным образом старались о распространении христианства и своей власти между новыми языческими народами Европы и в числе других народов и между нашими сородичами Славянами. А что всего важнее и прямее, так это то, что – как удостоверяют нас положительные свидетельства – они вовсе не забыли и про нас. (См. на конце этой главы добавочный отдел «Уверения некоторых римско-католических писателей» и пр.). Таким образом, приход к Владимиру посла папского был возможен, так сказать, как самая возможность. Об особенном миссионерском усердии позднейших Греков мы вовсе не имеем сведений. Но Россия была страна настолько близкая к Греции (настолько территориальным образом страна восточная, назначенная быть частью Европы восточной), и настолько находившаяся в живых связях с Грецией и даже земельном соприкосновении с нею (наша Тмутаракань и греческие владения в Тавриде), что для Греков был весь интерес видеть нас своими единоверцами и людьми себе подчинёнными в церковном отношении. Вследствие этого было весьма возможно то, чтобы вслед за посольством папы, и они поспешили послать к Владимиру своё посольство235. Соревнуя папе и Грекам могли прислать свои посольства к Владимиру и Болгары с Хазарами. Так, говорим, весьма возможно было то, чтобы приходили к Владимиру послы или миссионеры с предложением вер.

Но и этого возможного само по себе не было на самом деле.

Кроме повести, помещённой в летописи, мы в настоящее время имеем трёх древних сказателей, которые говорят о крещении Владимира. Они суть: митрополит Иларион, современник Ярославов, писавший между 1037 и 1050 годами, монах Иаков, современник Изяславов, писавший около 1070 года, и Нестор Печерский, современник древнейшего нашего летописца, за которого несправедливо принимается он сам. Если бы существовали факты, во-первых – прихода к Владимиру послов от народов, во-вторых – его обращения в православное христианство проповедью посла или миссионера греческого, то эти писатели должны были бы знать и должны были бы сказать о них. Но все трое не только ничего не говорят о них, а напротив того – положительно, прямо и ясно дают знать, что дело было совершенно иначе, именно – что Владимир решился принять христианство сам собой, без всякого чьего-нибудь посредства, участия и содействия.

Митрополит Иларион говорит о крещении Владимира в своём известном Слове о законе и благодати. В повести об этом крещении, читаемой в летописи, главная мысль – та, что у Владимира и у всех Русских достало ума и смысла отличить веру Греков от всех других предлагавшихся им вер, увидеть, что она есть лучшая из всех вер. Если бы Илариону было известно что-нибудь о приходе к Владимиру послов от разных народов с предложением разных вер, то необходимо было бы предполагать, что и он, желая восхвалить великий смысл и остроумие Владимира, – что он делает, – обратил бы внимание именно на эту сторону дела. Т. е. на то, что Владимир, имея пред собой и слушая многих проповедников, не дал увлечь себя проповедникам вер ложных или исповедания неправого и умел увидеть и понять, что из всех вер должно быть отдано предпочтение вере греческой. Но что же мы у него находим? Одной из наиболее заслуживающих удивления черт в поступке Владимира, принявшего христианскую веру, Иларион находит то, что составляет совершенную и диаметральную противоположность с рассказом летописи. Именно – находит заслуживающим удивления то, что Владимир решился принять эту веру, не быв никем в ней просвещён и не быв никем к ней призываем, что он, не слышав никаких проповедников, своим великим умом в состоянии был понять, что христианство лучше язычества. « Како верова! Како разгореся в любовь Христову? Како взыска ты Христа?» спрашивает он Владимира. И отвечает: «Не виде апостола, пришедша в землю твою и нищетою своею и наготою и гладом же и жаждою сердце твое клоняще на смирение. Не виде бес изгоняща именем Христовым, болящии здравующа, огня на хлад прелагаема, мертвых въстающе: сих всех не виде, како убо верова? Дивное чудо! Инии царие и властеле, видяще си вся бывающа от святых муж, не вероваша, но паче на страсти и муки предаша их. Ты же, о блаженниче, без всех сих притече ко Христу, токмо от благаго смысла и остроумия разумев, яко есть Бог един, Творец невидимым и видимым, небесным и земленым, и яко посла в мир спасения ради возлюбленного Своего Сына. И си помыслив, вниде в святую купель. И еже инем юродство мнится, тебе сила Божия вменися»236. Взвешивая эти слова без предвзятой мысли, без желания во что бы ни стало отстоять рассказ летописи, нельзя не сознаться и не согласиться, что в них говорится решительно и диаметрально противоположное тому, что повествуется в этой последней.

Монах Иаков, лет около пятидесяти тому назад открытый преосвященным Макарием, написал «Похвалу князю Русскому Володимеру», которая представляет собой совершенно первый по времени опыт исторического сказания о крестителе Руси237. В этой похвале Иаков нарочито говорит о причинах, расположивших Владимира оставить язычество и принять христианство. Ничего не зная и ничего ни единым словом не говоря и не намекая о послах, будто бы приходивших к Владимиру убеждать его переменить веру, он объясняет его поступок, во-первых, тем, что сам Бог, «провидев доброту сердца его и призрев с небеси милостию Своею, просветил сердце его принять святое крещение», – во-вторых, тем, что «слышав о бабке своей Ольге, как шедши к Царюгороду приняла она святое крещение, и как пожила (после этого) добре пред Богом, всеми добрыми делы украсившися», – что, всё это слышав о бабке своей, Владимир возгорелся желанием подражать ей и что это благое, разожжённое в нём Духом Святым, соревнование и сделало его христианином. Таким образом, по словам монаха Иакова, расположили Владимира к принятию христианства, во-первых, то, на что указывает Иларион – просвещение свыше или, иначе говоря, его собственный разум и его собственная воля, озарённые этим высшим просвещением, – во-вторых, пример бабки Ольги.

Преподобный Нестор Печерский, как мы сказали, несправедливо принимаемый за летописца, говорит о крещении Владимира в Сказании о Борисе и Глебе. Подобно двум предшествующим, ничего не зная и не говоря о послах, приходивших к Владимиру, он говорит подобно им обоим, что Владимир решился принять христианство сам собой, будучи побуждён к тому просвещением свыше, и отличается от двух предшествующих только тем, что как будто даёт знать, что Владимиру было особенное, сверхъестественное, откровение. Вот его слова: «Был в те годы князь, владевший всею русской землёй, по имени Владимир. Он был муж праведный и милостивый к нищим и к сиротам и к вдовицам, но язычник верой. Бог сотворил ему «некое запятие»238, чтобы он стал христианином, как в древности Плакиде239. Плакида был муж праведный и милостивый, только язычник верою, как пишется в его житии. Но когда увидел он явившегося ему Господа нашего Иисуса Христа, то поклонился Ему и сказал: «Господи, кто Ты и что велишь рабу Твоему». Получив в ответ: «Я Иисус Христос, Которого ты, не ведая почитаешь, иди и крестися», он тотчас взял жену и детей своих и крестился... Так и с сим Владимиром явление Божие сделало то, что он стал христианином240.

Мы предполагаем, что повесть о крещении Владимира, помещённая в летописи, принадлежит самому летописцу. Но из сейчас приведённых нами писателей авторитет одного, как современника ему (Нестора), совершенно равен его авторитету, а авторитет двоих, как старших его по времени (Илариона и Иакова), гораздо важнее. Факт прихода к Владимиру послов и его обращения в христианство проповедью посла греческого, если бы действительно имел место, представлял бы собой в истории крещения Владимира такой крупный и важный факт, что не мог бы не быть общеизвестным, и, следовательно, как таковой, никоим образом не мог бы остаться неизвестным помянутым писателям. Но зная о нём, они никак не должны были бы пройти его молчанием по той же самой его величайшей важности, по которой, в случае его существования, не должны были бы остаться о нём в неизвестности. Между тем они не только ничего не говорят о нём, а напротив того, прямо и ясно представляют дело совершенно иначе и совершенно устраняют всякую мысль о посольстве. Полагаем, отсюда совершенно необходимо следует то заключение, что факт посольства вовсе не существовал и что оно есть не что иное, как вымысел самого летописца.

Это посольство, как мы говорили выше и как снова повторяем, есть дело совершенно вероятное и совершенно возможное само по себе. Но что оно не имело места в действительности и что в области этой последней оно есть позднейший вымысел, – самого летописца или кого-нибудь другого, о чём скажем ниже, – на это, сверх сейчас сказанного, мы имеем и ещё одно весьма убедительное доказательство.

Одновременно с сочинениями монаха Иакова, преосвященным Макарием было открыто и напечатано «Житие блаженного Володимера», автор которого не называет себя по имени и вообще остаётся неизвестным. Сам издатель, а вслед за ним и некоторые другие усвояют житие тому же монаху Иакову. Но это не может быть признано справедливым. Не говоря о том, что принадлежность жития Иакову вовсе немыслима совместно с принадлежащей ему «Похвалой князю Русскому Володимеру»241. Известия Жития находятся в таком решительном противоречии с известиями Иакова, что им положительно устраняется мысль об одном и том же авторе242. Наше житие Володимера, принадлежащее неизвестному автору, состоит из трёх частей: В первой части содержится повествование о крещении Владимира и о крещении им Киевлян, именно – о посылании им послов для осмотра вер к Болгарам, Немцам и к Грекам в Константинополь, с отчётом возвратившихся послов о виденном, – о походе Владимира на Корсунь и о крещении его в последнем, – о единовременном крещении Владимиром Киевлян на реке после возвращения из Корсуни. Во второй части – краткие, отрывочно приводимые, известия о построении Владимиром церкви Богородицы Десятинной, об его добродетелях, об его смерти на Берестовом и об его погребении в церкви Богородицы, им созданной. В третьей части – похвала ему, как крестителю Руси, явившему себя вторым Моисеем и вторым Константином Великим. Сравнивая житие с летописью, мы находим, что первая часть его есть та же самая повесть о крещении, которая читается в летописи, только без начала и в более сокращённом виде относительно частностей изложения, именно – что в первом случае не достаёт рассказа с приходе к Владимиру послов от народов (и речь прямо начинается с отправления им самим послов для осмотра вер на местах). Что краткие известия второй части читаются в летописи наряду с другими её известиями. Что третью часть составляет та же самая похвала Владимиру, которая в летописи (под 1015г.), только с дополнением и некоторым распространением против этой последней.

Две повести о крещении Владимира, – составляющая первую часть Жития и читаемая в летописи, очевидным и бесспорным образом имеют то взаимное между собой отношение, что или первая сокращена из второй или наоборот вторая распространена из первой243. Которое же из двух? Хотя сокращение повести через опущение из неё подробностей и, следовательно, с нанесением ущерба её интересу есть дело не особенно целесообразное; хотя сокращение повести через опущение её целой начальной части есть дело совсем странное: однако практика наших старых составителей сборников показывает, что это было у них в обычае244. Следовательно, возможно то, чтобы Житие было не совсем толковым сокращением из летописи (сокращением вместе с некоторым дополнением, – в третьей части). Но составители подобных сокращений, сколько знаем, никогда не выдавали своих нехитрых переделок (обработок) за свои настоящие сочинения. В древней Руси авторская слава вовсе не составляла чего-нибудь слишком высоко ценимого так, чтобы люди имели побуждения слишком дорожить ею и слишком искать её. А поэтому у нас не только не явилось обычая создавать себе эту славу подобным путём контрафакции и плагиата; но даже и настоящие авторы весьма нередко не выставляли своих имён под своими произведениями245. Между тем автор Жития Володимерова говорит о нём, как о своём настоящем сочинении. В заключение Жития, обращаясь с молитвой к царям Константину и Владимиру, из коих последнего сравнил перед тем с первым, он взывает: «молюся (вама) и мило вас дею246, писанием грамотица сея малыя, юже, похваляя ваю, написах недостойным умом и худым и невежественным смыслом». Очевидно, что в этих словах Житие предъявляется нам, как настоящее сочинение говорящего их, и если мы примем во внимание то, что говорящий хотел остаться неизвестным, не назвав себя по имени, следовательно, не искал себе авторской славы, то у нас не будет совершенно никакого повода подозревать обмана, т. е. того обмана, чтобы простое сокращение чужого готового труда выдавалось за настоящее сочинение. Таким образом, Житие Володимера необходимо принимать не за сокращение из летописи, а за настоящее самостоятельное сочинение247. Но если это так, то из этого будет наоборот следовать, что повесть о крещении, читаемая в летописи, есть распространение и вторичная редакция Жития.

Дальнейшее следствие отсюда понятно. Если старшая или первоначальная редакция повести о крещении, каковую мы имеем в Житии, не знает и не говорит о приходе к Владимиру послов от народов с предложением вер, а говорит только о посылании им самим послов для осмотра вер: то ясно, что этот приход послов к Владимиру, неизвестный автору первой редакции, сочинён (и прибавлен) только уже автором второй или вторичной редакции248.

Итак, присыл к Владимиру послов разными народами с предложением вер, сам по себе совершенно возможный, в действительности есть не что иное, как позднейший вымысел.

После посольств к Владимиру и от него, что передано нами выше, повесть о крещении, читаемая в летописи, говорит далее, воспроизводя помянутое житие Володимера неизвестного автора, о завоевании Владимиром веры у Греков посредством взятия их города – Херсонеса Таврического или Корсуни. Выслушав возвратившихся послов, ходивших для осмотра вер на местах, Владимир решил, согласно с поданным ими мнением, принять веру от Греков. Он обратился с вопросом к боярам: «где же крещение приимем), и, получив в ответ: «где ти любо», – минувшу лету, в лето 988, пошёл войною на Корсунь, город греческий. После более или менее продолжительной и упорной осады он, наконец, взял город при помощи средства, указанного одним изменником, нашедшимся среди осаждённых (Анастас)249. Войдя в Корсунь, Владимир послал в Константинополь к тогдашним царям греческим Василию и Константину250, приказав говорить им: «я взял ваш славный город; слышу я, что вы имеете сестру девицу: если не выдадите её за меня замуж, то и с вашей столицей сделаю то же, что с этим городом». Цари отвечали, что нельзя христианам отдавать девиц в замужество за язычников, но что если он крестится, то получит и руку царевны, и царство небесное. Владимир отвечал, что он уже и пришёл на Корсунь с принятым намерением креститься, «потому что – говорил он – я уже перед этим сделал дознание о вашей вере и она мне люба». Цари обрадовались, услышав это, и послали к Владимиру сестру с сановниками и пресвитерами. Владимир крестился, а после крещения обвенчался браком с царевной.

Если бы это завоевание Владимиром веры было действительною правдой, то оно представляло бы собой исторический казус весьма оригинальный и весьма недоуменный и столько же единственный в своём роде, как и выбор веры (так что и вообще наша церковная история была бы единственной в своём роде). К разрешению крайне смущающего недоумения, и это завоевание веры оказывается ничем иным, как простой фабулой. Против свидетельства повести о крещении, читаемой в летописи, которой, по вышесказанному, мы имеем все основания не верить, пред нами в настоящее время свидетельство помянутого выше монаха Иакова. Которому мы не имеем никакого основания не доверять и авторитет которого, как исторического писателя из всех древнейшего, есть безусловный и бесспорный. Иаков говорит и сообщает нам, что Владимир крестился не в Корсуни, после того, как взял её, а где-то инде и до похода на Корсунь, который он предпринял уже, будучи христианином и спустя два года после крещения и в который (поход) он только женился на греческой царевне – сестре императоров.

Таким образом, после всего сказанного выше и после сейчас к тому присказанного или прибавленного, мы получим для истории крещения Владимира следующее отрицательное: во-первых, он склонён был к принятию православного христианства не проповедью приходившего к нему миссионера греческого или какого бы то ни было православного, а кем-то другим; во-вторых, он крестился не в Корсуни от Греков, а где-то и от кого-то прежде.

Покончив с тем, чего не было, обращаемся теперь к тому, что могло быть, и на самом деле было, именно – что расположило Владимира к принятию христианства, от кого, когда и где он его принял?

Начнём с последнего: «от кого, когда и где».

В вопросе о принятии Владимиром христианской православной веры содержатся два отдельных вопроса. Во-первых: кем он обращён в неё или кто был её пред ним проповедником. Во-вторых: от кого он принял крещение.

Для проповеди православного христианства к Владимиру не приходили ни посол греческий, о котором говорит повесть, ни какой бы то ни было сторонний миссионер. Следовательно, его проповедников нужно искать дома, и, следовательно, ясно, что таковыми были те Варяги-христиане, которые в весьма большом числе находились в Киеве со времени Игоря. Эти Варяги-христиане сделали внутренним христианином Игоря и расположили открыто принять христианство его супругу Ольгу: они же обратили в христианство и Владимира. Если эти домашние христиане в состоянии были обратить к христианству и в христианство двоих первых, то очевидно, что подобное же они могли столько же сделать и с последним, а таким образом, этим самым устраняются и всякие вопросы о возможности дела. Что расположило Владимира к принятию христианства, об этом мы будем говорить ниже; а здесь для полноты мы только должны не оставить сказать, что о таком, по-видимому, неожиданном обстоятельстве, как обращение Владимира в христианство домашними Варягами-христианами, мы находим записанное предание, это именно – в одной Исландской саге251.

Что касается до крестителей Владимира в теснейшем смысле или до тех, от кого он принял самое крещение, то здесь возможно предполагать несколько случаев: Во-первых, он мог быть крещён священниками тех же домашних Варягов-христиан, которыми обращён был в христианство или расположен к его принятию; во-вторых, он мог послать за крестителями в Грецию или в Болгарию; в-третьих, он сам мог пойти для крещения в ту или другую из сейчас названных стран.

Наиболее вероятным представлялось бы думать, что, решившись принять христианскую веру, Владимир тотчас же вошёл в сношения с Греками, от которых он должен был получить иерархию и церковное управление и с которыми его церковная связь вообще необходимо предполагалась. Как, однако, это ни вероятно само по себе и как наоборот ни мало, с первого взгляда, вероятно то, чтó было в действительности, однако несомненно, что Владимир принял крещение не от Греков и без всяких сношений с ними и что он не завязывал с ними этих последних в продолжение целых двух лет после крещения. Сейчас выше мы привели свидетельство монаха Иакова, что Владимир только спустя два года после крещения взял у Греков Корсунь. Но вместе с тем монах Иаков совершенно ясно даёт знать, что сношения, в которые он вступил с Греками после взятия Корсуни, были первыми его сношениями с ними после принятия христианства, – что поход на Корсунь именно и предпринят был с той целью, чтобы завязать их. Иаков говорит, что Владимир предпринял этот поход, между прочим, с той целью, чтобы привести на свою землю христиан и священников, которые научили бы его людей закону христианскому. Стоя под осаждённой Корсунью, Владимир молился, по Иакову: «Господи Боже, Владыко всех! Сего у тебе прошу, даси ми град, да прииму (и) и да приведу люди хрестьяны и попы на свою землю, да научать люди (мои) закону хрестьянскому». Если бы Владимир прежде имел сношения с Греками, то эти столь необходимые христиане и священники, очевидно, были бы и приведены в Россию прежде. Если же этого не было, то необходимо следует, что не было и сношений. Действительно, странный и неожиданный факт, что Владимир целых два года после крещения не вступал в сношения с Греками, основывается и не на одном только свидетельстве монаха Иакова, хотя и ему одному мы не имели бы совершенно никакого права отказать в вере. Ниже мы увидим, что Россия в продолжение значительно долгого времени после крещения Владимирова оставалась без митрополита и без надлежащего церковного управления. Но если бы Владимир крестился от Греков, то какие причины могли бы воспрепятствовать последним дать нам митрополита и ввести у нас полное церковное управление более или менее вскоре после этого крещения? Никаких причин придумать нельзя, и, следовательно, единственно возможное из этого заключение есть то, Владимир крестился не от Греков и что в продолжение того или другого времени после крещения он действительно не завязывал с ними сношений. Наконец, можем прибавить и то, что летописцы греческие не говорят о крещении Владимира от них, хотя и говорят об его женитьбе на их греческой царевне.

Если не Греки были крестителями Владимира, то или Болгары или домашние христиане.

После принятия христианской веры Владимир имел нужду входить в сношения с Болгарами для заимствования от них славянских богослужебных книг (которые, как нужно принимать, он получил непосредственно от Болгар, а не через посредство Греков, см. ниже). Весьма вероятно думать, что он входил в эти сношения не после, а прежде приступа к крещению народа. Однако, вовсе не представляется вероятным то, чтобы он и крестился от них, то есть чтобы, вознамерившись ввести в стране христианство, он вступил в сношения с ними до своего собственного крещения и чтобы для этого последнего он или вызывал к себе крестителей от них или сам ходил к ним креститься. Для чего бы он это сделал? Для придания акту своего крещения большей торжественности? Но в таком случае он необходимо обратился бы к Грекам, ибо, что такое были для Владимира эти Болгары, чтобы крещением от них могла быть придана акту последнего большая торжественность? Притом, как мы увидим сейчас ниже, едва ли следует думать, чтобы этому акту своего крещения Владимир искал придать торжественность. Таким образом, относительно вопроса об его крестителях наиболее вероятным представляется то, что, обращённый в христианство Киевскими Варягами-христианами, он и крещён был просто руками священников этих последних.

Повесть, помещённая в летописи, относит крещение Владимира к 988 году. Но и это оказывается не совсем точным. По свидетельству монаха Иакова (в Похвале Владимиру) и преподобного Нестора Печерского (в Житии Бориса и Глеба), Владимир крестился в 987 году; именно – первый из них говорит, что Владимир, умерший в 1015 году, пожил после крещения 28 лет, а второй прямо говорит, что оно было в лето 6495 от сотворения мира. В пользу Иакова и Нестора говорят и летописцы греческие: Владимир взял Корсунь после крещения через два года на третий (по свидетельству Иакова), а по летописцам, названным сейчас, это могло быть не позднее начала 989 года252.

Итак, отстранив баснословие повести, мы получаем относительно обращения Владимира в христианство и относительно его крещения следующее немногое: Подобно своему деду Игорю и своей бабке Ольге, Владимир расположен был к принятию христианства киевскими Варягами-христианами; он крещён был, по всей вероятности, священниками этих Варягов-христиан; год его крещения есть 987-й, который был девятым годом его правления.

Сейчас мы указали то странное обстоятельство, что Владимир вошёл в сношения с Греками не при самом своём обращении в христианство, а только спустя два года после крещения. Мы снова должны возвратиться к нему. Обстоятельство, действительно, весьма странное, но в то же время мы не имеем ни малейшего права в нём сомневаться, ибо не имеем совершенно никаких оснований заподозривать достоверность исторических показаний монаха Иакова. Как же его понимать и как же его себе толковать?

Оно может быть объяснено, если мы предположим нечто, чего обыкновенно не предполагают, но что предположить весьма возможно и естественно. Дело о крещении Владимира обыкновенно представляется так, что, решившись принять христианство и крестившись сам, он тотчас же приступил к крещению и всего своего народа. Но дело могло быть и иначе. Решившись принять христианство и крестившись сам, Владимир мог не вдруг приступить к крещению народа. Веря повести, помещённой в летописи, и забывая о всякой естественности, обыкновенно полагают, что приказание креститься всему народу стоило для Владимира так же мало, как для любого барина стоит приказание лакею переодеться из худого кафтана в хороший: приказал, и исполнено. В действительности, конечно, это не могло быть так. Переменить веру для народа не шутка, а потому и приказать это не может быть шуткой. Игорь и Ольга не отважились на то, чтобы ввести в России христианство; Владимир отважился на это. Но что удивительного, если прежде, чем приступить к делу, он довольно долгое время собирался с духом? Крестившись сам, Владимир мог находить нужным и благоразумным подготовить народ к перемене веры, и таким образом, между его собственным крещением и крещением народа и могло пройти то или другое значительное время. Допустив это предположение, что Владимир не тотчас после собственного крещения приступил к крещению народа, мы поймём и то, по-видимому, странное обстоятельство, что не перед собственным крещением и не тотчас после него он вступил в сношения с Греками. Крестившись сам, но, ещё не решаясь приступить к крещению народа, Владимир не вступал в сношения с Греками потому, что его собственное крещение было делом частным, и что пока он ещё не имел нужды в этих сношениях. Некоторое время, пока до общего крещения народа, он мог довольствоваться только тем, что стал членом киевской христианской общины253.

Выше мы сказали, что едва ли следует думать, чтобы действию своего крещения Владимир хотел придать торжественность. Теперь, надеемся, читатель понимает наши слова. Если Владимир приступил к крещению всего народа не тотчас после собственного крещения, т. е. если он находил нужным вести дело с осторожностью, то весьма возможно предполагать, что это крещение было совершено не только не торжественно, а совсем скрытно от народа. Что Владимир нашёл благоразумным поступить так, чтобы не объявлять народу о своём намерении принять христианство, а объявиться ему уже после принятия последнего. Объявляя о намерении, Владимир мог бы опасаться более или менее сильных протестов, а совершившийся факт мог быть легче и удобнее навязан народу. Повесть, помещённая в летописи, рассказав о крещении Владимира в Корсуни, прибавляет: «Се же, не сведуще право, глаголють, яко крестился есть (Владимир) в Киеве, ини же реша: в Василеве, друзии же инако скажють». Нам кажется, что в этом, по мнению автора повести, неправом, на самом деле и нужно искать правого, именно – нам думается, что вероятнейшим местом крещения Владимира должно считать Василев. Если он хотел креститься скрытно от народа, то естественно было сделать ему это не в Киеве, а где-нибудь в своём поместье, каковым мог быть Василев. Своё название последний, очевидно, получил от христианского имени Владимира: не весьма ли естественно предположить, что он получил его именно в память крещения в нём князя254?

Прежде чем обращаться к речи о том, что расположило и побудило Владимира оставить язычество и принять христианство, считаем нужным, делая небольшое отступление, возвратиться к знаменитой повести о крещении Владимира, помещённой в летописи, чтобы дать о ней некоторые возможные разъяснения.

Первоначальную редакцию повести составляет та её редакция, которая читается в Житии Володимеровом неизвестного автора, т. е. повесть первоначально явилась, подразумевается – первоначально сочинена, в том виде, в каком она находится в Житии, или иначе сказать – Житие представляет собой первоначально сочинённую повесть о крещении Владимира. В этой первой редакции, представляемой Житием, повесть говорит о посылании Владимиром послов к народам для осмотра или досмотра вер, именно – к Болгарам, Немцам и Грекам, и потом об его походе на Корсунь и о крещении в этом городе от руки местного епископа. После первой редакции явилась вторая – та, которая читается в летописи. Во второй редакции – к посольству, посланному Владимиром к народам, прибавлено поставленное и имевшее будто бы место впереди его посольство от народов к Владимиру с предложением вер, причём к трём помянутым выше народам присоединён ещё четвёртый – Жиды Козарские. Давая свою прибавленную часть в пространной обработке, в виде беседы Владимира с послами, причём в уста посла греческого влагается пространнейшая речь к князю, вторая редакция соответственно с этим обрабатывает и то готовое, что нашла в первой редакции. Она значительно обстоятельнее говорит о пребывании послов Владимира в Константинополе, прибавляет точные сведения о болезни, которой внезапно подвергся и от которой чудесно исцелился Владимир в Корсуни, влагает в уста епископа Корсунского пространное наставление, обращённое к ново-крещённому.

Повесть, таким образом, была сочинена в два приёма, и начато было с того, что в действительности есть дело невозможное, – с посольства Владимирова к народам для осмотра вер.

Кто был первым творцом знаменитой повести, пока остаётся неизвестным. Но есть вся вероятность предполагать, что он был не Русский, а Грек, т. е. один из числа многих Греков, живших в России в период до-монгольский. Сравнив Владимира с Константином Великим, автор взывает к ним обоим в своей заключительной молитве: «о святая царя Константине и Володимере! помогайта на противныя сродником ваю и люди избавляйта от всякия беды греческие и руския». Русские, так сказать, не притязали брать на себя то, чтобы молиться о Греках, считая их людьми слишком высокими, чтобы они могли нуждаться в чужих молитвах, а себя считая слишком малыми, чтобы простирать на них свои непрошенные заботы, и подчёркнутое нами слово «греческие» решительно заставляет подозревать в авторе Грека255.

На вопрос: каким образом кому-то пришло в голову сочинить нашу повесть, общий ответ есть тот, что таким же образом, каким тысяче других людей приходило в голову сочинить тысячу других повестей, т. е. что люди вообще одарены наклонностью сочинять. Нашёлся человек, которому хотелось заставить мир верить той истине, что мы – Русские выбирали веру из всех вер и выбрали ту, которую нашли самой лучшей, и вот он и сочинил повесть. Если мы примем, что первоначальный автор повести был Грек, тогда для нас станет ещё понятнее, каким образом она могла явиться. Средневековые Греки ни мало не стеснялись измышлением, как очень хорошо знает это всякий, кто имеет с ними хоть небольшое знакомство. А между тем, для какого Грека не могло быть приятным и желательным убедить Русских в том, что вера, которую они – Русские приняли от них – Греков есть вера самая лучшая? Таким образом, дело о появлении на свет нашей повести изъяснялось бы весьма просто. Но нам сильно подозревается, что оно должно быть изъясняемо и ещё проще, именно – что повесть в своём первоначальном виде явилась не как прямо намеренное измышление, а как плод простого невежественного недоразумения. Если только мы согласимся принять, что автор повести в её первоначальном виде был не Русский, а Грек, то её происхождение легко и естественно может быть изъяснено именно этим простейшим путём. В Никоновской летописи мы читаем под 1001 годом: «Того же лета посла Володимер гостей своих, аки в послех, в Рим, а других во Иерусалим и во Египет и в Вавилон, соглядати земель их и обычаев их» (I, 111). Согласимся предположить, что это известие, верное или неверное, не есть позднейшее измышление, а читалось уже в летописях времён нашего автора, – и для нас разъяснится более чем целая половина дела. Посольство, о котором говорит Никоновская летопись, было, по её свидетельству, не до крещения, а после него, и не для соглядания вер, а для соглядания жизни и быта народов, т. е. было подобно посольствам и поездкам Петра Великого в западную Европу или посольствам туда же нынешних Китайцев и Японцев. Но автор-Грек мог не сам читать известие в летописи, а слышать его устно от не совсем толковых рассказчиков, или и сам, читавши, мог перепутать и вообразить, что посольство имело место не после, а до крещения. Если случилось у него тем или другим образом это последнее, то вот у него и готов был рассказ о послах Владимира для осмотра вер, по-видимому, основанный на русской летописи. Ещё проще изъясняется остальная половина повести. Есть вся вероятность предполагать, что наш автор имел у себя в руках Похвалу Владимиру монаха Иакова, потому что он, несомненно, имел в руках его другое сочинение256. Но в этой похвале он читал, что Владимир, стоя под осаждённой Корсунью, молился Богу: «Господи Боже, Владыко всех! Сего у тебе прошу, даси ми град, да прииму и да приведу люди крестьяны и попы на свою землю, да научат люди закону крестьянскому». У монаха Иакова совершенно ясно говорится, что Владимир молился так уже на третий год после крещения. Но предположите в авторе-Греке некоторую невнимательность чтения, извиняемую при том же тем, что о крещении и о взятии Корсуни у Иакова говорится не в одном месте, а в разных местах. Возьмите приведённые слова отдельно, сами по себе: действительно, весьма легко было подумать, что тут говорит человек, не крестившийся уже, а только ещё собирающийся креститься. А если случилось это последнее, как легко было этому случиться, то вот у автора был готов рассказ и о походе Владимира под Корсунь для завоевания веры, по-видимому, также основанный на русских известиях257. Когда известие Никоновской летописи о посольстве Владимиром гостей для соглядания земель и обычаев их автор понимает в смысле посольства для соглядания вер и когда это голое известие он комментирует так, что у Болгар и Немцев послы видели их скверные дела, а быв в храме у Греков, не знали, где стоят – на земле или на небе: то, конечно, комментирует совершенно сам от себя. Но естественно, что он так и должен был комментировать, потому что Владимир действительно принял веру от Греков.

После первой редакции явилась вторая, в том дополненном и обработанном виде, как читается повесть в летописи. Кому принадлежит эта вторая редакция, самому ли летописцу или кому-нибудь стороннему и после него вставлена в летопись? Мы того решительного мнения, что не первое, а последнее. Прибавленное во второй редакции к первой есть намеренное сочинение, которого не представляется возможным объяснить никаким неумышленным недоразумением. Но изучение летописи приводит нас к высокому мнению о летописце и нам никоим образом не думается, чтобы он был сочинителем. Затем, есть вся вероятность думать, что уже и в первой своей редакции повесть явилась после летописца. Мы сказали выше, что вторую часть Жития Володимерова неизвестного автора составляют краткие известия о построении Владимиром Десятинной церкви Богородицы, о его добродетелях, о его смерти и погребении, и что эти известия суть те же самые, которые читаются в летописи наряду с её другими известиями. Можно понимать дело так, что летописец взял эти известия из Жития Володимерова и вставил их в ряд других своих известий, из чего будет следовать, что летопись написана позднее Жития. Но гораздо вероятнее понимать дело так, что автор Жития берет известия из летописи, именно – что, сочинив повесть о крещении Владимира, он присоединил к ней несколько отрывочных исторических известий, взятых из летописи (которая, следовательно, была написана до него). Побуждения, по которым он мог сделать это последнее, весьма понятны: собственную его цель составляло дать вымышленную им повесть о крещении Владимира; но он хотел дать повести название и вид жития. Сообразно с этим, он должен был прибавить какие-нибудь сведения из дальнейшей жизни Владимира после крещения и закончить его смертью, – это он и делает, прибавляя к собственной (т. е. собственного сочинения) повести о крещении указанные нами краткие сведения, взятые у летописца. Точно также и относительно похвалы Владимиру, которая составляет третью часть Жития и которая есть одна и та же с похвалой, читаемой у летописца, вероятнейшим представляется думать не то, что летописец взял её у автора Жития, а обратное. Похвала эта есть одна и та же в летописи и в Житии, но в последнем с некоторым пополнением против первой. Именно – в летописи Владимир сравнивается с Константином Великим, в Житии же сначала сравнивается с Моисеем и потом с Константином Великим. Если бы летописец брал у автора Жития, а не наоборот, то какие бы он имел побуждения выпустить первое сравнение? Наконец, мы имеем почти положительное свидетельство, что Житие писано после летописи. Автор Жития говорит, что Владимир «30 лет и 3» жил по святому крещению. Эти 30 лет и 3 могут быть объяснены только тем, что автор имел под руками такой список Несторова Жития Бориса и Глеба, в котором, как и в некоторых списках дошедших до нас, и между ними в одном списке XII века258, год крещения Владимирова ошибочно стоял 6490 вместо 6495259. Но Нестор, которого имел в руках автор Жития, был современник летописца. (И, следовательно, если автор жил после первого, то и после второго)260.

Если повесть в своей первой редакции, как весьма можно подозревать, не была сочинена намеренно, а сочинилась случайно и неумышленно, то и её нравоучение, что мы Русские выбирали веру и приняли ту, которую нашли лучшей из всех, было делом более случайным, чем намеренным. Но целью нисколько не случайной, а прямо намеренной было это нравоучение для автора второй редакции. Не довольствуясь констатированием того факта, что мы Русские потому приняли веру Греков, что после произведённого выбора нашли её самой лучшей, он задаётся задачей показать, что она действительно есть вера самая лучшая. По отношению к иудейству и магометанству он достигает этого таким образом, что самих послов иудейского и магометанского заставляет изображать перед Владимиром свои веры, как веры несостоятельные, именно – посла иудейского заставляя изображать иудейство, как веру отверженную Богом, а посла магометанского изображать магометанство как веру безнравственную и срамную. В уста послу папину, проповеднику того же христианства, что и посол греческий, автор не в состоянии был вложить таких речей, которые бы служили к осуждению латинства (а что касается до догматическо-обрядовых ересей латинян, то автора хватало на столько, чтобы понимать несообразность – излагать их пред Владимиром язычником). Здесь он достигает своей цели другим образом: Во-первых, при помощи того наивно-искусственного средства, что послу папину – проповеднику учения неправого он связывает язык и заставляет его быть весьма малословным и «не умеющим глаголати» перед Владимиром. Тогда как, наоборот, в уста послу греческому, проповеднику учения правого, влагает в уста пространнейшую речь. (Хотя речь эта представляет апологию вообще христианства, а не в частности православия, и совершенно столько же могла быть речью посла папина, как и греческого). Во-вторых, посредством поучения о латинянах к Владимиру уже крестившемуся и ставшему на христианскую точку зрения, которое он заставляет говорить ему епископа Корсунского, его крестителя, и в котором показывается отступление латинян от чистоты православия исторически, а их развращённые обычаи, предполагающие развращённое учение, обличаются от здравого христианского смысла. Наконец, эта пространнейшая речь, влагаемая в уста философа греческого и, так сказать, господствующая над всей повестью, кроме указанной частной цели, вообще рассчитана на то, чтобы произвести на читателя впечатление, что говорить таким обильным образом, так сказать – покрывая и потопляя все голоса, что иметь такую речь, неудержимо льющуюся как река, мог только проповедник одной веры истинной261.

Практическая цель нашей редакции повести есть та, чтобы укрепить русских людей в привязанности к своей вере и усилить в них отвращение к чужим верам. У нас в период до-монгольский не было места открытой пропаганде никакой чужой веры. Равным образом у нас не угрожала тогда православию опасность и тайной пропаганды какой-нибудь иной веры. Таким образом, у нас в период до-монгольский вовсе не было настоятельной нужды заботиться о том, чтобы отвращать русских людей от чужих вер. Но если не было настоятельной нужды, то дело имело себя и не таким образом, чтобы исключительные ревнители отеческой веры не могли находить для себя никаких поводов заботиться об её охранении. В Киеве и других больших городах постоянно жило немалое количество людей латинской веры в качестве солдат в войсках князей (в некотором количестве Варяги после прекратившегося их наплыва и Немцы), в качестве иностранных торговцев, в качестве приходивших на время ремесленников и принявших русское подданство постоянных жителей (колонистов)262. В Киеве и, по крайней мере, в некоторых других больших городах, преимущественно Руси за-днепровской или собственной Руси до-монгольской было немалое количество Жидов263. Купцы русские, ведшие заграничную торговлю, кроме латинского Запада, ездили в магометанскую Камскую Болгарию и в разно-верный или всевозможно-верный Крым. Наконец, князей наших периода до-монгольского вовсе не должно представлять себе в таком совершенном разобщении с Западом, в каком были государи Московские XV-XVII в., а напротив должно представлять себе почти в таком же живом и тесном общении, которое существует теперь, со времени Петра Великого. Таким образом, если не было между Русскими до-монгольского периода пропаганды иных вер ни явной, ни тайной, то некоторые классы их находились в довольно большом общении с иноверцами. А это и могло воспламенить ревность какого-нибудь особенно усердного поборника своей отеческой веры, чтобы в видах укрепления в наших древних предках сознания превосходства их православной веры над всеми другими верами и в видах воспитания и укрепления в них отвращения к другим верам создать нашу повесть264. (Можно предполагать с некоторой, впрочем, не особенно большой, вероятностью, что наш неизвестный автор второй редакции был побуждён к её составлению примером подобной повести, которую он видел у одних из иноверцев, живших в Киеве. Именно – у Жидов повести о принятии иудейства Хазарами. Около половины VIII века часть Хазар, – каган или государь с высшим дворянством, приняли иудейство. Как это случилось, остаётся неизвестным. Но в первой половине XII века испанский Еврей Егуда Галеви (Jehuda Halevi) написал повесть об этом обращении, в которой представляет дело таким образом: Хазарскому государю, который ревностно предан был своему идолопоклонству и имел благочестивые чувства, несколько раз являлся во сне ангел, обращавшийся к нему со словами: «твои чувства добры, но твоё служение Богу (gottesdienstliches Thun) не право». Чтобы узнать образ правого служения Богу, государь обратился к языческому философу, представителю пантеизма, к христианскому и магометанскому учителям. Выслушав пространные речи всех, государь не удовольствовался ни одним и так как христианский и магометанский учители ссылались на иудейство, как на исходный пункт своих вер (bewahrheitende Voraussetzung), то он захотел выслушать и учителя иудейского. Этот последний убедил государя в истине иудейства. Повесть Егуды Галеви, написанная с целью показать превосходство иудейства перед философским язычеством, магометанством и христианством и, по мнению Евреев, т. е. с их точки зрения, выполняющая свою задачу превосходно, пользовалась и пользуется у них величайшей славой, величалась и до сих пор величается «бессмертным творением»265. Принимая во внимание, что Евреи всего света, по живому сознанию себя единым народом и по своему исключительному положению среди других народов, постоянно находятся во взаимном между собой общении, не невозможно предполагать, что повесть Егуды Галеви, столь дорогая для национально-религиозной гордости всех их, доходила и до наших киевских Евреев. Обращение подобной повести между Евреями могло дать мысль и усердие какому-нибудь Русскому или Греку, чтобы повесть о крещении, читавшуюся в житии Володимеровом неизвестного автора, переработать так, как она читается в летописи.– На мысль сочинить посольства к Владимиру от народов с предложением вер автор мог быть наведён летописью, в которой он читал, что к Ярополку незадолго до его смерти присылали в одном году послов сначала Греки и потом папа, Никоновская летопись под 979 годом.– Об источниках, которыми пользовался автор повести при составлении пространной речи Владимиру философа греческого и поучения ему епископа Корсунского, см. Сухомлинова О древней русской летописи, как памятнике литературном, СПб, 1856, стр. 54 sqq и Павлова Критические опыты по истории древнейшей Греко-Русской полемики Против латинян, СПб, 1878, стр. 8 sqq266.

Обращаясь к речи о том, что расположило Владимира принять христианство, сначала скажем о мнениях, с которыми мы не согласны.

Особенного расположения у Владимира к принятию христианства преосвященный Филарет ищет в его особенном душевном настроении, представляя его как тяжкого, угрызаемого совестью, грешника, который не находит успокоения своей душе в язычестве и ищет его вне этого последнего. «Ужасное братоубийство, – говорит преосвященный Филарет, – победы, купленные кровью чужих и своих, сластолюбие грубое не могли не тяготить совести даже язычника. Владимир думал облегчить душу тем, что ставил новые кумиры на берегах Днепра и Волхова, украшал их серебром и золотом, закалал тучные жертвы перед ними. Мало того, – пролил даже кровь двух христиан на жертвеннике идольском. Но всё это, как чувствовал он, не доставляло покоя душе, – душа искала света и мира»... Может быть, это и привлекательная идеализация человека, но, тем не менее, вовсе не состоятельная. Братоубийство, совершённое Владимиром, принадлежит к числу тех особого рода преступлений, которые вызываются и оправдываются так называемой политической необходимостью, и мы, к прискорбию, не знаем ни одного примера ни в древней, ни в новой истории, чтобы подобное преступление легло свинцовой тяжестью на совести того, кто его совершил. Сын Владимиров, христианин Ярослав, подобно отцу и совершенно по такому же, как он, побуждению, поднимая руку на брата, не только не считал себя преступником, а, напротив, с упованием призывал себе на помощь правду Божию: «И подойде на Святополка, нарек Бога, рек: не я почах избивати братью, но он; да будет отместник Бог крове братьи моея... суди ми Господи по правде». Совершенно такое же оправдание было и у Владимира, и совершенно теми же словами оправдывался и он, как это прямо говорит летопись267. Предполагать, чтобы победы, купленные кровью чужих и своих, могли тяготить совесть даже язычника, есть не только странная, но и смешная натяжка. Кому же неизвестно, что победы, купленные какой бы то ни было ценой, не только во времена языческие, но и во все времена христианские, не исключая и нынешних наших, ни малейше не беспокоят совести счастливых победителей и приносят им одно, считаемое притом величайшим, удовольствие, и более ничего? Не станем же мы считать Владимира каким-нибудь необычайным исключением из всех людей? Грубым, необыкновенным сластолюбцем считают Владимира все на том основании, что об этом прямо говорит летопись. Признаемся откровенно, мы не совсем верим, или, лучше сказать, совсем не верим известию, читаемому в летописи, будто Владимир имел 800 наложниц268, да ещё, кроме того, будучи не сыт блуда, приводил к себе чужих замужних жён и растлевал девиц. Владимир был не государь восточный, не Соломон и не Сарданапал (хотя в летописи и сравнивается он с первым), а государь европейский. Если бы о другом европейском государе говорилось то, что говорится о Владимире, не счёл ли бы всякий подобных речей с первого слова за совершенно несообразную фабулу? Почему же вовсе несообразное в приложении к другим было бы сообразным в приложении к Владимиру? Ни про Соломонов, ни про Сарданапалов Владимир, конечно, не знал, но если бы он в отношении к многочисленности и пышности гарема хотел быть государем восточным, то перед ним был пример каганов Хазарских: однако и эти восточные государи в Европе имели только по 25 жён и 60 наложниц269. Наконец, не превосходит ли всякий смысл то, что Владимир, имея гарем в 800 наложниц, всё-таки ещё приводил чужих замужних жён и растлевал девиц? Несообразное известие, очевидно, выдумано с той целью, чтобы Владимира язычника как можно резче противопоставить Владимиру-христианину, и верить ему значило бы верить совершенно невероятному270. Но если даже и допустить что-нибудь подобное, то и в этом случае между Русскими X века Владимир вовсе не будет представлять из себя необыкновенного и выходящего из ряда вон исключения. Дело в том, что между предками нашими по норманнской линии или Русскими в собственном смысле, по особенным обстоятельствам, господствовало до христианства сластолюбие, совершенно неограниченное. В древнейшее время Русские почти исключительно жили нападениями на другие народы и военными грабежами271. Главную добычу в этих нападениях составляли пленники и пленницы, вследствие чего у них явилась нарочитая и обширная торговля невольниками и невольницами. С течением времени Русские перестали быть исключительно разбойниками, но торговля невольниками и невольницами, по сделанной привычке, продолжала составлять их специальность. И так это было, как мы положительно знаем, и в X веке272. Но относительно этого особого рода товара ввёлся обычай, что пока он находился на руках у купцов, они – купцы пользовались им сами: положительные свидетельства из X века говорят нам, что каждая продаваемая невольница была для Русского, если он только хотел того, и его наложницей. И что это считалось делом вполне естественным и обыкновенным273. В то время князь был самым первым купцом, и наложниц в этом смысле, вероятно, иногда бывало у Владимира не по восьми сот, а не по одной тысяче. Мы не знаем, предавался ли он со своими невольницами тому необузданному сластолюбию, о котором говорится в летописи. Но если бы это было даже и так, то и в этом случае его совесть должна была мучиться столько же, сколько мучится совесть каждого человека от дела совершенно естественного и принятого274. Наконец, как бы ни было в действительности, преосвященный Филарет забывает об одном весьма простом обстоятельстве, из которого необходимо должно следовать, что сластолюбие тут остаётся ни при чём: в таких молодых годах, в каких Владимир принял христианство (или невступно в 30 лет, или никак не более 30-ти), крайние сластолюбцы никогда не приходят в раскаяние.

Итак, нет оснований и вероятности предполагать, чтобы Владимир должен был сознавать себя тяжким грешником. Но если бы, наконец, даже и предположить это, то из сего не будет следовать того вывода, который делает преосвященный Филарет. Мы не решим вопроса, для чего Бог терпит и допускает ложные религии: но то несомненный факт, что Он терпит их и допускает. А вследствие этого и в ложных религиях, так же как и в истинной, люди находят мир и утешение своим смущаемым совестям, хотя и воображаемые.

О начале княжения Владимирова в Киеве летопись говорит: «И нача княжити Володимер в Киеве един, и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат, и Хорса-Дажьбога и Стрибога и Симарьгла и Мокошь; и жряху им, наричуще я боги, и привожаху сыны своя и дщери и жряху бесом и оскверняху землю требами своими, и осквернися кровьми земля Руска и холм-от» (холм тот). Приводя это известие в связь с известиями так называемой Иоакимовой летописи Татищева, C. М. Соловьёв всё дело о крещении Владимира представляет так: старший брат Владимира Ярополк был приверженцем христианства и покровителем его последователей, вследствие чего нелюбим был киевскими язычниками. Подняв войну на брата, Владимир объявил себя на стороне язычников и вследствие того, при помощи киевских недоброжелателей Ярополка, достиг победы над ним и великокняжеского престола. Обязанный достижением последнего партии языческой, Владимир ознаменовал начало своего правления самой усердной ревностью к язычеству... Но «русское язычество было так бедно, так бесцветно, что не могло с успехом вести спора ни с одной из религий, имевших место в юго-восточных областях тогдашней Европы, тем более с христианством». Все усилия Владимира (с дядей своим Добрыней) поднять сколько-нибудь язычество привели его только к тому, что показали ничтожество и несостоятельность последнего и указали ему путь к христианству, проповедники которого и предстали пред ним в лице киевских христиан Варягов.

Прежде всего, если Соловьёв думает, что Владимир убедился сначала в ничтожестве и ложности язычества, а потом в истинности христианства, то он представляет дело, как мы говорили выше, совершенно неверно и совершенно невозможным образом со стороны психологической. Владимир мог убедиться в том и другом только одновременно, но никак не сначала в одном, а потом в другом. (Если не ошибаемся, Соловьёв представляет дело, приближаясь не по букве, а по смыслу к повести, помещённой в летописи, таким образом, что в виду религий юго-восточной Европы, которые все превосходили язычество, Владимир сначала убедился в ничтожестве последнего, а потом начал решать, которая из этих религий есть самая лучшая. Если так, то это совершенно несостоятельно). Затем, эпизод усилий Владимира поднять язычество (не в виду всех религий юго-восточной Европы, а в виду именно бывшего в Киеве греческого христианства) сам по себе не представлял бы ничего невероятного; но мы не можем допустить его потому, что он не представляется нам вероятным со стороны фактической. Не на основании мнимой Иоакимовой летописи Татищева, а само по себе совершенно вероятно предполагать, что Ярополк был человек, расположенный к христианству, но совсем неудобным, представляется предполагать то, что Соловьёв предполагает далее. Если Ярополк, как говорит мнимая Иоакимова летопись, – «даде христианам волю велику» вопреки людям, т. е. если он дал волю велику христианам, несмотря на вражду к такому его поведению дружины, которую нужно было бы разуметь тут под людьми, то это значило бы, что он решился действовать слишком самостоятельно. Но он погиб от руки Владимира всего 20–23-летним юношей: вероятно ли предполагать, чтобы в такие годы он показал такую самостоятельность? Если дружина его была решительно враждебна христианству, то и он сам, при всём расположении к христианам, не мог дать им воли великой, а, следовательно, не мог возбудить против себя и дружины. Не говорим далее о том, что Соловьёв решается предпочесть свидетельство мнимой Иоакимовой летописи Татищева положительному свидетельству настоящей первоначальной летописи, говорящей нам совсем другое275, но спросим его, что будет значить: «Ярополк христианам даде волю велику»? Ярополк мог дать христианам только полную свободу; но мы знаем, что такой полной свободой они пользовались и во времена Святослава: что он мог прибавить к тому? Наконец, мы допустили выше вражду дружины к христианству, как нечто вероятное: но вероятна ли она, однако на самом деле? Дружина вовсе не была враждебна христианству при Игоре, Ольге и Святославе: с какой же стати она вдруг стала бы враждебна ему при Ярополке?

Когда летопись говорит о поставлении Владимиром в начале княжения кумиров в Киеве, то неизвестно, как понимать её, – так ли, что Владимир сделал тут нечто обыкновенное, что делали и другие предшествующие князья, или так, что Владимир показал особенное усердие к язычеству и сделал дело необыкновенное. Вероятнее последнее, как это обыкновенно все и понимают. Но если это так, то следует думать, что подобное особенное усердие к язычеству автор летописи (или неизвестный позднейший его дополнитель, какового весьма вероятно подозревать тут) приписал Владимиру сам от себя и произвольно, руководясь тем же самым побуждением, по которому он делает его человеком невероятно сластолюбивым и развратным. (Речи о необыкновенном разврате Владимира и его ревностном усердии к язычеству составляют в летописи одно целое, – под 980г.): он изобличает себя своими собственными показаниями. Он говорит, что Владимир поставил Перуна и прочих богов на холме вне двора теремного. Но мы положительно знаем из его же собственных слов, что Перун стоял там при Игоре276. Следовательно, или Владимир не имел нужды ставить там Перуна, или он только заменил обветшавшую статую новой. Правда, летопись говорит, что Владимир не только сам поставил кумиры Перуна и других богов в Киеве, но подобное же велел сделать и Добрыне в Новгороде. Из чего вероятнейшее заключение, по-видимому, то, что это поставление не было делом обыкновенным. Однако и в Новгороде оно могло быть только тем же, чем в Киеве – или делом обыкновенным, или делом, не имеющим смысла. «И пришед Добрыня Ноугороду», говорить летопись, – «постави кумира над рекою Волховом, и жряху ему людье Ноугородьстии аки богу». Но разве Новгородцы не были прежде язычниками и не имели прежде кумиров? Что же может значить это поставление одного кумира, как не то, что в начале каждого княжения было принято поставлять в главнейших городах по новому кумиру, или как не простую бессмыслицу, которая сочинилась у летописца (или его дополнителя) для его особенной цели?

Нет оснований отрицать и мы не отрицаем того факта, что при Владимире один раз принесена была человеческая жертва (причём жребий случайным образом пал на христианина277. Но в этом обстоятельстве нет никакого основания видеть доказательство особого языческого благочестия Владимира. Мы имеем положительные свидетельства как о том вообще, что человеческие жертвы были в обычае между Норманнами язычниками, так и о том в частности, что они были в обычае между Норманно-Славянами у нас в России до Владимира278.

Не находя вероятным думать вместе с Соловьёвым, чтобы Владимир в начале своего княжения имел причины быть и действительно был усердным язычником, мы думаем и видим основания думать, что он был человеком, расположенным к христианству с самого начала и с самого своего детства. Не на основании мнимой Иоакимовой летописи Татищева, как уже мы говорили выше, а само по себе вероятно предполагать это о старшем брате Владимировом Ярополке: но совершенно такая же вероятность предполагать то же и о самом Владимире. Вместе с Ярополком он был воспитан своей бабкой Ольгой. Если он был моложе Ярополка, который остался после Ольги лет 18, то необходимо принимать, что моложе весьма не на много лет – года на два, не более, а возможно даже, что и не моложе, ибо он мог быть младшим сыном не по летам, а потому, что был рождён от наложницы. Следовательно, имея Ольгу своей воспитательницей лет до 10–11, а может быть и более, он имел одинаковую возможность с Ярополком получить одно и то же с ним настроение мыслей. Но, повторяем, если мы допускаем как весьма вероятное, что Ольга успела сделать человеком, расположенным к христианству, Ярополка, то таковым же могла она сделать и Владимира. Нет никакой невероятности, а напротив есть вся вероятность думать так само по себе; но кроме того, нас располагают думать именно так некоторые положительные указания. Из пяти законных жён Владимира, называемых летописцем (под 980г.), четыре были христианки: Гречанка, две Чешки и Болгарка. Если бы Владимир в начале своего княжения считал себя обязанным казаться, и на самом деле был усердным язычником, то, с одной стороны, что за средство угождать язычникам – брать в жёны христианок, а с другой стороны – усердный язычник и в тоже время решительное предпочтение христианкам. Далее, если о Гречанке мы знаем, что она явилась в виде рабы, взятой на войне, то мы не знаем ничего подобного и едва ли имеем право предполагать об остальных трёх. Предположите, что все три они были знатного происхождения и вышли замуж за Владимира добровольно, что предполагать есть вероятнейшее. С какой стати отцы-христиане имели бы охоту выдавать дочерей своих, а дочери-христианки с какой стати имели бы охоту идти замуж за усердного язычника?

Таким образом, и само по себе и на основании положительных данных, которые мы имеем, наивероятнейшим представляется думать то, что Владимир был человек более или менее расположенный к христианству с самого начала своего княжения. В Киеве были многие Варяги-христиане, и вот они и превратили его расположение к христианству в совершенную решимость принять его. Жёны христианки, о которых мы сейчас говорили, конечно, не могли явиться при этом ничем иным, как усердными помощницами людей, старавшихся склонить его к христианству. Мы знаем, что польский князь Мечислав I, обратившийся в христианство незадолго до Владимира, был убеждён к его принятию именно своей супругой христианкой279: отчего же до некоторой степени подобного не могло бы быть и у нас?280.

У Игоря и Ольги достало ума понять превосходство христианства перед язычеством, и первый из них склонился на его сторону внутренне, а вторая решилась открыто принять его. Но для Владимира это было гораздо легче, чем для них обоих, ибо, кроме собственного ума, он имел пред собой их пример. А, следовательно, и вопрос: как убедился Владимир в превосходстве христианства перед язычеством, не требует никакого особенного разъяснения.

Итак, снова повторяем, наиболее вероятным представляется думать, что Владимир решился принять христианство не после напрасных усилий поднять язычество, а имея расположение к нему с детства и засим с самого вступления на великокняжеский престол, – шёл к нему, так сказать, прямым путём. Указанные нами выше обстоятельства дают знать, что усилия киевских Варягов-христиан окончательно склонить его на сторону христианства не могли быть особенно великими. Более или менее задолго до окончательной решимости принять христианство, более или менее вскоре после вступления на престол, Владимир берёт жён-христианок: если при заключении этих браков у него уже не было внутренне решено стать христианином, то есть очевидная вероятность предполагать, что он был недалеко от такого решения. Ища себе в жёны христианок, Владимир, очевидно, сам шёл навстречу христианству, сам искал окончательного сближения с ним281.

Так кажется нам наиболее вероятным представлять себе дело о личном обращении Владимира в христианство. Но он не только сам принял его, а решился вместе с тем совершить и чрезвычайно важный государственный переворот – сделать христианство верой всего своего народа.

Приняв веру истинную, Владимир, естественно, должен был воодушевляться желанием дать ту же веру и своему народу. Но, думаем, необходимо предполагать, что в этом последнем его решении принимали деятельное участие и мотивы государственные, что он тут действовал не только как равноапостольный, но и как великий государь.

Народы, предназначенные к исторической жизни, живут благоустроенными государствами. Народы, только что начинающие жить государственно, обыкновенно, примыкают к народам, которые, начав жить давнее, служат в данном месте представителями этой государственности, чтобы по преемству историческому быть их наследниками. Новая история нашей части света или Европы состоит в том, что новые, явившиеся в ней для государственной жизни, народы примкнули к состоявшим налицо представителям этой жизни – Грекам и Римлянам, чтобы составить одно с ними и продолжить мир греко-римский. У каждого из новых европейских народов настоящая государственная жизнь начинается со времени принятия им христианства. С одной стороны, это значит, что народы заимствовали стремление к таковой жизни и самую эту жизнь от Греков и Римлян, смотря по тому, от тех или других получили христианство. А с другой стороны или наоборот – это значит, что у каждого из народов христианство было вводимо такими государями, которые сознавали необходимость водворения в своих странах государственной жизни. Такой государь в лице Владимира явился и у нас на Руси.

Мы не имеем сведений о государственном характере Игоря, чтобы отвечать на вопрос: присоединялось ли у него к личному убеждению в превосходстве христианства перед язычеством и сознание необходимости последнего в видах государственных. Судя о нём по жене его Ольге, вероятнее отвечать да, чем нет. Но как бы то ни было, он не мог думать о том, чтобы переменить веру государства, когда не мог отважиться и на то, чтобы лично сделаться христианином открытым. Преемником Игоря был сын его Святослав. Это был, если угодно, отважный и блестящий рыцарь, а если угодно – пустой искатель приключений, во всяком же случае – менее всего настоящий государь. Он не только не мог думать о том, чтобы совершить великую государственную реформу посредством введения христианства, но напротив того, его норманнские стремления, всю основу которых составляло право кулака и меча, были совершенно враждебны христианским понятиям о гражданственности. Владимир представляет решительную противоположность со своим отцом. Это нимало не удалый рыцарь, но государь-собиратель и строитель земли в строгом и точном смысле этого слова. Он ведёт очень много войн, но война для войны не имеет для него смысла, и все войны ведутся им исключительно для целей государственных, для расширения или для охранения пределов государства. Один раз в своих завоевательных стремлениях он увлекается за пределы благоразумия, подчиняет себе народ, который он не в состоянии был держать своим данником, – он сознаётся в этом и спешит оставить народ в покое: Предприняв в 985 году бесполезный поход на Болгар и одержав бесполезную над ними победу, он спешит заключить с ними мир и удалиться, ибо сознаёт со своими советниками, что «сим дани ему недаяти». Поход на Царьград после Олега и Игоря стал для князей Киевских, так сказать, традиционным средством добыть себе славы; но мы видим, что Владимир не имеет ни малейшего и помышления об этом славном, но бесполезном, походе. После войн, предпринятых исключительно в видах пользы государственной, Владимир был занят тем, что и должно составлять занятие истинного государя, именно – строением и нарубанием или заселением городов вокруг своей столицы и советованиями со своей дружиной «о строи земленем и о уставе земленем». В немногих словах летописи: «и бе Володимер думая (с дружиной) о строи земленем и о уставе земленем» сообщается нам несомненное известие, что Владимир был истинный государь, поставлявший целью своей деятельности благоустроение государства и усердно об этом заботившийся. Наконец, приведённое нами выше известие Никоновской летописи о том, что Владимир посылал послов в другие страны для осмотра быта и жизни других народов, если только мы согласимся признать это известие за истинное, невольно напоминает о Петре Великом и даёт нам знать, что Владимир принадлежал не просто к числу истинных государей, но именно к числу тех истинных государей из ряда вон, к которым (принадлежал) и этот последний. Но если всё это так, то Владимир, лично приведённый и пришедший к убеждению в превосходстве христианства над язычеством, не мог не прийти к убеждению и в государственной необходимости ввести его в своей стране вместо язычества. Русь X века было бы совершенно несправедливо и неосновательно представлять себе такой отчуждённой от других и самозаключённой, как это было, например, в XVI – XVII веках. Напротив, в то время Русские считали себя вполне принадлежащими и на самом деле вполне принадлежали к семейству европейских народов, составляя совершенно столько же живой его член, каким мы опять потом стали после Петра Великого и каким состоим в настоящее время. Но принадлежа и желая принадлежать к семейству европейских народов, мы оказывались в нём, так сказать, уродом. Все другие европейские народы, за исключением только нас да ещё Венгров, были уже христианскими и начали жить той новой гражданской жизнью, которую получили вместе с христианством и которая решительно отделяла их от народов языческих, как особый нравственный мир. Чтобы войти в этот мир, чтобы стать такими же, как все, и не составлять из себя особняка, и нам ничего не оставалось более сделать, как последовать примеру других и стать христианами. В своём постепенном движении с Запада на Восток христианство дошло уже непосредственно до нас: перед тем оставались впереди нас Поляки, но в 966 году, т. е. за 12 лет до восшествия Владимирова на престол, и они приняли христианство, и таким образом очередь передали нам. Человек с истинно государственными способностями, государь с отличающей великих людей способностью понимать требования времени, Владимир понял настоявшую России необходимость стать страной христианской для того, чтобы сделаться страной вполне европейской. И это политическое убеждение, соединяясь с прямым и непосредственным желанием дать народу истинную веру, и произвело то, что он не только сам принял христианство, но решился сделать это последнее верой и своего государства.

Представителями христианства, от которых Владимир мог заимствовать его, были в то время Греки и папа. Если бы приходили к нему миссионеры от одних или от другого, то он и принял бы христианство от той стороны, миссионеры которой убедили бы его сделать это282. Но обратителями Владимира были киевские Варяги-христиане. Их собственное христианство было происхождения константинопольского283. Но так как в то время Греки и латиняне составляли ещё две половины одной православной церкви, ибо разделение случилось несколько позднее, и так как они сами – Варяги не имели ни малейшего личного интереса в том, чтобы убеждать Владимира принять христианство именно от Греков, то необходимо предполагать, что, убедив его принять христианство, они затем оставили совершенно на его собственную волю – от кого принять. Таким образом, необходимо думать, что для Владимира не был решён заранее, а долженствовал быть решён им самим вопрос: от кого принять ему христианство. Владимир решился креститься от Греков, а не от папы. Само собой разумеется, что он решил для себя вопрос не с богословской точки зрения. Ибо, намереваясь принять христианство, он ещё не был богословом, да если бы и был, то самого вопроса, как такового (как богословского вопроса), ещё не существовало, так как Греки и латиняне, как мы сказали, ещё составляли тогда две половины одной и той же православной церкви. Ближайшей причиной, побудившей Владимира предпочесть Греков папе, конечно, было то, что последний был весьма далеко от нас и до того времени мы не бывали с ним ни в каких сношениях. Между тем как Греки были почти наши соседи и у нас издавна были с ними самые деятельные и живые связи и сношения. И что самое положение нашей страны на Востоке указывало нам именно на христиан восточных. Но и более глубокие политические соображения должны были заставить Владимира уклониться от святого отца. Крестившись от папы, Владимир вступил бы в многочисленный сонм окружавших его государей, мог бы получить королевский венец – всё это было очень лестно... Но, с другой стороны, вступив в сонм, он был бы в нём младшим и последним; вступив в этот сонм, он сделался бы весьма ограниченным в своей свободе его членом. Напротив, крестившись от Греков, Владимир оставался сам по себе, сохранял себе всю свою свободу и не подвергал себя никакой опасности быть в мальчиках и на послугах у других... Над суждениями и делами человеческими высится Божественный Промысл, невидимо управляющий ими. Принимая христианство, мы не могли выбирать между православием и неправославием (не могли не только потому, что были не в состоянии, но и потому, что неправославия ещё не было): По устроению Промысла мы очутились стоящими на десной стороне первого.

(В сфере небогословской и нецерковной обыкновенно или, по крайней мере, большей частью думается, что принятие нами веры от Греков имело своим следствием наше многовековое невежество со всеми его печальными плодами; Это невежество, конечно, есть факт; но ниже мы увидим, что в суждениях об его причинах мы далеко не справедливы).

Спустя два года после собственного крещения, Владимир решился приступить к крещению всего народа. Прежде чем делать это, он решился войти в сношения с Греками, так как для будущей Русской церкви ему нужна была от последних высшая иерархия, т. е. епископы с митрополитом или каким-либо другим предстоятелем во главе. Для этой цели Владимиру, по-видимому, надлежало отправить к Грекам посольство с изъявлением своей нужды и с просьбой об её удовлетворении. Но он поступил иначе: он отправился войной на греческий город Херсонес Таврический или Корсунь, изъявил непреклонное намерение взять его и только в качестве победителя завязал с Греками сношения. Как понимать этот странный поступок Владимира? Обыкновенно говорят, что гордость могущества и славы не позволяла Владимиру унижаться в рассуждении Греков и являться перед ними в роли просителя, что явившись к ним просителем, а не победителем, он мог справедливо опасаться унижения и оскорбления от византийского высокомерия, и при этом ссылаются на пример Ольги (Карамзин и преосвященный Филарет). Но когда предполагают во Владимире гордость могущества и славы и крайнюю щекотливость этой гордости, то представляют его себе каким-то Тамерланом, завоевателем полусвета, чего на самом деле вовсе не было и без чего предполагаемая в нём гордость становится совсем невероятной, заставляя воображать его человеком до последней степени смешным. Гордость Владимира, правда – одержавшего довольно много побед, но побед особенно достославных, и считавшего себя сильным брать дань только с народов, носящих лапти, а не сапоги284, – если эта гордость действительно была в нём, долженствовала быть весьма умеренной. И при той её степени, в какой она может быть в нём воображаема, он ничего не мог видеть для себя унизительного в том, чтобы обратиться к Грекам с просьбой. Когда говорят о византийском высокомерии и самомнении, то говорят совершенную правду. Но, во-первых, это смешное и притязательное на наш взгляд высокомерие вовсе не могло казаться таковым Владимиру и его современникам, которые видели в империи не жалкую руину и не внутреннюю пустоту под наружным блеском, а нечто совсем другое. И которые, не имея никаких притязаний равнять себя с нею, должны были питать к ней всевозможное уважение. Во-вторых, совершенная неправда, будто это высокомерие, доходя до настоящей глупости, дозволяло себе положительно оскорблять варваров, когда они появлялись к Грекам в виде просителей, и будто такое именно оскорбление потерпела Ольга в свой приезд в Константинополь. Мы уж говорили выше, что с Ольгой ничего оскорбительного в Константинополе не случилось, что она была принимаема там совершенно подобающим образом. С какой же стати опасался бы оскорблений Владимир? Притом, когда ссылаются на это небывалое оскорбление, то странным образом считают нужным представлять дело так, что как будто и Владимир должен был сам лично отправиться в Константинополь. Таким образом, ни гордость Владимира, ни опасение оскорблений со стороны Греков вовсе не могут изъяснить странный и загадочный поступок Владимира. В чем же могло быть дело? Во-первых, не невероятно думать, что Владимир опасался со стороны Греков некоторых притязаний и хотел их заранее и решительно отстранить. Греки были не папа; однако и у них была весьма сильная наклонность смотреть на народы, принимавшие их веру и становившиеся в церковную от них зависимость, как на народы себе подручные и в отношении политическом, как на своих вассалов. В начале IX века Руссы Таврические приняли от Греков христианство, и патриарх Фотий спешит назвать их подданными империи, хотя они вовсе и не думали о подданстве285. Императоры константинопольские, как это мы имеем право думать по некоторым указаниям, включали имена народов, содержавших православную веру, в свой титул, считая их как бы вассальными себе и как бы притязая быть по отношению к ним тем же, чем был император западно-римский или немецкий по отношению к своим курфюрстам и князьям286. Не невероятно думать, что у Владимира было опасение подобных притязаний от Греков и что оно-то, между прочим, и заставило его явиться в первый раз пред ними с мечом победителя в руках, ибо по отношению к победителю уже не могли иметь места никакие притязания. Во-вторых, необходимо думать, что дело было в том желании Владимира вступить в брак с греческой царевной, сестрой константинопольских императоров, которое он изъявил после взятия Корсуни. Для варвара и владетеля варварской страны, каков был Владимир, получить руку греческой царевны была вещь весьма нелёгкая, и если Владимир хотел этого, то он действительно должен был воевать с Греками и предъявлять им своё желание только в качестве победителя. Браки с варварами, естественно, должны были чрезвычайно оскорблять гордость Греков287. Выход замуж за варварских князей, естественно, должен был представляться делом ужасным для греческих царевен. Поэтому, само собой понятно, что Греки заключали подобные браки только в случае настоятельной нужды, в особенности такие из них, когда не сами женились на варварских княжнах, а своих княжон должны были выдавать за варваров. Но для чего мог быть нужен Владимиру этот брак с греческой царевной, которого он так усиленно добивался? Предположить, чтобы для удовлетворения простого тщеславия состоять в родстве с императорами, было бы очень мелко, и настоятельная энергия в достижении ничтожной цели заставляла бы предполагать во Владимире человека совсем пустого. Чтобы эта энергия получила смысл, необходимо предполагать что-нибудь большее, какую-нибудь действительную, сознававшуюся Владимиром, нужду. Необходимо, по нашему мнению, предполагать то, о чём мы говорили немного выше, именно – что при обращении в христианство всего народа у Владимира нераздельно шли с заботами религиозными заботы государственные. Что, решившись крестить свой народ, он не только хотел дать ему веру истинную, но и ввести его в семью народов цивилизованных, что он хотел сделать его не только народом христианским, но и Европейским во всём смысле этого слова. При этом последнем предположении для нас будет совершенно понятно желание Владимира – во что бы то ни стало вступить в брак с греческой царевной. Греки имели стать цивилизаторами Руси, и для Владимира чрезвычайно важно было, чтоб они имели добросовестную охоту быть цивилизаторами возможно усердными, чтобы они без задних мыслей имели расположение желать Руси всего лучшего. Но как было этого достигнуть? Ясно, что брак с греческой царевной представлялся наилучшим к этому средством: вступив с императорами греческими в родство, он тем приобретал бы их неподдельное и возможно усердное доброжелательство288.

Взяв Корсунь289, Владимир немедленно отправил посольство в Константинополь к тогдашним императорам Василию и Константину, с одной стороны – прося для имевшей вслед за этим явиться Русской церкви того, что ей было нужно от Греков, а с другой стороны – себе прося в замужество сестру императоров, царевну Анну290. Желание ли возвратить Корсунь, опасение ли угрозы Владимира, как говорит автор его Жития и вслед за ним повесть о крещении, явиться под Константинополем, а всего более, вероятно, как говорят летописцы греческие, желание и настоятельная нужда получить от Владимира военную помощь против явившихся тогда и грозивших сильной опасностью бунтовщиков291, заставили императоров согласиться на желание Владимира вступить с ним в родство. Женившись в Корсуни на сестре императоров292и затем или на самом деле получив или – как должно думать (о чём сейчас ниже), – только обнадёженный получить немедленно вслед за этим митрополита и епископов для будущей Русской церкви, а, во всяком случае, получив и взяв с собой нужное количество священников, Владимир возвратился в Киев, чтобы приступить к крещению всего своего народа.

Владимир крестился (сам лично) в 987 году, Корсунь была взята им через два лета на третье после крещения в 989 году293.

Общее крещение народа, к которому приступил Владимир после возвращения из Корсуни, само собой разумеется, было начато с Киевлян. Этот первый приступ к нему, как заставляют верить свидетельства, был сделан без митрополита и епископов, с одними только священниками; т. е. на основании свидетельств выходит так, что Владимир не привёл сам митрополита и епископов, а что они были присланы к нему спустя только некоторое время после его возвращения, и что он крестил Киевлян с бывшими у него и привезёнными им священниками, не дожидаясь их (митрополита и епископов) прибытия. Житие Володимера неизвестного автора и за ним повесть о крещении, читаемая в летописи, говорят, что Владимир взял с собой из Корсуни попов, но не говорят, чтобы взял митрополита и епископов. Потом, о крещении Киевлян они говорят, что Владимир совершил его с попами (царицыными и корсунскими), и не говорят, чтобы с митрополитом и епископами. Если бы автор жития, которое повторяет повесть, руководствовался только своими соображениями, то ему естественно было бы предположить, что Владимир сам вместе с собой привёл митрополита и епископов. Если же он не говорит о последних, говоря только о попах, то заставляет предполагать, что он воспроизводит в этом случае какие-то имевшиеся у него положительные свидетельства. (Может быть, запись, читавшуюся в летописи, может быть, запись, читавшуюся где-нибудь в другом месте). Сказание о крещении Новгородцев, читаемое в позднейших редакциях первоначальной летописи,294 хотя и не с совершенной определённостью, однако даёт знать, что митрополит и епископы прибыли в Россию только уже в 991 году. «В лето 6499 (991), – читаем в нём, – крестився Володимер и взя у Фотия патриарха у царьградского первого митрополита Киеву Леона и Новгороду архиепискупа295 Якима Корсунянина... и приде (в этом 991г.) к Новугороду архиепискуп Яким»... Летопись можно, правда, понимать таким образом, что она говорит только о приходе в 991г. епископа Иоакима в Новгород, оставляя неизвестным то, когда он прибыл с митрополитом из Константинополя в Киев. Но вероятнее и прямее понимать её так, что и самый приход митрополита с епископами она относит к тому же 991 году.

Выбор кандидатов в митрополиты и епископы (с набором чиновников или клирошан к каждому из них), который на первый раз, как это необходимо предполагать, производился с особой тщательностью, был делом нелёгким. А поэтому и нет ничего удивительного, что с присылом митрополита и епископов могли значительно замедлить. Что же касается до крещения Киевлян (именно одних только их), то Владимир, имея у себя готовых священников, которых бы мог дать крещёным, не имел нужды дожидаться прихода митрополита и епископов.

В Корсуни, с переговорами о браке и с самым его совершением, с переговорами об устройстве церковного управления, с набором священников и других необходимых людей, Владимир имел весьма немало дела. Поэтому, нужно думать, что он пробыл в ней более или менее долгое время, и что возвратился из неё в Киев или только в самом конце 989г., или даже в следующем 990г. Так как нет оснований и нельзя предполагать, чтобы по возвращению он действовал с поспешностью и тотчас же совершил крещение Киевлян, как только прибыл в Киев; то вообще представляется необходимым принимать за год этого крещения 990 год (четвёртый от собственного крещения Владимирова).

Житие Володимера неизвестного автора и за ним повесть о крещении, помещённая в летописи, представляют дело о крещении Владимиром Киевлян таким образом, что – возвратился из Корсуни, сокрушил бывшие в городе идолы, отдал в один прекрасный после этого вечер приказ явиться всем на другой день поутру на реку для купания (что есть крещение как внешнее действие) в новую веру, – и сделал людей из язычников христианами. Т. е. представляют дело таким образом, будто вся недолгая история состояла в том, что приказал и исполнено. Вслед за Житием и повестью и новые исследователи большей частью таким же образом представляют себе крещение Владимиром как Киевлян, так и всего вообще народа: в Киеве-приказал и исполнено; в других городах – приходил, приказывал и было исполняемо. Позволяем себе с полной уверенностью думать, что это было не совсем так. Когда предстояло крестить целый народ, то, конечно, не могло быть и мысли о том, чтобы везде наставить в вере всех и каждого; в подобных случаях уже по неизбежной необходимости большая часть людей исполняет простой приказ. Но если не было возможности нигде наставить всех, то была возможность везде наставлять некоторых, которые бы своим сознательным поведением в перемене веры могли служить своего рода доказательством для других. Была возможность если не вполне, то, по крайней мере, до некоторой степени везде вводить новую веру таким образом, чтобы её принятие представлялось не делом принуждения, а делом свободы и убеждения. Предполагать, чтобы Владимир при обращении народа в христианство не хотел делать того возможного, что требовалось всякими доводами разума человеческого и что вместе требовалось достоинством и самой новой веры, значило бы воображать его себе одним из тех деспотов, которые, зная только одно: «приказываю и исполняй», не хотят давать ни малейшего места свободному убеждению даже и там, где от него не могло бы быть ничего, кроме пользы, и где бы оно было желательно и для них самих. Монах Иаков, влагая в уста Владимиру, стоявшему под осаждённой Корсунью, молитву к Богу: «Господи Боже, Владыко всех! Сего у тебе прошу, даси ми град, да прииму и да приведу люди крестьяны и попы на свою землю, да научат люди (моя) закону крестьянскому», даёт нам прямо знать, что Владимир хотел вводить, а, следовательно, и вводил, христианство в своём народе не только посредством принуждения, но и посредством научения.

О том, чтó только предполагается, само собой понятно, не может быть никаких положительных речей. А, следовательно, мы не можем сказать ничего положительного и о том, каким образом Киевляне были приготовляемы Владимиром к крещению. Можно предполагать, что народу приказано было собираться на сходки, – что таких сходок назначено было несколько в разных частях города, – что в продолжение того или другого времени они происходили регулярно, в определённые сроки, и что таким образом они представляли собой как бы временные училища (огласительные школы) для взрослых. Можно и должно предполагать, что на те отдельные лица, которые по тем или другим причинам имели особенный авторитет между своими согражданами, было обращено особенное внимание. Что лица эти, имевшие влиять на других своим примером и словом, были собираемы на особенные сходки, на которых они были наставляемы в христианстве и убеждаемы к его принятию с особой старательностью и людьми особенно на это способными.

Принимая за совершенно вероятное сейчас сказанное, мы находим не невероятным сделать ещё предположение. Греческие священники, приведённые Владимиром из Корсуни, были люди способные к учительству; но они не знали русского языка и могли объясняться только через переводчиков, что в приложении к делу учительства весьма неудобно. Чтобы иметь возможность надлежащим образом учить крещаемых, должны были найти священников, которые бы могли говорить с народом его собственным языком и которые бы, таким образом, совершили его оглашение под руководством священников греческих. Таких священников отчасти уже представляли собой священники киевских Варягов-христиан, бывшие в Киеве перед этим; но этих священников сравнительно и на всё число имевших креститься было слишком мало. Если бы в помощь к ним не могло быть найдено других священников, способных быть учителями со стороны языка, то, конечно, должны были бы удовольствоваться и ими одними и тем, что они могли сделать. Но эти другие священники могли быть найдены, и именно – во-первых, у Болгар, во-вторых, прямо у Русских, – других Русских, особых от наших Киевских и ставших христианами прежде этих последних. Ранее или позднее, Владимир должен был приобрести от Болгар славянские богослужебные книги. А если так, то естественнее думать, что он позаботился о них прежде крещения народа, чтобы к сему последнему иметь уже их налицо. Но приобретая от Болгар книги, Владимир имел готовый случай, чтобы приобрести вместе с тем и священников, которые могли бы быть приготовителями его народа к христианству. Если бы кому-нибудь представилось, что Владимир не вдруг мог обратиться мыслью к Болгарам, то летопись положительно отвечает нам, что он хорошо был знаком с ними ещё до крещения: В 985г. он имел с ними или с пред-дунайской частью их войну296, затем прежде или после этой войны он женился на Болгарке. Другие Русские, особые от Киевских и ставшие христианами прежде их, у которых Владимир мог взять священников, были Венгерские или Угорские Русские, которые жили и до настоящего времени живут по ту сторону Карпат в северо-восточной Венгрии. И которые были обращены в православное христианство, как мы замечали выше, за целое столетие до нас. Язык единоплеменных нам Болгар довольно близок к нашему русскому, а в древнее время был и ещё ближе, однако же, во всяком случае, не настолько, чтобы Болгарин и Русский могли понимать друг друга с первого слова. Но эти Угорские или Венгерские Русские были совсем те же Русские, что и мы, и даже говорили одним наречием с Киевлянами, – так называемым теперь малороссийским; следовательно, они как раз представляли собой то, что нужно было Владимиру. Они были непосредственными соседями нашей Червонной или Галицкой Руси, и Владимир не мог не знать о них; а потому, предполагая вероятным, что он позаботился приобрести священников из Болгарии, нельзя не предполагать столько же и даже более вероятным, что он позаботился приобрести последних и от них – Венгерских Русских.

Как совершено было Владимиром крещение Киевлян, мы не знаем. Очень может быть, что дело происходило подобно тому, как оно представляется в Житии Володимера и в повести, помещённой в летописи, а именно – что все жители города крещены были единовременно (а не по частям), что они явились на место крещения, которым была река, в назначенный день, по приказанию князя. Только при этом совсем невероятным образом представляют дело Житие Володимерово и повесть, когда говорят, будто (все) «людье (слышав приказание князя) с радостью идяху, радующеся и глаголюще: аще бы се не добро было, не бы (-ша) сего князь и боляре прияли»297. Должно думать, что огласительная проповедь священников принесла весь свой плод и что более или менее значительное количество людей было убеждено посредством неё и приведено к сознанию в ложности язычества и истинности христианства. Все такие люди, очень может – представлявшие собой не совершенное меньшинство в общей массе, нет сомнения, с величайшей радостью и сердечным ликованием шли исполнить приказание креститься. Необходимо предполагать, что было весьма немалое количество таких, которые, хотя сами сознательно и не были убеждены в превосходстве христианства перед язычеством, но предпочитали своему суждению суждение высших и покорно шли креститься, действительно говоря то, что житие и повесть влагают в уста всем. Но затем необходимо, и всякое правдоподобие требует предполагать, что было некоторое, а может быть-и немалое, количество таких, которые остались глухи к проповеди и в глазах которых князь и бояре были отступниками от старо-отеческой веры. Одни из таких могли быть заставлены повиноваться угрозами или даже прямо силой, а другие, вероятно, не были заставлены никакими средствами и – или искали спасения в бегстве298или сделались, так сказать, языческими мучениками. Митрополит Иларион, молча о последнем разряде упорных, ясно говорит о первом: «да аще кто и не любовью, но страхом повелевшего, крещахуся, понеже бе благоверие его со властью сопряжено»299.

Вслед за крещением Киевлян или непосредственно перед ним, как необходимо само собой разуметь, Владимиром были сокрушены в Киеве языческие идолы, находившиеся на местах общественных мольбищ, и тотчас же затем было срублено потребное и возможное на первый раз количество христианских церквей. Специальный вопрос составляет то, когда была построена церковь в честь ангела Владимирова св. Василия, поставленная на месте того Перуна, который находился на холме близ двора загородного терема, т. е. после собственного крещения Владимира или уже после крещения всего народа? Представлялось бы вероятным думать, что своего ангела Владимир почтил тотчас после своего крещения; но так как летописец весьма ясно даёт знать, что холм, на котором стоял Перун с другими идолами, был главным языческим мольбищем Киевлян, то на самом деле гораздо вероятнее полагать, что Владимир решился разрушить это мольбище только или непосредственно перед или непосредственно вслед за крещением Киевлян, и что таким образом он находил необходимым терпеть языческие моления подле своего собственного дворца в продолжение трёх лет после собственного обращения в христианство300.

Для крещения других городов после Киева нужно было поставление священников (которые бы могли быть даны крещённым в этих других городах). Священников могли ставить только епископы, и, следовательно – ясно, что к крещению других городов после Киева Владимир мог приступить только после прибытия митрополита и епископов. Временем прибытия митрополита и епископов, как мы сказали, должен быть полагаем 991 год. Во всяком случае, они прибыли не позднее этого года, ибо в этом году пришёл в Новгород назначенный в него епископ.

Новгородская летопись отождествляет приход в Новгород епископа и крещение Новгородцев, т. е. представляет дело таким образом, что Новгородцы были крещены епископом в том же году, в который он пришёл к ним, или тотчас после прихода. Мы думаем, что это было не так и что епископ более или менее долго жил в некрещённом городе (подобно тому, как епископы Ростовские жили в некрещённом городе весьма долго). Необходимо думать, что в порядке крещения остальной Руси после Киева было наблюдаемо некоторое сообразование с обстоятельствами и условиями. А это сообразование требовало, чтобы после Киева была крещена область Киевская в теснейшем смысле, и чтобы только потом было приступлено к крещению других больших, служивших центрами, городов с их округами. Тогдашняя Русь, только что соединённая из отдельных областей, ещё не представляла собой сплошного и компактного целого, как в настоящее время; она состояла ещё из многих отдельных целых, каковыми были вошедшие в состав всего государства частные области: Киевская или Полянская, Черниговская или Северянская, Смоленская или Кривичская, Новгородская или Славянская в теснейшем смысле, и проч. Киев, идеально ставший столицей всего государства, названный матерью городов Русских301, на самом деле в понятии народа ещё продолжал быть таковой только для области Киевской или для области племени Полянского. Таким образом, великая перемена, которую народ позволил совершить с собой в Киеве, ещё ничего не говорила другим областям русским, потому что другие области ещё смотрели на свои столицы и на свои старшие города. Но для области Киевской в теснейшем смысле, для земли Полянской, пример Киева был совершенно обязателен. Не могла же область быть врознь со своей столицей, со своим старшим городом, в котором была её голова. «На что старейшии сдумают, на том же пригороди станут», -таково было отношение областей к их центрам: Киев сдумал на том, чтобы исполнить волю князя и переменить веру, – на чём же оставалось стать области, как не на том же, т. е. чтобы без дальних напрасных раздумываний и колебаний последовать его примеру?302

Таким образом, необходимо думать, что вслед за Киевом крещена была область Киевская и что в дальнейшем, хотя вероятно и быстром, но всё-таки постепенном, крещении остальной Руси был наблюдаем тот порядок, чтобы крестить сначала тех, от кого ожидалось менее сопротивления, и чтобы наоборот тем, от кого ожидалось этого сопротивления более, дать больше времени свыкнуться с мыслью о необходимости переменить веру.

Если мы примем сейчас сказанное, что Новгород был крещён не тотчас после Киева в 991 году, а в неизвестном году спустя то или другое время после него: то мы поймём, каким образом Владимир приготовлял к принятию христианства остальную Русь. В Новгород епископ был послан тотчас, как он прибыл с митрополитом из Греции; но город был крещён не тотчас после сего, а спустя тот или другой промежуток времени. Ясно, что епископ, посланный в город тотчас по своему прибытию из Греции и прежде, чем решено было крестить последний, послан был затем, чтобы приготовить жителей к крещению. Как поступил Владимир в отношении к Новгороду, так он мог поступить и в отношении ко всем городам, в которых намеревался учредить епископские кафедры или – что то же – ко всем городам важнейшим, ибо кафедры были учреждены в этих городах.

Крещение всей Руси, после того как Владимир приступил к нему, очевидно, должно было составлять главный предмет его деятельности. После 990 года, в который преступлено было к этому крещению, Владимир княжил 25 лет: следовательно, имел совершенно достаточно времени для того, чтоб употребить в этом отношении все свои заботы. Мы не имеем положительных сведений о том, что успел Владимир сделать; но мы имеем положительные сведения о том, чего он не сделал и что было делаемо уже после него. Предполагая с совершенным правом и основанием, что всё, о чём не говорится после, было уже сделано им, мы получим, что он крестил половину Руси. И именно – что он крестил всю ту часть её, которая по населению была чисто русско-славянской или Русью в собственном и теснейшем смысле, и что оставил некрещённой часть Руси не-русскую – инородческую (и иноплеменную). Собственную Русь составляли: Новгородские Славяне (не включая в их число подвластных им инородцев), вся часть Руси за-днепровская, начиная с сидевших в верховьях Днепра Кривичей и кончая, вероятно, сидевшей на Днестре северной (некоторой) частью Тиверцев, и в Руси пред-днепровской или эту-сторонней племя Северян, которые, сидев по Десне, Семи и Суле, занимали нынешнюю губернию Черниговскую, северные части губерний Полтавской и Харьковской и западную часть губернии Курской, на востоке по г. Курск включительно. Русь инородческую (и иноплеменную) составляли: огромная область Ростовская с Белозерьем, которую населяли инородцы Меря и Весь, область Муромская, населяемая инородцами Муромой, и земля Вятичей с Радимичами. Последние – Вятичи с Радимичами были Славяне, но Славяне не нашего русского, а ляшского или польского, племени и были позднейшими к нам выходцами. Поселившись не среди настоящих Русских, так чтобы могли быть окружены ими и их влиянием со всех сторон, а с краю и, примыкая с одной стороны к ним, а с другой, – к инородцам (к помянутым Мере и Муроме)303, они весьма долгое время имели наклонности сознавать себя Русскими ещё менее, чем настоящие инородцы. Если бы судить по пространству, то нужно было бы сказать, что Владимиром была крещена меньшая половина Руси, ибо Русь собственная относилась тогда к Руси инородческой приблизительно так же, как в настоящее время европейская Россия относится к Сибири.

Как было совершаемо и совершено Владимиром крещение собственной Руси, мы не имеем совершенно никаких сведений. Известие позднейшей летописи Густинской, что Владимир, разделив государство на уделы между сыновьями, «посла с ними (в их области) и священники, заповедуя им, да кождо по всей области своей повелевает учити люди и крестити людей и церкви ставити, еже и бысть»304, нисколько не могло бы быть принято, как положительное свидетельство. Но как предположение оно не только было бы совершенно вероятно, но и необходимо долженствовало бы быть сделано. Если бы только не было несостоятельно тем, что в 991 году, с которого было приступлено к крещению всей Руси, сыновья Владимира были ещё весьма молоды и что разве немногие из них были уже посажены на уделы. Что летопись Густинская предполагает (высказывая в виде положительного факта) о сыновьях Владимира, то, конечно, совершенно необходимо предполагать об его посадниках. Но мы думаем, что должно быть предполагаемо не одно это, а и гораздо большее, именно – что, во-первых, Владимир сам лично принимал деятельное участие в крещении если не всех, то большей части областей, и во-вторых – что он сам лично возможно-усердным образом производил надзор за тем, чтобы христианство в областях водворялось возможно скорее и успешнее. Владимир принял христианство не в преклонной старости, а именно в годы наибольшей способности человека к деятельности (невступно в 30 или с небольшим 30 лет): очевидно, есть вся вероятность предполагать самое широкое участие непосредственное. Если великие князья Киевские, по свидетельству Константина Порфирогенита (De administr. imper., с. 9), и без всякой особенной нужды имели обычай проводить целую половину года в объездах своей земли, в так называемом полюдьи, то тем более Владимир должен был предпринимать поездки по областям в виду такой нарочитой и важной нужды, как их крещение и утверждение в них христианства. Сыновья Владимира, по мере того, как вырастали и были сажаемы на уделы, должны были постепенно снимать с него бремя личных забот305.

(В позднейших редакциях первоначальной летописи читается под 991 годом сказание о крещении Новгородцев; но в нём о самом крещении ничего нет. Вот это сказание: «Пришёл в Новгород епископ Иоаким, и требища разрушил и Перуна посёк и приказал (стащить) и бросить в Волхов. Обвязав верёвками, его волокли по навозу («по калу») и били палками и пихали. И в то время вошёл в Перуна бес и начал он кричать: «О горе, ох мне, достался немилостивым сим рукам». Когда вринули его в Волхов, то, плывя сквозь великий мост, он бросил на него свою палицу и сказал: «этим будут поминать меня Новгородские дети», – безумные, и ныне бияся ей, утеху творят бесам306. И наказал (епископ), чтобы никто нигде не перенимал его. Пошёл Пидблянин307поутру на реку, намереваясь горшки везти в город, а Перун приплыл к берегу, и оттолкнул его шестом и сказал: «Ты Перунище, досыта ел и пил, а теперь плыви прочь», – и поплыло из света «некошное»308.– Умолчание сказания, представляющего собой как будто легендарный отрывок от целого, об участии Владимира в крещении города не должно быть понимаемо непременно в том смысле, что Владимир не принимал этого участия. Сказание молчит и вообще об участии гражданской власти, которое необходимо предполагается. Если же это правда, то дело должно быть понимаемо так, что на Добрыню, который был посадником Новгорода, Владимир надеялся, как на самого себя).

Когда мы говорим, что при Владимире крещена была вся собственно русская Русь, то этого никак не должно понимать в том смысле, будто крещены были все до одного человека. Не желавших креститься, нет сомнения, было весьма много как в Киеве, так и вообще во всей Руси. В самом Киеве, т. е. именно в самом городе Киеве, полицейский надзор, как нужно предполагать, был настолько силён и действителен, что эти не желавшие не могли укрыться u должны были – или креститься неволей, или спасаться бегством, или же, может быть, подвергнуться казням. Но в области Киевской, т. е. по её пригородам и сёлам, и во всей остальной Руси как по городам, так и по сёлам, значительная часть не желавших креститься имели полную возможность скрываться, а, следовательно, и скрывались. Таким образом, это дело о крещении Руси Владимиром должно понимать так, что было крещено большее или меньшее большинство жителей, что язычество было объявлено верой запрещённой и преследуемой (religio prohibita, intolerata, illicita). И что оно, хотя далеко ещё не перестало существовать, стало верой тайной, подобно расколу старообрядства во времена его сильнейших преследований.

Мы уже начинали говорить выше, что совершенная покорность Русских в деле перемены веры воле князя и так называемое мирное распространение христианства на Руси есть не что иное, как невозможная выдумка наших неумеренных патриотов, хотящих приносить здравый смысл в жертву своему патриотизму. Нет сомнения, что введение новой веры сопровождалось немалым волнением в народе, что были открытые сопротивления и бунты, хотя мы и не знаем о них никаких подробностей. О крещении Новгородцев сохранилась пословица, что «Путята крестил их мечом, а Добрыня огнём». Это, очевидно, значит, что в Новгороде новая вера была встречена открытым возмущением и что для подавления последнего потребовались и были употреблены самые энергические меры. Очень возможно, что подобные возмущения были и не в одном Новгороде. В то время собственная Русь, кроме разделения на многие области, разделялась ещё на две большие половины, которые сделал из неё союз данничества иноплеменникам перед основанием собственного государства. Именно – на половину северную, с Новгородом во главе, которая перед Рюриком платила дань Варягам, и половину южную, с Киевом во главе, которая платила перед ним дань Хазарам. Со всей вероятностью следует думать, что половина Руси, издавна до некоторой степени тянувшая к Киеву, последовала его примеру в деле перемены веры значительно с меньшим упорством, чем половина северная (состоявшая из Новгородцев, Кривичей, Полочан и Дряговичей), для которой пример Киева не мог иметь ни малейшей нравственной обязательности309

Преимущественная защита всякой веры естественна её нарочитым служителям, которые, с одной стороны, обязуются к тому своим призванием, а с другой – побуждаются личным интересом. Наше язычество не имело нарочитых служителей в собственном смысле или жрецов, а имело только волхвов, частное религиозно-общественное служение которых состояло в прорицании будущего в вообще практике всего сверхъестественного. Несомненно, что сословие волхвов в языческой Руси было очень многочисленно; имеем положительные данные для заключения, что волхвы имели желание противодействовать введению христианства310; но за всем тем мы вовсе не полагаем, чтобы правительство должно было одолеть их в настоящей систематической борьбе. Сословие наших волхвов не было сословием организованным, так чтобы борьба с их стороны могла быть ведена общей массой и по одной общей команде. Они представляли борцов немалочисленных, но разрозненных и одиночных, а при таком положении дела правительству, как оно поступало после311, не было затруднения освобождаться от них тем, что они внезапно исчезали и пропадали без вести, быв по мере их опасности или заключаемы в тюрьмы или предаваемы смертной казни.

Мы сказали, что Владимир крестил всю собственную Русь и оставил не крещённой Русь инородческую. В продолжение 25 лет, которые он имел в своём распоряжении, он находился в полной возможности крестить не только первую, но и вторую. Если он не сделал последнего, то, нет сомнения, не по недостатку времени. Нельзя полагать причиной этого и то, чтобы он встретил между инородцами непреодолимое сопротивление. Это сопротивление могло быть; но если бы он захотел одолеть и сокрушить его, если бы он захотел прибегнуть к крещению огнём и мечом, как это, по свидетельству пословицы, случилось с Новгородцами, то, нет сомнения, он успел бы настоять на своём и достигнуть своей дели. Необходимо думать, что он оставил инородцев до времени в покое по побуждениям государственного благоразумия. Все они давно были данниками Руси (Меря с Весью и Мурома – со времени Рюрика, Вятичи – со времени Олега); но пока оставались инородцами, они все были не крепки к Руси и все ещё не составляли настоящей Руси.

Необходимо было позаботиться о том, чтобы обрусить их. Но чтобы успешнее и скорее достигнуть этого последнего, благоразумие требовало не раздражать их, не возбуждать искусственным образом чувства их особой национальности и не давать им повода поднимать знамя восстания за отеческую веру, чем легко создалась бы упорная вражда, имевшая надолго отчуждить их от Русских. Заботиться об их обрусении прежде, чем об их крещении, предписывала политика или государственное благоразумие, но в то же время дело имело себя таким образом, что с достижением одной цели, достигалась и другая; сделавшись Русскими, они, так сказать, eo ipso имели сделаться и христианами. Вятичи с Радимичами, как уже мы говорили, не были инородцы в собственном смысле, но они были столько строптивы, что с ними надлежало обходиться ещё более осторожно, чем с настоящими инородцами, – после первого покорения Олегом, потом они были снова покоряемы Святославом и дважды самим Владимиром.

Итак, Владимир, как креститель Руси, должен быть разумеем таковым в смысле возможно обширном, полном и собственном. Он был её крестителем не только в том смысле, что положил первое начало введению в ней христианства и замене им язычества, – что сделал первый некоторый приступ к её крещению, но и в том смысле, что действительно крестил всю Русь и всё русское государство в теснейшем смысле этого последнего, как собственной Руси. Крещение всей Руси вовсе не должно быть понимаемо так, что крещены были все до одного человека. Полное водворение в ней христианства должно быть представляемо не столько как внутреннее и настоящее, сколько как наружное и просто внешнее. Но дело, по самому его существу, и могло быть сделано в том и другом отношении только более или менее поверхностно, что можно было сделать Владимиру для общего крещения Руси и для полного водворения в ней христианства, то было не только им начато, но и вполне и до совершенного конца сделано.

Мы говорили выше, что Владимир не только был крестителем Руси, но хотел быть и её просветителем, желал и имел намерение сделать её страной не только христианской, но и европейской во всём смысле этого последнего слова. Вскоре после возвращения из Корсуни, или приведши сам вместе со священниками или получив немного спустя времени вместе с митрополитом и епископами учёных людей и учителей, Владимир роздал этим последним в учение детей «нарочитые чади», т. е. своих бояр и, по всей вероятности, лучших граждан киевских. Весьма неудачным образом предполагая, что дети нарочитой чади набраны были для приготовления в священники, в этом распоряжении Владимира, обыкновенно, видят заботу, относившуюся к церкви. Но дети знатных людей не могли быть набраны для сейчас указанной цели. Ибо, с одной стороны, они нужны были для государственной службы, а с другой – отцы их не могли иметь ни малейшей охоты отдавать их для приготовления в священники, которые должны были выбираться не из знати, а совсем из других сословий. Дети знатных людей могли быть набраны для учения только с той целью, чтобы стать людьми более или менее просвещёнными независимо ни от каких практических целей. Иначе сказать, помянутое распоряжение Владимира означает, что с генерации набранных детей он хотел водворить в высшем русском обществе греческое просвещение. К обстоятельной речи об этом мы возвратимся после.

Такова история собственного крещения Владимира и крещения им Руси. К нему не приходили послы или миссионеры от разных народов с предложением вер, хотя и могли приходить. Он не посылал своих послов для осмотра вер на местах и для выбора лучшей между ними, ибо подобное посольство есть вещь невозможная и немыслимая. Он принял греческое православное христианство не каким-нибудь беспримерным образом в истории и не с какой-нибудь сказочной замысловатостью, а совершенно просто и естественно, как принимали христианство все европейские государи. Мы вовсе не питаем напрасной надежды, чтобы все сразу согласились с нами видеть в повести о крещении Владимира, помещённой в летописи, то, что она есть на самом деле, т. е. простое сочинение. Люди, привыкшие воображать, что мы совсем особый народ и что у нас всё было не по-людски, конечно, не сразу отступятся от своего мнения. Но мы имеем твёрдую уверенность, что при свете критики житие этого предания весьма недолгое и что, во всяком случае, его выбытие из истории есть не более как вопрос времени.

Повторим кратко действительную историю крещения Владимира со всем ей предшествующим. Тотчас или вскоре после основания нашего государства Рюриком, к великим князьям нашим начали являться на службу из Константинополя Варяги-христиане. И во вторую половину княжения третьего из них, – Игоря, – этих Варягов-христиан собралось в Киеве так много, что они составили из себя целую общину, которая позаботилась о надлежащем устройстве себя в отношении религиозном, завела церкви и священников. Община эта со времени Игоря продолжала и оставалась существовать в Киеве до самого крещения Владимира. Варягам-христианам естественно было держаться того убеждения, что христианство должно сменить в России язычество, как оно сменило его почти в других странах, а во всяком случае им естественно было одушевляться непосредственным желанием обратить к единой истинной вере страну, находившуюся во мраке языческого суеверия. Отсюда необходимо должно было случиться, чтобы находившиеся близ великих князей Варяги-христиане стали проповедниками перед ними христианства. Превосходство христианства перед язычеством так велико и так очевидно, что при некоторой способности проповедников к проповеди и при некоторой способности слушателей к её пониманию, не заграждаемой никакими предрассуждениями, успех проповеди есть именно тот результат, которому быть надлежит. И вот, таким образом проповедь киевских Варягов христиан и имела своим результатом, что Россия через своих князей стала страной христианской. Варяги обратили к христианству Игоря и его супругу Ольгу, и первое стало бы общей верой Руси уже со времени их, если бы они находили возможным отважиться на то, чтобы переменить веру народа. После Святослава, анти-христианина по характеру, престол великокняжеский перешёл к внукам Ольги. Весьма вероятно предполагать, как то и предполагают, что Ярополк после воспитания, полученного от Ольги, также склонен был Варягами-христианами на сторону христианства, как она сама и её муж Игорь; но если он имел намерение и решимость ввести в Россию христианство, то ему помешала в этом ранняя смерть от руки брата. Ярополку наследовал Владимир. Варяги-христиане обратились к нему со своей проповедью так же, как к его предшественникам, а следствием проповеди и было то, чему, при отсутствии особенных исключительных препятствий, и быть надлежало – его обращение в христианство. Совершенно возможное само по себе, это обращение должно было случиться тем легче, что оно было подготовлено: пример деда и бабки, воспитание, полученное от второй, и наконец, по всей вероятности, пример брата – вот что уже предварительно имел Владимир в пользу новой веры. Не видя у себя никаких послов или миссионеров, не посылая своих послов по землям, Владимир расположен и убеждён был к принятию греческого православного христианства киевскими Варягами-христианами. А затем, что касается до обращения всего народа, то в этом последнем случае, как необходимо думать, он действовал не только как человек, желающий дать другим истинную веру, но и как государь, сознававший настоятельную необходимость этой веры государственную. Решившись креститься сам и крестить весь свой народ, Владимир не нашёл возможным сделать того и другого одновременно, но сначала крестился сам частным, и по всей вероятности – более или менее тайным образом, а к общему крещению народа приступил только после довольно продолжительного приготовления. Перед общим крещением народа Владимиру нужно было войти в сношения с Греками для иерархического устройства будущей русской церкви. Так как для целей государственных он считал нужным для себя родственный союз с императорами Константинопольскими, то и вступил в эти сношения весьма оригинальным образом, именно – в качестве победителя Греков. После приступа к общему крещению народа Владимир имел в своём распоряжении много лет; вследствие того он не только начал его, но и довёл до самого конца, крестив всю русско-славянскую часть Руси, которая составляла тогда собственное русское государство.

Всё внутреннее выражается и олицетворяется во внешнем. Насаждённая на Руси церковь христианская требовала внешнего представительства, требовала такой церкви в смысле здания, которая бы была церковью всей Руси и матерью всех церквей русских, которая, одним словом, вещественно и монументально представляла бы собой духовную церковь русскую. (Подобно тому, как в московской Руси представлял её московский Успенский собор, а ныне в Руси петербургской представляет собор Исакиевский). Такую всерусскую церковь, или иначе сказать, церковь совершенно исключительную по размерам и великолепию, единственную каменную среди церквей деревянных, Владимир начал строить вскоре после того, как приступил к общему крещению народа, именно – на другой год после похода на Корсунь, и, строив пять лет, окончил в 996 году312.

Как бы поручая крещёную Русь покрову этой церкви, посвящённой Божией Матери (празднику Успения) и от данной ей десятины получившей название Десятинной, Владимир молился в ней за Русь в первый раз по её совершении: «Господи Боже! призри с небесе и вижь, и посети винограда своего, и сверши, яже насади десница Твоя – новые люди си, имже обратил еси сердце в разум познати Тебе, Бога истиннаго». Церковь эта, вещественно олицетворявшая собой духовную русскую церковь, быв поставлена на том холме, на котором прежде было главное языческое мольбище и на котором прежде стоял идол главного языческого бога – Перуна, представляла собой истинный трофей (триумф? Прим. пер.) христианства над язычеством313.

Совершив великое дело крещения Руси и её введения в семью народов, призванных к исторической жизни, быв решителем её судьбы и нашим первым Петром Великим, Владимир, подобно этому последнему, скончался в старости далеко не преклонной, на 55–56 году жизни и никак не более, 15 Июля 1015 года314.

Он имел некоторые отдельные, резко выдававшиеся, черты в своём характере, которые не могли остаться без памяти в потомстве и о которых так или иначе упоминают все сказания, говорящие о нём. Он был, во-первых, из числа тех безгранично щедрых людей, которые считают всё принадлежащее им столько же собственностью своей, как и всех их окружающих. Во-вторых, он был из числа тех истинно гуманных натур, которые не понимают, как можно быть довольным самому, когда не столько же довольны и все окружающие. По всему этому, смотря на жизнь, не как аскет, которым он не был, а с той, для неаскетов и в пределах меры совершенно правильной точки зрения, что «жизнь для жизни нам дана» (разумеем при этом то, что говорит апостол Павел в 1 послании к Тимофею, IV, 3–5), Владимир хотел, чтобы жизнь его окружающих текла в полном довольстве и веселии, и чтобы этих обязанных князю довольством и веселием людей было как можно более. Когда Владимир стал христианином, то эта наклонность и потребность его натуры щедро довольствовать людей выразились в христианской добродетели безграничного милосердия к нищим и убогим. У него было заведено, чтобы во дворце великокняжеском каждую неделю был обильный пир для всех чиновников дворцовых и городских и для лучших городских граждан при нём самом и без него: «По вся недели устави на дворе в гридьнице пир творити и приходити боляром и гридем и соцькым и десятьскым и нарочитым мужем при князи и без князя; бываше множество от мяс, от скота и от зверины, бяше по изобилью от всего». В самых обширных размерах были им устраиваемы нарочитые пиры, по случаю каких-нибудь праздников (которые в древнее время вообще были празднуемы у нас не по-теперешнему, о чём см. ниже). Об освящении и по поводу освящения церкви в Василеве летопись говорит: « постави церковь и створи праздник велик, варя 300 провар315 мёду, и съзываше (т. е. каждый год в день освящения церкви) боляры своя и посадникы, старейшины по всем градом и люди многи... Праздновав князь дний 8 и възвращашеться Кыеву на Успенье святыя Богородица316 и ту паки сотворяше праздник велик, сзывая бещисленное множество народа». О христианском милосердии Владимира к нищим и убогим летопись говорит: «Повеле всякому нищему и убогому приходити на двор княжь и взимати всяку потребу – питье и яденье и от скотьниць кунами317. Устрои же и се, рек: «яко немощнии и больнии не могуть долести двора моего» – повеле пристроити кола318 и вскладаше хлебы, мяса, рыбы, овощ разноличный, мёд в бчелках, а в другых квас, возити по городу, впрашающим: кде больний и нищь, не могы ходити? тем раздаваху на потребу». Может показаться преувеличенным это свидетельство летописи, но оно вполне подтверждается свидетельствами митрополита Илариона и монаха Иакова. «Кто исповесть», восклицает первый, – «многие твоя нощныя милостыни и дневныя щедроты, яже к убогим творяше, к сирым же и к болящим, к должным и к вдовам и ко всем требующим милости! Слышал бо глагол Господень... не до слышания стави глаголанное, но делом сконча слышанное, просящим подавая, нагия одевая, жадныя и алчныя насыщая, болящим всяко утешение посылая, должныя искупая, работныя свобождая. Твоя бо щедроты и милостыня и ныне в человецех поминаеми суть». Второй пишет: «Боле всего бяше милостыню творя князь Володимер: иже немощнии и стареи не можаху доити княжа двора и потребу взяти, то в двор им посылаше; немощным и старым всяку потребу блаженный князь Володимер даяше. И не могу сказати многие его милостыня: не токмо в дому своём милостыню творяше, но и по всему граду, не в Киеве едином, но по всей земли Руской, – и в градех и в селех, везде милостыню творяше, нагия одевая, алчныя кормя и жадныя напаяя, странныя покоя милостию; нищая и сироты и вдовицы и слепыя и хромыя и трудоватыя вся милуя и одевая и накормя и напаяя». На нарочитых праздниках, каковы освящения церквей, Владимир раздавал нищим огромные деньги – до 300 и более гривен.

Владимир был причислен к лику святых не тотчас после своей смерти и даже весьма не скоро. Что было этому причиной, мы не можем сказать положительно, но с вероятностью предполагаем, что она заключалась в тех его изобильных пирах, о которых мы сейчас сказали. Память о них долго жила в народе319 и они то и могли смущать и затруднять совесть народную признать Владимира святым, ибо пиры и святость, которая – по позднейшим, впавшим в односторонность, понятиям – стала непременным синонимом аскетизма, должны были представляться вещами трудно совместимыми. Владимир мог быть признан святым, когда живая память о пированьях – почестных пирах и о столованьях – почестных столах его, наконец, совсем исчезла, оставшись только в былинах народных, и когда он остался для представления народного только крестителем Руси. Не знаем, когда именно и как это случилось; служба Владимиру написана по признакам в период до-монгольский, но не в конце XI или в начале XII века или ещё ранее, как думает преосвященный Филарет и как наклонен думать преосвященный Макарий, а вероятно в конце XII или в начале XIII века, ибо для современных автору её русских князей Владимир – не дед и не прадед, а уже праотец320; затем, сколько имеем сведений в настоящее время, он называется в летописи святым в первый раз под 1254 годом (Ипатская, ср. там же под 1229 годом), а о праздновании памяти его как святого в первый раз упоминается в летописи под 1263 годом (Лаврентьевской). Монах Иаков, защищая умершего Владимира от нарекания, что он не творит чудес, говорит: «Не дивимся, возлюбленнеи, аще чудес не творит по смерти: мнози бо святии праведнии не сотвориша чудес, но святи суть. Рече бо негде о том святый Златоуст321: От чего познаем и разумеем свята человека? От чудес ли или от дел? И рече: От дел познати, а не от чудес»... и пр.. Летопись, и за нею Житие Володимера,322 жалуясь на своих современников, что они не воздают ему по должному за его великое благодеяние крещения Русской земли, забывая молиться за него в день его памяти, вследствие чего Бог мог бы его прославить, говорят с укором: «Дивно же есть се, колико добра створил Русьстей земли, крестив ю. Мы же, хрестьяне суще, не вздаем почестья противу оного взданью... Да аще быхом имели потщанье и мольбы приносили Богу зань в день преставленья его, видя бы Бог тщанье наше к нему, прославил бы и»...

Владимир похоронен был в построенной им Десятинной церкви, в приделе св. Климента, где мраморный гроб его поставлен был рядом с таковым же гробом прежде него умершей его супруги царевны Анны323. Мощи Владимира, в нашествие Монголов погребённые под развалинами Десятинной церкви, оставались в земле до первой половины XVII века, до митрополита Петра Могилы. Этот последний, возобновляя в 1635г. Десятинную церковь, нашёл гроб Владимира и вынул из него останки (всё находившиеся или только часть – неизвестно), из коих в настоящее время глава находится в большой церкви Печерского монастыря, ручная кость – в Киево-Софийском соборе, одна челюсть от главы – в Московском Успенском соборе (Эта последняя прислана была в дар царю Михаилу Феодоровичу Петром Могилой в 1640г., причём митрополит между прочим просил государя, чтобы он «велел своим государевым мастером своей царской казною сделать раку на мощи прародителя своего святого и равноапостольного князя Владимира, которая будет поставлена с его мощи у святой Софии, юже сооружи великий князь Ярослав сын его».– Акты Южной и Западной России, III, стр. 29 и 44. Перенесение мощей из Десятинной церкви в Софийскую, вместе с гробом преподобного Феодосия Печерского (sic), предполагалось совершить в том же году, по получении раки, – там же, стр. 29).

(Никоновская летопись и Степенная книга уверяют, будто Владимир не только хотел быть крестителем своей Руси, но помышлял о распространении христианства и между соседними народами. Именно говорят, что он посылал своего миссионера (родом Грека) к Болгарам Волжско-камским (первая – I, 95, вторая – I, 147). Известие, конечно, не особенно надёжное (а в подробностях баснословное), но нельзя сказать, чтобы совершенно и очевидно невероятное. Великие люди, к которым, несомненно, принадлежал Владимир, имеют наклонность создавать великие и широкие планы, – и кто знает, может быть, – и в самом деле он мечтал о том, чтобы в противоположность союзу новых народов западной Европы создать союз народов Европы восточной? Когда те же Никоновская летопись и Степенная книга сообщают, что к Владимиру пришло на службу и приняло у него православное христианство некоторое количество Болгарских и Печенежских князей (первая – I, 95 и 103 вторая – I, 149), то не сообщают ничего невероятного: Эти приходы значат то же, что позднейшие” боярские «приезды» к князьям и отъезды от них).

II. Ярослав, довершитель дела Владимирова со стороны духовной.

После смерти Владимира в его семействе настало междоусобие. Старший сын, Святополк, опасаясь соперничества братьев или желая вместе с тем быть и единовластцем, решился избить их. После убийства троих – Бориса Ростовского, Глеба Муромского и Святослава Древлянского, он встретил отпор в Ярославе Новгородском. Продолжавшаяся между братьями в течение пяти лет междоусобная война окончилась в пользу Ярослава, который и занял престол великокняжеский, став, таким образом, преемником Владимира в деле утверждения на Руси христианства.

Заняв престол великокняжеский не по праву старшинства, а случайным образом, и имея при этом за собой такое нехорошее прошлое, как открытая вражда с отцом, Ярослав, к счастью, оказался вполне достойным преемником отца как в области государственной, так и церковной. В этой последней области он был усердным продолжателем и докончателем начатого, но не оконченного, Владимиром. Указывая сделанное Ярославом и вместе – отношение его деятельности к предшествующей деятельности Владимира, летописец говорит: «Яко же бо се некто землю разорет, другий же насеет, тако и сей (Ярослав): отец бо его Володимер взора и умягчи, рекше крещением просветив, сей же насея книжными словесы сердца верных людий».

Деятельность Ярослава или сделанное им состояло в том, что Русь, крещённую Владимиром, он сделал книжной и грамотной, или иначе сказать – что, после введения в России христианства внешнего, он дал ей средства сделаться христианской и внутренне. Мы сказали выше, что Владимир тотчас или вскоре после возвращения из Корсуни набрал детей нарочитой чади и роздал их в ученье полученным из Греции учителям, и что это действие его нужно понимать, как приступ к осуществлению желания и заботы ввести в России просвещение. Эти заботы Владимира ввести в России просвещение, несомненно, поддерживал и Ярослав, как мы скажем об этом ниже. Но то, о чём мы говорим теперь, должно быть отличаемо от них и должно быть представляемо не как продолжение уже начатого Владимиром, а как нечто новое и особое. Настоящее просвещение могло быть введено только в небольшом классе избранной и нарочитой чади или высшей аристократии. Ибо только у лиц, принадлежавших к ней, могли быть охота и побуждение отдавать детей своих в настоящее учение и только у них могли быть средства платить за него учителям, так как оно не имело быть даровым или казённым. После высшей аристократии оставалось несколько классов всех других людей. Здесь нельзя было думать о настоящем просвещении и в то же время невозможно было оставить людей ни с чем, ибо таким образом они оставались бы нисколько не просвещёнными в христианстве. Настоящее просвещение здесь должна была заменить простая грамотность – умение читать и затем собственное более или менее усердное чтение учительных книг. Чтобы привести Русь в возможность стать грамотной и читающей, нужно было доставить ей книги, подразумевается, заимствовав последние со стороны: это и сделал Ярослав. Заботы о средствах общенародной грамотности или об этих книгах при Владимире были ещё преждевременны, ибо во всё его правление масса народа должна была оставаться ещё холодной к христианству. А, следовательно, иметь весьма мало стремления и к поучению в нём324. Но в правление Ярослава, по истечению сорока-пятидесяти лет после крещения, христианство уж успело, если не во всей Руси, – чего предполагать вовсе невозможно, – то, по крайней мере, в самом Киеве более или менее укрепиться или укорениться во всех слоях общества. Таким образом, в правление Ярослава, по крайней мере, в самом Киеве уже во всех слоях общества явилась привязанность к христианству и большая или меньшая часть его граждан стала в своих чувствах уже совсем настоящими христианами. Вследствие того и заботы об общенародной грамотности, преждевременные при Владимире, теперь оказались настоятельно нужными. Великая заслуга Ярослава состояла в том, что он, так сказать, не задерживая течения истории и естественного хода жизни, не оказался глухим к очередной неотменной нужде времени.

О деятельности Ярослава относительно перенесения на Русь грамотности и книжности летопись говорит: «и собра (Ярослав) писцы многы и прекладаше от Грек на словеньское письмо, и списаша книги многи,.. многа (книги) написав положи в святей Софьи – церкви, юже созда сам». Не совсем вразумительную речь летописца, как кажется, нужно понимать так, что Ярослав, во-первых, собрал многих писцов, которые переписывали уже готовые славянские переводы. И во-вторых, что он нашёл переводчиков, которые переводили с греческого языка на славянский, и что таким образом тем и другим путём он и доставил Русским весьма многие четии книги. Если же не так нужно понимать летописца, то, по крайней мере, так необходимо представлять самое дело. В Болгарии прежде нас уж очень много книг переведено было с греческого языка на славянский; переводить те же книги вновь и не захотеть просто воспользоваться готовыми переводами, очевидно, было бы отсутствием всякого смысла. А потому, необходимо предполагать, что прежде чем переводить, Ярослав позаботился приобрести из Болгарии существовавшие там готовые переводы. После получения этих переводов он и сам мог, как уверяет летопись, – заставлять переводить те книги, которых не было в переводах, и которые он находил нужными, – об этом последнем мы обстоятельнее скажем ниже. Все собранные книги, как посредством простого списывания, так и посредством переводов, Ярослав положил в созданной им св. Софии.

Приобрести тем или другим способом переводы книг, собрать их в одно место и таким образом сделать из них одну публичную библиотеку, это, по-видимому, дело небольшое и, во всяком случае, слишком малое для того, чтобы водворить в стране грамотность. В действительности это было дело весьма нелёгкое; в этом заключалось всё, что можно было сделать, и этим вполне достигалась предположенная цель. В то время не было печатания книг, а было рукописание, письмо было тогда уставное, а материалом для книг служил кожаный пергамин, вследствие чего процесс писания должен был совершаться чрезвычайно медленно. По всему этому приготовление книг в то время было делом такой величайшей трудности и важности, о которой мы не можем составить себе и понятия и которая людям, знающим представлять себе дело только в том виде, что – пошёл в лавку да купил книгу, может показаться, пожалуй, даже смешной. В настоящее время имей только деньги и ничего не стоит составить библиотеку хоть в несколько миллионов томов. В тогдашнее время дело было не только в деньгах, которых, на одну рукопись требовалось столько же, сколько теперь чуть не на полтысячи печатных книг325, но ещё кое в чём, с чем нельзя было справиться ни с какими деньгами. Требовалось найти, во-первых, искусных писцов; а так как несомненно, что таковые писцы в то время были необыкновенно редки, то лишних писцов против того, сколько их могло найтись в наличности, очевидно, нельзя было создать никакими деньгами, и, следовательно, приходилось довольствоваться теми, которые были, сколько бы их мало ни было. Во-вторых, никакими деньгами нельзя было достигнуть того, чтобы писцы писали рукописи скорее, нежели как они могли; но могли они, как уже мы сказали, писать только чрезвычайно медленно. Предположим, что Ярослав составил при св. Софии библиотеку в пятьсот рукописей средних размеров (как Остромирово евангелие). Каждый писец мог написать в год только две такие рукописи; следовательно, десять писцов могли написать пятьсот рукописей только в продолжение 25 лет. Летопись говорит, что Ярослав собрал писцов многих. В тогдашнем Киеве он ни под каким видом не мог найти более десяти писцов; предположим, что ещё десять писцов он достал из Болгарии, и что таким образом вообще он в состоянии был собрать двадцать писцов. Для этих двадцати писцов, чтобы написать библиотеку в пятьсот рукописей, требовалось времени никак не менее двенадцати лет с половиной. Из этого ясно, что во времена Ярослава составить одну порядочную библиотеку было делом величайшего труда, и что составление подобной библиотеки было событием величайшей, истинно исторической, важности326.

Одна публичная библиотека на всю страну, это, по-видимому, было слишком мало, и этим, по-видимому, слишком недостаточно достигалась указанная нами выше цель её учреждения. Это и на самом деле было не весьма много. Но, во-первых, по тогдашним условиям Руси, подобных публичных библиотек и в действительности могло быть заведено немного, а именно только две – в Киеве и ещё в Новгороде. Ибо тогда только эти два города были настолько центральными городами не для одних своих округов, а и для всей Руси, чтобы в них можно было заводить с действительным смыслом публичные библиотеки. Заводить же их в каких-либо других городах значило бы затрачивать громадные труды и деньги для того, чтобы затрата принесла самую ничтожную пользу (делать почти то же, что – строить, например, мост через Волгу, чтобы доставить возможность ездить по нему одной деревне). Таким образом, устроив публичную библиотеку в Киеве, Ярослав собственно сделал половину дела. Мы не знаем, в состоянии ли он был сделать всё дело, т. е. устроить две библиотеки. Но, во всяком случае, во второй библиотеке пока вовсе не было нужды, и то, что сделал он, было всё, что требовалось сделать, ибо Новгород, как это мы положительно знаем, во времена Ярослава ещё весьма далёк был от того, чтобы сознавать нужду в библиотеке христианских учительных книг327.

Может быть, иной читатель, не сразу понимая дело, задаст вопрос: каким образом публичная библиотека, учреждённая Ярославом, должна была служить к водворению грамотности и книжности на Руси? В действительности это весьма просто и после очень небольшого размышления о деле представится совершенно противоположный вопрос: да как же бы иначе это могло и случиться? Чтобы водворилась книжность, нужно было, чтобы явились книги. Чтобы явились книги, нужно было, чтобы они могли быть с чего-нибудь списываемы. Но с чего стали бы их списывать, если бы правительством не заведено было для этого казённой публичной библиотеки? Книги, уже переведённые на славянский язык, нужно было доставать из Болгарии; книги, ещё не переведённые, но желаемые в переводе, нужно было доставать в подлинниках из Греции и потом переводить. Возможно ли это было для частных лиц? Если бы Ярослав не сделал того, что он сделал, то нет сомнения, мы всё-таки не остались бы без книжности, но тогда мы не зараз получили бы совершенно достаточный для нас круг учительной письменности, а всё мало-мальски необходимое приобретали бы, говоря почти без преувеличения, в течение целых веков. Летопись ничего не говорит нам, но по соображению со сведениями о позднейшем времени и по самой вероятной естественности дела необходимо предполагать, что заведённая Ярославом в Киеве публичная библиотека тотчас же породила особое сословие ремесленников – книжных писцов. Что писцы эти, представлявшие собой древние типографии, начали списывать – списывать и продавать книги, и что таким образом и пошла книжность...

Не знаем, имел ли в виду Ярослав, учреждая свою библиотеку, необходимость её ещё в одном весьма важном отношении. Книги тогда были письменные, а не печатные. Если ошибки возможны и при печатании, то они в десять и в двадцать раз более возможны при письме. Чтобы, по мере списывания, от писца к писцу, ошибки совсем не переполнили книг, необходимо было, чтобы существовали возможно исправные списки, по которым новые списки могли бы, быть правимы, чтобы существовали, как называли у нас в старое время таковые списки, – «добрые переводы». Но где могли бы искать писцы книжные и вообще кто бы то ни было добрых переводов, если бы они не находились в публичном, общеизвестном и общедоступном, месте?

Итак, Владимир был крестителем Руси, а Ярослав насадителем в ней книжности, её – если можно так выразиться – ограмотителем.

Мы уже говорили выше, что общенародную грамотность, которая предполагает только умение читать и о которой мы говорили сейчас, должно отличать от настоящего просвещения, как вещи от неё особой.

После Владимира, нет сомнения, заботился о поддержании просвещения в высшем классе общества и Ярослав, хотя мы и не имеем относительно этого никаких прямых свидетельств. Необходимо предполагать это, во-первых, потому, что дело начато было слишком недавно, чтобы уже успели охладеть к нему и махнуть на него рукой. Во-вторых, Ярослав был вовсе не такой человек, который способен был бросить хорошие начинания своего отца. Если от его забот о воспитании собственных детей (о чём обстоятельнее скажем ниже) можно заключать к его заботам и вообще о просвещении, то необходимо думать, что он заботился о нём никак не менее Владимира328.

Достраивая здание русской церкви, до половины возведённое Владимиром, Ярослав продолжал заботиться об окончании и того, что оставалось не совсем конченным уже в прежде возведённой его части. Тотчас после приступа к крещению народа Владимир приказал рубить церкви по городам и ставить к ним священников. Спустя некоторое время, нет сомнения, он приказал рубить первые и ставить вторых не только по городам, но и по сёлам. Но всё-таки для всей Руси тех и других требовалось так много, что во всё время его правления одних не могло быть нарублено, а других наставлено в достаточном количестве. Ярослав, по свидетельству летописи, усердно заботился об умножении священников и церквей, хотя нет сомнения, что и его заботы всё-таки ещё не привели к тому, чтобы священников и церквей стало совсем достаточно. Пример Новгорода показывает, что в правление Ярослава дело о приготовлении кандидатов в священники лежало ещё всецело на попечении правительства. Под 1030 годом летописи сообщают, что Ярослав, придя в Новгород, собрал от старост и от поповых детей 300 человек и повелел их учить книгам. Известие это, обыкновенно не совсем правильно понимаемое, хочет сказать, что Ярослав приказал набрать у старост, которые были представителями крестьянских обществ, и через них самих – крестьянских (но не их собственных) детей329, и также детей священнических, и раздать тех и других учить грамоте с целью приготовления в священники. Если ещё само правительство должно было заботиться о приготовлении кандидатов в священники в Новгороде, то оно же, конечно, должно было заботиться о них и в других местах.

Всегда бывает так, что люди, делая что-нибудь, вместе с необходимым заботятся, если это бывает возможно, о красоте, приличии, достоинстве, смотря по тому, которое из этих качеств требуется, вообще о внешней видимости и представительности. Естественно, что и основатели русской церкви заботились не только о том, чтобы она была, но и о том, чтобы она имела достойную внешность.

Владимир начал эти заботы построением Десятинной церкви; Ярослав продолжил их, соединив с того же рода заботами государственными. С принятием христианства Русь стала государством европейским. Следовательно, и о представительности Киева надлежало позаботиться не только как столицы церкви, но и как столицы государства европейского. Порядочная столица непременно должна была иметь приличный «Кремль» или то, что в тогдашнее время называлось в собственном смысле городом. Кремль или город Киева первоначальный, до-олеговский, был мал и ничтожен, что даёт знать летопись, когда называет его уменьшительно «градком»330. Владимир построил свой новый город на том бывшем до него загородьи, где стоял княжеский загородный терем и где было главное мольбище Киевлян, и где потом он (Владимир) поставил церкви св. Василия и Десятинную331. Но, вероятно, и этот второй город не соответствовал достоинству столицы государства: Ярослав построил третий город, о сравнительной обширности которого свидетельствует летопись, называя его «городом великим». Подражая Константинополю, который был и долженствовал быть для нас идеалом, Ярослав назвал главные въездные ворота в город Золотыми, – нет сомнения, устроив их до некоторой степени соответственно первообразу и украсив соответственно имени. На воротах была поставлена церковь во имя Благовещения с той целью, по изъяснению митрополита Илариона, «да еже целование архангел даст Девици, будет и граду сему; к оной бо: радуйся, обрадованная, Господь с тобою, к граду же: радуйся, благоверный граде, Господь с тобою»332. В своём новом городе Ярослав построил новый великокняжеский дворец, который служил резиденцией для последующих великих князей, и который, если не был хорош во всех отношениях, чего мы не знаем, то, по крайней мере, был сравнительно обширен, ибо в отличие от других, существовавших в Киеве и близ него княжеских дворцов, называется «великим двором»333.

Этими гражданскими постройками, сделав Киев малым Константинополем, как столицу государства, Ярослав хотел затем сделать его таковым же и относительно святыни христианской. В своём новом городе он воздвиг храм Софии – Премудрости Божией, в соответствие знаменитой Софии Константинопольской. С этой последней Софией, которая в то время была буквально единственным храмом во всём христианском мире, воздвигнутая Ярославом София не имела ничего общего, кроме имени. (Вовсе не будучи и по форме уменьшенным ей подражанием, как это обыкновенно думают), но сравнительно с тем, что было тогда у других новых народов, она несомненно была храмом великолепным, храмом, которым имели полное право гордиться Русские. И о котором современники без хвастовства могли говорить, что она есть «церкви дивна и славна всем округным странам, яко же ина не обрящется во всем полунощи земленем от востока до запада»334. Близ церкви св. Софии Ярослав построил два княжеских или – если можно так выразиться – придворных монастыря, мужской – в честь ангела своего св. Георгия, и женский – в честь ангела супруги своей св. Ирины. Сделав для гражданского и церковного украшения Киева сейчас нами указанное, Ярослав, конечно, не сделал его ни в каком отношении подобным одной из теперешних столиц. Но всё измеряется и оценивается относительно, – для своего времени и это немногое было так много, что престольный город Руси получил оттоле право называться «славным и великим градом335.

Владимир и Ярослав были насадителями христианства на Руси: первый крестил её внешним образом, второй просветил её учительными книгами, дав ей средства перейти от внешнего христианства к внутреннему. Дело ещё далеко не было совсем окончено, – внешним образом оставалась не крещённой ещё целая половина Руси, внутренним и истинным христианство начинало становиться ещё только в самом Киеве. Тем не менее, Русь стала уже отселе страной, несомненно, и вполне христианской. В первом отношении христианство было водворено в ней ещё не вполне, но уже совершенно прочно и бесповоротно, во втором отношении христианство ещё только начиналось, но для него уже было сделано то, чтоб оно на этом начале не остановилось: в том и другом отношении времени оставалось продолжать и доканчивать своё.

III. Окончательное распространение христианства на Руси после Владимира.

Мы сказали выше, что Владимир крестил половину Руси, которая по своему населению была чисто русская, и оставил некрещённой другую половину, которая была по населению или инородческой, как области Ростовская и Муромская со значительной частью области Новгородской, или хотя славянской, но не чисто русской, как земля Вятичей. Когда мы говорим, что Владимир крестил русскую половину Руси, то, как уже замечали прежде, это нужно понимать не так, что он крестил в ней всех до одного человека, а так, что он крестил большинство жителей, что он объявил христианство верой, которая должна быть принята всеми, и что он запретил язычество. Посредством укрывательства, которое было очень возможно, нет сомнения, ещё весьма многие остались язычниками, а таким образом и в этой крещёной части Руси христианство могло водвориться совершенно только со временем. С какой постепенностью оно водворялось здесь и как скоро окончательным образом водворилось, относительно этого мы не имеем совершенно никаких положительных сведений, и, следовательно, остаётся просто предполагать, что оно водворялось мало-помалу, по мере течения времени. Подобным же образом, совсем не имея сведений об окончательном и совершенном водворении христианства и в названных нами инородческих и иноплеменных областях, мы скажем только о том, что нам известно об его в них насаждении в качестве веры, имевшей заменить собой язычество.

Если Киев не оставил нам достоверных сведений о своём обращении в христианство, то тем менее мы вправе спрашивать этого от каких-нибудь глухих инородческих областей, в которых письменность началась слишком не рано или совсем не начиналась до позднейшего времени. Из которых одни слишком не скоро начали помышлять, а другие и совсем не помышляли вести свои отдельные летописи336и в которых устное предание, как это и всегда бывает в глухих местах, имело всю свою свободу и всё своё приволье.

Мы сказали выше, что Владимир, руководясь побуждениями государственного благоразумия, не хотел крестить инородческой Руси силой и принуждением. Сколько знаем и сколько можем предполагать, не было употреблено этой силы в деле их обращения и впоследствии, и у всех у них христианство первоначально водворено было нравственными усилиями не вооружённых, в собственном смысле, проповедников, а окончательно утвердилось вместе с их обрусением и вследствие этого последнего.

Первыми водворителями христианства в Ростове и его области были его епископы, кафедра которых была учреждена в нём при первом разделении России на епархии или при первом введении у нас епархиального управления, что случилось на пятый год после крещения Владимира и на третий год после его возвращения из Корсуни, именно – в 991 году. Не предполагая крестить инородцев силой и принуждением, как это имело быть с собственной Русью (которая крещена была не только проповедью, но и принуждением), Владимир учредил в Ростове епископскую кафедру. Должно думать, потому, что в этом слишком отдалённом от собственной Руси городе сознавалась необходимость епископа для бывшей в нём колонии Русских и для чиновников337, и что он представлял уже удобства для учреждения кафедры (каковых, вероятно, не представлял не менее отдалённый Муром). А затем епископы, конечно, с самого начала имели своей миссией и то, чтобы не силой и принуждением, а свободным убеждением склонять и обращать в христианство и инородцев. Первым Ростовским епископом был Феодор, Грек родом, как и все вообще первые русские епископы. При содействии гражданской власти, которая олицетворялась тогда в особе удельного князя338, руками язычников или призванных из крещёной Руси христиан, он построил в Ростове великолепный деревянный храм. Но его усилия, большие или малые, сколько-нибудь водворить христианство между здешними инородцами были совершенно напрасны. Вторым епископом был Иларион, вероятно – также Грек, хотя позднейшее положительное свидетельство об этом не имеет ровно никакого исторического авторитета. Проповедь между инородцами и этого второго епископа также была безуспешна. Позднейшее сказание, которое говорит о напрасных усилиях Феодора и Илариона водворить христианство между Ростовцами, – баснословит, что оба епископа, один за другим, «не терпяще неверия и досажения людий, избегоша» со своей кафедры; но, не победив неверия, они совершенно ограждены были от досажений гражданскою властью339.

Третьим Ростовским епископом был св. Леонтий. По одним не совершенно надёжным известиям340), он был рождением и воспитанием константинопольский Грек. По другим, также не вполне достоверным341, он был постриженик Печерского монастыря, из чего вероятнейшее заключение есть то, что был Русский. Не совсем правдоподобным образом примиряя известия, хотят представлять дело так, что он был родом Грек, но что, пришедши в Россию, постригся и подвизался в Печерском монастыре, из которого и был возведён на кафедру. Если верны наши сведения о годе поставления его преемника, то он занимал кафедру неизвестно сколь долгое время, до 1077 года342. Св. Леонтий успел сделаться крестителем Ростова, чего напрасно добивались (если только, впрочем, действительно добивались) двое его предшественников. Как он достиг этого, т. е. как вёл он дело проповеди, приведшее к крещению, подробности вовсе неизвестны. Писанное через сто лет после его смерти житие его говорит, что, оставив закоренелых в язычестве взрослых, он старался учить детей. Что первые, быв раздражены его проповедью, решились было убить его. Но что когда хотели они это сделать, он вышел к ним в священных ризах, с собором иерейским и дьяконским. Что они были поражены при этом чудесным видением лица его, как лица ангела, и что вследствие этого и последовало общее желание креститься. Проповедь двух первых епископов, не имевшая прямых последствий, могла иметь своим результатом, по крайней мере, то, что подготовила умы язычников к принятию христианства, а церковь, построенная ещё первым из них, должна была непрестанно им проповедовать, что христианства, принятого во всей русской Руси, им не избыть. Обратившись с проповедью по прибытию на кафедру и потом, настоятельно обращаясь с ней к лучшим и более других уже обрусевшим гражданам, св. Леонтий и мог, наконец, подействовать на их подготовленные умы, а примеру их последовали и остальные, или, по крайней мере, большинство этих последних343.

Преемником св. Леонтия был св. Исаия344, родом Русский, постриженик Печерского монастыря, после которого был игуменом в Киевском Изяславовом монастыре св. Димитрия. Кафедру Ростовскую, на которую возведён был с сейчас помянутого игуменства, он занимал с 1077 по 1089 год, следовательно, в продолжение 12 лет345. Св. Исаия был преемником св. Леонтия в деле апостольства и продолжателем его трудов. Не захотевшая креститься при первом, часть жителей Ростова остались не крещёнными и при нём, но он положил начало христианству в других городах и местах области Ростовской и соединённой с ней области Суздальской. Мы уже говорили выше, что как во всём, так и в деле перемены веры, весьма важен был пример старших городов каждой области, которым во всём считали себя обязанными следовать города младшие. Пример Ростова должен был подействовать на другие города области, вслед за которыми мало-помалу должны были последовать и принадлежавшие к ним сёла. Сколь много успел сделать св. Исаия, т. е. до какой степени успел водворить христианство в области Ростовской, мы не знаем. Весьма поздний жизнеописатель неопределённо говорит: «и обходит убо (Исаия) прочие грады и места еже в Ростовстей и Суздальстей области и неверных увещает веровати в Святую Троицу – Отца и Сына и Святого Духа и просвещает святым крещением». Важнейшим городом в области после Ростова был Суздаль, составлявший главный город отдельной области Суздальской: необходимо предполагать, что на него, прежде всего, и обратил своё внимание святой Исаия. Под 1096г. мы находим в летописи известие, что в этом году уцелели в Суздале от пожара «двор монастырский Печерского монастыря и церки, яже тамо (на дворе) есть св. Дмитрея, юже бе дал Ефрем и с селы». Кто именно должен быть разумеем здесь под Ефремом, остаётся неизвестным, – если епископ (митрополит) Переяславский, что обыкновенно предполагается, но что весьма маловероятно346, то дача могла иметь место ещё при жизни Исаии, ибо этот Ефрем был его современником. Если же его собственный преемник на Ростовской кафедре, что не только гораздо вероятнее, но что, собственно говоря, есть и единственное вероятное, то дача могла случиться только после его смерти. Как бы то ни было, построение церкви, существовавшей в 1096 году, со всей вероятностью может быть относимо ещё к правлению Исаии, а таким образом ему же со всей вероятностью может быть усвояемо и крещение Суздаля. Представляется весьма правдоподобным думать, что монахи Печерские, получившие в дар от преемника Исаиина помянутую церковь, были и помощниками последнего в деле крещения города, ибо, как мы сказали выше, он сам был из пострижеников Печерского монастыря347.

После смерти Ярослава Великого область Ростовская присоединена была к уделу Переславля Русского или Киевского и досталась младшему его сыну Всеволоду. Сын этого последнего, знаменитый Владимир Мономах, в своей молодости многократно путешествовал в Ростов и, как мы имеем положительные доказательства, весьма любил его и его область348. Так как молодость Мономаха именно падает на годы управления Ростовской кафедрой св. Исаии349, то со всей вероятностью можно и должно предполагать, что епископ в своей апостольской деятельности находил самого усердного и ревностного помощника в истинно и усердно благочестивом князе, насколько это было в средствах последнего и насколько это от него зависело.

Много или мало успел св. Исаия распространить христианство в области Ростовской, во всяком случае, он успел положить то первое начало, которое было важнее всего и за которым, скоро или нескоро, но необходимо должен был последовать желаемый конец. Дальнейшему более или менее быстрому распространению христианства в области должна была весьма много содействовать власть гражданская, которая, с одной стороны, при положенном твёрдом начале могла уже без опасения употреблять силу и понуждение, а с другой стороны – должна была споспешествовать цели умножением храмов. Область Ростовская состояла, собственно из трёх областей – области Ростовской в теснейшем смысле, области Суздальской и Белозерья. После св. Бориса область Ростовская не имела своих князей в продолжение целого столетия до начала XII века350. С этого времени в ней снова явились князья, но первенствующая роль при этом оказалась не за Ростовом, а за Суздалем. Первый удельный князь, данный области Ростовской в начале XII века, был князь не Ростовский, а Суздальский351. Вскоре область Суздальская в ново-основанном Владимире стала даже центром всей Руси, Ростов же начал иметь своих собственных удельных князей не ранее, как с 1207 года352. Князья области Суздальской были в тоже время князьями и области Ростовской. Но так как, конечно, сначала они заботились о первой и потом уже о второй, то на этом основании необходимо предполагать, что окончательно христианство водворено было скорее не в области Ростовской, а в Суздальской. В глухом и обширном Белозерьи, которое начало иметь своих отдельных князей только уже после нашествия Монголов, христианство распространялось, нет сомнения, весьма медленно и окончательно водворено было весьма поздно353.

Позднее сказание приписывает крещение Мурома князю Константину Святославичу, внуку Ярослава Великого, правнуку Владимира Святого, под которым, очевидно, должен быть разумеем Ярослав Святославич, первый князь Муромский после св. Глеба и родоначальник последующего дома князей Муромских и Рязанских, посаженный в Муроме в 1096 году и после 33-летнего в нём княжения умерший в 1129 году354. Заставляя жить этого князя на целое столетие позднее против его действительного времени, сказание представляет дело следующим образом. После св. Глеба, который напрасно старался обратить Муромцев в христианство, они жили сами по себе, пребывая в поганстве и зли суще, в продолжение двухсот с лишком лет. Наконец, Бог вдохнул в сердце помянутому князю Константину Святославичу желание стать просветителем Мурома, и он начал проситься у отца, чтобы тот отпустил его господствовать в Муроме. Отпущенный отцом и снабжённый им для взятия города войском, Константин отправил впереди себя увещевать Муромцев сдаться и покориться сына своего Михаила. Когда Муромцы убили этого последнего, Константин подступил к городу, чтобы взять его силой. После непродолжительного сопротивления Муромцы сдались и пустили к себе князя, но решительно не хотели принимать христианства. Наконец Бог, услышав продолжительные и горячие молитвы князя, смягчил сердца упорных людей, и они изъявили желание креститься.

Весь этот рассказ есть не что иное, как вымысел, не знаем – обязанный ли своим происхождением общим силам Муромцев или того одного ритора XVI века, который написал сказание. После св. Глеба Муром не отпадал от власти Руси и не жил сам по себе, но, оставаясь под помянутой властью, принадлежал со своей областью к уделу Черниговскому355. Князь Ярослав Святославович, не имевший нужды брать Мурома силой, а просто получивший его себе в удел (из удела Черниговского), не мог быть его первым крестителем потому, что в 1096 году, в котором он был посажен на княжение Муромское (не отцом, которого давно не было в живых, а старшим братом Олегом), в городе Муроме существовал уже монастырь356, из чего, несомненно, следует, что в нём было уже христианство.

Каким проповедникам Муром обязан своим христианством, остаётся неизвестным. Так как, принадлежа к уделу Черниговскому, он вместе с тем принадлежал и к епархии Черниговской, то самое вероятное предполагать тут труды епископов Черниговских и лиц, ими посланных и от них приходивших.

Существование монастыря в Муроме в 1096 году показывает, что христианство было водворено в нём не непосредственно перед этим годом, а, по крайней мере, лет за 10–15, и, следовательно, первое введение его в нём должно быть относимо по крайней мере к 1085–1080 году, что будет значить, что Муром крестился спустя лет 20–15 после Ростова, и именно в то самое время, как христианство, быв распространяемо в области Ростовской, явилось в ближайшем к нему городе этой последней – Суздале. Что князь Ярослав или Константин Святославич, княживший в Муроме целые 33 года, не быв первым его крестителем, мог много содействовать распространению и утверждению в нём христианства, это совершенно вероятно, хотя положительного пока мы ничего и не знаем357.

К области Муромской принадлежала область Рязанская. О крещении её мы тоже не имеем совершенно никаких сведений. Так как Рязань была ближе к Чернигову, главному городу всего удела и местопребыванию областного епископа, и так как она представляла собой часть инородческой области Муромской непосредственно соседнюю с собственной Русью, крещённой с самого начала, то с совершенной вероятностью должно предполагать, что она стала христианской раньше Мурома и, во всяком случае, не позднее его.

Вятичи с Радимичами, быв не инородцами, а теми же Славянами, только иного племени, крещены были значительно позднее, чем помянутые выше инородцы358. Из всех известий, которые мы имеем, видно, что с этими древними Поляками на нашей территории князьям нашим было столько же хлопот, сколько нам с современными. Быв в первый раз покорены ещё Олегом, и быв потом снова много раз покоряемы, они оставались только данниками Руси, весьма плохо признававшими её власть и имевшими своих собственных князей, не менее как до конца XI века: Владимир Мономах в своей духовной грамоте в числе своих военных походов упоминает о трёх походах на Вятичей и на их князей. Пока Вятичи оставались Вятичами, т. е. пока область их, находясь только в некотором подданстве Руси, управлялась своими собственными князьями, нечего было и думать о том, чтобы пытаться крестить их. Эти попытки могли начаться только тогда, когда Вятичи были совершенно покорены Русскими, и когда, лишённые своих князей, они получили правительство в лице русских чиновников, что случилось не ранее конца XI века (вероятно, после упомянутых выше походов Владимира Мономаха). Область Вятичей до совершенного её покорения числилась принадлежащей, а после покорения действительно стала принадлежать к удельному княжеству Черниговскому. По всей вероятности, стараниями Черниговских князей и епископов христианство мало-помалу и было между ними водворено. Положительного об этих стараниях мы, однако же, совершенно ничего не знаем. Из немалого, вероятно, числа проповедников, трудившихся над обращением особенно упорных в язычестве людей, мы знаем только одного стороннего, – это монах Печерского монастыря св. Кукша, который жил около половины XII века и который, неизвестно, сколько Вятичей крестив, от некрещёных потерпел мученическую смерть. История этого крестителя Вятичей даёт предполагать, что христианство тогда ещё только вводилось между ними. Если язычники дерзнули поднять на него руки в виду русских властей, то ясно, что он был из числа самых первых проповедников, когда язычество было ещё во всей своей силе и ещё нимало не думало уступать места христианству. Все сведения, какие мы имеем о Вятичах, заставляют предполагать, что последнее распространялось между ними весьма медленно и окончательно водворилось весьма не скоро359.

Новгородцы с Ладожанами и Изборяно-Псковичами представляли собой на своём теперешнем месте жительства славянских колонистов, которые, придя откуда-то, поселились в инородческой, Чудской или Финской, земле. И которые, объявив себя господами инородцев и высшими собственниками всей их обширной территории, действительно или номинально подчинив их своей власти (подобно тому, как Европейцы заняли земли дикарей в Америке, Африке и Австралии), основали между ними своё промышленно-торговое (эксплуатационное) государство360. Должно полагать, что это основание колонии имело место более или менее задолго до основания нашего государства Рюриком. Но, с другой стороны, столько же вероятным представляется думать, что в период времени, прошедший от основания колонии до введения в России христианства Владимиром, обрусение инородцев шло весьма медленно. И что к минуте этого введения отношение между Славянами и инородцами было в своеобразном государстве почти такое же, какое в Киеве между Варягами и Славянами. На этом основании необходимо думать, что Владимиром крещены были в области Новгородской только самые, весьма немногие, города – Новгород, Ладога, Псков, и что затем вся остальная сельско-деревенская земля была предоставлена будущему времени. О последующем крещении обширной области Новгородской, древние пределы которой могут быть определены только неопределённым: «куда коса и топор ходили», мы также ничего не знаем, как и о крещении других областей, о которых говорили выше. Нужно вообще полагать, что христианство мало-помалу распространялось в области не столько нарочитыми стараниями Новгородцев, которые предполагать у них мы имеем весьма мало оснований, сколько само собой по мере обрусения инородцев, которые, превращаясь в Русских, вместе с тем или вслед за тем обращались и в христианство. Инородцы ближайшей к Новгороду округи должны были скоро или нескоро обрусеть сплошной массой, а, следовательно, и христианство скоро или нескоро должно было явиться здесь верой целого населения. Но в местах более отдалённых обрусение, конечно, совершалось только в виде появления бóльших или меньших отдельных и разбросанных пятен на сплошной инородческой массе, по мере того как возникали в среде инородцев города (городки), погосты и вообще селитьбы с чисто Русским населением. Подобным образом, идя вслед за обрусением, должно было распространяться в этих более отдалённых местах и христианство. Под самый конец периода до-монгольского, в 1227 году, Новгородский князь (последующий великий князь) Ярослав Всеволодович крестил принудительным образом Карелов, тогдашнюю территорию которых составляли: юго-восточная часть Финляндии, часть нынешней Петербургской губернии, соседняя с Ладожским озером, большая часть Олонецкой губернии и часть Архангельской до так называемого Карельского берега Белого моря (Словарь Семёнова, см. Карелы), т. е. территория которых составляла северо-западную часть Новгородских владений. В Лаврентьевской летописи под 1227 годом о нашем крещении читается: «тогоже лета князь Ярослав Всеволодович послав крести множество Корел, мало не все люди», каковыми словами довольно ясно даётся знать, что до 1227 года Карелы оставались язычниками в своём решительном большинстве или в своей массе. Но от Карелов едва ли должно заключать к другим инородцам Новгородской области. Карелы занимали местность, не представлявшую выгод для промысловых Поселений и привлекательности вообще для житья (покрытую болотами или же бесплодно-каменистую, как составлявшую продолжение Финляндии), вследствие чего Русские не занимали или не посягали на их территории земель в вотчинное владение и не селились между ними, стремясь для той и для другой цели в так называемое Заволочье (местность между Онегой и Северной Двиной до Мезени). А по этой причине, вопреки другим инородцам области, Карелы и могли оставаться язычниками в своём решительном большинстве или в своей массе до самого конца периода до-монгольского361.

Нарочитыми борцами за язычество против христианства, как мы говорили, долженствовали быть у нас волхвы. Которые не были жрецами в собственном смысле, каковых у нас вообще не было, но которые были у наших язычников профессиональными служителями религии, как прорицатели будущего и как люди, призванные творить чудесное, – «волшвеное» или волшебное (на помощь людям во всяких их делах). Ибо прорицание и волшебство составляли необходимый элемент всякого язычества. Положительных известий об этой борьбе, которая не могла быть, как мы сказали, упорной и опасной, мы имеем весьма мало, а именно и всего два, относящиеся к одному времени и дающие тот общий вывод, что борьба, не быв упорной и опасной, была, однако, довольно продолжительна.

Под 1071 годом летописец рассказывает: явился волхв, прельщённый бесом. Придя в Киев, он начал проповедовать народу, что на пятое лето Днепр потечёт назад, и что земли будут переступать со своих мест на чужие, что греческая земля станет на месте русской, а русская на месте греческой, и что и прочие земли изменят свои места.

Летописец не говорит прямо, чтобы это был волхв, проповедовавший именно восстановление язычества, а не был просто волхв, хлопотавший только о волшебстве, с отделением и обособлением последнего от язычества, – так сказать с вынесением его из сферы религиозной. (О волхвах этой второй категории читается у летописца несколько записей, – под 1024г. и потом под нашим 1071г.). Но он даёт ясно знать, что в волхве должно видеть именно одного из прямых, нарочито выступавших, борцов за язычество против христианства, когда говорит, что он обратился в Киеве с открытой проповедью к народу. Волхвы второй категории или волхвы единственно как волхвы (как своего рода промышленники), которыми кишела русская земля не только во времена летописца, но и до позднейшего недавнего времени, не имели нужды и вовсе не могли находить благоразумным, чтобы выступать с открытой проповедью чего-нибудь в народе. Ибо последнее значило бы самим намеренно выдавать себя в руки правительства362. Как понимать приведённую выше проповедь волхва, не совсем ясно. Но, как кажется, она имеет тот смысл, что-де земли христианские будут поражены от богов языческих тяжкими бедствиями и страшными переворотами и что-де русская земля, чтобы избежать угрожающих христианам зол, снова должна возвратиться к язычеству.

О том, как встретил народ в Киеве проповедь волхва, летописец говорит: «невегласи послушаху его, вернии же смеяхуся, глаголюще: бес тобою играет на пагубу тебе». Судьба волхва, которому правительство, нет сомнения, не дало долго проповедовать, была та, что «в едину нощь (он) бысть без вести», т. е. что он был тайно схвачен и затем или навсегда засажен в тюрьму или – что гораздо вероятнее – предан смертной казни.

Между 1074 и 1078 годами явился волхв в Новгороде363. По словам летописца, он творился аки бог, – говорил, что провидит всё (будущее), хулил веру христианскую и обещался пройти перед всеми по Волхову (как по суху)364).

В Новгороде ещё и в 1074–78 году христианство было более номинальным, чем действительным: проповедь волхва произвела мятеж против правительства, все жители обратились на его (волхва) сторону и хотели убить епископа. Если бы это последнее случилось, и Новгородцы снова стали язычниками, то, само собой разумеется, что стали бы ненадолго: за этим последовала бы кровавая расправа с ними со стороны центрального правительства, т. е. Киевского, и они во второй раз крещены были бы огнём и мечом. К счастью Новгородцев, их спасла от ужасной драмы находчивость и решительность их князя Глеба Святославича. Когда епископ, облекшись в богослужебные одежды и взяв крест, вышел на площадь и сказал: «кто хочет верить волхву, пусть идёт за ним, а кто верует (во Христа), пусть идёт ко кресту», то на стороне епископа стал только князь с своей дружиной, а весь народ пошёл к волхву, «производя великий мятеж», т. е. как должно понимать, решительно и бурно высказываясь против христианства. При таком положении дела, Глеб взял под полу своего платья топор, пошёл к волхву и завёл с ним беседу: «знаешь ли, что будет завтра поутру и во весь день до вечера?» – «всё знаю» (отвечал волхв). «А знаешь ли, что будет сегодня?"- «сотворю великие чудеса» (отвечал волхв). При этих словах князь выхватил топор и рассёк им волхва надвое. Неожиданный конец имел то действие, что народ тотчас же разошёлся.

Близость по времени появления волхвов Киевского и Новгородского заставляет до некоторой степени подозревать, что их деятельность находилась в связи, следовательно, заставляет до некоторой степени подозревать, что представителями язычества была предпринята в данное время организованная и общая попытка восстановить свою старую веру. Весьма возможно, однако, что близость была просто случайная и что оба волхва действовали единолично, представляя собой одиноких ревнителей или фанатиков. [Волхв Новгородский явился приблизительно на пятый год после пророчества волхва Киевского: не значит ли это, что волхвы нашли посредством своего волхования, – посредством своей какой-нибудь астрологии, что пятый год от 1071г. будет годом великих, благоприятных для них и их дела, событий, и не в уверенности ли относительно этого и явился волхв Новгородский? В Киеве была предузнана смерть князя Глеба Святославича, убитого в 1078г. в Заволочье (Никита, затворник Печерский, прельщённый бесом, – в Патерике): не значит ли это, что князь был убит волхвами или по их наущению и что в замысле участвовали и волхвы Киевские?].

Есть в летописи ещё третье известие о появлении волхва, в котором, по всей вероятности, разумеется волхв нашей категории, т. е. выступавший с открытой проповедью о восстановлении язычества и об изгнании христианства. Этот волхв явился в 1091г. в Ростове, который около 1071г., когда являлся волхв Киевский, только что был крещён. Летописец даёт знать, что не успел волхв явиться и начать свою проповедь, как был схвачен и казнён: «в се же лето (1091), – пишет он365, – волхв явися в Ростове, иже вскоре погыбе».

Само собой разумеется, что кроме попыток открытой проповеди о формальном восстановлении язычества на место христианства, волхвы вели постоянную тайную проповедь о сохранении язычества вместе с христианством. В этом последнем случае правительство было против них бессильно, и они своей проповедью, конечно, немало содействовали тому, чтобы в народе более или менее долго оставалось двоеверие, – открытое христианство в соединении с тайным язычеством. К речам об этом мы возвратимся после.

Уверения некоторых римско-католических писателей, будто мы, Русские, обращены в христианство латинскими миссионерами, и действительные попытки пап обратить нас в христианство и восхитить нас у Греков.

Для кого из Русских не будет в высшей степени неожиданным узнать оригинальную истину, будто предки наши обращены были из язычества в христианство латинскими миссионерами, будто первое некоторое время мы принадлежали к Римской половине церкви и будто мы очутились потом на стороне Греческой только вследствие непохвальной измены святому отцу? Однако есть некоторые католические писатели, которые утверждали и до сих пор не прочь утверждать это.

Средневековая письменность, как известно, везде оставила много баснословного. В средневековой латинской письменности, действительно, есть сказания, баснословящие вышеуказанное. И вот некоторые латинские писатели и хватаются за эти сказания. Само собой понятно, что хватаются недаром, а ради практической цели. Таковую практическую цель составляет желание послужить осуществлению весьма смешной в существе, но никогда (даже и доныне) не покидающей Римский престол, мечты привлечь нас, Русских, под свой кров и под свою власть. Если мы, Русские, обращены из язычества в христианство латинскими миссионерами и если мы очутились на стороне Греков, только отщепившись от латинян, то история налагает-де на нас обязанность снова возвратиться к последним.

Латинские сказания, баснословящие, будто мы обращены из язычества в христианство латинскими миссионерами, усвояют совершение этого дела немецкому миссионеру начала XI века, епископу или архиепископу in partibus infidelium Бруну или Брунону (Brun, Bruno), по монашескому имени Бонифацию366. Происходив из весьма знатной фамилии367, Брун с раннего детства отличался глубокой набожностью; по окончанию учения он поступил в духовное звание, затем постригся в монахи и наконец, следуя примеру многих, решился посвятить себя апостольскому делу проповеди христианства между язычниками. Для своей цели он испросил себе у папы посвящение в сан епископа или архиепископа368in partibus infidelium и отправился на проповедь.

Плодом этой проповеди и было будто бы наше обращение из язычества в христианство. Утверждают или – что тоже – баснословят эти два древние латинские писателя. Первый из них есть итальянец Пётр Дамиани или Пётр Дамиан (Petrus Damiani, P. Damianus), из монахов и настоятелей монастыря Fontis Avellani в средней Италии (близ города Губбио, находящегося недалеко на северо-запад от города Перуджио, который в свою очередь во 100 с небольшим вёрстах на север от Рима) епископ Остиенский и кардинал, умерший в 1072 году, святой Римской церкви, знаменитый своим суровым подвижничеством, церковно-общественной деятельностью и сочинениями. Второй есть интерполятор хроники французского монаха Адемара, умершего около 1030 года, неизвестно когда живший, но не позднее конца XII века.

У Петра Дамиани читается целая повесть о крещении нас, – Русских епископом Бруном. Она находится в принадлежащем ему житии св. Ромуальда, основателя конгрегации Камальдулов в ордене Бенедиктинцев († 1027 году), к ученикам которого, по его уверению, принадлежал Брун или, как он называет его по монашескому имени, Бонифаций. Повесть довольно длинна и хотя она не содержит в себе ничего исторического, действительного или мнимого, а рассказывает только о великих чудесах, при которых будто бы совершено Бруном наше обращение в христианство, но поскольку касается нас – Русских, то мы приведём её сполна.

Вот эта повесть: «(Отправившись на проповедь) и придя к язычникам369, (Бонифаций) начал проповедовать с таким горячим настоянием, что никто не сомневался в том, что святой муж сгорал желанием мученичества. Но они (язычники), опасаясь, чтобы у них не случилось того же, что было после мучения блаженного Адалберта370, когда блистающими знаками чудес обращены были многие из славянского племени, в продолжение долгого времени с хитрым коварством удерживают руки от святого мужа. И, тогда как он сгорал сильным желанием умереть, они, не желая его убивать, жестоко (его) щадят. Когда же достопочтенный муж пришёл к королю Руссов (ad regem Russorum) и с твёрдой ревностью горячо начал проповедовать, то король, видя его одетым в рубища и ходящего босыми ногами, подумал, что святой муж занимался этим (проповедью) не ради веры, а скорее для того, чтобы собрать деньги. Посему обещал ему, что если он откажется от подобного вздора, то одарит его бедность богатствами с величайшей щедростью. Тогда Бонифаций сейчас и без замедления возвращается в гостиницу, одевается подобающим образом в драгоценнейшие первосвященнические украшения и в таком виде снова является во дворец короля. Увидев его украшенным столь великолепными одеяниями, король сказал: теперь знаем, что тебя побуждает к вздорному учению не нужда бедности, а незнание истины. Однако, если хочешь, чтобы было принимаемо за истинное то, в чём уверяешь, то пусть будут воздвигнуты два высокие костра из брёвен, отделённые один от другого самым узким промежутком, и когда от подложенного огня разгорятся таким образом, что огонь обоих сольётся в одно, ты пройди через (сквозь) промежуток: если огонь причинит тебе сколько-нибудь вреда, то мы предадим тебя совершенному сожжению, если же (чему нельзя верить) ты выйдешь здрав, то мы все без всякого колебания уверуем в твоего Бога. Этот уговор понравился не только Бонифацию, но и всем присутствовавшим язычникам: Бонифаций, одевшись таким образом, что как бы намеревался совершать торжество миссы (литургии), сначала со всех сторон очистил огонь святой водой и каждением ладана, затем вошёл в клокочущие клубы пламени, и вышел невредимым до такой степени, что не сгорел ни малейший волос его головы. Тогда король и прочие, которые присутствовали при этом зрелище, толпами бросаются к ногам блаженного мужа, слёзно просят прощения и настоятельнейше умоляют крестить их. И так, началó стекаться к крещению такое множество язычников, что святой муж поспешил к некоторому обширному озеру и крестил народ в этом изобилии вод. Король решил, что, оставив королевство сыну, он сам, доколе будет жив, никоим образом не разлучится с Бонифацием. Брат короля, живший вместе с ним, поелику не хотел веровать, в отсутствие Бонифация был самим королём умерщвлён. Но другой брат, который жил отдельно от короля, когда пришёл к нему достопочтенный муж, не хотел слушать его слов, но пылая против него крайним гневом за обращение брата, тотчас схватывает (его). А потом, опасаясь, что если будет держать его живым, то король похитит его из его рук, приказал обезглавить его на своих глазах в присутствии немалой толпы людей. Но тотчас и сам ослеп и такой поразил его со всеми, кто присутствовал, ужас (столбняк), что не могли ни говорить, ни чувствовать, ни совершать какое либо человеческое действие, но все пребывали оцепенелыми и неподвижными, как камни. Король, услышав об этом, поражённый чрезвычайной скорбью, принимает твёрдое решение не только предать смерти брата, но посечь мечами и всех, которые были участниками такого злодеяния. Но когда с поспешностью пришёл туда и увидел тело мученика лежащим ещё на месте, а брата и остальных людей с ужасом увидел стоящими без чувств и движения, то со всеми своими надумал, чтобы прежде была (совершена о них) молитва, не возвратит ли им, может быть, Божественное милосердие чувство, которого лишились, потом – если согласятся веровать, то, быв прощены в преступлении, пусть останутся жить, если же нет, то все да погибнут от отмстительных мечей. Итак, когда самим королём и прочими христианами принесена была продолжительная молитва, то не только возвращается оцепеневшим людям прежнее чувство, но сверх того и умножается помысел горячо желать истинного спасения. Ибо усердно и с плачем просят прощения в своём злодеянии, принимают таинство крещения с великой поспешностью и над телом блаженного мученика строят церковь. Однако, если бы я попытался сообщить обо всех дарах добродетелей сего удивительного мужа, о которых может быть сказано не ложно, то может быть не достало бы языка, но не недостало бы материи»371... Такова повесть. Впереди её, начиная речь о Бонифации, Дамиани говорит, что «ныне Русская церковь хвалится иметь его как блаженнейшего мужа».

Интерполятор хроники Адемаровой говорит, что император Оттон III много заботился о просвещении христианством окрестных народов, преданных идолам, ибо «у него были два достопочтеннейших епископа (миссионера), т. е. святой Адалберт, архиепископ города Праги, который в провинции Богемии, и святой Брун (Brunus), епископ города Осбурга, который в провинции Баварии, родственник императора»372. Затем повествует он о миссионерской деятельности того и другого епископа. Мы опустим его речи об Адалберте, которого он называет архиепископом, заметив только, что об его деятельности сообщается баснословный вздор, и приведём то, что он говорит о Бруне и именно в отношении к России. «Примеру (Адалберта, отравившегося на проповедь) последовал Брун епископ и просил императора, чтобы приказал вместо него посвятить в епископы на его стол, кого он избрал, по имени Одольрика373. Когда это было сделано, он смиренно отходит в провинцию Угрию, которая называется Белой Угрией, в отличие от другой Угрии Чёрной374... Он обратил к вере Угрию провинцию (и) другую, которая называется Россия (Russia)... Но когда он простёрся до Печенегов и начал проповедовать им Христа, то пострадал от них, как пострадал и святой Адалберт375. Ибо Печенеги, свирепствуя дьявольской яростью, извлекли все внутренности его чрева через малое отверстие в боку и соделали его мужественным мучеником Божиим. Тело его народ Русский выкупил за дорогую цену, и построили в России монастырь его имени, и начал (он) сиять великими чудесами. Спустя немного дней, пришёл в Россию некоторый греческий епископ и обратил низший класс народа376этой провинции, который ещё был предан идолам, и заставил их принять обычай Греческий относительно отращивания бороды и прочего» (in barba crescenda et ceteris exemplis)377.

На основании сейчас приведённых повестей некоторые Римско-католические писатели и объявляют нас за первоначальных католиков и за беглецов от св. отца. Если бы это действительно было так, то из этого не следовало бы для нас ровно никакого нравоучения или, если угодно, следовало бы нравоучение обратное тому, которое выводят помянутые писатели: Предки наши, состоя под властью папы, отложились от неё; странны были бы мы, если бы, не научаясь их примером, снова захотели искать этой власти. Но, само собой разумеется, что это было не так. В высшей степени было бы наивно, если бы мы отказались от своих собственных свидетельств, если бы мы согласились признать, что у нас было запамятовано или неимоверно ловким образом скрыто, от кого мы приняли христианство, и преклонились под уверениями двух латинских баснотворцев. Не имея чем опровергнуть этих баснотворцев, кроме наших собственных свидетельств, мы должны были бы оставить католических писателей верить им, сколько хотят, и разве на отместку им выдумать что-нибудь в роде того, что сам папа обращён в христианство нами – Русскими. Заграждают, однако, им суесловящие уста и их собственные свидетели и, увы!– даже сам епископ Брун, их мнимый Русский апостол. Есть западный писатель, который был не только современником нашего Бруна, но его сверстником, товарищем по школе и родственником, – это Титмар, епископ Мерзебургский. Титмар говорит в своей хронике как о крещении Русских, так и о миссионерской деятельности Бруна. Говоря о крещении, он ни единым словом не намекает, чтобы оно было плодом проповеди Бруна и прямо утверждает, что Владимир принял веру от Греков378. Говоря о миссионерской деятельности Бруна, он ни единым словом не намекает, чтобы она простиралась и на Россию, и ясно даёт знать, что она началась уже после того, как мы приняли христианство: Брун, по его свидетельству, посвящён в епископы и выступил на эту деятельность после смерти императора Оттона III при его преемнике Генрихе II, а Оттон III умер в 1002 году379. От самого Бруна сохранилось до настоящего времени письмо к императору Генриху, в котором он говорит о своих отношениях к России380. Из письма оказывается, что Брун действительно был у нас в России, но не для проповеди, о которой не говорит ни единого слова, а уже после того, как мы были крещены. Что он даёт знать совершенно ясно и что столько же ясно и из времени, когда он у нас был и которое есть правление самого Генриха (по признакам 1006–1007 год). Брун был у нас в России случайным образом, именно – по пути, идучи для проповеди от Венгров к Печенегам и возвращаясь от последних назад. Он был принят Владимиром весьма дружелюбно, гостил у него целый месяц и, со своей стороны (как уверяет), оказал ему услугу тем, что содействовал заключению мира с Печенегами. Истинная история миссионерской деятельности Бруна состоит в том, что он выступил на неё уже после того, как мы приняли христианство. Что он проповедовал в Польше, т. е. как нужно думать – в её языческой Померании. Потом в Венгрии, у Печенегов и Пруссов и что, наконец, в 1009г. он потерпел мученическую смерть в стране, занимавшей средину между Пруссией и Россией, т. е. очевидно в Литве381.

Всякие неверные исторические показания и всякие басни происходят от двух причин, – или от ненамеренного недоразумения или от намеренного умысла. Которое из двух было причиной, что Пётр Дамиани и неизвестный интерполятор Адемара делают епископа Бруна нашим крестителем, положительно сказать не можем. Так как время миссионерской деятельности Бруна почти совпадает со временем нашего крещения, так как он проповедовал в странах, соседних с нашей Россией и даже был в ней самой, то очевидно, что существовали поводы для недоразумения. Тем не менее, однако, нас как-то невольно клонит к подозрению, что причиной было не оно, а намеренный умысел, желание создать ту практическую истину, будто мы обращены в христианство латинскими миссионерами382. Во всяком случае, весьма поучительно баснословие Петра Дамиани. Он жил очень немного спустя времени после Бруна, так что для нас, отдалённых людей, смотрится совсем настоящим его современником; по своему положению и по своим качествам он представляется человеком вполне авторитетным: не будь других свидетелей, и его баснословие шло бы за настоящее историческое показание. Ясно из его примера, до какой степени баснословие в истории возможно и до какой степени основательно то, чтобы историк прежде всего был скептиком.

Если мы – Русские были обращены в христианство не латинскими миссионерами, то, как говорили мы выше, папа действительно делал было попытку обратить нас в христианство; а потом он делал было и ещё другую попытку, именно – Владимира уже крестившегося отклонить от признания власти Греков и подчинить своей собственной власти.

Известия об этих попытках читаются только в одной из новейших редакций первоначальной летописи, именно – в редакции, находящейся в Никоновской летописи. Но нет никакого основания подозревать, чтобы они были позднейшим вымыслом, потому что вовсе нельзя придумать побуждений, по которым вымысел мог быть сделан. (А наоборот, должно думать, что в древнейших дошедших до нас редакциях первоначальной летописи известия опущены, к чему без труда может быть указано и побуждение, каково – желание авторов редакций изгладить из памяти нашей историю о сношениях наших с папами). Под 979г. в Никоновской летописи читается: «того же лета придоша послы к Ярополку из Рима от папы». В годе – ошибка. Потому что Ярополк убит Владимиром, как мы говорили выше, не в 980г. (что неправильно полагает Никоновская летопись вместе с другими), а в 978г. Так как известие перенесено на несоответствующий год, по всей вероятности, с ближайшего к нему соответствующего, то его должно понимать в том общем смысле, что послы приходили в самом конце правления Ярополка. Затем, в Никоновской летописи читается под 988г., что, когда Владимир находился во взятой им Корсуни, «придоша (к нему) послы из Рима от папы и мощи святых принесоша»383.

Не может быть никаких сомнений насчёт того, как понимать эти два посольства папы. К Ярополку, в конце его кратковременного и неожиданно пресёкшегося правления, когда на самом деле он начал было только приходить в возраст зрелой юности, папа присылал посольство за тем, чтобы убедить его принять христианство. К Владимиру, тотчас и вскоре после занятия им места Ярополкова, папа почему-то не присылал посольства384. Но потом он узнал, что Владимир, уже крестившийся, находится в Корсуни с тем, чтобы завязать церковные сношения с Греками и подчинить им в церковном отношении Русь, которую намеревался крестить, – и он (папа) поспешил отправить к князю в Корсунь посольство, чтобы попытаться подчинить его вместо Греков себе385.

О дальнейших попытках пап подчинить нас своей власти скажем ниже.

Приложения

1. Житие Владимира, принадлежащее неизвестному автору, по всей вероятности, Греку, и соответствующая ему часть повести о крещении Владимира, помещённой в летописи.

«Житие блаженаго Володимера», принадлежащее неизвестному автору, по всей вероятности, Греку, как мы говорили выше, открыто преосвященным Макарием; напечатанное им сначала в Христианском Чтении за 1849г., – кн. II, оно потом перепечатано им в Истории Русской Церкви (в приложениях к т. I, издание 2 стр. 264 sqq).

Преосвященный Макарий принимает два вида или две редакции жития (Истории т. II, издание 2 стр. 151). Но это не совсем верно. Собственно жития известна одна редакция, а затем есть позднейшие компиляции, в которых житие является в соединении с другими древними сказаниями.

У преосвященного Макария были в распоряжении два списка жития: Сахаровский XVI в., по которому он его напечатал, и Болотовский XVII, из которого он выставил варианты. Нам известен ещё третий список – в рукописи фундаментальной библиотеки Московской Духовной Академии № 198, л. 232 об., XVII века386.

Позднейших компиляции, о которых мы сейчас сказали, нам известно две: первая в Румянцевской рукописи по Описанию Востокова № 436, л. 264 fin., стр. 697 col. 1 fin., не начала XVI в., как думает Востоков, a XVII и, вероятно, второй половины (вторая редакция преосвященного Макария). Компиляция надписывается: «Месяца Июля в 15 день память благоверного великого князя Владимира, наречённого в крещении Василия». Она состоит: сначала 11 строк – начало проложного жития, которое печатаем ниже (Сей бысть сын Святославль от племени Варяжска... и посла по всем языком, испытая закон, како верують), потом житие с самого начала (Ходиша же слуги его), но не до конца, а в размере трёх пятых387. Конец опять из Пролога (Преставися к Богу месяца...). Вторая компиляция в Милютинской Минее под 15 Июля, Синодальная рукопись № 807 л. 954. Надписание и небольшое начало из монаха Иакова, который ниже, а потом житие.


Житие блаженого Володимера388. Повесть, помещённая в летописи.
Сице убо бысть малым прежде сих лет, сущу самодержцю всея Рускыя земля Володимеру, внуку же Иолжину, а правнуку Рюрикову, ходиша же слугы его в Болгары и в Немци, и видеша скверная дела их; и оттоле идоша в Царьград и видеша украшения церковная и чин божественныя службы, изрядная архиерейская лепота, пенья же и ликы, и предстояния дьякон, и ту пребыша 8 дней. Царь же Василей и Костянтин отпустиша я с дары и с честию. „Избраша мужи добры и смыслены, числом 10, и реша им: „идите первое в Болгары, и испытайте первое веру их”. Они же идоша, и пришедше видеша скверныя дела и кланянье в ропати, (и) придоша в землю свою. И рече им Володимер: „идете паки в Немци, сглядайте такоже, и оттуде идете в Греки”. Они же придоша в Немци и сглядавше церковную службу их, (и) придоша Царюгороду, и внидоша ко царю; царь же испыта, коея ради вины придоша, они же споведаша ему вся бывшая. Се слышав царь, рад быв, и честь велику створи им в тойже день. Наутрия посла к патреарху, глаголя сице: „придоша Русь, пытающе веры нашея, да пристрой церковь и крилос, и сам причинися в святительския ризы, да видят славу Бога нашего”. Си слышав патреарх, повеле созвати крилос, по обычаю створиша праздник и кадила вожьгоша, пенья и лики сставиша. И иде с ними в церковь, и поставиша я на пространьне месте, показающе красоту церковную, пенья и службы архиерейски, престоянье дьякон, сказающе им служенье Бога своего; они же, во изуменьи бывше, удивившеся, похвалиша службу их. И призваша я царя Василий и Костянтин, реста им: „идете в землю вашю”, и отпустиша я с дары велики и с честью.
Они же приидоша в Русь. Володимер же созва бояры своя и старцы, и рече им: „се приидоша посланнии наши, да слышим от них бывшая”. И рекоша слугы ходившая: „яко смотрихом, како покланяются Болгаре в ропате, стояще без пояса, и поклонився сядеть и глядить семо и овамо, акы бешен; и несть веселья в них, но печаль и смрад велик, и несть добр закон их. В Немцех же многы видехом в храмех службы творяща, а красоты никоея не видехом в них. Приидохом же и во Греки, в Царь-град, и ведоша ны, идеже служать Богу своему, и не вемы, на небеси ли есмы были или на земли: несть нигдеже такова видения, ни красоты такия не доумеем сказати; токмо то вемы, яко тамо Бог со человекы пребывает, и есть служба их лучши всех стран. Мы убо не можем забыти красоты тоя: всяк бо человек, аще вкусит сладка, последи же не примет горести; тако и мы, княже, не можем зде быти, но идем тамо”. Бояре же рекоша: „аще не бы был добр закон Греческы”, то не бы прияла Олга, баба твоя”. Володимер же рече: „воля Господня да будет!” И умысли в себе: „сице створю”. Они же придоша в землю свою, и созва князь боляры своя и старца, (и) рече Володимер: „се придоша послании наши мужи, да слышим от них бывшее”. И рече: „скажите пред дружиною”. Они же реша: „яко ходихом в Болгары, смотрихом, како ся покланяют в храме, рекше в ропати, стояще без пояса; поклонився сядет, и глядит семо и онамо яко бешен, и несть веселья в них, но печаль и смрад велик, несть добро закон их. И придохом в Немци и видехом в храмех многи службы творяща, а красоты не видехом никоеяже. И придохом же в Греки, и ведоша ны, идеже служат Богу своему, и не свемы, на небе ли есмы были, ли на земли: несть бо на земли такого вида, ли красоты такоя, и недоумеем бо сказати; токмо то вемы, яко онде Бог с человеки пребывает, и есть служба их паче всех стран. Мы убо не можем забыти красоты тоя; всяк бо человек, аще укусит сладка, последи горести не приимает, тако и мы не имамы сде быти”. Отвещавше же боляре рекоша: „аще бы лих закон Гречьский, то не бы баба твоя прияла Ольга, яже бе мудрейши всех человек” Отвещав же Володимер рече: „где крещенье приимем?” Они же рекоша: „где ти любо”.
Минувшю же лету, иде с вои на Корсунь. Корсуняне же боряхуся крепко со града. Володимер же рече: „аще ми ся не предасте, стояти имам за три лета”. Они же не послушаша, и стоя шесть месяц389. Бе же в Корсуни муж именем Анастас; сей написав на стрелу и пусти ю к Володимеру: „ко кладязю от всточныя страны града в граде по трубам воды сведены; копав перейми я”390. Князь же, се слышав, рече: „Господи Боже! аще ми се сбу-дется, абие крещюся”. И повеле копати впреки трубам, и переяша воду. Людие же в граде изнеможаху жажею водною, и предашася. Он же, взем град, посла к царем к Василию и к Костянтину в Царьград, глаголя има: „се град ваш славный взях, слышах же, яко иместа сестру девою,– дайте ю за мя; аще ли ми ея не даста, аз Царюграду тако створю, яко сему”. Она же отвещаста: „нам не достоит за некрещеныя давати, но крещиние (да) приимеши; аще ли сего не створиши, не дадем сестры своея за тя”. Володимер отвеща посланным: „пришедше от вас крестят мя”. И посласта царя391 Анну, сестру свою, и с нею воеводы и прозвутеры, и приидоша в Корсунь. А Володимер разболеся. Епископ же с попы Корсуньскими и с попы царицины, огласивше, крестиша и в церкви святаго Иякова в Корсуне граде, и нарекоша имя ему Василей. И бысть чюдо дивно и преславно: яко взложи руку на нь епископ, и абие цел бысть от язвы392. Взрадовася сердцем, и мнози от бояр его в том часе крестишася: и постави церковь в Корсуне на горе святаго Василиа393. И минувшю лету, в лето 6496, иде Володимер с вои на Корсунь, град Гречьский, и затворишася Корсуняне в граде; и ста Володимер об он пол града в лимени, дали града стрелище едино394, и боряхуся крепко из града, Володимер же обстоя град. Изнемогаху в граде людье, и рече Володимер к гражаном: „аще ся не вдасте, имам стояти и за 3 лета”. Они же не послушаша того, Володимер же изряди вое свое, и повеле приспу сыпати к граду. Сим же спущим, Корсуняне, подкопавше стену градьскую, крадуще сыплемую персть и ношаху к себе во град, сыплюще по среде града395; воини же присыпаху боле, а Володимер стояше. И (се) мужь Корсунянин стрели, именем Настас, напсав сице на стреле: „кладязи, яже суть за тобою от встока, из того вода идет по трубе; копав переими”. Володимер же слышав, возрев на небо, рече: „аще се ся сбудет, и сам ся крещаю”. И ту абье повеле копати преки трубам и преяша воду; людье изнемогоша водною жажею и предашася. Вниде Володимер в град и дружина его, и посла Володимер ко царема Василью и Костянтину, глаголя сице: „се град ваю славный взях; слышю же се, яко сестру имата девою, да аще ее не вдаста за мя, створю граду вашему, якоже и сему створих”. И слышаста царя, быста печальна, (и) вздаста весть, сице глаголюща: „не достоит хрестеяном за поганыя дати; аще ся крестиши, то и се получишь, и царство небесное приимеши, и с нами единоверник будеши; аще ли сего не хощеши створити, не можем дати сестры своея за тя”. Си слышав Володимер, рече посланым от царю: „глаголите царема тако: яко аз крещюся, яко испытах преже сих дний закон ваш, и есть ми люба вера ваша и служенье, еже бо ми споведаша послании нами мужи”. И си слышавше царя, рада быста и умолиста сестру свою, имянем Аньну, и посласта к Володимеру, глаголюща: „крестися, и тогда послеве сестру свою к тобе”. Рече же Володимер: „да пришедше с сестрою вашею крестять мя”. И послушаста царя, (и) посласта сестру свою, сановники некия и прозвутеры; она же не хотяше ити: „яко в полон”, рече, „иду, лучи бы ми сде умрети”. И реста ей братья: „еда како обратит Бог тобою Рускую землю в покаянье, а Гречьскую землю избавишь от лютыя рати; видиши ли колько зла створиша Русь Греком? и ныне аще не идежи, тоже имут створити нам”,– и одва ю принудиша. Она же седши в кубару, целовавши ужики своя, с плачем поиде через море. И приде к Корсуню, и изидоша Корсуняне с поклоном, и введоша ю в град, и посадиша ю в полате. По Божью же устрою в се время разболеся Володимер очима и не видяше ничтоже (и) си не домышляшеться что сотворити, и тужаше велми, и посла к нему царица, рькущи: „аще хощеши избыти болезни сея, то вскоре крестися, аще ли (ни), то не имаши избыти сего”. Си слышав Володимер, рече: „да аще истина будеть, то поистине велик Бог будеть хрестеянеск”, и повеле хрестити ся. Епископ же Корсунский с попы царицины, огласив, крести Володимира; яко взложи руку на нь, абье прозре. Видив же се Володимер напрасное ицеленье и прослави Бога, рек: „топерво уведех Бога истиньнаго”. Се же видевше дружина его, мнози крестишася. Крести же ся в церкви святаго Василья396, и есть церки та стоящи в Корсуне граде, на месте посреди града, идеже торг деют Корсуняне: полата же Володимеря с края церкве стоит и до сего дне397, а царицина полата за олтарем. По крещеньи же приведе царицю на браченье. Се же не сведуще право глаголют, яко крестил ся есть в Киеве, и ини же реша: Василеве, друзии же инако скажют.
И посем поим царицю и Анастаса и попы Корсуньския, с мощьми святаго Климента и Фива, ученика его, поимав же иконы изборныя и книгы. А град Корсунь вдаст царема за вено, сестры деля ею. А сам в Киев вшед, повеле испроврещи и избити кумиры, овыи иссещи398, а иныя ижжещи; а Волоса идола, его же именоваху скотья бога, веле в Почайну реку вврещи; Перуна же повеле привязати к коневи к хвосту399, и влещи с горы по Боричеву на ручей, а слугы пристави бити идолы жезлием. Се же не яко древу чюющу, но на поругание бесу, иже прелщаше ны сим образом. Плакахужеся его невернии людие, ещё бо бяху не приали святаго крещения. И привлекше кумира Перуна, ввергоша ? в Днепр реку, и проплы порогы, изверже и ветр на берег, и оттоле прослу Перуня гора400. И положи заповедь по всему граду, да утре вси обрящются на реци, богат ли или убог или нищ или работен. Да се же людие слышавше, радостно течаху, глаголюще: аще бы се не добро было, не бы сего князь и бояри прияли. Наутрея же изыде Володимер, с попы царицины и с Корсуньскими, и снидеся401 бещисла народа: влезше в воду до шия, а инии до персий, младии же по брегу, а жены младенци держаще; а папы на брезе молитвоваху. И бысть радость велика крестившимся людем, и идоша кождо в домы своя. Володимер же рад быв, яко позна Бога сам и вси людие, и помолися: „Боже, створивый небо и землю и море и вся яже в них! Призри на люди твоя, и дай им познати Тебе (Болотовский истиннаго Бога), и утверди в них веру неблазнену, а мне помози на врагы, да побежу ?”. И повеле крестьяном ставити церкви по тем местом, идеже кумиры стояли; а сам постави церковь святаго Василья на холме, идеже стоял Перун идол. И повеле попом по градом и по селом люди ко крещению приводити и дети учити грамоте402. Володимер же посем, поем царицю и Настаса и попы Корсуньски, с мощми святаго Климента и Фифа403, ученика его, поима ссуды церковные (и) иконы на благословенье себе. Постави же церковь в Корсуне на горе404, идеже ссыпаша среде града крадуще приспу, яже церки стоит и до сего дне. Взя же ида медяне две капищи и 4 кони медяны405, иже и ныне стоят за святою Богородицею, яко же не ведуще мнят я мрамаряны суща. Вдаст же за вено Греком Корсунь опять царице деля, а сам приде Киеву. Яко приде, повеле кумиры испроврещи, овы осечи, а другия огневи предати: Перуна же повеле привязати коневи к хвосту, и влещи с горы по Боричеву на ручай, 12 мужа пристави тети жезльем. Се же не яко древу чюющю, но на поруганье бесу, иже прелщаше сим образом человекы, да взмездье прииметь от человек. Велий еси, Господи, чюдна дела твоя! вчера чтим от человек, а днесь поругаем. Влекому же ему по ручаю к Днепру, плакахуся его невернии людье, ещё бо не бяху прияли святаго крещенья; и привлекше вринуша ? в Днепр. И пристави Володимер, рек: „аще кде пристанет, вы отревайте его от берега, дóндеже порогы проидет; то тогда охабитеся его”. Они же повеленая створиша. Яко пустиша и проиде сквозе порогы, изверже и ветр на рень и оттоле прослу Перуня рень, яко же и до сего дне словет. Посем же Володимер посла по всему граду, глаголя: „аще не обрящеться кто заутра на реце, богат ли, ли убог, или нищ, или работник, противен мне да будет”. Се слышавше людье, с радостью идяху, радующеся и глаголюще: „аще бы се не добро было, не бы сего князь и боляре прияли”. Наутрия же изиде Володимер с попы царицины и с Корсуньскыми на Днепр, и снидеся без числа людий: влезоша в воду и стояху ови до шие, а друзии до персий, младии же от берега, друзии же млади держаще, свершении же бродяху: попове же стояще молитвы творяху. И бяше си видети радость на небеси и на земли, толико душ спасаемых; а дьявол стеня глаголашо: „увы мне, яко отсюда прогоним есмь! сде бо мнях жилище имети, яко сде не суть ученья апостольска, ни суть ведуще Бога, но веселяхся о службе их, еже служаху мне, и се уже побежен есм от невегласа (сего), а не от апостол ни от мученик, не имам уже царствовати в странах сих”. Крестившим же ся людем, идоша кождо в домы своя. Володимер же рад быв, яко позна Бога сам и людье его, взрев на небо рече: „Боже створивый небо и землю! призри на новыя люди сия, и дажь им, Господи, уведети Тобе истиньнаго Бога, яко же уведеша страны хрестьяньскыя; утверди и веру в них праву и несовратьну, и мне помози, Господи, на супротивнаго врага, да надеяся на Тя и на твою державу, побежю козни его”. И се рек, повеле рубити церкви и поставляти по местом, идеже стояху кумиры; и постави церковь святаго Василья на холме, идеже стояше кумир Перун и прочии, идеже творяху потребы князь и людье; и нача ставити по градом церкви и попы, и люди на крещенье приводити по всем градом и селом. Послав нача поимати у нарочитое чади дети, и даяти нача на ученье книжное; матере же чад сих плакахуся по них, ещё бо не бяху ся утвердили верою, но аки по мертвых плакахуся.
Минувшу же лету, умысли создати церковь святыя Богородица, послав приведе мастера406 от Грек. Свершене же ей бывши, украси ю, и407 иконами удивив, и поручи ю Анастасу Корсуняниню, и попы Корсунския пристави служити в ней, и вдаст все им, еже бе взял в Корсуни, и кресты, и отда от всего имения десятую408 той церкви и от града. В лето 6497 (989)409. Посем же Володимер живяше в законе хрестьянсте, помысли создати церковь пресвятыя Богородица (и) послав приведе мастеры от Грек. И наченшю же здати и яко сконча зижа, украси ю иконами, и поручи ю Настасу Корсунянину, и попы Корсуньскыя пристави служити в ней, вдав ту все, еже бе взял в Корсуни: иконы и ссуды и кресты.
Бе бо велми милостив, по словеси Господню, иже речеся: блажени милостивии, яко ти помилованы будут410; бяху же нищии приходяще на двор его по вся дни и приимаху кто чего требоваше, а недужным, не могущим ходити, повеле слугам, да в домы приносят им411; и многи створи добродетели. (Под 996 годом, после рассказа об освящении Киевской Десятинной церкви, о построении церкви Преображения в Василеве и о праздновании праздников Преображения и Успения) Бе бо любя словеса книжная; слыша бо единою евангелье чтомо: блажени милостивии, яко ти помиловани будут, и пакы: продайте именья ваша и дадите нищим, и пакы: не скрывайте собе скровищ на земли, идеже тля тлит и татье подкапывают, но скрывайте себе скровище на небесех, идеже ни тля тлит ни татье крадут, и Давыда глаголюща: блажен муж милуя и дая, Соломона же слыша глаголюща: вдаяй нищему, Богу в заим дает,– си слышав, повеле всякому нищему и убогому приходити на двор княж и взимати всяку потребу,– питье и яденье и от скотниц кунами. Устрои же и се, рек: „яко немощнии и больнии не могут долести двора моего”,– повеле пристроити кола (и) вскладаше хлебы, мяса, рыбы, овощ розноличный, мед в бчелках, а в других квас, возити по городу, впрашающим: „кде больний и нищ, не могы ходити?” тем раздаваху на потребу.
Умре же на Берестовем, и потаиша ?, бе бо Святополк в Киеве; и нощию же межи клетьми приимавше412 помост, в ковре опрятавше, и ужи свесиша на землю и положиша413 (?) на сани, везше поставиша ? во святей Богородици, юже бе сздал сам. Се же уведавше людие, снидошася без числа и плакашася по нём, боляре яко заступника их земли и убозеи яко и414 кормителя. (Под 1015 годом). Умре же на Берестовемь. и потаиша ?, бе бо Святополк Кыеве; ночью же межю клетми проимавше помост, обертевше в ковер и ужи свесиша на землю; взложьше ? на сани, везше поставиша ? в святей Богородици, юже бе сздал сам. Се же уведевше людье, без числа, снидошася и плакашася по нем, боляре аки заступника их земли, убозии аки заступника и кормителя. И вложиша ? в корсту мороморяну, схраниша тело его с плачемь, блаженаго князя.
Оле чюдо! Яко вторый Иерусалим на земли явися Киев и вторый Моисей Володимер явися. Он стенный закон в Иерусалиме, отлучающе от идол, а се чистую веру и крещение святое, вводящее в жизнь вечную. Он ко единому Богу веляше в закон приити, се верою и святым крещением просвети всю Русьскую землю и приведе к Пресвятей Троици – к Отцу и Сыну и Святому Духу, и добродетелию получи жизнь вечную и люди, тому же научив, введе в царство небесное. Онамо к единем апостолом рече Господь: не бойся малое Мое стадо415, здеже ко всем тоже речено. Онамо 40 дний и 3 Моисей и416 закон дав преставися и на горе погребен, се же 30 лет и 3 быв во святом крещении, веру чистую417 сблюд, заповеди свершив Господня, преставися, в руце Божии душю свою предав. И тело же его честное вложиша в гроб мраморян и схраниша с плачем благовернаго князя.
И бысть вторый Костянтин в Руской земли Володимер, се есть новый Костянтин великаго Рима, иже, крестився сам, и люди своя крести: тако и се створи подобно ему. Аще бо бе и преже в поганстве на скверную похоть желая, но послеже прилежа к покоянию, якоже апостол вещевает418: идеже умножися грех, ту изобилует419 благодать420. аще бо в невежьстве етера сгрешения быша, послеже раскаяшася421 покаянием и милостынями, якоже глаголет: в чем тя застану, в том тя и422 сужю, якоже пророк глаголет: живу Аз Аданаи Господ, яко не хощю смерти грешником, но обратитися им от пути вашею злаго423, мнози бо праведнии, не424 творяще по правде, живуще погибают. Дивно же есть се, колико добра створил Рустей земли, крестив ю; мы же, крестьяне суще, не вздаем почестья противу оного взданию. Аще бо он не крестил бы нас, то ныне быле быхом в прельсти дьяволи, яко и прародитсли наши погинуша. Да аще быхом имели потщание и молбу приносили Богу зань в день преставления его, вида бы425 Бог тщание наше к нему, прославил бы ?, нам бо достоить зань Бога молити, понеже тем Бога познахом. Но даждь Господи426 по сердцу твоему и вся прошения твоя исполни, иже желаше царства небеснаго. Дажь ти Господи венец с праведными, в пищи райстей веселие и ликствование с Аврамом и с прочими патриархи, якоже Соломон рече: умершю мужю праведну не погибаеть упование. Сего бо в память держати рустии людие, поминающе святое крещение, и прославляют Бога в молитвах и в песнех и в псалмех, поюще Господеви новии людие, просвещени святым Духом, чающе надежи великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, вздати427 комуждо противу трудом неизреченную радость, юже буди улучити всем крестьяном. (Непосредственно вслед за предыдущим). Се есть новый Костянтин великаго Рима, иже крестися сам и люди своя: тако и сь створи подобно ему. Аще бо и бе преже на скверненую похоть желая, но послеже прилежа к покаянью, якоже апостол вещавает: идеже умножиться грех, ту изобильствует благодать. Дивно же есть се, колико добра створил Русьстей земли, крестив ю; мы же, хрестьяне суще, не вздаем почестья противу оного взданью. Аще бо он не крестил бы нас, то ныне были быхом в прельсти дьяволи, якоже и прародители наши погынуша. Да аще быхом имели потщанье и мольбы приносили Богу зань в день преставленья его, и видя бы Бог тщанье наше к нему прославил бы ?, нам бо достоит зань Бога молити, понеже тем Бога познахом. Но даждь ти Господь по сердцу твоему и вся прошенья твоя исполни, его же (вар. еже) желаше царства небеснаго: даждь ти Господь венец с праведными, в пищи райстей веселье и ликствованье с Авраамом и с прочими патриархы, якоже Соломон рече: умершю мужу праведну, не погыбает упованье. Сего бо в память держат русьстии людье, поминающе святое крещенье, и прославляют Бога в молитвах и в песнех и в псалмех, поюще Господеви, новии людье, просвещени Святым Духом, чающе надежи великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, вздати комуждо противу трудом неиздреченьную радость, юже буди улучити всем хрестьяном”.
О святая царя, Костянтине и Володимере! Помогайта на противныя сродником ваю и люди избавляйта от беды греческыя и рускыя, и о мне грешнем помолитася к Богу, яко имуще дерзновение к Богу, да спасуся ваю молитвами. Молюся и мило вас дею428 писанием грамотица сея малыя, юже, похваляю вас429, написах недостойным умом и невежьственным смыслом. Вы же, святая, молящеся о нас, о людех своих, приимете на молитву к Богу святую ваю сыну – Бориса и Глеба, да вси вкупе взможете Господа умолити, с помощью силы креста честнаго и с молитвами пресвятыя Богородица, Госпожа нашея, и со всеми святыми (в Академическом: Аминь)”. (Этого заключения нет в летописи).

2. Память и похвала Владимиру монаха Иакова.

Этот чрезвычайно важный исторический памятник открыт и напечатан преосвященным Макарием одновременно с сейчас приведённым житием Владимира (после Христианского Чтения также перепечатан им в Истории, в приложениях к I т., 2 издание стр. 255 sqq).

Память и похвала читается в списках в двух видах – в полном, с заглавием, которое сейчас ниже, и в сокращённом, именно – только его вторая меньшая половина (что указано ниже) под заглавием: «Житие благоверного Владимера, наречённого во святом крещении Василиа, крестившаго Русьскую землю».

Списков Памяти в полном виде у преосвященного Макария были два вышеуказанные: Сахаровский и Болотовский. У нас под руками третий список – в вышеупомянутой рукописи Московской Духовной Академии № 198, л. 188. Из списков в сокращённом виде преосвященному Макарию известен один – Румянцевский № 434, л. 486, стр. 677; у нас ещё другой список – библиотеки Троицкой Лавры № 792, л. 88.

Перепечатываем преосвященного Макария с указанием некоторых вариантов по Академическому списку № 198 и с некоторыми по нему поправками, что замечаем.

„Месяца Июля в 15 день. Память и похвала князю рускому Володимеру, како крестися Володимери и дети своя крести и всю землю Рускую от коньца и до коньца, и како крестися баба Володимерова Олга преже Володимера. Списано Ииаковом мнихом. Господи благослови отче.

Паули святый Апостол, церковный учитель и светило всего мира, посылая к Тимофию писание, глаголаше: чадо, Тимофию, еже слыша от мене многы послухы, тоже предажи и верными человеком, иже довольне будут и имы научити430. И блаженный Апостол Лука Евангелист к Феофилу писаше глаголя431: понеже мнози начаша повести деяти о известных вещех, бывших в нас, изволися и мне, ходившю исперва и по всех, писати тебе, державный Феофиле, да разумееши о нихже начати Иисус творити же и учити432. К тому Феофилу написа Деяния Апостольска и Евангелие святый Апостол Лука. Потом многих святых писати начаша житиа и мучения. Такоже и аз, худый мних Ииаков, слышав от многих о благовернем князе Володимери вся Рускыя земля, о сыну Святославле, и мало сбрав от многых я433добродетели его написах, и о сыну его, реку же святую и славную мученика Бориса и Глеба, – како просвети благодать Божиа сердце князю Володимеру, сыну Святославлю и внуку Игореву, и взлюбивый434 человеколюбивый Бог, хотяй спасти всякаго человека и в разум истиный приити, и вжада святого крещениа. Якоже жадает елень на источникы водныя435, тако вжада благоверный князь Володимер святаго крещении, и Бог створи хотение его. Пишет бо: велю боящихся его створити, и молитву их услышит, и спасет я436; и сам рече Господь: просите и приимите, ищите и обрящете, толцете и отверзется вам; всяк просяй примет, ищай обрящет, толкущему отверзется437·и пакы рече: иже веру имет, крестится и спасен будет, а иже веры не имат, не крестится, уже осужден будет438.

Взыска спасениа, и прия от бабе439) своей Олзе, како шедше ко Царюгороду и прияла бяше святое крещение, и пожи добре пред Богом, всеми добрыми делы украсившися, и почи с миром о Христе Иисусе и в вере блазе, – то слышав князь Владимер оти бабе440 своей Олзе, нареченней в святом крещеньи Елена, тоя и житие подража, – святыя царица Елены, блаженныя княгыни Олги; то слышав Владимер, разгарашеся Святыми Духоми сердце его, хотя святого крещениа. Видя же Бог хотение сердца его, провидя доброту его и призре си небесе милостию своею и щедротами и в Троици славимый Бог, Отец и Сын и Святый Дух, на князя Володимера, – испытал сердца и утробы, Бог праведен, вся прежде ведый, и просвети сердце князю Рускыа земля Володимеру приати святое крещение.

Крестижеся сам Володимер, и чада своя и весь дом свой святыми крещением просвети, и свободи всяку душю, мужески пол и женеск, святого ради крещениа. И взрадовася и взвеселися о Бозе давидьскы441 князь Володимер, и акы святый пророк дивный Аввакум о Господе веселяся и радуяся о Бозе Спасе своем442. О блаженое время и день добрый, исполнен всего блага, в онже крестися Володимер князь! И наречен быст во святом крещении Василей и дар Божий осени его, благодать Святаго Духа освети сердце его и навыче по заповеди Божии ходити и жити добре о Бозе443, и веру тверду удержа неподвижиму. Крести же всю землю Рускую от коньца и до коньца, и поганьскыя богы, пачежи и бесы, Перуна и Хорса и ины многы попра, и скруши идолы и отверже всю безбожную лесть. И церковь созда каменну во имя пресвятыя Богородица, прибежище и спасение душами верными, и десятину ей вда, теми попы набдети и сироты и вдовица и нищая. И потоми всю землю Рускую и грады вся украси святыми церквами, и отвержеся всея дьяволя льсти, и прииде от тмы дьяволя на свет с чады своими, прииде к Богу крещение приим и всю землю Рускую исторже из уст дьяволь и к Богу приведе и к свету истинному. Рече бо Господь пророком444: изводяй от нечестия нечестиваго, акы уста мои еси445: и бысть князь Володимер, акы уста Божиа, и человекы от льсти дьяволя к Богу приведе. О колика радость и веселие бысть на земли! И ангели взвеселишася, и архангели, и святыхи дуси взыграшася. Сам рече Господь, колика радость бывает на небесех о единем грешнице кающемся446. Толико без числа душ по всей земли Руской приведены к Богу святым крещением! Похвалы всякыя дело достойно створи и радости духовныя полно.

О блаженный и треблаженный княже Володимере, благоверне и христолюбиве и страннолюбче! Мьзда твоя многа зело пред Богом. Тоже блаженный Давыд глаголаше: блажен человек, егоже ты накажеши, Господи, от закона твоего научиши и да укротиши от дний люди447. Блаженный князь Володимер уклонився от службы дьяволя и прииде к Христу Богу, Владыце своему, и люди вся приведе и научи я служити Богу. Сами бо Господь рече: иже сотворит и научит, сей велик наречется в царстве небеснем448. А ты, о блаженный княже Володимерю, бысть Апостол в князех, всю землю Рускую привед к Богу святым крещением, и научи люди своя кланятися Богу, славити и пети Отца и Сына и Святаго Духа. И вси людие Рускыя земля познаша Бога тобою, божественный княже Володимере! Взрадовашежеся Ангельстии чини, агници чистии449, ныне радуються вернии и воспеша и всхвалиша. Акы младенци иеврейстии с ветвьми усретоша Христа, вопиюще: осана Христу Богу, победителю смерти: тако и новоизбраннии людие Рускыя земля всхвалиша Владыку Христа с Отцем и Святым Духом, и к Богу приближившеся святым крещением, и дьявола отвергшеся и службы его поругашася и поплеваша бесы и познаша Бога истиннаго, Творца и Сдетеля всей твари, и поют по вся дни живота и на всяк час песнь чюдную, хвалу Архангельскую: слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение450. И ты, блаженный княже Володимерю, подобно Костянтину великому сгвори. Якоже они, верою великою и любовию Божиею подвигся, утверди всю вселенную любовию и верою, и святыми крещением просвети весь мир и закон Божий по всей вселенней заповеда и раздруши храмы идольскыя со лжеименными боги, святыя же церкви по всей вселенней постави на хвалу Богу, в Троици славимому, Отцю и Сыну и Святому Духу, и крести обрете, всего мира спасение, с божественною и богомудрою матерью своею святою Оленою, и чяды многы451приведе к Богу святым крещением бесщисленное множество, и требища бесовская потреби и храмы идольскыя раздруши, и церквами украси всю вселенную и грады452, и заповеда ви церквах памяти святых творити пении и молитвами и праздникы праздновати на славу и на хвалу Богу. Такоже и блаженный князь Володимер створи си бабою своею Олгою453.

Та бо блаженная княгыни руская Олга, по смерти мужа своего Игоря, князя рускаго, освящена бывши Божиею благодатию и в сердци приимши Божию благодать. О како похвалю блаженную княгыню Олгу, братие!– Не веде. Телом жена сущи, мужеску мудрость имеющи, просвещена Духом Святым, разумевши Бога истиннаго, Творца небу и земли, вставьши иде в землю греческую, в Царьград, идеже цари крестьяны и крестьянство утвердися, и пришедше проси крещениа, и приимши святое крещение взвратися в землю рускую, в дом свой, к людем своим, с радостию великою, освящена духом и телом, несущи знамение честнаго креста. И потом требища бесовьская скруши и начя жити о Христе Иисусе, взлюбивши Бога всем сердцем и всею душею, и поиде в след Господа Бога, всими добрыми делы осветившися и милостынею украшьшися, нагыя одевающи, жадныя напаяющи и странныя упокоющи454, нищая и вдовица и сироты-вся милующи и потребу дающи всяку с тихостию и любовию сердца, и молящи Бога день и нощь о спасении своем. И тако поживши и добре славящи Бога в Троици, Отца и Сына и Святаго Духа, почи в блазе вере, скончя житие своё с миром о Христе Иисусе, Господе нашем. И Бог прослави тело своея си Олены, ей же имя в святом крещении наречено, блаженыя княгыни Олги, и есть в гробе тело ея честное, и неразрушимо пребывает и до сих дней. Бог бо своя рабы славит; рече бо пророк: славящая мя прославлю и укоряяй бесщести будет455. Блаженная бо княгыни Олга прослави Бога всеми делы своими добрыми, и Бог прослави ю. Ино456чюдо слышите о ней: в гробе, идеже лежит блаженное и честное тело блаженныя княгыне Олгы, – гроб камень мал в церкви святыя Богородица, ту церковь сзда блажены князь Володимер каменую в честь святей Богородици, и есть гроб блаженыя Олги, – и на верху гроба оконце створено, и туда видети тело блаженыя Олгы лежащи цело, да иже с верою придет, отворится оконце, и видет честное тело лежаще цело, и дивися чюду таковому, толико лет в гробе лежащу телу не разрушимуся. И человеци же вернии, видевше чудо толико, славят Бога, дивящеся милости Божией, юже имать на святых своих. О дивное и страшное чюдо, братие, и преславно! Достойно похвалы всякоя тело то честное: в гробе цело, якы спя, почивает! По истине, дивен Бог во святых своих, Бог Израилев457. То видяще458вернии человеце прославят Бога, прославляющаго рабы своя. А другым, иже не с верою приходят, не отворится оконце гробное, и не видят тела того честнаго, но токмо гроб. Тако Бог прослави рабу свою Олгу, рускую княгыню, нареченую в святом крещении Елена459! По святом же крещении си блаженная княгыни Олга живе лет 15, и угодив Богу добрыми делы своими и успе месяца Июля в 11 день в лето 6477, душю свою честную предавши в руце Владыце Христу Богу.

Послушайте возлюбленнии460! Блаженный же князь Володимер461, внук Олжин, крестився сам, и чада своя и всю землю Рускую крести от конца и до конца, храмы идольскыя и требица всюду раскопа и посече и идолы скруши, и всю землю Рускую и грады (пропуск?) и честными иконами церкви украси462и памяти святых в церквах творяще пением и молитвами. И праздноваше светло праздникы Господьскыя, три трапезы поставляше: первую митрополиту с епископы и с черноризьце и с попы, вторую нищим и убогым, третьюю собе и бояром своим и всем мужем своим. Подобяся царем святым блаженый князь Володимер Пророку Давиду, царю Езекею и преблаженному Иосею и великому Костянтину, иже избраша и изволиша Божий закон боле всего и послужиша Богу всем сердцем и получиша милость Божию и наследиша рай и приаша царство небесное и почиша с всеми святыми, угожьшими Богу: такоже и463блаженый князь Володимер, послужив Богу всем сердцем и всею душею. Не дивимся, взлюбленеи, аще чюдес не творить по смерти: мнозе бо святеи праведнеи не створиша чюдес, но святи суть. Рече бо негде о том святый Иоанн Златоуст464: от чего познаем и разумеем свята человека, от чюдес ли или от дел? И рече: от дел познати, а не от чюдес. Много бо и волсви чюдес створиша бесовскым мечтанием; и бяху святеи Апостоле и бяху лжии Апостоле465, беша святеи пророце и бяху лжии466 пророце, слугы дьяволя; ино чюдо, и сам сотона преображается в ангел светел. Но от дел разумети святаго, якоже Апостол рече: плод духовный есть любы, терпение, благоверие, благость, кротость и вздержание, на таковых несть закона467. Блаженый же князь Володимер всем сердцем и всею душею Бога взлюби и заповеди Его взыска и схрани. И468 вся страны бояхуся его и дары приношаху ему. И взвеселися и взрадовася о Бозе и о святем крещеньи, и хваляше и славяше Бога о всем том князь Володимер, и сице в радости смирением сердца глаголаше: „Господи, Владыко благый! Помянул мя еси и привел мя еси на свет, и познах я (Тя?), всея твари Творца. Слава Ти469 Боже всех, Отче Господа Бога нашего Иисуса Христа! Слава Ти470с Сыном и Святым Духом! Сице мя помиловав! Во тме бях, дьяволу служай и бесом, но Ты мя святым крещением просвети. Акы зверь бях, много зла творях в поганьстве, и живях якы скотина, но Ты мя укроти и наказа своею благодатью. Слава Ти, Боже, в Троице славимый, Отце и Сыне и Святый Душе, Троице Святая! Помилуй мя, настави мя на путь твой и научи мя творити волю твою, яко Ты еси Бог мой”. Князь же Володимер поревнова святых муж делу и житию их, и взлюби Авраамово житие, и подража страннолюбие его, Ияковлю истину, Моисееву кротость, Давидово безлобие, Костянтина царя великаго, перваго царя крестьянскаго, того подражая правоверие. Боле же всего бяше милостыню творя князь Володимер: иже немощнеи и стареи не можаху доити княжа двора и потребу взяти, то в двор им посылаше: немощным и старым всяку потребу блаженый князь Володимер даяше. И не могу сказати многыя его милостыня: не токмо в дому своем милостыню творяше, но и по всему граду, не в Киеве едином, но и по всей земли руской и в градех и в селех,. везде милостыню творяше, нагыя одевая, алчьныя кормя и жадныя напаяя, странныя покояя милостию, церковникы чтя и любя и милуя, подавая им требование; нищия и сироты и вдовица и слепыя и хромыя и трудоватыя и вся милуя и одевая и накорьмя и напаяя. Такоже пребывающу князю Володимерю в добрых делех, благодать Божиа просвещаше сердце его, и рука Господня помогаше ему, и побежаше вся врага своя, и бояхутся его все. Идеже идяше, одолеваше: Радимице победи и дань на них положи, Вятичи победи и дань на них положи на обоих, и Ятвягы взя, и Сребреныя Болгары471 победи, и на Казары шед победи я и дань на них положи. Умысли же и на гречскый град Корсунь, и сице моляшеся князь Володимир Богу: „Господи Боже, Владыко всех! Сего у тебе прошю, даси ми град, да прииму и да приведу люди крестьяны и попы на свою землю, и да научат люди закону крестьяньскому”. И послуша Бог молитвы его, и прия град Корсунь. И взя ссуды церковные и иконы и мощи святаго священномученика Климента и иных святых. В ты дни472беяста царя два в Цариграде: Костянтин и Василей. И посла к ним Володимер, прося у них сестры оженитися, да ся бы болма на крестьяньскый закон направил. И даста ему сестру свою, и дары многы присласта к нему, и мощи473 святых даста ему; положи Ѵ17;. Тако добре474 поживе благоверный князь Володимер, и скончя житие свое в правоверней вере о Христе Иисусе Господе нашем, и с благоверною Олгою: и та бо шедши Царюграду прияла бяше святое крещение, и много сотворив добра в житии сем пред Богом, и сконча житие своё в добрей вери, и почи с миром, в руце Божии душю предавши. И ещё живу сущю Володимеру князю, рать бяше от Печенег. Володимер же бяше болестию одержим; в той же болезни предаст душю свою в руце Божии475.

Володимер князь, отходя света сего, сице моляшеся глаголя: „Господи Боже мой! Не познал Тебе Бога476, но помиловал мя еси и святым крещением просветил мя еси: и познах Тя, Боже всех, святый Творче всея твари, Отче Господа нашего Иисуса Христа! Слава Ти с Сыном и Святым Духом. Владыко Боже! Не помяни моей злобы: не познал есмь Тебе в поганьстве, ныне же Тя знаю и виде477. Господи Боже мой! Помилуй мя478: аще мя хощеши казнити и мучити за грехы моя, казни Сам мя, Господи, бесом не предай же мене”. И сице глаголя и моляся Богу, преда душу свою с миром Ангелом Господним, и успе. Праведных бо душа в руце Божии суть, и мзда им от Бога, и строение им от Вышняго; того ради приимут венец красоты от рукы Господня. По святом же крещеньи поживе блаженый князь Володимер 28 лет. На другое лето по крещению к порогом ходи [См. «Дополнения и поправки"], на третье лето Корсунь город взя, на четвертое лето церковь камену святыя Богородица заложи, а на пятое лето Переяславль заложи, в девятое лето десятину блаженый и христолюбивый князь Володимер вда церкви святей Богородици и от имения своего. О том бо и сам Господь рече: идеже есть скровище ваше, ту и сердце ваше будет479. Блаженый князь Володимер имяше скровище своё на небесех, скрыв милостынею и добрыми своими делы: тамо и сердце его бе, в царствии небеснем. И Бог поможе ему, и седе в Киеве на месте отца своего Святослава и деда своего Игоря. А Святослава князя Печенезе убиша; а Ярополк седяше в Кыеве на месте отца своего Святослава, и Олег идый с вои у Вручя града мост ся обломи с вои и удавиша Олга в гребли, и Ярополка убиша в Кыеве мужи Володимерове. И седе в Кыеве князь Володимер в осмое лето по смерти отца своего Святослава, месяца Июня в 11 день, в лето 6486. Крестижеся князь Володимер в десятое лето по убиении брата своего Ярополка. Каяшеся и плакашеся480блаженый князь Володимер всего того, елико створи в поганьстве, не зная Бога. Познав же Бога истиннаго, Творца небеси и земли, покаявся всего и отвержеся дьявола и бесов и всея службы его и послужи Богу добрыми делы своими и милостынею. Успе с миром месяца Июля в 15 день, в лето 6523 о Христе Иисусе Господе нашем, Ему же слава и держава со Отцем”481.

3. Проложное сказание о Владимире.

Помещаем это сказание ради его относительной древности, не столько, впрочем, для пользования, сколько для сведения, по древнейшей известной нам рукописи, которая есть синодальный пергаменный Пролог 1400 года, № 240, и в котором оно под 15 Июля, – л. 139 об..

„Вот день святаго князя Володимира, крестившаго всю Рускую землю482.

Се бысть сын Святславль, от племени варяжьска, князь Володимер. Первое ко идолом много тщание творя по отцю преданию, да егда Бог восхоте избрати людии овы, вдохну в сего благодать Святаго Духа, и возбну от сна, от лютаго идолослужения, и посла по всим языком, испытая закон их, како веруют, и увидив (sic) святую гречкую веру, яко свещю на светиле и рече в собе: сице створю, пойду в землю их и пленю грады их, и обращю учителя, – да еже умысли, то и сотвори. Шед взя Корсунь483, и посла к царю гречкому, глаголя: дай за меня сестру свою, аще ли не даси, створю граду твоему, яко и сему створих; он же отвеща: несть зде таковаго обычая, крестьяном даяти за поганыя, аще ли ся крестишь, то и се получиши и вяще сего царство небесное. И рече Владимир: тако створю, прищедше оть тебе с царицею крестят мя. И в то время впал бяше Володимир в недуг обема очима, и рече пославши царица к нему: аще не крестишися, не избудеши болезни сея; он же рече: крестите мя, ибо на то вы есмь призвал. И егда крестиша Ѵ17;, створися чюдо велие: вшедшю ему во святую купель и отверзостася ему очи и бысть акы николиже имев недуга; прозрев, похвали всих Бога, и просвещен быв радовашеся душею и телом. И пришед к Киеву изби вся идолы: Перуна, Хорса, Дажьбога и Мокошь и прочая вся кумиры, и посем созва все множество людии, задоведа им креститися, нарек им день, рек: аще кто не обрящется утро на реце, то будеть противник мне. И сниде на Почайну реку всь воздстрасть муж и жен и младенци, свершении же стояху в воде, ови до пояса, иния до выя, а друзии бродяху, а прозвутери по брегу стояще молитвы глаголаху яко над крестимыми, и оттоле наречеся место святое, идеже ныне церкы есть Петрова, и т(е? [возможно, непропечатка буквы]) бысть первый ходатай нашему спасению. Володимир же, возрев на небо, помолися за крестьяны, глаголя: призри на новопросвещенныя люди сия и дай же им Господи увидити тебе истиннаго Бога, утверди в них правую веру, и мне помози Господи на супротивнаго врага, да надеяся на твою державу попру козни его. Повеле же по всим градом ставити церкви484, а сам созда церковь святую Богородицю. Пребыв же неколико лет, нача болети и преставися к Богу месяца Июля в 15 день; тело же его положиша в церкви святыя Богородица, юже сам созда, и плакася его все множество людии, бояре аки отца, люди акы заступника, сироты акы помощника, нищии и вдовици акы печалника и кормителя. Да како тя возможем по достоянию похвалити, сотворшаго дело равно апостолам? Хвалит убо Римская земля Петра и Павла, Асья Богословца Иоанна, Египетьская земля Марка, Антиохийская Лука (sic), а Гречкая Андрея, вся же Руская земля тебе, Володимере, яко Господня апостола, молебными песньми память твою празднующе. Похвальныя венца приносим ти, глаголюще: радуйся, Володимере, приимый венец от Вседержителя Бога, радуйся святая главо, вожю и учителю наш, имже избывше тмы свет познахом, радуйся честное древо самаго рая, иже возрасти нам святеи леторасли святую мученику Бориса и Глеба, от неюже ныне сынове рустии насыщаются, приемлюще недугом исцеление; радуйся делателю верный Христов, и, растерзав лестное терьние и раздрушив, взорав крещением всю землю, и насеяв святыми книгами, от нихже жнуть рустеи сынови полезныя рукояти (sic) покаянию, и друзии уже ядят нескудную пищю в царствии небеснем, еяже трапезы сподобимся и мы недостойнии, кающеся о согрешении”.

4. Бандуриево греческое сказание о крещении Владимира.

Это сказание найдено славянским учёным первой половины XVIII века Анзельмом Бандурием (Бандуричем) в одной нового485письма рукописи Парижской королевской библиотеки. Оно напечатано Бандурием в греческом подлиннике с латинским переводом в его Imperium Orientale, т. II. Animadverss. in librum Constant. Porph. De administr. imper. pp. 112–116, и потом перепечатано в Боннском издании Византийцев, Constant. Porphyrog. vol. III. p. 357 sqq (в тех же на ту же книгу примечаниях Бандуриевых). В одном латинском переводе – у Стриттера в Memor, рор. II, 959 fin.. По-русски в сокращённой передаче у Шлецера в Несторе, II, 542 §3 и у Карамзина, I, прим. 447. В списке Парижской библиотеки, найденном Бандурием, сказание не имеет начала. Недавно наш русский учёный В. Э. Регель нашёл в одной рукописи Патмосского монастыря Иоанна Богослова полный список, т. е. и с недостающим в Парижской рукописи началом сказания. Г. Регель напечатал найденный им список в своём издании: Analecta Byzantino-Russica. Petropoli, 1891.

Сказание не имеет совершенно никакого исторического значения. Но мы печатаем его в полном русском переводе – во-первых, для сведения, во-вторых, как образец повестей, на сочинение которых способны были Греки.

„Обстоятельное повествование о том, как крестился народ Росов”.

Поелику божественное и преблагое блаженное благосердие истинного Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа всегда и везде во всем благодетельствует нам по своей благости и исполняет все наши хотения: то надлежит, чтобы и мы, многое ли малое ли знаем подлинно благое, не молчали о нём, но наивозможно громко обнародовали и возвещали. Дабы божественное благосердие Бога и несравненное благоутробие, которое не хочет смерти грешников, но всегда принимает обращение, более возбуждало удивления, и было возвеличиваемо. Итак, достойно, чтобы и мы предложили повествование и сказали отчасти, как бесчисленный народ Росов познал истинное благочестие и сподобился божественной бани и крещения.

Начальствовали над помянутым народом в продолжение немалых времён многие и великие начальники, прозвания которых не должно нам исчислять по причине бесчисленного множества имён их. По прошествии же многих времён начальствовал над ними и некоторый начальник по имени Владимир, умом и смыслом весьма много превосходивший прежних. Итак, этот, сидя сам с собой (наедине), часто весьма дивился и недоумевал, видя тмочисленный и толикий народ оный преклоняющимся туда и сюда и упорствующим (погрязающим) ради учения и служения их чтилища (?), поелику одни лобызали и чтили (веру) Евреев как величайшую и древнюю, а другие ублажали веру Персов и к ней прилеплялись, и другие веру Сирийцев, и иные веру Агарян, и было во всех сих величайшее смешение и любопрение об их учении и вере. Итак, видя и слыша толикий раздор и великое и многообразное смешение оного бесчисленного народа, остросмысленный и великоумный начальник, которому была вверена власть над ними, поражался и недоумевал и не знал, как и быть. В один день, выбрав благоприятное время, призывает к себе преимуществовавших разумом и опытностью и допытывается у них, как народ их погрязает в весьма многих верах и учениях, и искал узнать обстоятельно лучшее из сих (лучшую из этих вер), дабы он и сам избрал это. Когда услышали это, то некоторые из них, ответив начальнику их великому королю (πρὸς τὸν μέγαν ῆγαν), сказали: „мы, сиятельнейший и досточтимый начальник, наш державный господин, не можем хорошо сказать того, кто из всех нас правильно мыслит и лучше других богочтит. Только то (знаем), что во всей вселенной два суть места пренаилучшие, из которых одно называется Римом, а другое Константинополем, почему и полагаем, что в них одних истинное и правое богопочтение”. Услышав это, великий оных и многоразумный начальник опять спрашивал: „Скажите вы, и как же можем мы узнать это обстоятельным образом и удостовериться”. Они же сказали ему: „если хочешь узнать достоверное и истинное, то из всех нас, которые под твоей рукой, избери четырёх мужей из лучших, которые острее других и опытностью и разумом, и их пошли в Рим, и они, всё тамошнее хорошо высмотрев и испытав, пусть опять придут к нам, и мы, услышав от них достоверную и чистую истину, уразумеем, и тогда да будет то, что прикажешь”. И они сказали это начальнику их.

Он же поспешно исполнил их совет и слово и, выбрав из числа своих четырёх мужей, разумеющих отличать хорошее от худого, посылает в древний Рим, чтобы исследовали и обозрели там всё486и хорошо изучили их богопочтение. Они же, так сказать, на крыльях достигают Рима, и всё там исследуют и осматривают и хорошо обозревают благоукрашение божественных храмов и видят (дозирают) тамошних архиереев и иереев. И не только это, но видят и самого патриарха их, называемого также папой, и слышат от него весьма многие к пользе (своей) речи. И таким образом с поспешностью возвращаются назад и достигают своей страны и являются к великому королю и там обстоятельно повествуют, что видели и слышали. Они с настоянием уверяли, что великое и истинное (есть то, что они видели), и что нет нужды в дальнейшем исследовании и изыскании, и „если хочешь, – говорили, – светлейший и славнейший наш самодержец и князь, принять их веру, то дай знать им и ты хорошо будешь посвящён в их учение”. Когда же бывшие с ним князья всё выслушали, особенно же те, которые уже и прежде были его советниками487, то опять и опять сказали ему: „нехорошим кажется всем нам делом, чтобы они не разведали и не узнали обстоятельно и относительно Константинополя, поелику и этот город как утверждают некоторые, есть великий некий и превосходный. Итак, надлежит, чтобы и его богопочтение и службу488 они исследовали и испытали, и таким образом из обеих изберём лучшее”. Выслушав это, благоразумный и славный король согласился и благосклонно принял (совет). Посему многократно помянутых выше четырёх мужей ещё посылает и в Константинополь, дабы и там всё обозрели и изведали. И с большим трудом достигают и его (Константинополя) и приходят к содержавшему тогда скипетр Римский, разумею, – Василию из Македонии, – и сообщают причину своего прибытия. Он же, любезно и прелюбезно приняв их, тотчас приставил к ним некоторых князей из числа разумных, чтобы показали им всё лучшее в городе, и чтобы хорошо могли уразумевать их спросы и давать на них ответы. (Приставленные) же мужи, взяв (их) и показав (им) в городе многое достойное зрения, вошли в славный и великий божественный храм Премудрости Божией (Софии). И как повествуют (как носится молва, ὡς ὁ λόγος κρατεῖ), тогда совершался в нём великий праздник, – Златоустого ли или Успения пресвятой Матери моего Бога, точно не умею сказать, только праздник совершался удивительный и великий. И четыре оные мужа, будучи с нашими князьями, осматривали весь храм и, видя великое освещение совершаемого праздника и слыша благозвучие песней, в удивлении недоумевали. Итак, когда они пробыли там вечерний гимн и утренний489, и многое сказали и слышали, настаёт и время священной и божественной литургии, и опять названные мужи с царскими князьями входят в достопочитаемый и величайший храм, чтобы быть зрителями бескровного и божественного тайноводства. Достигнув в рассказе моём доселе, изумляюсь человеколюбию Бога, хотящего всем спастись и в познание истины прийти. Итак, когда языческие оные и варварские мужи вошли, как сказано, в превеликий храм, и там стоя всё делаемое в храме смотрели и тщательно замечали, – как сначала был так называемый малый вход, потом с великолепием совершился великий и иподиаконы и диаконы выходили из святого алтаря с лампадами и рипидами, а также весьма многие иереи и архиереи по обычаю со страшными и божественными тайнами и сам, имевший тогда святительство, патриарх, и как все присутствовавшие пали на пол и горячо изливали молитву и взывали: Господи помилуй, а одни только490четыре оные языческие мужа с открытыми глазами и не боязненно смотрели и всё совершаемое замечали. Посему и милосердый и человеколюбивый Бог наш открыл очи мужей оных, и видели они нечто страшное и преестественное, вопросив о чём обстоятельно, узнали истину. Ибо когда окончился оный божественный и великий вход и от преклонения все встали, то мужи, видевшие странное видение, тотчас взяли за руки находившихся близ них князей императора и сказали им следующее: „Не отрицаем, всё, что мы доселе видели, страшно и велико, но сейчас виденное нами превыше естества человеческого. Ибо видели мы неких крылатых юношей, одетых в странную (и) прекрасную одежду. Они не ходили по полу храма, но носились по воздуху, поя: свят, свят, свят, что всех нас более всего другого поразило и привело в великое недоумение”. Когда услышали это князья императора, то отвечали им: может быть, вы не знаете всех таинств христиан и никогда не слыхали, что ангелы сходят с небес и священнодействуют с нашими иереями. Они, услышав это, сказали: всеистинно и ясно есть то, что нам говорите, и не нуждаемся в другом доказательстве, ибо мы сами все видели собственными глазами. Отпустите же нас скорее возвратиться туда, откуда мы посланы, чтобы уведомить и удостоверить владыку нашего о том, что видели и что хорошо узнали. (Итак), их отослали опять туда с радостью великой и с веселием. Они же, возвратившись и прибывши в свою страну, нашли славного и великого короля и, поклонившись ему, сказали всё, что видели. И разъяснили ясно, говоря и сие: „не отрицаем, что великое нечто и славное мы видели прежде в Риме, всё же виденное (нами) в Константинополе поражает ум человеческий”, и всё рассказывали ему по порядку и подробно. Великий же их князь, когда точно узнал от них истину и удостоверился, нисколько не медлит, но тотчас посылает к благочестивейшему царю Римлян в Константинополь и просит архиерея, чтобы тьмочисленный там народ научил и крестил. Содержал же тогда скипетр Римский Василий из Македонии. Приняв с радостью посланных оттуда мужей, он послал им некоего архиерея, славного благочестием и добродетелью и с ним двух мужей Кирилла и Афанасия491, также добродетельных и весьма разумных и мудрых, которые были исполнены не только знания божественного писания, но хорошо научены были и внешней мудрости. Как достаточно свидетельствуют об этом изобретённые ими письмена. Они, отправившись туда, всех научили и крестили и привели к благочестию христиан. Видя же, что народ этот совершенно варварский и невежественный492, названные учёные мужи не находили возможным научить их двадцати четырём письменам (буквам) эллинским, посему, чтобы опять не отклонились они от благочестия, начертали им и научили их тридцати пяти письменам493, которые называются: ἆς, μπούκη, βέτδ, γλαδ, δοπρῶ... и пр. Таковы суть тридцать пять букв Росов, которые и до сих пор изучают все и хорошо знают благочестие.

Некоторые же говорят, что там было и таковое чудо. Ещё будучи содержимы суеверием, сам князь и бояре его и весь народ и размышляя о прежней своей вере и вере христиан, призывают к себе недавно прибывшего архиерея и спрашивает князь: что он намеревается им проповедовать и чему учить. Когда же он предложил священную книгу Божественного Евангелия и повествовал о некоторых чудесах, совершённых Богом в человеческом образе494, то толпа Росов сказала: если и мы не увидим чего-нибудь подобного, и в особенности что ты говоришь о случившемся с тремя отроками в пещи, то совершенно не будем тебе верить. Он же, веруя неложному слову сказавшего: аще что просите во имя Мое, получите, и: веруй в Мя, дела яже аз творю, и той сотворит и больши сих сотворит, сказал им: хотя и не дóлжно искушать Господа Бога, но если вы от всей души решились приступить к Нему, просите, чего хотите, и Бог непременно сотворит по прошению вашему, хотя мы малейшие и недостойные. Они же тотчас попросили, чтобы свиток Божественного Евангелия брошен был в разведённый ими огонь, и (обещались), если он сохранится невредимым, приступить к проповедуемому им Богу. Согласились на этом. И после того как иерей поднял глаза и руки к небу и воззвал: прослави Духа твоего Святого, Иисусе Христе Боже наш! В глазах всего народа брошена была в печь книга святого Евангелия. Печь достаточное время была разжигаема и, наконец, и совсем погасла, но священный свиток найден был не пострадавшим и неповреждённым и не потерпевшим от огня никакого ущерба. Видя это и будучи поражены величием чуда, варвары без колебания устремились к крещению и очищенные умом прославили Спасителя Господа, которому слава и Держава ныне и присно и во веки веков, аминь.

Если находились Греки, способные сочинять повести, подобные сейчас представленной, то нет ничего удивительного, что нашёлся Грек, который сочинил и наше житие Владимира.

5. Греческие и арабские писатели о женитьбе Владимира на царевне Анне.

Кедрин (ed. Paris, t. II р. 699. у Стритт. в Memor, рор. II, 1009): «(Император Василий) много убеждал (патриция Дельфину, соучастника бунтовщика Варды Фоки) отступить (с войском) от Хризополя (нынешн. Скутари), и не мог убедить. Изготовив ночью корабли и на них посадив Руссов, – ибо он успел призвать их на помощь и сделать князя их Владимира своим родственником (κηδεστήν, зятем), женив (его) на сестре своей Анне, – неожиданно переправляется с ними и, напав на врагов, легко овладевает последними» (это говорит Кедрин между 15 Августа 987 и Апрелем 989 года, Krug’s Chronologie d. Byzantier, S. 319 прим.). В другом месте, ed. Paris, t, II p. 710 fin.. Кедрин называет Владимира зятем Василия.

Зонара (ed. Paris, t. II p. 221, y Стритт. ibidd.): «Когда Дельфина стал лагерем у Хризополя, император внезапно напал на него с народом Русским, – ибо вступил в родство с князем русским Владимиром через выдачу (за него) сестры своей Анны, – и легко завладевает противниками».

Яхья Антиохийский, начала XI века: «И взбунтовался открыто Варда Фока и провозгласил себя царём в середу, день праздника Креста, 14 Сентября 987 года и овладел страной Греков до Дорилеи и до берега моря и дошли войска его до Хризополя. И стало опасным дело его, и был им озабочен царь Василий по причине силы его войск и победы его над ним. И истощились его богатства и побудила его нужда послать к царю Русов, – а они его враги, – чтобы просить их помочь ему в настоящем его положении. И согласился он на это. И заключили они между собой договор о свойстве и женился царь Русов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны... И выступил царь Василий и его брат Константин со своими войсками и с войсками Русов и столкнулись с Вардой Фокой в Абидосе и победили Фоку; и был он убит в субботу 13 Апреля 989 года» (в издании барона Розена, указанном выше, стр. 23 и 25)495.

Ельмакин, второй половины XIII века: «Сильно начал бояться император Василий Варды Фоки, к тому же у него недоставало и денег. Посему принуждён был послать к королю Руссов, которые были его врагами, и просить у него помощи. Этот обещал ему её, прося его вступить в родственный союз. И взял король замуж сестру императора римского Василия, после того как этот убедил его, чтобы он принял христианскую веру» (Historia Saracenica у Круга в (Chronologie S. 319; говорит между октябрём 987 и 13 Апреля 989 года, Круг ibid.).

Из писателей греческих непосредственным современником взятия Владимиром Корсуни и его женитьбы на царевне Анне был Лев диакон Калойский. Но, к сожалению, он в своей истории, которую кончает именно 989 годом, не повествует о них ни нарочито, ни мимоходом. А только кратко упоминает о первом, именно говорит, что явление необычайной кометы в 986 году и огненные столпы, являвшиеся на северной части неба, кроме других бедствий, предвещали и завоевание Херсонеса Тавро-скифами (кн. X, гл. 10 нач., в греческом подлиннике у Газе р. 108, – в русском переводе Д. Попова стр. 108).

[Титмар Мерзебургский говорит, что Владимир привёл себе жену из Греции, по имени Елену, которая обручена была немецкому Оттону III, но которая у последнего была коварным образом восхищена (Chronic, lib. VII с. 52 нач.). Почтенный епископ гневается на нашего – как он величает – короля по какому-то недоразумению, вероятно считая его виновником того неудачного немецкого посольства в Константинополь за невестой, о котором говорит летопись Гильдесгеймская под 995 годом. Наша Анна была родная тётка Оттона III, ибо супруга Оттона II, а его – Оттона III мать, Феофано или Стефана была родная старшая сестра Анны].

Анна, как мы сказали, родилась за два дня до смерти своего отца Романа Младшего, 13 Марта 963 года (Кедрин у Круга в Chronol. d. Byzant. S. 318).

6. Сага об Олаве, сыне Триггвиеве.

Сага эта, принадлежащая к собранию саг так называемой младшей Едды, сделанному в первой половине XIII века Снорро Стурлюзомом (1188–1241), в исландском подлиннике с русским переводом напечатана протоиереем Сабининым в Русском Историческом Сборнике Общества Истории и Древностей Российских, т. 4, кн. I. М. 1840.

Астрида, жена конунга Норвежского Триггвия, после того как муж её был убит соперниками, принуждена была бежать из отчества. Во время бегства она родила сына по имени Олава, что случилось в 969 году, на 32 году правления императора Оттона Великого. На четвёртый год бегства, после укрывательства в разных местах, Астрида захотела поехать в Гардарикию к конунгу Валдамару (в Россию, к Владимиру), у которого вместе с другими Норвежцами был на службе брат её Сигурд. На пути напали на них и захватили их морские разбойники из Эстляндии, но Олав был выкуплен из плена своим дядей Сигурдом, который был послан Валдамаром для взыскания в той стране дани. Сделавшись по одному особенному случаю известен конунгу, Олав был приближен им к себе и затем начал пользоваться от него такой любовью, как будто был его собственный сын (будучи особенно покровительствуем супругой конунговой Адлогией, умнейшей из всех жён). Совершив у Валдамара великие военные подвиги и вообще став защитой его страны от врагов, а также ознаменовав себя отвращением к идолопоклонству, Олав возбудил к себе зависть приближённых конунга, которые и начали настоятельно клеветать на него последнему. Принуждённый вследствие клевет оставить Гардарикию, Олав отправился в Виннляндию (землю Славян Венедов на Балтийском море), где женился на правительнице государства Гейре, дочери конунга Бурислава, и где снова завоевал все провинции и крепости, которые отложились было от власти Гейры, и совершил другие знаменитые дела. После случившейся смерти своей супруги, Олав отправился странствовать, – сначала в Данию, а потом снова в Гардарикию, к конунгу Валдамару. Будучи опять принят последним и его супругой весьма ласково и перезимовав у него со своими воинами зиму, Олав в одну ночь видел великое и достопримечательное видение, в котором небесный глас призывал его для познания истинного Бога ехать в Грецию. Повинуясь этому гласу, Олав немедленно отправился в Грецию, где многими славными учителями был наставлен в христианской вере и сподобился принять крещение. После этого он просил епископа, по имени Павла, чтобы тот ехал в Гардарикию проповедовать христианство язычникам. Епископ, великий друг Божий, изъявил согласие, но с тем, чтобы Олав ехал наперёд и растолковал причину его – епископа посещения, дабы вожди не сопротивлялись, когда он будет насаждать там христианскую религию. Возвратившись в Гардарикию, Олав тотчас начал убеждать к принятию христианства конунга и его супругу. Сперва конунг изъявил решительное нежелание оставить отеческую веру; но потом, убеждённый речами своей супруги, которая вняла истине гораздо скорее, переменил мысли. Тут прибыл помянутый епископ Павел, который и крестил конунга и его народ (В саге говорится о матери Владимира, которая была очень старая и слабая, так что непрестанно лежала на одре болезни, но которая по внушению порицательного духа предугадывала будущее и предрекла обращение Владимира в христианство через Олава: можно думать, что сага разумеет тут бабку Владимирову Ольгу).

Олав, сын Триггвиев, – Триггвезон, король Норвежский, был вводителем христианства в Норвегии, к каковому делу он приступил не ранее 993–995 года, т. е. уже после Владимирова крещения. Но год его приступа к крещению Норвежцев был вместе годом и его возвращения в Норвегию из продолжительных странствований по чужим землям и сам он крестился где-то (по Неандеру – в Англии) и когда-то ещё во время этих странствований. Если он крестился и не в Греции и позднее Владимира, все-таки может быть принимаемо, что во время своего проживания у последнего, – а это признаётся фактом, – он действительно склонял его к принятию христианства, ибо есть основания полагать, что намерение сделать то же самому было принято им более или менее задолго до действительного крещения (cfr Неандера Allgemeine Geschichte der christlichen Religion und Kirche. VI Band. 4 Aufl. S. 32)496.

* * *

215

Владимир занял престол не в 980, а в 978 году, ибо по самой же летописи всех лет его правления 37 (в общей хронологии под 852 годом), а у монаха Иакова находим совершенно определённое показание, что он сел в Киеве месяца Июня в 11 день в лето 978. Когда летопись говорит, что Ярополк княжил 8 лет (под тем же 852г.), то годы княжения нужно разуметь не с 972 г., в котором умер Святослав, а с 970, в котором он посадил Ярополка при своей жизни; когда монах Иаков говорит, что Владимир сел в Киеве в восьмое лето после смерти отца своего Святослава, то у него нужно видеть ошибку, происшедшую от забвения, что Ярополк занял великокняжеский престол не после смерти, а при жизни Святослава.

216

Т. е. Болгары Волжско-Камские (называвшиеся у нас Серебряными, нужно думать, от закамского или уральского серебра). См. о них Бестужева-Рюмина Русскую историю, I, 74 (с указанием литературы).

217

«Русии есть веселье питье, не можем без того быти».

218

О Козарах или Хазарах, которые имели свою столицу Итиль при устье Волги и у которых с половины VIII века иудейство, принесённое из греческой империи, было верой государя и вельмож, см. у Бестужева-Рюмина ibid. I, 78 (с указанием литературы).

219

«Заячины» прибавлено, вероятно, потому, что старые Русские очень любили есть её.

220

«Си слышав, Володимер плюну на землю, рек: нечисто есть дело».

221

„Малом с нами развращена”.

222

Мечетях.

223

Т. е. убрать и приготовить по-праздничному, каковые убранство и приготовление состояли особенно в том, что привешивали к иконам богатые пелены и что развешивали в церквах множество кадил и лампад, дабы устроить как возможно блистательное освещение (φωταγωγία – иллюминация, см. ниже).

224

„Пристрой крилос”. Под крилосом, т. е. клиросом, разумеются не певчие, а штат патриарших богослужебных „чиновников”. Клиросами называлось собственно штаты административных архиерейских чиновников (см. ниже), а потом и штаты чиновников богослужебных, так как из чиновников административных многие были вместе и чиновниками богослужебными.

225

Вообще царь даёт в повести тот приказ патриарху, чтобы он совершил для Русских в св. Софии возможно торжественным образом праздничное богослужение.

226

«Поставиша я на пространьне месте».

227

Смысл не совсем понятных слов, вероятно, тот, что – если вы не примете христианской веры, то мы уйдём в Константинополь, чтобы там принять её.

228

„Яже бе мудрейши всех человек”.

229

Монах печорский Иеремия, о котором летописец, не давая, впрочем, ясно знать, застал ли сам его в живых, говорит, что он „помняше крещенье земли Руськыя” (Собрание летописей, I, 81), и боярин киевский Ян Вышатич, который умер в 1106 году, имея около 90 лет, и о котором летописец говорит: „От него же и аз многа словеса слышах, еже и вписах в летописаньи сем”.

230

Совершенную очевидность того, что речи не могут быть ничем иным, как позднейшим вымыслом, пространно доказывать мы стесняемся, потому что она так очевидна и потому что в области не церковной истории доказывать это считается уже излишним и несколько странным. Но возьмите, наконец, самые речи. Неужели проповедники магометанские могли приходить к Владимиру затем, чтобы держать пред ним возможно срамные речи и таким образом доказать ему, что вера их есть самая срамная в мире? Неужели проповедники еврейские приходили затем, чтобы сказать, что Евреи суть народ, Богом отверженный? Неужели проповедники папские только и могли сказать то, что влагает им в уста повесть, и не ясно ли, что не имеющий смысла ответ Владимира: „Идете опять, яко отци наши сего не прияли суть”, значит то, что от одинаковых с Греками христиан составитель повести не видел возможности отделаться со смыслом? Весьма понятно для вас, как всё читаемое вами в повести мог написать позднейший и несколько наивный Русский (или как всё это могло сложиться у позднейших Русских). Но чтобы всё это могло быть так в действительности, принимать это было бы более чем странно. (Влагая в уста послам папиным слова: „аще кто пьёт или ясть, то всё во славу Божию”, автор повести хочет сказать, что латиняне ели в числе всего удавленину, за что так укоряли их Греки. А заставляя при этом послов ссылаться на ап. Павла, – 1 Кор. гл. 10, он хочет дать знать, что латиняне ссылались на апостола неправильно, перетолковывая его слова. Ибо постановление собора апостольского, – Деян. 15, 29. Заставляя философа греческого говорить Владимиру о магометанах, что „они омывают оходы своя, в рот вливают и по браде мажются” и пр., автор повести, как это необходимо думать, повторяет басни, выдуманные Греками насчёт магометан. А о самих Греках cfr Вальсамона в толковании на 70 правило Василия Великого, у Ралли и П. IV, 229 fin.. Когда автор повести говорит, будто магометане говорили Владимиру, кто убог на этом свете, тот также будет и там, то он противоречит тому, чтó сам сказал непосредственно выше: так принимали языческие Литовцы, – Бестужев-Рюмин, I, 85, а вероятно – и сами Русские).

231

Татищев История России кн. II, прим. 180, стр. 406; Платон Кратк. Церк. Росс. Ист., I, 24. Желая придать посольству смысл, они предполагают, что оно отправлено было не для соглядания обрядов, а для испытания догматов. Но догматы должны были изложить приходившие послы, и какое побуждение могло бы быть для исследования их на месте?

232

Православный читатель, полагаем, не преминет сказать: у кого она совершается стройнее и чиннее, благочиннее и назидательнее. Но всё это может говорить только он, православный, имея в уме готовое представление о благочинии и назидательности своего богослужения и сравнивая с ним богослужения других вер. А с какой стати пришло бы на мысль язычнику предполагать, что в богослужении одной веры более, в богослужении другой веры менее этих качеств? Разве можно предполагать а priori, само по себе, что есть веры, отличающиеся бесчинием и неназидательностью богослужения? Оставьте свою веру, оставьте все веры христианские, возьмите веры языческие: будете ли вы предполагать, что богослужение одних между ними более, а богослужение других менее чинно и назидательно? Обряды богослужебные, равно как и житейские, будучи внешними условными действиями, условными и принятыми обычаями, не имеют безотносительного достоинства. А мы судим об их достоинстве единственно по степени нашей к ним привычки: свои обряды, к которым мы привыкли, для нас хороши, чужие и невиданные нами – странны и нехороши. Магометане совершают внешнюю молитву таким образом, что распростирают руки и потом кланяются. На взгляд Русского (который может представить себе чью бы то ни было молитву только в своей форме) это странно. А между тем это есть древний христианский образ молитвы, заимствованный магометанами именно у христиан. Магометане при входе в мечети совершают омовения лиц и рук (у бассейнов и фонтанов, устраиваемых для этой цели на дворах мечетей). Русскому странно смотреть на эти поголовные умывания идущих молиться. А между тем это также древний христианский обычай, заимствованный магометанами также у христиан. Мы садимся за стол для обеда на стулья, восточные садятся на пол, поджав ноги. Древние не садились, а ложились на постели (одры, – длинные диваны). Нам странно видеть сидящих на полу, а им наоборот; нам странно было бы видеть лежащих, а им тоже было бы наоборот. Всякий слышал, что у разных народов весьма разнообразен способ для здорованья лиц встречающихся. Одни друг другу кланяются, снимая шапки, другие жмут друг другу руки, третьи прижимают свои руки к сердцу, четвёртые дуют друг на друга, пятые трутся носами, шестые ложатся на живот и ползут друг к другу, и т. д. Всякий находит хорошей свою форму, странными и худыми чужие. Внешний обряд и обычай есть то, к чему прилагается пословица: что город, то норов. (С течением времени у одних и тех же людей меняются обряды и обычаи. Если бы теперешнему Русскому человеку воспроизвести древнего Русского человека с его обрядами и обычаями, то весьма немалое показалось бы ему в высшей степени странным. И, не знаючи, он, пожалуй, произнёс бы суд такой строгий, что, узнавши дело, весьма бы смешался). Наш автор повести полагает достоинство вер и не в достоинстве обрядов (хотя этого достоинства, как мы сказали, они и не имеют), а в степени великолепия храмов, (иконостасы и иконы), богослужебных принадлежностей (ризы и сосуды) и самого богослужения (множество служащих и пение. У магометан послы Владимировы не нашли в богослужении „веселья”, у Немцев „красоты”, а у Греков нашли такую „красоту”, что недоумели сказать). Для нас, Русских, великолепие составляет необходимую принадлежность храмов и богослужения, и для нас видеть храмы и богослужение, в которых отсутствует оно и господствует простота, в высшей степени странно. Но, наоборот, для людей, которые привыкли к простоте храмов и богослужения (каковы, например, магометане и протестанты) совершенно в такой же степени странно видеть наше великолепие.

233

О богослужении магометан послы Владимировы отзываются в повести: «смотрихом, како ся поклоняют в храме, рекше в ропати, стояще без пояса: поклонився сядеть и глядить семо и овамо яко бешен, и несть веселья в них, но печаль и смрад велик». Всякий, конечно, сам собою понимает, что действительного смрада в богослужении магометан нет никакого. (Свои мечети они содержат в строгой чистоте и ведут себя в них опрятнее, чем мы в наших храмах, – у них не принято плевать и харкать на полы мечетей, всегда покрытые безукоризненно чистыми циновками). Употребляя слово «смрад», автор хочет выразить своё отвращение к богослужению магометан. Когда он говорит, что в богослужении магометан нет веселья, но печаль, то он со своей точки зрения прав: богослужение магометан отличается совершенной простотой и вовсе не имеет нашего великолепия. Равно как и мечети их, вовсе не имеют никаких украшений (поэтому и в великолепнейших мечетях Константинополя Русский чувствует себя как в сарае, что знаем по собственным впечатлениям). Что хочет сказать автор словами: «глядит семо и овамо, яко бешен» не знаем и не догадываемся, но вероятно, что он повторяет тут один из многочисленных старогреческих анекдотов насчёт магометан. Укоризну: «стояще без пояса» объясняют нам Ответы папы Николая ad consulta Bulgarorum (см. o них в нашей книге: Краткий очерк истории церквей Болгарской, Сербской и Румынской), в которых, между прочим, читаем: Jam vero quod asseritis, Graecos vos prohibere communionem suscipere sine cingulis, quibus sacrae scripturae hoc prohibere jure probentur, nos penitus ignoramus, nisi forte... и пр., у Миня в Патрологии t. 119, p.1000, n. LV; cfr митрополита Киприана в Актах Истории т. I, стр. 118. О богослужении латинян автор повести устами послов отзывается: «видехом в храмех многи службы творяща, а красоты не видехом никоея же». Так как у латинян богослужение отличается нисколько не меньшим великолепием, чем у Греков, а в особенно торжественных случаях и значительно превосходит последнее, вдаваясь в совершенную театральность, до которой Греки, слава Богу, не дошли, то приведённые слова автора должно понимать таким образом, что, прибегая к некоторой софистике, он говорит не об общественном богослужении их в собственном смысле, а так сказать о приватно-общественном – о пении обеден на боковых (наших теперешних придельных) престолах, которых в больших католических церквах очень помногу и на которых в праздники служится обеден (наших – ранних) очень большое количество.– Эта противоположность между католиками и нами в древнее время была ещё резче, чем теперь, потому что в древнее время у нас не было придельных престолов, а были придельные церкви, так что каждая церковь имела по одному престолу (на котором могла совершаться в один день только одна обедня), cfr ниже. Если бы повесть, подобную нашей, вздумал написать католик, то, поведши послов Владимировых не к Немцам, а в Рим, где, хотя не было Софии Константинопольской, однако, были такие базилики, как св. Петра Ватиканская (не нынешняя Микель-Анжеловская, а бывшая перед нынешней Константиновская) и св. Павла Extra muros, то, изобразив великолепие храма и богослужения (и, между прочим, пения, во вкусе относительно которого мы совершенно сходимся с Западными и столько совершенно расходимся с Греками...), имел бы полное право сказать о впечатлении, полученном послами со стороны внешности, не меньшее того, что говорит автор нашей повести.

234

Так как люди, занимающиеся историей, большей частью не охотники до несколько отвлечённого мышления, то меня упрекали, что вышеприведённые мои речи о невозможности выбора Владимиром вер не совсем или даже совсем не ясны; почему я печатно обещал, в случае 2 издания книги, высказаться яснее. Но теперь я нахожу, что отвлечённого невозможно сделать наглядно ясным, так чтобы избавить читателя от всякого напряжения головы. К сказанному присоединю то, что в 1 издании я написал ещё в дополнениях: Речь идёт не о положительных сведениях, а о религиозных верованиях или убеждениях. С положительными сведениями может случиться то, что повесть о крещении представляет случившимся с религиозными верованиями или убеждениями Владимира. Положим, я имею сведение о каком-нибудь происшествии; поговоривши с тремя-четырьмя человеками, которые уверяют меня, что моё сведение ложно и в то же время каждый рассказывает о происшествии по-своему, я могу усомниться в моём сведении и в виду разноречия других показателей начать доискиваться истины. Но не может случиться этого с религиозными верованиями и всякими убеждениями. Я имею известные религиозные верования. Ко мне преемственно приходят три-четыре человека, имеющие религиозные верования, отличные от моих, и вместе каждый свои особые, и поочерёдно стараются убедить меня в ложности моих мнений и в истинности каждый своего. Здесь не может случиться того, чтобы я, не быв убеждён речами ни одного собеседника, поколебался в истине своих верований и решился предпринять разыскания истины; а случится или то, что я, не убеждённый никем, останусь при своих верованиях, или – что, убеждённый которым-нибудь одним, приму вместо своих верований его верования. Представим себе философа, имеющего известные философские убеждения. Он читает несколько книг, в которых предлагаются другие убеждения и в каждой свои: случится ли с ним, чтобы этим фактом существования многих других убеждений он был поколеблен в истинности своих и начал разыскивать между первыми истинные? Конечно, нет: он или останется при своих убеждениях или без разысканий переменит их на известные другие, которые найдёт более истинными. Вообще, при перемене религиозных верований и всяких убеждений невозможен выбор из многого, а возможна только прямая и непосредственная перемена одного на другое (хотя преемственно эта перемена, разумеется, может совершиться и несколько раз). Никакого действия не бывает без причины; единственная причина, которая может заставить человека отказаться от убеждений, коль скоро он их имеет, есть та, что он видит перед собой другие известные убеждения, которые находит более истинными, и поэтому-то не выбор из многих, а только перемена одних на одни. (Человеческое мышление подчинено, между прочим, закону достаточного основания, – principium ratiōnis sufficientis: Как никто не примет нового убеждения без достаточного основания, так никто без того же основания не откажется и от старого. Но таким основанием в последнем случае может быть только новое убеждение, которое человек находит более истинным. Следовательно, перемена убеждения на убеждение и пр.). Защитники повести могут возразить, что Владимир, как язычник, не имел никаких убеждений, что он был язычником потому только, что родился им. Но этим они не только себе не помогут, а совсем уронят дело: не имеющий никаких убеждений и только формально и наружно содержащий известные убеждения не будет доискиваться, какие между другими убеждениями суть истинные, и если найдёт нужным то, чтобы из формального и наружного адепта одних стать таковым же адептом других, то сделает это по каким-либо соображениям сторонним (а если из наружного и формального адепта каких-нибудь убеждений он сделается искренним адептом других убеждений, то опять не путём выбора...).– Невозможность представлять дело таким образом, чтобы Владимир, переслушав всех проповедников и не убеждённый ни одним, принял, однако, решение оставить язычество, сознавал и сам автор повести. Поэтому, у него дело представляется так, что его убедил в ложности язычества проповедник греческий. (Но если проповедник греческий убедил Владимира в ложности язычества, то вместе с тем должен был убедить и в истинности христианства, ибо в первом мог убедить через то, что убедил во втором; а если так, то не нужны и посольства...).

235

По известию Никоновской летописи, – I, 62 нач., к предшественнику Владимирову Ярополку в конце его правления приходило посольство от Греков. Автор летописи указывает причину посольства политическую. Но так как вслед за Греками прислал к Ярополку своих послов папа, – ibid., то не невероятно предполагать, что и со стороны Греков, как папы, дело шло о том, чтобы склонить его к принятию христианства.

236

Прибавления к творениям святых отцев, ч. II. 1844г., стр. 242 (ещё Иларион напечатан в Чтениях Общества Истории и Древностей, 1848г. № 7).

237

В числе известных в настоящее время первоначальных наших писателей монах Иаков занимает по времени жизни, а, следовательно, и по авторитету, как исторический свидетель, первое место после митрополита Илариона. Когда именно написана им похвала Владимиру – неизвестно, но другое сочинение (Сказание об убиении Бориса и Глеба), старшее настоящего, писано до 1072г.; следовательно, приблизительное время написания Похвалы может быть определено так, как мы указали выше.

238

„Спону некаку сотвори”.

239

Евстафия Плакиды, римского мученика конца II века, призванного по житию от язычества в христианство, как указывается у преподобного Нестора, – 20 Сентября.

240

„Тако и сему Владимеру явление Божие быти ему крестьяну створи же”. Несторово житие Бориса и Глеба напечатано несколько раз: Православный Собеседник 1858г. в ч. 1, Бодянским в Чтениях Общества Истории и Древностей 1859г. в кн. 1, Срезневским отдельно по так называемому Сильвестровскому списку, СПб, 1860.

241

Т. е. мы хотим сказать, что при написанной Иаковом «Похвале» написание им «Жития» представлялось бы делом неуместным и бесцельным.

242

По Житию Владимир крестился в Корсуни после её взятия, а по Иакову он крестился за два года до похода на этот город; по Житию Владимир пожил в христианстве после крещения 33 года, а по Иакову 28 лет. Об обоих обстоятельствах ниже.

243

Житие Володимера и против него соответствующую ему выписку из летописи мы печатаем в приложении к этой главе, где и просим читателя сравнивать их собственными глазами.

244

В сборниках читается «Слово о том, како крестися Володимер, возьмя Корсунь», представляющее собой именно сокращение повести о крещении Владимира, находящейся в летописи, сделанное сейчас указанным нами образом, – Румянцевский Музей Востоков № 306, стр. 434.

245

У нас по другим побуждениям был другой обычай, именно – выдавать свои и вообще неизвестных авторов сочинения за творения святых отцов (побуждение – придание сочинениям авторитета и таким образом достижение через них бóльшей пользы).

246

Или другая форма к «мил ся вам дею» или ошибочная поправка из этого последнего.

247

Житие, после предисловия о Владимире, начинает своё повествование словами: „ходиша же слуги его в Болгары и в Немцы”. Это „же” как будто даёт знать, что тут не настоящее начало. Но если мы примем предположение, что автор его был Грек, о чём несколько ниже, то неуместное, по-видимому, в данном случае же для нас объяснится: оно тогда будет греческим δε, которое постоянно употребляется у Греков в начале речи вместо δή или οῦν и соответствует по значению нашему «итак» (так вот; оборот простонародной речи: так вот было то-то).

248

Вот и ещё доказательство, что к Владимиру не приходили послы с предложением вер. По известию Никоновской летописи – I, 92, папа присылал к Владимиру своих послов или в Корсунь, когда он там находился, или же в Киев тотчас по возвращению его из Корсуни (что в летописи не совершенно ясно). То или другое, но целью посольства необходимо предполагать желание папы перезвать Владимира от Греков к себе. А если так, то из этого должно следовать, что перед крещением Владимира папа не присылал к нему послов (ибо тотчас после неудачной попытки убедить князя принять христианство своё римское, он не стал бы делать попытки перезвать его к себе от Греков).

249

Рассказ повести в подлиннике см. в приложении.

250

Василий и Константин, родные братья, были сыновья Романа Младшего, внуки Константина Порфирогенита, знаменитого писателя, правнуки Льва Мудрого, праправнуки Василия Македонянина. Они правили совместно с 975 по 1025г., когда умер первый (а второй † в 1028г.), однако так, что действительным императором был этот первый (он есть знаменитый завоеватель Болгарии или Болгаробойца, – Βουλγαροκτόνος).

251

Об Олаве, сыне Триггвиеве, конунге Норвежском, который, крестившись в Греции, убедил потом к принятию христианства и Владимира. См. её в приложении к этой главе.

252

После взятия Корсуни Владимир оказал военную помощь императорам греческим, боровшимся с одним бунтовщиком, а эта помощь могла быть оказана не позднее апреля 989г., –Krug s Chronologie der Byzantiner, 319. По Иакову, Владимир «после крещения на пятое лето Переяславль заложи», а «в девятое десятину вда церкви Богородицы». Снеся эти показания с годами летописи, получим год крещения 987. У Иакова читается, что Владимир крестился в десятое лето по убиению Ярополка. Но тут должно видеть ошибку вместо девятое, как это и читается в Никоновской (I, 25) и Псковской (Собрание летописей. IV, 175) летописях. (Недавно напечатанный сирский историк начала XI века Яхъя Антиохийский говорит, что императоры с помощью войск русского князя победили бунтовщика в сражении, происходившем 13 Апреля 989г., см. «Извлечения из записок Яхъи Антиохийского», изданные, переведённые и объяснённые бароном Розеном, в приложении к XLIV т. Записки Академии Наук, стр. 25. Когда издатель Яхъи полагает, что Владимир оказал помощь императорам до взятия Корсуни, то мы этого совсем не постигаем, т. е. не постигаем, чтобы Владимир мог оказать императорам помощь ещё в то время как осаждал их город и находился с ними в войне, ибо людям, с которыми воюют, не оказывают в то же время помощи).

253

Для убеждения тех, кому показалось бы странным и невероятным представлять дело таким образом, мы сошлёмся на примеры, во-первых, не очень задолго до Владимира крестившегося польского короля Мечислава I, и во-вторых – весьма вскоре после него крестившегося венгерского короля Стефана I. Оба эти государя крестились, и некоторое время были христианами именно в том скромном образе, как это мы предполагаем о Владимире.

254

Василев, в настоящее время Васильков, на р. Стугне, в 30 вёрстах к юго-западу от Киева.

255

На греческое происхождение автора указывают, хотя и не несомнительно, и некоторые частности текста. Речь послов о богослужении Болгар читается: „смотрихом, како поклоняются (Болгаре) в ропате, стояще без пояса”; ропата есть средневековое греческое ῥαπατίον (Дюк. Gloss. Graecit.). Вместо попы у автора в одном месте (в рассказе о крещении Владимиром Киевлян) стоит папы, что очевидно есть греческое παπς (Форма: „мило вас дею‘‘ вместо „мил ся вам дею” не может ли быть объясняема из греческого?). Наконец, есть и ещё одно обстоятельство, которое укрепляют в мысли, что автор жития был Грек. На греческом языке найдена повесть о крещении Владимира, которая воспроизводя наши русские повести, присоединяет к ним то, что первоучителей Константина и Мефодия (называя последнего Афанасием) заставляет изобретать славянскую азбуку для нас – Русских (так называемая легенда Бандуриева, см. её в приложении к этой главе). В этой греческой повести, как и в нашем Житии, не говорится о послах к Владимиру, а прямо об его послах к народам. Если мы предположим, что автор Жития был Грек, что он написал его по-славянски и по-гречески и что Житие, существовав на последнем языке, послужило источником (одним из источников) для автора греческой повести, то мы и поймём, отчего у последнего нет о послах, приходивших к Владимиру.

256

Сказание страстей об убиении святых мучеников Бориса и Глеба.

257

С нашим объяснением дела мы предполагаем в авторе весьма большое невежество и легкомыслие: но кто не знает примеров ещё бóльшего невежества и легкомыслия? Из образцов искажения Греками нашей собственной истории напомним легенду Бандуриеву (а из славянской истории вообще мы напомнили бы так называемое Феофилактово Житие Климента Белицкого, если бы только был напечатан наш критический его разбор).

258

Московского Успенского собора, изд. Бодянским.

259

Как произошла ошибка в славянском письме цифр, это весьма понятно: 6495 по-славянски ; некоторые переписчики приняли последнюю цифру за букву е, означающую 90-е и отбросили; после этого и осталось.

260

Из Греков, на которых можно гадать с некоторой вероятностью, нам известен пока только один, это – монах Феодосий, живший в Киеве, вероятно, в качестве какого-нибудь чина при митрополите, в первой половине XII века и переведший с греческого языка на славянский, по просьбе Черниговского князя Николая Святоши, подвизавшегося в Печерском монастыре (с 1106 по 1142 или 43г., Летопись и Патерики Печерские), послание папы Льва Великого к Константинопольскому патриарху Флавиану о ереси Евтихия (Напечатано в Чтениях Общества Истории и Древностей, 1848г., № 7. Грешный Феодосий, сделавший из летописи выписку повести о крещении Владимира, читаемую в Румянцевской рукописи № 306, у Востокова стр. 434, к нам не относится, ибо, во-первых, его выписка вовсе не одно и то же с нашим житием, во-вторых – см. о нём в Чтениях о языке и словесности II Отделение Академии Наук 1854–1855гг. статью преосвященного Макария: Записка о Феодосии, списателе Жития Володимерова).

261

Речь эта, как поучение к христианину уже убеждённому в истине христианства, могла бы быть названа очень хорошей. Но, заставляя проносить её философа перед Владимиром язычником, неизвестный автор её наивно забывает, что Владимир ещё не христианин и что наибольшая часть того, чем он его убеждает, для него ещё вовсе не убедительна. (В литературном отношении наша речь представляет собой не самостоятельное произведение, а компиляцию, но, как таковая, она должна быть признана весьма недурной и даже положительно хорошей).

262

Автор Слова о латынех, которое усвояется Феодосию Печерскому, но которое на самом деле должно быть усвояемо Феодосию Греку, жившему в половине XII века, о котором мы сказали сейчас выше (см. ниже), говорит о латинянах, что «исполнилася и наша земля злыя тоя веры людей», – cfr нарочитую речь ниже.

263

О Жидах у нас в России ниже также сказано будет нарочито.

264

Весьма нам думается, что и вторая редакция повести принадлежит также Греку, а не Русскому. Решительное доказательство этого мы склонны видеть в словах, которые автор нашей редакции повести влагает в уста Владимира: „Руси есть веселье питье, не можем без того быти”. Чтобы Русский устами Владимира хотел санкционировать русское пьянство, это представляется нам совершенно невероятным. Слова эти вложены в уста Владимира, очевидно, в насмешку над Русскими и хотят сказать, что-де Русский не забывает о вине, когда говорит и о верах, и что-де при рассуждении о достоинстве вер для него первый вопрос: а позволяет ли вера пить вино?– Басни о магометанах, читаемые в нашей редакции повести, сколько знаем, не встречаются в том виде, как они в ней, в славянских, переведённых с греческого, книгах. Это даёт знать, что автор нашей редакции брал их прямо из греческих книг, и, следовательно, – что он был Грек. (Есть в нашей редакции повести одно, не совсем понятное для нас противоречие: Философ греческий говорит Владимиру, что вера латинян „малом (мало) с нами развращена”, а епископ Корсунский в своём поучении к Владимиру говорит ему, что она много развращена. Не указывает ли это на целые три редакции повести, из которых вторая не дошла до нас?).– Относительно времени появления нашей редакции повести есть в ней один признак, но далеко не определённый. Владимир говорит в ней послам папы: „идите опять (назад), яко отцы наши сего не прияли суть”; слова эти, не имеющие смысла в устах Владимира, значат то, что редакция явилась после более или менее многократных присылов папами к нам своих послов. Указывают ещё на слова Владимиру жидов: „предана бысть земля наша хрестеяном”, причём, если бы разуметь их о собственном времени автора нашей редакции повести, нужно было бы разуметь времена господства в Палестине крестоносцев. Но слова могут быть понимаемы и о давно прошедшем (до-мусульманском) времени. (В редакции повести упоминается мифический папа Пётр Гугнивый. Если бы признать справедливыми наши предположения, что он явился не ранее конца XII -начала XIII века, см. 2 половины I тома стр. 693 и 789, то этим определилось бы и время появления редакции повести).

265

Graetz'а Geschichte der Juden. VI, 162.– Повесть Егуды Галеви, написанная им на арабском языке, была им озаглавлена (в переводе с арабского на русский при посредстве немецкого): «Книга доказательства и доводов на помощь презираемой религии». В еврейском, переводе, который сделан был вскоре после смерти автора, она названа: Сефер гаккузари (Сефер – Козри) т. о. Книга Хазарина или хазарская. Еврейский перевод напечатан был в первый раз в 1506г. и потом печатаем много раз. В 1660г. она была издана Буксторфом сыном в латинском переводе под заглавием Liber Cosri; в недавнее время часть её издана в немецком переводе под заглавием: Das Buch Kusari. Мы не имели повести под руками ни в латинском, ни в немецком переводах и передали её содержание по указанной выше книге; Gractz'а Geschichte der Juden, – VI. 146 sqq; её библиографию см. у F ü rst’а в Bibliotheca Judaica, -II, 36 fin. sqq. Полагают, что исторической основой для повести служило письмо хазарского кагана Иосифа, написанное в половине X века (около 960г.) к испанскому Еврею Хаздаю или Хиздаю и передающее по просьбе этого последнего историю обращения Хазар в иудейство. Это письмо шло бы нам ещё более чем повесть Егуды Галеви, ибо в нём говорится о посольствах, присланных к кагану с предложением вер от царей христианского и магометанского. Но мы того мнения, что оно подложно и само составлено на основании повести Егуды Галеви. Чтó сообщает Иосиф Хаздаю о современной себе Хазарии, весьма подозрительно. Когда о принявшем иудейство кагане говорится, что он, будучи ещё язычником, истребил всех идолов в своей земле и идолослужителей предал смерти, то это представляется неудачной (перехитрённой) поправкой против Галеви. Наконец, и то обстоятельство, что письмо открыто Евреями только во второй половине XVI века после того, как была не один раз напечатана повесть Галеви (об открытии у Gractz’a V, 367 и 370 прим.), наводит на сомнение (в русском переводе письмо Иосифа к Хаздаю напечатано в Чтениях Общества Истории и Древностей, 1847г. № 6, а извлечение из просительного письма Хаздая к Иосифу, которое открыто одновременно с первым и тоже должно быть считаемо подложным, в Сборнике исторических и статистических сведений о России, издание Д. В., т. I. М. 1845). Cfr статью И. И. Малышевского: Евреи в южной Руси и Киеве в X-XII веках, напечатанную в Трудах Киевской Духовной Академии. Кстати заметим здесь, что найденную будто бы, т. е. сочинённую, известным Фирковичем еврейскую запись о приходе в 986г. послов Владимира к хазарскому кагану можно читать в сейчас помянутой статье г. Малышевского, по изд. отдельной брошюрой стр. 3 прим. (у Graetz’a о ней V, 550. Усердный сочинитель не досмотрел в нашей повести о крещении, что по ней Владимир не считал нужным посылать своих послов к Хазарам, уже из самой беседы с послами хазарских Жидов убедившись, что иудейство есть вера, отверженная Богом. Или может быть он хотел в этом случае опровергнуть нашу повесть? Рош Мешех, что дóлжно понимать как «Руссы Московские», тоже недурно).

266

Наша повесть о крещении Владимира (вторая редакция), написанная с целью доказать превосходство нашего православия перед всеми другими верами, в XVI веке была обращена Русско-литовскими антитринитариями на защиту антитритарианства против православия. Они сочинили письмо к Владимиру будто бы от одного из его послов, отправленных для осмотра вер, именно – от Ивана Смеры Половлянина, датированное из Александрии (Никоновская летопись под 1001 годом о посольствах в Рим, Иерусалим, в Египет, принимаемых Стрыйковским за посольства для осмотра вер), в котором сильно укоряются Греки и их вера и в котором князь настоятельно убеждается не принимать последней. О письме Смеры Карамзин I, прим. 447, митрополит Евгений в Словаре Русских светских писателей под сл. Иоанн Смера и специально – помянутый И. И. Малышевский в статье: Подложное письмо Половца Ивана Смеры к великому князю Владимиру св., напечатанной в Трудах Киевской Духовной Академии за 1876г. (Любопытно читать в письме, как отвечается в нём на слова повести, что послы наши, быв в храме Греков, не знали, где стоят – на земле или на небе: «из Иерусалима пришёл я – пишет мнимый Смера – сюда в Александрию; здесь я повсюду увидел божницы, построенные роскошно, и людей, нравами похожих на аспидов и василисков (т. е. Греков, имеющих роскошные божницы); но видел я также не мало молитвенных домов христианских, в которых нет никаких идолов, а только столы и скамьи»..., у Малышевского отдельная брошюра стр. 2).

267

Под 980г.: «не аз почах братью бити, но он, аз же, того убоявся, придох нань».

268

По Никоновской летописи, I, 65, наложниц у Владимира было даже и не 800, а 1100: 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде, 300 в Родне и 200 на Берестовом.

269

См. у Бестужева-Рюмина в Русской истории I, 81 (Карамзин I, прим. 90).

270

О рождении Владимиром Святополка от пленной Гречанки, бывшей перед тем женой его старшего брата Ярополка, летописец говорит: «Володимер залеже жену братьню Грекиню, и бе непраздна, от неяже родися Святополк; от греховного бо корени зол плод бывает: понеже бо была мати его черницею, а второе – Владимир залеже ю не по браку, прелюбодейчич бысть убо; тем же и отец его не любяше, бе бо от двою отцю – от Ярополка и от Володимера» (под 980г.). Справедливо или несправедливо то, что Владимир не любил Святополка, как рождённого от прелюбодейства, но эту нелюбовь, вследствие указанной причины, усвояет ему летописец. Из этого следует, что летописец далёк был от того, чтобы считать Владимира величайшим развратником. А если так, то из этого в свою очередь должно следовать, что читаемое в летописи о разврате Владимира не должно быть усвояемо ему самому.

271

Cfr Ибн-Дасту по изданию Хвольсона, стр. 35, §2.

272

Ibn-Foszlan у Френа, S. 7; Ольга обещалась прислать императору в дар: челядь, воск и скору и пр. Святослав говорит о Переяславце Дунайском, что в него из Руси идут: скора и воск, мёд и челядь, в рассказе об одном чуде Николая Чудотворца, случившемся в Константинополе в правление императора Константина Мономаха (1042–1054), говорится, что некий боярин, желая купить раба, «взем литру злата и всед на конь, доеха до торгу, идеже рустии купци приходяще челядь продают» (рукопись Московской Духовной Академии № 90, л. 222, чудо 34).

273

Ibn-Foszl. ibid. (Весьма вероятно, что это так было и у других, занимавшихся торговлей невольниками; о кавказских Горцах cfr статью: «У подошвы Ельборуса», напечатанную в Вестнике Европы 1886, Февраль, стр. 563).

274

Мы весьма подозреваем, что из этой торговли невольницами и возникло сказание о многочисленнейшем гареме Владимировом, т. е. что продажные невольницы, которых он имел всегда много, прямо превращены в его наложниц. Адам Бременский, говоря о Норманнах, что они презирают золото, серебро и всё, что у других считается драгоценным, in sola mulierum copula modum nesciunt, – quisque secundum facultatem suarum virium duas aut tres et amplius simul habet, divites et principes absque numero (Lib. IV, c. 21), даёт знать, что пользование невольницами как наложницами было у Норманнов весьма распространено. Ибн-Фоцлан говорит, что князь Руссов имел при себе назначенных для его постели 40 служанок (vierzig Mädchen, у Френа S. 21). Прямо о самом Владимире Титмар Мерзебургский утверждает, что он был fornicator immensus et crudelis (Chronic., lib. VII, c. 52). Таким образом, весьма возможно допустить, что Владимир до христианства действительно неумеренным образом предан был пороку сластолюбия, но из этого ничего не будет следовать, так как предан был вместе со всеми другими, а не исключительно против других. Но за тем, есть основания думать, что между Норманнами нашими Русскими или Киевскими во время Владимира уже не господствовало прежнего невоздержания, и что и сам Владимир уже не был до принятия христианства тем сластолюбцем, какими могли быть его предшественники. (И каким, может быть, и представляет его Титмар по общим слухам об этих последних). Малушу или Малку, мать Владимирову, за то, что она позволила себе вступить в связь со Святославом, Ольга отослала в гневе в село Будутино (Никоновская летопись I, 54). Митрополит Иларион, монах Иаков и преподобный Нестор, когда говорят, что Владимира расположила к принятию христианства благодать Св. Духа, как будто устраняют мысль о нём, как о тяжком грешнике в язычестве (Когда второй говорит, что Владимир, став христианином, каялся о прежних грехах своих: „акы зверь бях, много зла творях в поганьстве и живях якы скоти наго”, то, может быть, намекает на языческое сластолюбие, а может быть – просто разумеет нечистоту языческой жизни, как таковой). Что касается до того, чтобы Владимир приводил к себе чужих замужних жён и растлевал девиц (подразумевается, – дочерей свободных людей), то Адам Бременский говорит: Capitali pena mulctatur (у Норманнов), si quis uxorem alterius congoverit aut vi oppresserit virginem, Lib IV c. 21. Для объяснения того, что Владимиру усвояется это привожение чужих жён и растлевание девиц, может быть, должны быть приняты в соображение те известия о Норманнах, что они, делая свои разбойничьи набеги на другие народы, uxores stuprabant, puellas devirginabant, – Dudo Viromandensis De moribus et actis primorum Normanniae ducum libri tres, Lib. I нач., y Миня в Патрологии t, 141 p. 622).

275

Т. е. говорящей, что Владимир взял Киев вследствие измены воеводы Ярополкова Блуда, прельстившегося на обещания Владимира, и при этом прямо прибавляющей, что Блуд сам было хотел убить Ярополка, но не решился это сделать, боясь граждан («сам мысля убити Ярополка, гражаны же не бе лзе убити его»: а мнимая Иоакимова летопись: «Ярополк не любим есть у людей, зане христианом даде волю велику»). Единоличную измену, подобную Блудовой, после встречаем мы в борьбе Ярослава со Святополком (Новгородская 1 летопись под 1016г.).

276

Летопись под 945г., о приведении Игоря к присяге послами греческими.

277

В 983г. Владимир пошёл на Ятвягов (литовское племя, жившее на Запад от Дреговичей, в южной половине нынешней Гродненской губернии), победил их и взял их землю. Когда он возвратился в Киев и решил принести благодарственные жертвы богам, то старцы и бояре сказали: «бросим жеребий на отрока (юношу) и на девицу, и на кого падёт жребий, тех принесём в жертву богам». Жребий отрока пал на сына одного Варяга, который пришёл из Константинополя и был христианин. Посланные от народного веча потребовали у Варяга его сына; но этот отвечал на требование укоризнами языческим богам. Тогда пошло к дому всё вече и, найдя его запертым, взяло его силой, а боярина с сыном растерзало (имена мучеников, не записанные у летописца, в позднейших проложных сказаниях – Феодор и Иоанн; относительно их погребения летописец говорит: «и не свесть никто же, где положиша я», но в настоящее время мощи сына, известные, не знаем почему, под именем мощей младенца Иоанна, тогда как из летописи ясно видно, что он был не младенец, – в киевских Антониевых пещерах. Церковная память мучеников – 12 Июля).

278

О человеческих жертвоприношениях у Норманнов: Ибн-Даста по изд. Хвольсона стр. 38, §9, Dudo Viromandensis Lib. I нач., – в Патрологии, Миня t. 141 р. 621 нач.; ещё свидетельства см. в исследованиях, замечаниях и лекциях Погодина, т. 3 стр. 316; из новых историков имеющийся у нас под руками Вебер говорит об этих человеческих жертвоприношениях у Норманнов, как о факте положительном (Menschenopfer blieben lange Nationalsitte Норманнов, – в немецком подлинном издании 14, В. I, S. 574, §336). Об этих жертвоприношениях у нас до Владимира – Лев диакон Калойск., кн. IX, гл. 6. (О них у западных Славян – Срезневского исследования о языческом богослужении древних Славян, СПб, 1848, стр. 76).

279

Домбровкой или (по латинскому переводу имени) Боной, дочерью чешского государя Болеслава I.

280

Женщинам вообще усвояется весьма немаловажная роль в распространении христианства в Европе: Обращение франкского короля Хлодвига приписывается его супруге бургундийке Клотильде. Обращение англосакского короля Едильберта – его супруге франкской княжне Берте. Обращение современных Владимиру венгерских королей Гейзы и Стефана (первого наполовину, второго совсем) приписывается их супругам – сестре польского короля Адельгейде и сестре императора Гизле. Чешкам, супругам Владимира, кто бы они ни были, конечно, было известно о поведении и об успехе Домбровки в Польше, а потому им естественно было и подражать ей. Но, может быть, одна из этих Чешек была даже прямо рода княжеского и приходилась Домбровке близкой родственницей, ибо если отдана была княжна за язычника Мечислава, то могла быть отдана и за Владимира. В этом последнем случае княжне младшей естественно было видеть как бы своё призвание в том, чтó удалось сделать княжне старшей.

281

Владимир женился не на одной христианке, а на нескольких, тогда как, конечно, знал, что у христиан принято иметь по одной жене: это, по-видимому, не показывает, чтобы он шёл навстречу христианству. Но требовать от язычника, чтобы он совсем стал христианином прежде обращения в христианство, было бы притязательно. (Как отцы христиане имели охоту выдавать дочерей своих за человека многожённого, это не совсем понятно. Но это не совсем понятное есть факт, а из этого следует только то, что в древних нравах не всё для нас понятно).

282

Впрочем, и тут, собственно говоря, оставалась бы для Владимира полная возможность выбора. Посол греческий или папин убедил бы его в истинности христианства. Но так как Греки и латиняне тогда ещё составляли две половины одной и той же православной церкви, то ни тот ни другой посол, конечно, не стал бы доказывать ему, что противная сторона есть еретическая, вместе с которой невозможно спасение. (Хотя в повести о крещении Греки и заставляются делать это относительно латинян). Тот или другой посол, конечно, убеждал бы Владимира принять христианство именно своей стороны (ибо, как мы уже замечали, кроме общего православия, была ещё разделявшая людей власть). Но убеждал бы не доводами богословскими, а теми или другими соображениями сторонними. А в этих последних был компетентен и сам Владимир. (Заметим здесь кстати: кто хотел бы настаивать на действительности прихода к Владимиру послов или миссионеров в тех видах, что этим приходом объясняется – почему Владимир принял православие, а не латинство; тот из сейчас сказанного может видеть, что приход тут не служит ни к чему).

283

Если иному читателю может припомниться, что варяжская вера была у нас впоследствии синонимом латинской, то на это должно сказать ему, что латинская вера стала варяжской с начала XI века, когда Норвегия и Швеция, откуда были Варяги, обратились из язычества в латинское христианство.

284

Поход на Болгар 985г.

285

См. выше выдержку из Окружного послания Фотиева. [См. «Дополнения и поправки"].

286

В половине XIV в. султан египетский титулует императора константинопольского в своём послании к нему: rex Graecoram, rex Bulgarorum, Asaniorum, Blachorum, Rhossorum et Alanorum (Stritter, Memorr. popp. II, 1027). Следует думать, что султан повторяет титул, который император сам усвоял себе (решительное подтверждение наших предположений встретил A. С. Павлов у одного греческого писателя XIV века, см. в его издании: Памятники древне-русского канонического права, ч. I, второго счёта стр. 273 прим.).

287

См. Константина Порфирогенита De administrando imperio, с. 13, где нарочито трактуется об этом. Когда император немецкий Оттон I в 968г. искал руки старшей сестры нашей Анны для своего сына, то даже ему отвечали: Inaudita res est, ut porphygoreniti porphyrogenita, hoc est in purpura nati filia in purpura nata, gentibus misceatur, Liutprandi Legatio, c. 15.

288

Чтобы не показалось читателю странным предполагаемое нами опасение Владимира, что Греки не захотят стать цивилизаторами Руси, напомним ему XV-XVI века нашей истории, когда западные наши соседи обнаруживали такое нехотение.

289

Время, избранное Владимиром для похода на Корсунь, обнаруживает в нём то благоразумие, о котором говорили мы выше: он предпринял его, когда императоры константинопольские, по случаю явившихся бунтовщиков (Склира и потом Варды Фоки), находились в весьма стеснительном положении.– Рассказ летописи о взятии Владимиром Корсуни см. в приложении к этой главе.

290

Анна родилась 13 Марта 963 года (Krug’s Chronologie d. Byzantier, SS. 318 и 328), следовательно, в 989г., когда Владимир взял Корсунь, ей было 26 лет.

291

Варды Фоки с товарищами. Греческих летописцев см. в приложении к этой главе.

292

По житию Владимир крестился в Корсуни, то есть, венчался браком с царевной Анной, в церкви св. Иакова; по Лаврентьевскому списку повести – в церкви св. Василия. Мы полагаем, что вместо того и другого должно быть считаемо правильным показание Ипатского списка повести, по которому он крестился в церкви св. Софии. Есть основания полагать (мы укажем их ниже), что кафедральным храмом Корсуни была церковь св. Софии; но Владимир венчался, конечно, в кафедральном храме ибо, не говоря о другом, венчание совершал, конечно, сам епископ.– Не сделав выше замечания об языческих жёнах Владимира, сделаем его здесь. На вопрос об этих жёнах, очень неважный сам по себе, но возбуждающий любопытство иных, мы не можем отвечать совершенно ничего положительного, потому что совершенно ничего положительного не знаем. Если принимать, что Владимир крестился тайно от народа, то нужно будет думать, что, пока он не объявил себя народу в качестве христианина, он не отпускал их от себя. А только перестал иметь своими настоящими жёнами, начав довольствоваться как таковою настоящей женой – которой-нибудь одной из них. (А относительно того – венчался или не венчался с этой одной христианским браком, ничего не можем сказать). Когда он женился на греческой царевне, конечно, всех жён отослал от себя с включением и помянутой одной. Что касается до того, как он их устроил, то относительно тех из них, которые хотели идти замуж, можно думать, что он выдал их за бояр. А относительно тех, которые не хотели идти замуж, необходимо думать, что он устроил им приличное существование. Единственно известная из всех жён по имени есть Рогнеда, дочь Рогвольда Полоцкого, которая принадлежала к последней, сейчас указанной, категории, которую, по словам летописца, – под 980г., Владимир посадил близь Киева на Лыбеди, где после было сельцо Предславино, и которая умерла в 1000 году. (Легенду о ней, как она хотела было убить Владимира, изменившего ей в любви, см. у Карамзина I, 126 нач.). А под умершей в том же году Малфридью, как это записано в летописи Лаврентьевской, вероятнее, кажется, разуметь мужчину, какого-либо знатного боярина, Малфрида, как это записано в летописи Ипатской и за ней в позднейшей Никоновской. В последней под 1002г. уже совершенно ясно: «преставися Малвред сильный» – т. е. один из богатырей, рыцарей Владимировых).

293

По свидетельству монаха Иакова, Владимир взял Корсунь через два года на третий после своего крещения, которое имело место в 987г., а по свидетельству летописцев греческих и арабских, он оказал военную помощь императорам Константинопольским, что было после взятия Корсуни, или до Апреля месяца 989 года или в этом месяце (см. выше). Стоящий в летописи 988 год, если принять за справедливое известие жития Владимирова, что он осаждал Корсунь шесть месяцев, будет действительным годом его отправления в поход.

294

Собрание летописей. V, 121 и VII, 313.

295

Архиепискупа – позднейшая поправка вместо епискупа; о патриархе Фотии см. ниже.

296

Карамзин полагает, что война 985 г. была с Болгарами Камскими. Но это совершенно неосновательно. Летопись говорит о походе: „Иде Володимер на Болгары с Добрынею с уем своим в лодьях, а Торки берегом приведе на коних”. Если бы Владимир ходил на Болгар Камских, то он бы плыл по Волге, а Торков привёл бы берегом той же реки; но сказать просто „иде в лодьях” и „берегом приведе”, когда от Киева добраться до Волги было так далеко, было бы со стороны летописца в высшей степени странно. Потом, в X веке по берегу Волги, покрытому непроходимым лесом, вовсе невозможно было проводить конницы (Никоновская летопись, точно обозначая Болгар, с которыми воевал Владимир в 985г., называет их Низовскими, что значит именно Дунайских, ибо они были внизу от Киева, как Киев внизу от Новгорода и Смоленска, – Ипатская летопись 2 издание стр. 87, 253 и 259, Дополнение к Актам Истории т. I, стр. 4 col. 2). Что касается до знакомства Русских с Дунайской Болгарией во времена Владимира независимо от личных отношений к ней последнего, то ежегодные торговые караваны их, отправлявшиеся из Киева в Константинополь, обыкновенно делали на пути привалы в нескольких приморских городах Болгарии (Константин Порфирогенит De administr. imper., с. 9), причём был ведён с ней по пути более или менее обширный торг. [Святослав под 969г.: в Переяславец из Руси идут скора и воск, мёд и челядь.– В 985г. часть Болгарского государства, находившаяся между Дунаем и Балканами (нынешняя Болгария), была во власти Греков, см. наш Краткий очерк истории православных церквей Болгарской, Сербской и Румынской, стр. 8; но по эту сторону Дуная Болгарам издавна принадлежали в том или другом значительном объёме Валахия с Молдавией. Когда Греки завоевали сейчас указанную нами часть Болгарского государства, то задунайская (а по отношению к нам – пред-дунайская) часть владений, – эти Валахия с Молдавией, – или осталась за Болгарскими государями или же объявила себя самостоятельной. Часть этой-то части владений, принадлежавшей ли тогда Болгарским государям или бывшей самостоятельной, и хотел, как нужно думать, подчинить своей власти Владимир в 985г.]. [См. «Дополнения и поправки"].

297

Житие и повесть противоречат сами себе, когда говорят, что при низвержении Перуна „плакахуся его невернии людье”.

298

Татищев, по своему обычаю, выдаёт это предположение за положительный факт (II, 75 нач.).

299

По житию Володимера неизвестного автора-Грека, о котором мы говорили выше, и по другому житию его же – проложному, общее крещение Киевлян было совершено в реке Почайне; по повести же, помещённой в летописи, – в Днепре. Проложное житие, точнее определяя на Почайне место крещения, говорит: „и оттоле наречеся место святое, идеже ныне церкы есть Петрова” (в одном сборнике XVI века, в статье: „Сказание о первых князех русских: церковь святого апостола Петра”, Описание Синодальных рукописей Горский и Невоструев, № 326, л. 47, стр. 684; в Степенной книге, I, 141: святого мученика Турова (Тудора, т. е. Феодора?) что, вероятно, не совсем ошибка, а имеет отношение к Туровой (Тудоровой?) божнице, о которой упоминается в Ипатской летописи под 1146г.). Автор Синопсиса, нет сомнения, передавая предание, которое существовало в его время, говорит, что крещение совершено было „на реке Почайне, идеже при брезе ныне церковь святых мученик Бориса и Глеба” (8 издание СПб, 1798, стр. 71). Ни церквей Петровой (о которой cfr Никоновская летопись под 1008г.) и Борисоглебской ни божницы Туровой местность в настоящее время не известна. Что касается до Крещатика или Хрещатика. то, по автору Синопсиса, он получил название от того, что тут крещены были сыновья Владимира (ibid.). Но не получил ли он имя просто от того, что сюда ходили на водокрещи, то есть на освящение воды?

300

Когда Перун сволочён был в Днепр, то Владимир „пристави (приставов) рек: аще кде пристанеть, вы отревайте его оть берега, дóндеже порогы проидет, то тогда охабитеся его. Они же повеленая створиша: яко пустиша и, проиде сквозе порогы, изверже и ветр на рень, и оттоле прослу Перуня рень, якоже и до сего дне словеть”. Что разумеются за пороги между Киевом и находящимся весьма недалеко от него Выдубицким монастырем (Перуня рень), сказать не можем. Вместо рень Карамзин (I, прим. 459) читает: рель, что, по его мнению, значит мыс и что в старом (ср. у него самого V, прим. 254) и в теперешнем новгородском наречии значит низменное место, поёмный луг, но едва ли это основательно. Так как отревать значило и значит оттаскивать (см. выше: отревайте), то рень, может быть, означает пристань (в обратном смысле места, от которого оттаскиваются служащие для перевоза паромы), каковая и действительно была тут, ибо тут был перевоз через Днепр (в малорусском языке Галиции „рень” будто бы значит пески). Относительно посрамительного способа сокрушения Владимиром идолов cfr у Гельмольда (Lib. II с. 12), как король Датский Вальдемар сокрушил в 1168 году идол Святовита у покорённых им Ругиян (et fecit produci simulachrum illud antiquissimum Zvantevith, et jussit mitti funem in collo ejus et trahi per medium exercitum in oculis Sclavorum, et frustatim concisum in ignem mitti).– Самый рассказ летописи см. в приложении к этой главе.

301

Матерь городов – греческий μητρόπολις (как назывались у Греков главные города областей в административном отношении, – наши губернские).

302

Когда Оттон Бамбергский, креститель Балтийских (польских) Поморян прибыл с проповедью (в 1124 году) в город Юлину (Волынь), то жители отвечали ему, что пусть он идёт в старший город – Штетин. И что – как поступят старшие Штетинцы, так сделают и они младшие Юлинцы (super hoc verbo se facturos, quidcumque facerent Stetinenses, hanc enim civitatem antiquissimam et nobilissimam dicebant in terra Pomeranorum matremque civitatum), Vita S. Ottonis в Acta SS. Боллавдистов, Июля t. 1 p. 400, Гилфердинга История Балтийских Славян, т. I стр. 12 (Cfr Ипатская летопись под 1286 годом, 2 издание стр. 599 нач., о Краковянах).

303

Радимичи, сидевшие по Соже, занимали восточную половину губернии Могилёвской. Вятичи, сидевшие к западу от них, в верховьях Оки, занимали северный угол губернии Черниговской (Гомель на их западной границе), восточную большую половину губернии Орловской и южную половину губернии Калужской (их города в первой: Брянск, Мценск, Карачев, Севск, во второй: Воротинеск между Калугой и Перемышлем, Козельск).

304

Полное Собрание Летописей, II, 259.

305

В собственной Руси Владимиром были посажены на уделы: в Новгороде – сначала Вышеслав, а потом, после его смерти, Ярослав, в Полоцке – Изяслав, в Турове – Святополк, в земле Древлянской – Святослав, во Владимире Волынском – Всеволод.

306

Разумеется страсть Новгородцев к кулачным боям, о которой cfr Акты Истории I, 89.

307

В Новгородской III летописи Пидбдянин, в Софийском Временнике Видблянин. Питба или Пидба, погост Пидебской, с церковью св. Николая, находился на левой стороне Волхова, при впадении в него речки Питьбы или Пидьбы, в трёх, а по другим, – в четырёх, старых вёрстах от Новгорода, см. Карамзина III, прим. 327, V, прим. 254, и IX, прим. 268, Новгородские писцовые книги, III, СПб, 1868, стр. 13 и 24, Неволина о Пятинах, стр. 120 и 389.

308

Собрание летописей. V, 121 (Софийский Временник Строева, I, 87) и VII, 313.

309

Топография Новгорода возбуждает недоумения и как будто сообщает новые данные к истории крещения его жителей. Рекой Волховом Новгород разделяется на две половины – Софийскую, получившую название от находящегося на ней Софийского кафедрального собора, и Торговую, получившую название от находящихся на ней торговых или гостиных рядов. Так как в древнее время жилище князей было не на Софийской стороне, а на Торговой (Ярославово дворище), то, как будто следует, что и первоначальный Кремль города находился не на первой стороне, а на последней (вокруг жилища князей). И что Кремль Софийский (оставшийся потом единственным Кремлём Новгорода) явился только вместе с собором. Если это так, то можно предполагать, во-первых, что Новгородцы не позволили епископу поселиться с его собором в своём Кремле. Во-вторых, что князья нашли нужным обнести дом епископов Кремлём или крепостью для их безопасности от их паствы. (Софийский Кремль и в настоящее время не особенно велик, но он расширен против первоначального Мстиславом, – Новгородская 1 летопись под 1116г.. Следовательно, в первоначальном виде он действительно представлял крепость только около дома и кафедрального собора епископов).

310

Ибо знаем об их некоторых попытках к изгнанию христианства, уже введённого, – из летописи под 1071г.; обстоятельнее скажем ниже.

311

Летопись под 1071г.

312

Десятинная церковь была освящена: по одним записям – 11 Мая, по другим – 12 (см. у преосвященного Макария. т. I, издание 2, стр. 52). Мы считаем вероятнейшим первое число, ибо мы предполагаем, что Владимир и митрополит – Грек, освящавшие церковь, хотели, чтобы годовой праздник её освящения (в древнее время дни освящения церквей долженствовали быть для них великими годовыми праздниками, см. об этом ниже) приходился в один день, каково 11 Мая, с великим константинопольским праздником основания города. («Обновление» Царяграда в святцах значит основание, заложение. Выше мы привели запись, читаемую в одних святцах начала XIV века о праздновании 11 Мая освящения св. Софии, построенной в 952 году. Так как из Титмара Мерзебургского мы узнаём, что Десятинная церковь первоначально, вероятно – до построения Софии Ярославовой, называлась также Софией, см. 2 половины тома стр. 87, то представляется очень вероятным разуметь помянутую запись именно о Десятинной церкви.– Как разуметь десятину, данную церкви Владимиром, см. ниже).

313

Что Десятинная церковь была поставлена на том холме, на котором прежде стоял Перун, это ясно даёт знать летопись. Последний стоял на холме вне двора загородного каменного терема (Летопись под 908 и 945 годами, – Лаврентьевское издание 2, стр. 53, 54 и 77, Ипатское издание 2, стр. 33, 35 и 52); но и Десятинная церковь была поставлена перед двором теремным («двор теремный за святою Богородицею» или иначе: св. Богородица перед двором теремным, под 945 годом, Лаврентьевская стр. 54, Ипатская стр. 35). На холме этом, по ясному свидетельству летописи, была поставлена церковь св. Василия: но мы полагаем, что нет ничего невозможного в том, чтобы на одном холме были поставлены две церкви. Если летопись под 980 годом говорит: «на том холме ныне церкы стоить, святаго Василия есть» и не упоминает о церкви Десятинной, то это, вероятно, должно понимать так, что церковь св. Василия, построенная прежде, была поставлена на самом месте Перунова идола, а Десятинная – более или менее поодаль. (Собственно на месте двора убитых при Владимире язычнике Варягов-христиан, летопись под 980 годом). Нынешнее киевское предание разделяет церкви Васильевскую и Десятинную весьма значительным промежутком места; но относительно этого предания должно сказать: во-первых, вовсе не есть нечто положительно и несомненно доказанное, что сохранившаяся от древнего времени и признаваемая за Васильевскую церковь (Трёхсвятительская) действительно есть Васильевская; во-вторых, в Киеве после Владимира церквей св. Василия было построено ещё несколько; нынешняя Васильевская (Трёхсвятительская) церковь, если она действительно есть Васильевская, может быть принимаема, например, за ту церковь св. Василия, которую в 1197 году великий князь Рюрик Ростиславич поставил на Новом княжем дворе (Ипатская, 1197). Если не ошибаемся, относительно местности Десятинной церкви одного мнения с нами и преосвященный Макарий (Ист. т. I, издание 2 стр. 49).

314

Подлинное известие летописи о смерти Владимира см. в приложении к этой главе.

315

Позднейшие известия определяют одну проварю мёду в берковец солоду (Карамзин I, прим. 476).

316

То есть, к храмовому празднику Десятинной церкви.

317

От ключниц деньгами.

318

Телеги, возы.

319

См. Илариона сейчас выше. Другое свидетельство – былины народные.

320

Преосвященный Филарет в Истории, I, §30, и в Обзоре §22; преосвященный Макарий в Истории, т. I, издание 2 стр. 103.

321

Разумеется, кажется, место из слова Златоустого De compunctione ad Demetrium, – Montfauc. edit. Parisina altera I, 167 fin...

322

Об отношении между летописью и Житием в данном месте см. выше.

323

Которая умерла в 1011г. Что Владимир был погребён в Десятинной церкви, об этом говорит наша летопись. Что гроб его был поставлен именно в приделе (придельной церкви, устроенной в одном из боковых притворов или папертей) св. Климента, рядом с гробом его супруги царевны Анны, об этом говорит Титмар Мерзебургский, – Chronic, lib. VII, сар. 52 (называющий именем придела самую Десятинную церковь.– Скилица, не знаем – на каком основании, говорит, что Анна умерла после Владимира, в 1023–26г., – Memorr. popp. II, 1010, а подобно Скилице о смерти Анны после Владимира говорит и наш так называемый Переяславский летописец, – Временная книга 9, стр., 34).

324

Если Нестор в Житии Бориса и Глеба говорит, что «блаженный Борис взимаше книги и чтяше,.. чтяше же жития и мучения святых», то, надеемся, читатель не увидит в этих словах возражения против всего того, что мы говорим о деятельности Ярослава по введению книжности в России. Некоторые учительные книги приобрёл и для собственного употребления имел, конечно, уже и Владимир (не говоря о том, что слова Нестора более фраза, чем положительное свидетельство).

325

По существующим примерам (Остромирово евангелие), мы знаем, что на написание обыкновенных размеров рукописи, из которой в печати выйдет совсем небольшая книга, требовалось полгода. Так как в то время ремесло писания, по крайней редкости мастеров, несомненно, было весьма дорогое, то за полгода писцу нужно было заплатить приблизительно никак не менее пятисот рублей серебром на нынешние деньги. Следовательно, одна обыкновенная рукопись стоила пятьсот рублей серебром только в письме, не считая пергамина, который должен был быть весьма дорог, ибо не делался в России, а провозился из-за границы.

326

Для большей убедительности укажем на пример из позднейшего времени. Наша Троицкая Лавра составляла свою библиотеку рукописей, если считать концом составления конец XVII века, в продолжение трёхсот лет с половиной. Не будучи богата совсем так, как владетельный государь, она, тем не менее, как известно, располагала средствами огромными. И, однако, в продолжение трёх сот с половиной лет она успела составить библиотеку рукописей никак не превосходившую полутора тысяч книг или NN (800 находится до настоящего времени налицо; около двухсот, если не гораздо менее, взято в Московскую Духовную Академию; остальные пятьсот полагаем на взятые в разное время в Москву к царю и патриарху и на утраченные во время пожаров).

327

См. летопись под 1071г.; обстоятельно будет ниже.

328

Что сообщаемое летописями под 1030г. известие о приказании набрать в Новгороде от старост и от поповых детей 300 сюда не идёт, об этом сейчас ниже.

329

Дети могли быть набраны – или для учения наукам, в видах просто образования, или для учения грамоте со специальной целью приготовления в священники. В первом случае были бы набраны дети нарочитой чади или высшей аристократии, к которой старосты вовсе не принадлежали. Во втором случае мальчики должны были набираться просто из низших классов, и не могло быть никакой причины, чтоб их захотели набрать именно из детей старост. Что известие летописей нужно понимать именно так, как мы его понимаем, это показывает и образ их выражения. Они не говорят: старостиных и поповых детей, но от старост и поповых детей.

330

Под 862г., в рассказе о занятии Киева Аскольдом и Диром.

331

Обстоятельную топографию Киева см. ниже.

332

Какую форму имели Константинопольские Золотые ворота во времена Ярослава, остаётся неизвестным; а в нынешнем виде эти ворота суть позднейшие, см. у Византия в Κωνσταντινούπολις’е, I, 312–313, и у Унгера в Quellen d. Byzantinisch. Kunstgeschichte, I, S. 41, n. 87.

333

Ипатская летопись под годами 1146, 1150 три раза и 1154 (2 издание стр. 229, 276, 279, 288, 326); ср. Лаврентьевская летопись под 1151г.

334

Слова митрополита Илариона.

335

Слова его же.

336

Выражаясь таким образом, что допускаем, как возможное, существование в период до-монгольский других областных летописей, кроме летописи Новгородской. Мы имеем ввиду ссылку Симона Владимирского на „старую летопись Ростовскую” (в Патерике). Но, собственно говоря, мы находим решительно невероятным допустить, чтобы в инородческом, безграмотном и до начала XIII века бескняжеском Ростове велась своя летопись, и думаем, что Симон называет летопись Ростовской в несобственном смысле или что наоборот что-нибудь Ростовское он называет летописью в несобственном смысле. (Всего вероятнее разуметь у него диптих или синодик, т. е. поминальник Ростовской архиерейской кафедры, каковые синодики, весьма возможно, даже прямо назывались летописями. Ибо в древнее время слово летопись употреблялось довольно в обширном смысле: запись на книге – летопись, подпись на иконе, на памятнике, на здании – летопись, и пр. Так как первые епископы Ростовские были из монахов Печерских, то и могло войти в Ростове в обычай – записывать в поминальник имена всех архиереев, бывших из монахов Печерских, т. е. бывших на каких бы то ни было кафедрах, о чём говорит Симон. Но с какой стати в настоящей летописи Ростовской вёлся бы обстоятельный список архиереев, поставленных из монахов Печерских?).

337

Да припомнит читатель нынешний Туркестанский край с учреждённой в нём епископской кафедрой. Ростов был административным центром весьма обширной области, а потому и чиновников в нём и его области должно было находиться сравнительно очень много. Равным образом и о колонии Русских следует думать, что она была здесь более многочисленна, чем в других инородческих городах: крепость Ростова к Русскому государству с самого древнего времени видна из того, что уже при Олеге в нём сидел важный или первого разряда наместник великокняжеский, – летопись под 907г.

338

При Владимире удельными князьями в Ростове были сначала Ярослав, а потом Борис.

339

Известия о епископах Феодоре и Иларионе находятся в житии (точнее – в сказании об обретении мощей) св. Леонтия Ростовского. Из многих редакций этого последнего (Ключевский, Древнерусские жития, как исторический источник, М. 1871, стр. 3 и след.) имеют некоторое историческое значение известия только первой из них или древнейшей, известия же всех остальных, позднейших, суть не что иное, как ни на чём не основанные простые вымыслы их авторов. Первая редакция напечатана в Православном Собеседнике 1858г., кн. 1, стр. 301 и след. Что Феодор был Грек, это, как сказали мы, необходимо предполагать потому, что и все самые первые епископы, к числу которых он принадлежал, были Греки. Что Иларион был тоже Грек, это вероятно предполагать, во-первых, потому, что в его время большинство епископов было ещё из Греков, что из Русских они ещё только начали быть ставимы, и что если бы он принадлежал к последним, то об этом, как об обстоятельстве замечательном, где-нибудь и как-нибудь было бы записано. Во-вторых, потому, что по известиям, хотя и не совершенно достоверным, даже и преемник Илариона (св. Леонтий) был ещё из Греков, а не из Русских.– Думать вместе с позднейшими Ростовскими грамотниками и патриотами, будто первые Ростовские епископы были поставляемы и присылаемы патриархами Константинопольскими, значит – иметь охоту верить совершенным нелепостям. Патриархи вообще ставили митрополитов, но не ставили епископов в митрополии, ибо не имели на это права. Полагать, чтобы патриархи знали о Ростове и прилагали о нём особенное попечение, есть верх наивности, извинительный в старых Ростовских патриотах, но ни в ком более. (Наши предположения о том, когда и по каким побуждениям сказанное могло быть вымышлено, см. ниже).

340

Жития или сказания об обретении мощей, о котором в предыдущем примечании и которое (первая редакция) написано не ранее, как через сто лет после смерти св. Леонтия.

341

Симона Владимирского в послании к Поликарпу, который писал ещё позднее лет на 60 слишком. Если, однако, принять, что Симон причисляет Леонтия к постриженикам Печерским на основании отметки Ростовского кафедрального синодика, – см. прим. выше, – то его показание нужно будет принимать как достоверное.

342

Известны, нисколько не надёжные впрочем, записи, которые относят его смерть к 1072–1073г. (Ключевского Жития, стр. 13, прим. 2).

343

Что касается до крещения Чудского конца города преподобным Аврамием, о чём повествуется в его житии, то во-первых, Аврамий жил не в начале XI в. при Владимире и Борисе, а несравненно позднее, как это скажем и докажем ниже. И во-вторых, под крещением, по всей вероятности, должно разуметь не крещение в собственном смысле, а отвращению от языческого суеверия людей уже крещёных. Леонтий, по его житию, совершив крещение жителей Ростова, „с миром к Господу отъиде”. Напротив того, Симон Владимирский говорит, что язычники (оставшиеся не крещёнными) после многих мучений предали его смерти, почему и причисляет его к мученикам. Известие Симона представляется совершенно невероятным: что язычники могли иметь желание убить епископа, это весьма возможно, но как допустила бы их сделать это гражданская власть, про которую забывает Симон в своём повествовании? (Если Симон, называя Леонтия, будто бы потерпевшего мученическую смерть, „третьим гражданином небесным Русского мира со онема Варягома”, хочет сказать, что Леонтий пострадал ранее Бориса и Глеба, то это будет крайняя у него несообразность: Печерский монастырь, из которого был, по словам Симона, Леонтий, явился спустя много времени после мученичества Бориса и Глеба).

344

Сведения о нём в житии его, которое написано в конце XV века, после 1474г. (Ключевского Жития, стр. 24). Оно напечатано в Православном Собеседнике 1858г., кн. I, стр. 434.

345

Так по житию, но за полную достоверность хронологии вовсе нельзя поручиться; cfr в Патерике Печерском повествование Поликарпа (которого, впрочем, мы тоже вовсе не относим к числу повествователей совершенно достоверных) о затворнике Никите.

346

Епископ Переяславский Ефрем, носивший по особым обстоятельствам титул митрополита, но вовсе не бывший митрополитом Русским или Киевским, как это ошибочно полагают, мог иметь только то отношение к епархии Ростовской, что она была в одном удельном княжении с его собственной. Епископ Ростовский Ефрем также как и Исаия, бывший из монахов Печерских (в Патерике у Симона называемый Суздальным), и, вероятно, непосредственно преемствовавший ему на кафедре, построил в Суздале вместе с Владимиром Мономахом каменную церковь св. Богородицы (Лаврентьевская летопись под 1222г.). Не знаем, когда это случилось, но, во всяком случае, не позднее 1125г., когда умер Владимир Мономах. А так как в городах только что обращённых не строили церквей каменных, то построение таковой церкви в Суздале во всяком случае свидетельствует, что он обращён был задолго до 1125г.

347

А что касается до церкви св. Димитрия, то представляется столько же вероятным думать, что Исаия построил её в честь того св. Димитрия, у которого он был в Киеве игуменом.

348

О путешествии Мономаха в Ростов см. в его духовной грамоте. О его любви к Ростову и к Ростовской области свидетельствует то, что в первом он построил весьма хорошую церковь, бывшую предметом его особенных забот. (По совершенному подобию Киевской Печерской церкви, в которую он присылал из Киева иконы, Патерик Печерский), а во второй основал новый город в своё имя (Владимир Кляземский).

349

Мономах родился в 1053-м году, следовательно, на время правления Исаии приходятся 24–36 годы его жизни.

350

Мономах, как сейчас мы сказали, много раз посещал область Ростовскую, но не видно, чтоб он был её удельным князем; сын его Мстислав был посажен на стол Ростовский (1095г.), но оставался на нём весьма недолго.

351

Младший сын Мономаха Юрий Долгорукий, посланный отцом в Суздаль около 1105 года (в весьма молодых годах, – Симон в Патерике в рассказе о создании церкви Печерской, а он женат был в 1107 году, летопись).

352

В 1175 году Ростовцы посадили было у себя Мстислава Ростиславича, племянника Боголюбского, но он сидел у них весьма недолго, и ряд постоянных князей Ростовских начинается именно с 1207 года, с Константина Всеволодовича.

353

Ссылаясь через автора Истории Российской Иерархии на летописца Устюжского, относят к XI веку существование монастыря Троицкого Гледенского, находящегося близ Устюга. Но летописец Устюжский у автора Истории Иерархии (III, (694) этого не говорит, а только сам последний предполагает это. Предполагать то же самое вместе с ним мы находим совершенно невозможным. Затем, следуя тому же автору Истории Иерархии, относят к тому же XI веку основание монастыря Челмогорского или Челменского, находившегося в 43 вёрстах к северо-западу от Каргополя при озере Челмогорском. Но, не говоря о совершенной невероятности дела самого по себе, в житии преподобного Кирилла, основателя монастыря, прямо говорится, что он пришёл „на Челму гору в лето 6824”, т. е. в 1316 году (Ключевский, стр. 321).

354

Житие Муромских князей Константина и чад его Михаила и Феодора, о времени написания и о редакциях которого см. у Ключевского, стр. 287; самое житие напечатано в Памятниках Кушелева-Безбородко, I, 229.

355

В 1088 году Муром взяли Болгары, но взяли не затем, чтобы удержать его за собой, а только затем, чтобы ограбить.

356

Спаса, Лаврентьевская летопись, издание 2 стр. 229.

357

С другой стороны, то обстоятельство, что Ярослав Святославич в своё долговременное правление не построил в Муроме церкви, которая при нём или после него стала бы собором, не говорит в пользу его особенного усердия об утверждении христианства в Муроме. По сказанию, он погребён был со своими сыновьями Михаилом мучеником (по сказанию) и другим Феодором в построенной им церкви Благовещения, на месте которой воздвигнут был монастырь, как уверяет то же сказание, по приказанию царя Ивана Васильевича Грозного (Карамзин, II, прим. 153, col. 70).

358

Область их мы указали выше, именно – первые занимали северный угол губернии Черниговской и губернии Орловскую и Калужскую, а вторые – восточную половину губернии Могилёвской. (Кроме указанных нами выше нынешних городов, в земле Вятичей упоминаются неизвестные нам места и местности: Блеве, Болдыж, Воробеин, Вщиж, Вятич, Домагощь, Обловь, Подесенье (по р. Десне), Ярышев, – Ипатская летопись, Index; Корьдно – в грамоте Мономаха. В земле Радимичей – река (речка) Пищана или Песчана, впадающая в Сож в Старо Быховском уезде близь местечка Пропойска [см. Словарь Семёнова под сл. Пещана], – летопись под 984г.).

359

Есть легенда о крещении Мценян, в которой утверждается, что до половины XV века „во граде Мценске мнози (оставались) неверующе в Христа Бога нашего”, и что окончательно христианство было в нём водворено в 1445 году великим князем Василием Дмитриевичем и митрополитом Фотием с употреблением большой воинской силы, см. Русск. Вивлиоф., изд. Полевым, I, стр. 361 (в 1445 году великим князем был Василий Васильевич Тёмный, а митрополита после Исидора не было; Василий Дмитриевич 1389–1425, митрополит Фотий 1408–1431).

360

Новгородцы потому и удержали общее или народное имя Славян, вместо принятия какого-нибудь частного или племенного, что были Славяне поселившиеся между неславянами. Что касается до вопроса: откуда они пришли, то мы считаем вероятнейшим мнение наиболее простое и которого, если не ошибаемся, держится большинство, именно – что они пришли весьма не издалека и были ἄποικοι (выселенцы) соседних с Финнами Кривичей.

361

Если Заволочская Чудь, едва ли бывшая менее многочисленной, чем Карелы, бесследно исчезла, a последние, несмотря на христианство, в довольно значительном числе до сих пор остаются настоящими Карелами, отдельными и отличными от Русских и даже не знающими русского языка, то к объяснению этого служит сейчас сказанное нами.– На юго-восточной окраине Новгородских владений, в нынешнем уездном городе Тверской губернии Торжке, полагается основание монастыря в первой половине XI века, именно – Борисоглебского Новоторжского, основанного, как принимается, преподобным Ефремом Угрином, братом Георгия Угрина, любимого слуги св. Бориса. Но чтобы основателем Новоторжского монастыря действительно был преподобный Ефрем Угрин, и чтобы он действительно был основан в первой половине XI века, это более чем сомнительно. См. ниже в главе о монастырях. Равным образом мы весьма мало расположены верить и тому, чтобы на другую окраину Новгородских владений, на место нынешней Вологды, пришёл из Киева основатель бывшего Троицкого Кайсаровского монастыря преподобный Герасим в 1149г., см. ниже там же. (Вологда, собственно говоря, – не окраина Новгородских владений, а Новгородская колония на территории, принадлежавшей Ростову, – в Ростовском Белозерье). О Вятчанах (Хлыновцах), Новгородских колонистах в земле Вотяков, которые не распространяли христианства между инородцами и напротив сами собой представляли весьма оригинальных христиан, сделаем заметку ниже, в главе об управлении.

362

Если деятельность некоторых волхвов, о которых говорит летописец под 1024г. и потом под нашим 1071г. (волхвы Ярославские), принимала такие размеры, что о ней доходило до сведения правительства, то это не составляет возражения против сейчас нами сказанного, – в этих случаях волхвы доводили о себе до сведения правительства (своею деятельностью) без своего намерения.

363

Волхв явился при князе Новгородском Глебе Святославиче. Глеб Святославич посажен был на Новгородское княжение после 3 Мая 1074г. (летопись в рассказе о смерти Феодосия Печерского, в минуту которой Глеб в Киеве) и за то или другое время до конца 1076 г., когда умер его отец (см. грамоту Владимира Мономаха в Лаврентьевской летописи под 1096г., 2 издание стр. 239 нач.). Сам он убит в 1078г.

364

Летопись под 1071г., fin..

365

1091г. fin.

366

Что Брун в монашестве назывался Бонифацием, см. летопись Кведлинбургскую под 1009г., летопись Магдебургскую под тем же годом и анналиста Саксонского под 1009г. и 1106г. Некоторые из одного Бруна-Бонифация делают двоих – Бруна и Бонифация.

367

См. анналиста Саксонского под указанными годами.

368

Епископа по Титмару Мерзеб., архиепископа по летописям Кведлинб. и Магдеб. и анналисту Сакс.. Дело, полагаем, должно понимать так, что Брун поставлен был в епископы автокефальные (зависимые от самого папы), которые (вероятно и у латинян, как у Греков) назывались архиепископами.

369

Которые не называются по имени.

370

Разумеется Адалберт или Войтех, епископ Пражский, потерпевший мученическую смерть в Пруссии, в которую он пришёл для проповеди, в 997 году.

371

Vitae S. Romualdi сарр. XXVI et XXVII, у Миня в Патрологии t. 144, р. 976 sqq.

372

Нашего Бруна автор смешивает с другим епископом Бруном, братом императора Генриха II, преемника Оттонова. Ни Осбурга, ни какого другого города наш Брун епископом не бывал.

373

Разумеется св. Удальрик или Ульрих, епископ Аугсбургский, умерший в 973 году задолго до того, как наш Брун отправился на проповедь.

374

О деятельности Бруна в Угрии отчасти баснословится, отчасти усвояется ему то, что принадлежало Адалберту Пражскому.

375

По автору, Адалберт пострадал у Печенегов.

376

Medietatem ipsius, i. е. Russiae.

377

Ademari S. Cibardi monachi Historiarum libri tres, lib. III ad cap. 31, y Миня в Патрологии. t. 141, col. 48, y Пертца в Monumenta VI, 129.

378

Chronic lib. VII c. 52.

379

Chronic, lib. VI c. 58. Далее Титмар говорит, что Брун умер в 1009г. in duodecimo conversionis ac inclitae conversationis suae anno. Под conversio и conversatio должно разуметь пострижение в монахи, cfr Дюканжа Gloss. Latinit. под первым словом. И сам Пётр Дамиани говорит, что Брун выступил на миссионерскую деятельность после смерти Адалберта Пражского, следовательно, после 997 года.

380

Письмо напечатано покойным Гилфердингом в Русской Беседе 1856г. кн. 1, отд. Науки, стр. 1–34.

381

Титмар Мерзеб., – цитата выше. По летописи Кведлинбургск.– на границах России и Литвы.

382

К повести Петра Дамиани есть вариант, принадлежащий некоему Виперту, который выдаёт себя за ученика Брунова, что совершенно сомнительно, но который жил, однако, не позднее XI в. (у Пертца в Monumenta VI, 579). Если бы было доказано, что Дамиани имел в руках сего Виперта (а что который которого-нибудь варьирует, это весьма вероятно), то его намеренность не подлежала бы сомнению, ибо у Виперта место деятельности и смерти Бруна не Россия, а Пруссия.

383

Это известие читается и в Степенной книге, I, 135 fin. (О взаимном отношении Никоновской летописи и Степенной книги см. ниже).

384

Посольство к Ярополку, по всей вероятности, присылал. И папой в первые годы правления Владимира был Бенедикт VII, занимавший престол с 975 по 984г. Среди тогдашних, большей частью весьма недостойных, пап он составлял исключение (по крайней мере, некоторое), так что историки отзываются об его церковной ревности с особенной похвалой (Альцог). И почему он не послал посольства к Владимиру после неудавшегося посольства к Ярополку, остаётся неизвестным. Два преемника Бенедиктовы, – Иоанн XIV и Бонифаций VII, занимали престол менее чем по году, следовательно, не имели времени заботиться о нашей России (а второй не имел и охоты, ибо был знаменитое «horrendum monstrum Bonifacius, cunctos mortales nequitia superans»). К Владимиру в Корсунь прислал посольство папа Иоанн XV, занимавший престол с 985 по 996г.

385

Слова Никоновской летописи, что послы папы принесли Владимиру в Корсунь мощи святых, невольно наводят нас на подозрения относительно мощей св. Климента Римского, которые Владимир принёс с собой из Корсуни в Киев. Мощи Климента, умершего в Корсуни, в ссылке от Траяна в тамошние каменоломни, неизвестно когда после древних времён перед половиной IX в. оказались сокрытыми в неизвестное место. В половине IX в. открыл их Константин философ, наш первоучитель Славянский (бывший и довольно долго проживший в Корсуни проездом к Хазарам). В житии Константина (Паннонск.) говорится, что он взял мощи Климента с собой в Константинополь, из которого потом в Моравию, и что, ходив из Моравии в Рим (в котором и умер) он принёс их в дар папскому престолу. Можно понимать дело так, что Константин взял не все мощи, а только часть их и что остававшуюся часть Владимир и принёс из Корсуни в Киев. Но не невозможно понимать его и так, что мощи Климента прислал Владимиру папа, – прислал с той особенной целью, чтобы показать, что-де и обретник Славянской грамоты и первый Славянский учитель признавал власть его – папы (о Константине cfr ниже). А что касается до того, что Владимир мог взять мощи от папы, то, во-первых, папа тогда был ещё православный (а соревновавшие между ним и патриархом Константинопольским о власти совсем другое дело). Во-вторых, святыня не перестаёт быть святыней даже и в руках неверных (пусть вспомнит читатель позднейшее получение Ризы Господней от шаха Персидского).

386

Рукопись есть сборник, вторая большая половина которого состоит из статей по русской истории. Именно: л. 86, Житие Ольги, то же, что в Степенной книге I, 5; л. 160 об., Похвала Ольге, та же что там же стр. 44; л. 188, Память и похвала Володимеру монаха Иакова, которую печатаем ниже; л. 202, Слово о законе и о благодати (митрополита Илариона); л. 232 об., наше житие. Мы относим рукопись к XVII в., но её полууставное, переходящее в скоропись, письмо как-то весьма неопределённо, и очень может быть, что она даже XVI в. [См. «Дополнения и поправки"].

387

Из пяти страниц в Истории преосвященного Макария три первые, – до смерти на Берестовом.

388

Так в Сахаровском и Академическом, в Болотовском: Испытание блаженного князя Владимира.

389

Если принять это известие за справедливое, то, как замечали мы выше, будет следовать, что Владимир, взявший Корсунь в начале 989г., отправился в поход на неё действительно в 988г., который стоит в летописи.

390

Житие нужно понимать: в колодец или цистерну, которая находится в городе на восточной стороне или в восточной его части, по трубам проведены воды, подразумевается – извне. Повесть, наоборот, разумея под кододезями бассейны вне города, из которых проведена была в него вода, едва ли делает правильную поправку: По отношению к кораблям Владимира в пристани востоком был город, а по отношению к его осадному лагерю на суше (которую Корсунь имела с южной стороны) колодцы и бассейны были с юга (о них и о водопроводе см. ibid. стр. 258 и 262). Поляк Броневский, описавший развалины Корсуни во второй половине XVI века, согласно с житием говорит, что хранилища проведённой воды были у восточной стены города (Записки Одесского Общества Истории и Древностей т. VI, стр. 341).

391

В Академическом: и посласта царицу Анну сестру...

392

Обращаем особенное внимание читателя на рассказ о чуде в житии и в повести. Так как последующие сказатели никогда не сокращают чудес, то, по нашему убеждению, тут решительное доказательство, что автор жития по отношению к автору повести есть предшествующий, а не последующий.

393

Относительно церкви, в которой Владимир венчался с царевной, как мы говорили выше, вероятнейшее есть думать, что она была кафедральная Корсунская – Св. Софии, как это в Ипатской летописи. Что касается до церкви, которую он поставил, то – в житии – св. Василия. В Лаврентьевской летописи – без имени. А по Ипатской летописи – св. Иоанна Предтечи. Развалины церквей Корсунских оставались до позднейшего времени, а отчасти остаются, кажется, и теперь (после осады Севастополя). Если бы произведены были такие тщательные раскопки, какие умеют делать другие люди, а не мы (а как мы поступили с развалинами Корсуни, см. Карамзин I, прим. 449), то, может быть, и открыто было бы что-нибудь важное. (Древние строители церквей имели обычаи иссекать в них записи об их построении или делать так называемые их летописи; Если бы была найдена такая запись Владимира о построенной им церкви, то она могла бы быть открытием величайшей важности).

394

Топографию Корсуни см. в Записках Одесского Общества Истории и Древностей, том 2, отд. 1 стр. 256 нач. sqq. Она находилась на мысу между двумя заливами – нынешней Карантинной бухтой с восточной стороны и нынешним Круглым заливом с западной (в двух вёрстах к западу от Севастополя). „Лимень об он пол града”, т. е. по ту сторону города в направлении от Киева – пристань в Круглом заливе.

395

Об обычае не только Русских, но и вообще древних, брать стены осаждаемых городов посредством „приспы”, см. выше сноска № 104.

396

В Ипатской летописи: «Крестижеся в церкви святое Софьи, и есть церкви...»

397

Броневский упоминает о каком-то царском дворце (Записки Одесского Общества Истории и Древностей т. VI стр. 342). Уж не должно ли это понимать так, что дом, в котором жил Владимир, со времени его пребывания получил название дворца и под этим названием слыл до позднейшего времени? Свой дворец Броневский полагает в восточной части города.

398

Академический: ссещи.

399

Академический: к коневью хвосту.

400

Академический: Перуна города.

401

Болотовский и Академический: и с Корсуньскими на Почайну реку и снидеся...

402

В Румянцевской компиляции № 436 вместо: „дети учити грамоте” читается согласно с летописью: „дети нача поимати у нарочитых и даяти на учение книжное”.

403

Никакого святого Фива нет в святцах греческих; наш Фив, вероятно, был местный херсонский святой.

404

В Ипатской летописи: „постави же церковь святаго Иоанна Предтечи в Корсуни на горе”...

405

„Капищи” – статуи, собственно идолы: две бронзовых статуи и четыре бронзовых коня (Не лежат ли эти статуи и кони и до сих пор в Киеве в земле?)

406

Так во всех трёх списках.

407

В Академическом: «и» нет.

408

„Часть” нет во всех трёх списках.

409

Так в Лаврентьевском списке, в Ипатском: в лето 6499 (991).

411

В Академическом: приносят им потребы.

412

В Академическом: проимавше.

413

В Академическом: и возложше.

414

В Академическом: «и» нет.

416

В Академическом: «и» нет.

417

В Академическом: честну.

418

В Академическом: вещает.

419

В Академическом: изобилуется.

421

В Академическом: рассыпашася.

422

В Академическом: «и» нет.

423

Иезек. 33, 11.

424

В Академическом: «не» нет.

425

В Академическом: ведал бы.

426

Т. е. но да даст Господь.., да исполнит...

427

Должно подразумевать пропущенное: имуща?

428

В Академическом: и молитву ся дею.

429

В Академическом: похваляя ваю.

431

Несколько поправляем преосвященного Макария по Академическому списку.

433

В Академическом как и в Болотовском: от многия добродетели.

434

В Болотовском: возлюби Ѵ17;, в Академическом: возлюбивый Ѵ17;.

439

В Академическом От баба, но должно быть о бабе, как это и читается в Болотовской.

440

В Академическом о бабе.

441

Несколько поправляем по Академическому списку.

442

Тоже.

443

Тоже.

444

В Академическом: и пророком.

447

Пс. 93, 12. Болотовский. и Академический: лют.

449

Академический: и агнец чистее.

451

Следуем чтению Болотовского списка.

452

Так Болотовский и Академический.

453

Перед следующим отделом в Сахаровском и в Академическом надписанные киноварью: „Похвала княгине Олге, како крестися и добре поживе по заповеди Господи"”.

454

Академический: покоявающи.

455

1 Царств. 2, 30.

456

Академический: И ино.

458

Поправляем по Академическому списку.

459

Полагаем, что со слов: „Ино чюдо слышите”, есть позднейшая вставка, хотя сделанная ещё в период до-монгольский.

460

Со слов: „Блаженный же князь Володимеръ” начинается память и похвала в списках Румянцевском и Троицком. Думаем, что „послушайте возлюбленнии” приписано в то время как Память начала быть читаема в церквах в день празднования кончины Владимира. Можно думать, что она только отсюда была читаема и что поэтому именно в некоторых списках она и писана не вся, а только с того, чтó отсюда.

461

Поправляем чтение по Академическому списку.

462

Так и в Академическом списке.

463

«и» из Академического списка.

464

В Академическом: Иван Златоустый.

465

В Академической: и бяху святеи апостоли и бяху блажении апостоли, чтó может быть ошибка из блазнии.

466

В Академической: лживии.

468

В Академической «И» нет.

469

В Академической: славити.

470

В Академической опять: славити.

471

Так в Сахаровской, Болотовской, Румянцевской и Троицкой, но в Академической: Сербяны и Болгары. У Татищева (II, 63 fin.) и у Стрыйковского (под 985 годом) также, кажется, были описки, в которых читалось как в Академической.

472

В Академической: И в ты дни.

473

Поправляем по Академической.

474

В Академической: даста ему, и тако положь добре поживе....

475

Перед дальнейшим в Сахаровской и Академической надписано киноварью: „Молитва князя Володимера”.

476

Поправляем по Академическому списку.

477

Так и в Академическом, в Болотовском: веде.

478

Академический: Помилуй мя Боже.

480

Исправляем по Академическому списку

481

С „емуже” из Академического списка

482

В некоторых позднейших сборниках сказание надписывается: „Похвала (Слово похвально) благоверному князю Владимеру, нареченному в крещении святем Василию”: Лаврская Троицкая рукопись № 792 л. 84 об., Румянцевская № 434 л. 487 об., у Востокова стр. 677 fin.

483

В списке сказания, находящемся в Румянцевском Торжественнике конца XV века (у Востокова № 435, стр. 687) здесь читается замечательная вставка: „Шед взя Корсунь град, князя и княгиню уби, а дщерь их за Ждьберном; не роспустив полков и посла Олга воеводу своего с Ждьберном в Царьград к царемь просити за себе сестры их”... В этой заметке как будто говорит современник, но откуда она взята переписчиком рукописи? Если он не нашёл её где-нибудь как случайную заметку, а взял её из целого сочинения, то, конечно, весьма желательно, чтобы открыто было это последнее.

484

В указанном списке Румянцевского Торжественника: „Ставити церкви по всему граду и по селом, а сам”..., что впрочем, очевидно, есть чтение неправильное, хотя Востоков и принимает его за более правильное.

485

У Карамзина, I, 129, ошибочно сказано: „древней рукописи”.

486

До этого недостаёт в Парижском списке сказания Бандуриева и читается в одном Патмосском списке г. Регеля: со следующего слова – оба списка.

487

Подразумевается – на то, чтобы послать послов для осмотра вер.

488

Тὸ σέβας καὶ τὴν λατρείαν.

489

Т. е. вечерню и заутреню.

490

Речь выходит несколько без смысла, но мы в этом не виноваты.

491

Разумей – Кирилла и Мефодия, Славянских просветителей.

492

βάρβαρον πάντη καὶ σόλοικον.

493

Надеемся, сам читатель замечает оригинальное остроумие автора: Кирилл и Афанасий потому начертали для Русских свои тридцать пять букв, что видели невозможным научить их двадцати четырём греческим.

494

Ἐν τῆ ἀνθρωπίνη ἐπιδημία, т. е. Иисусом Христом на земле.

495

Если писавший в Антиохии Яхя не знал, что Владимир вступал в договор с императорами о браке, уже быв крещён, в этом нет ничего удивительного. Он сам тут же показывает, что дело не было ему известно обстоятельным образом, ибо говорит, что Василий послал к Владимиру свою сестру впоследствии с митрополитом и епископами.

496

Но если бы, наконец, сага говорила и совершенную неправду (хотя и трудно предполагать, чтобы в Исландии стали сочинять совершенную неправду о нашем Владимире), то ущерба от этого нам не было бы решительно никакого (ибо сага, в случае, если она говорит правду, служит только к подтверждению наших предположений).


Комментарии для сайта Cackle