Амфилохии 151–181

Апостол Иуда в своем Послании приводит такую цитату из так называемых апокрифов Моисея: Михаил Архангел, когда говорил с диаволом, споря о Моисеевом теле, не смел произнести укоризненного суда, но сказал: «да запретит тебе Господь» (Иуд.9). В том же Послании он упоминает и другое место из апокрифов Еноха, вот такое: се, идет Господь со тьмами святых Ангелов Своих сотворить суд над всеми и обличить всех между ними нечестивых во всех делах, которые произвело их нечестие, и во всех жестоких словах, которые произносили на Него нечестивые грешники (Иуд. 14–15). Лука же в Деяниях святых апостолов представляет блаженного Павла приводящим в беседе с афинянами некую часть из героических стихов Арата, когда говорит: как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: «мы Его и род» (Деян.17:28). Павел же в Послании к Коринфянам упоминает такое выражение из так называемых апокрифов пророка Илии: не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1Кор.2:9). В том же Послании он вспоминает некую лаконскую народную поговорку, которую до того пророк Исаия вставил в свои речи: Станем есть и пить, ибо завтра умрем! (1Кор.15:32; Ис.22:13). И еще в том же Послании: худые сообщества развращают добрые нравы (1Кор.15:33). Да и в Послании к Галатам он пользуется речением из апокрифов Моисея, которое гласит: ничего не значит ни обрезание, ни необрезание, а новая тварь. Тем, которые поступают no сему правилу, мир им и милость, и Израилю Божию (Гал.6:15–16). Но и в Послании к Ефесянам из апокрифов Иеремии: встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос (Еф.5:14). И в Послании к Титу он помещает вещание Эпименида, критского предсказателя, которое упоминает и Каллимах в своей поэзии: Из них же самих один стихотворец сказал:«Критяне всегда лжецы, злые звери, утробы ленивые». Свидетельство это справедливо (Тит.1:12).

Неясность в Божественном Писании имеет много причин. Во-первых, всякий язык при переводе на другой теряет собственный строй. Во-вторых синонимичные слова у евреев произвели неведение у переводчиков, как слово καλoς и его значение в зависимости от ударения, и ορος, и подобное: ведь с острым ударением на последнем слоге καλός означает красивого и благолепного, и доброго в добродетели, и пригодного, а с ударением на предпоследнем означает корабельный канат. Опять-таки, ὅρος с ударением на предпоследнем есть или определение такой-то вещи, или холм и высокое место, а на последнем – это водянистая часть молока. В-третьих, есть еврейские слова, которые не могут быть у греков переведены такими, какова их природа, но их оставили на месте, как у Иеремии сокрытие синох (Иер.36:26 Акила). В-четвертых, и знаки препинания часто производят неясность, как праведные будут обитатели земли (Притч.2:21), если не выделит «праведные». В-пятых, и ударение, как: начало мудрость, приобретай мудрость (Притч.4:7), если не поставим острое ударение на предпоследнем слоге ἄρχῃ и не примем его как глагол («начинай»), В-шестых, у них есть много слов, которые одним выражением означают и единственное число, и множественное, как Бог и боги. В-седьмых, много путаницы в лицах: ибо в сказанном Аврааму: теперь Я знаю, что боишься ты Бога (Быт.22:12), говорится вместо «ты знаешь». В-восьмых, что и род они используют по-другому, ибо и луну, и море они говорят в мужском роде. В-девятых, потому что нечто пропускается, как: восходят горы, нисходят долины (Пс.103:8): ибо не хватает «как», чтобы было «как горы» (ведь речь о волнах), и «нисходят, как долины». В-десятых, поскольку в пленении книги были сожжены, а потом те, кто из Иерусалима посылали в Вавилон речения Божии, их подлавливали и отнимали книги, а они снова писали знаками, которые чужеземцы не могли понять, из этого приключилась неясность, пока позднее Ездра по вдохновению не вспомнил все и не записал.

Одна причина неясности древней словесности есть дикость слушателей, и свидетельствует Павел, говоря: ибо то же самое покрывало остается неснятым при чтении Ветхого Завета, потому что оно снимается Христом (2Кор.3:14).

Вторая же: поскольку законодатель Моисей носил покрывало на лице, сообразно этому и законодательство тоже носило как бы в качестве покрывала неясность. И это не вина ни того, ни другого, но виновата немощь слушателей: ибо Моисей надел покрывало, потому что они не могли вынести славы его непокрытого лица, и Закон по той же причине вместо покрывала облекся в неясность. Ибо в тех как бы сокровищницах Моисей складывал более совершенные и высокие учения, я имею в виду те, что предвозвещали Христа и Его Завет. Но тем препятствовало получить оттуда пользу несовершенство и немощь разума, а для нас она хранилась как сокровище, чтобы по пришествии Христа хранимое открылось через обращение к Нему. И вы видите, в какое достоинство возвело нас пришествие Владыки: ибо оно поставило нас в один ряд с Моисеем.

С другой стороны, и пророчество о будущем, даже если ниоткуда больше не влечет за собой трудность для рассмотрения, однако даже тогда не столь ясно, как рассказ о настоящем; когда же пророчества сбудутся, то и неясность переходит в ясность. Ведь и когда Спаситель предрек: разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его (Ин.2:19), не только прочие иудеи, непослушные и безумные, не поняли и не постигли предсказанного, но и те, что среди них были разумнее и вкусили Владычного учения, сонм учеников, тоже не поняли, но для уразумения им понадобился исход пророчества на деле. Поэтому неповинен иудей, не постигнув пророчества о Христе прежде Его Пришествия. Так и Спаситель говорил: Если бы Я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха (Ин.15:22): ведь если даже Писания предвещали Его, но затенялись отсутствием провозглашаемого, а в Его присутствии не затенялись ничем иным, а только закрывались злонравием и порочностью не желавших принять [это].

К тому же причина неясности есть то, что Ветхое Писание составлено не на греческом языке, но было переложено на него с еврейского, а всякому языку, переводимому на чужой, свойственно порождать неясность и непонятность. Моисеевы же законоположения были изначально изречены на еврейском языке, потому что тогда только иудейский народ внимал богопознанию, а все остальные пребывали в зверином идолонеистовстве. Когда же близилось Пришествие Христово и призвание Им к Себе вселенной, а греческий язык был больше всего распространен среди народов, то и еврейский язык был переложен на греческий не более чем за сто лет до Пришествия Самого Спасителя, когда в Египте царствовал Птолемей. Ибо следовало, чтобы вещания, которые пророчествовали об общем Спасителе, провозглашались на том самом языке, на котором они руководствовали бы к богопознанию наибольшее число народов. А языки разделились на множество наречий потому, что человек, изначально получив один язык, превознесся к безумию и безбожию. Итак, поскольку он воспользовался одним наречием себе во вред, то с полным основанием было введено множество. Однако выгоду и пользу одного много времени и лет спустя после его разделения и рассеяния показали и восполнили закаленные огненными языками ученики, проповедуя величие Божие.

Первое – семидесяти двух толковников: они, будучи евреями, были избраны по шесть от каждого колена и перевели Божественное Писание при царе Птолемее Филадельфе за 301 год до Рождества по плоти Господа нашего Иисуса Христа.

Второе – Акилы; он происходил из Синопа Понтийского и, будучи язычником, крестился в Иерусалиме, затем отверг христианство и, сойдясь с иудеями, тоже перевел Божественное Писание при императоре Адриане Прокаженном четыреста тридцать лет спустя после перевода семидесяти двух; но издал он толкование не с правой мыслью, а недоброжелательствуя христианам.

Третье – Симмаха; он сначала был самаритянином, но, не чтимый своим народом, из побуждений любоначалия переметнулся к иудеям и обрезался вторично и, тоже имея в виду недоброжелательство самаритян, перевел Божественное Писание в царствование Севера, пятьдесят шесть лет спустя после перевода Акилы сделав собственное издание.

Четвертое – Феодотиона Ефесского; он принадлежал к ереси Маркиона Понтийского и, рассерженный на сотоварищей по ереси, сделал свое издание Писания, когда Римской империей управлял Коммод.

Пятый же перевод не имеет известного отца; обнаружено же оно было спрятанным в пифосы в Иерихоне, когда над римлянами царствовал Каракалла.

И шестой, тоже безымянный, был найден похожим образом: ибо и его обнаружили спрятанным в пифосы при Александре, сыне Маммеи, в Никополе, что близ Акция.

Вдобавок ко всем этим был сделан перевод нашего Священного Писания иже во святых Лукианом, великим подвижником и мучеником: ведь он, изучив вышеописанные издания и трудолюбиво исследовав еврейский текст и тщательно его рассмотрев, исправил отсутствующее или лишнее для истины и сделал полное издание для единоверцев-христиан, каковое издание после его страдания и гонения, бывшего при тиранах Максимиане и Диоклетиане, нашлось в Никомидии, писанное им собственноручно; а царствовал тогда Константин Великий. Книги же были найдены у иудеев в стене башенки, замазанные для сохранности штукатуркой.

Бывшие очевидцами благой вести и охваченные удивлением перед чудом, не скрыли от расспрашивающих причину, но и то, что прежде узрели, и то, о чем узнали на слух от самого благовествующего Ангела и вестника и от прочего ангельского и песнословящего Воинства, все это они открывали и возвещали присутствующим. Ведь они не только Марии и Иосифу объявили увиденное ими превыше слова, но после них повествованием приобщали к сверхъестественным зрелищам и слухам всех остальных, кто бы им ни попался, и сразу город Вифлеем (ибо он был близко) наполнился истиной спасительного Рождества и точным свидетельством с небес, поскольку эти богомудрые пастыри усердно рассказывали все и внедряли в души людей страшное чудо. Ибо сказано: И все слышавшие дивились тому, что рассказывали им пастухи (Лк.2:18). Ибо как было не удивляться, видя на земле Сущего на небесах, как Он связует землю с небесным через мир, и небесное усвояет землю? Вернее же неизреченный этот Младенец, связывая друг с другом божеством небесное, а человечеством земное, от собственного сочетания подавал им и некий дивный и превыше слова мир между собой: что и видя, Небесные Воинства воспевали с духовным ликованием: слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение! (Лк.2:13–14).

Но это дело пастухов, и проповедь, и занятие в этом. А Мария, – говорит он, – сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем (Лк.2:19). Какие слова? Архангела Гавриила, Захарии, Елисаветы, пастухов, те, которыми Ангел принес им благую весть, и те, в которых чины ангельские песнословием доставляли более твердую веру благовествованию. Но с чем Она сопоставляла эти слова в Своем сердце? Ясно, что с делами, которые Она узнала на опыте: с бессеменным зачатием, безболезненными родами, с нетленным рождением. Посему, сопоставляя слова с касающимися Eе делами, Она принимала верное суждение исповедовать Родившегося Богом.

Однако пастухи, узрев последнее из невероятных вещей, которые они видели, и исполнившись радостью в душе, возвратились, славя и хваля Бога за все то, что слышали и видели, как им сказано было (Лк.2:20).

Симеон не был священником, но добродетелями намного превосходил священников. Поэтому и священник прислуживал в том, что делать с младенцем предписывал Закон, а Симеон, утвержденный и другими достижениями, и старческой сединой, был удостоен наслаждения по Божественным вещаниям. Он узнал Возвещаемого, видел истину предсказаний, носил на руках Того, Кто несет все словом, и, видя перед собой спасение рода и исполнившись божественного наслаждения, уже не держался за жизнь, но сразу же, как настало спасение, хотел оставить плоть, благовествовать же и находящимся в аду спасение и избавление. .

И он благословлял Бога, то есть приносил Ему хвалы и славословие, благословлял же и за другое, и потому, что видел Его обещания ставшими истиной, и удостоился воочию видеть и нести на руках утешение Израиля; и исполненный от этого священной радости, говорит: Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, no слову Твоему, с миром (Лк.2:29). Ныне, – говорит он, – поскольку обещанное мне возымело конец, пусть придет он и смертной жизни, ведь Твое слово мне это предвозгласило. Ибо Ты Сам давно доставил мне благую весть о том, что я не увижу смерти, прежде чем увижу Христа Господня; поскольку же пред моими глазами предстало то, чего я жаждал, о чем тосковал, ныне Ты отпускаешь раба Твоего, не боящегося испытать смерть и не смущенного помыслами сомнения, но пребывающего в устойчивом мире, источающем многое веселие, ибо я видел спасение всех народов.

И посмотри на строгость божественного и священного старца. Прежде чем сподобиться блаженного зрелища, он ожидал утешения Израилева, а когда его надежда и желание осуществились, он восклицает, что видел уже не утешение Израиля, но спасение всех народов, ибо он говорит: ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал предлицем всех народов (Лк.2:30–31). Так озарило его видимое во Младенце несказанное и превыше слова сияние, что то, что открывалось ему с течением времени и понемногу, тогда сразу стало доступно знанию.

И чтобы не дать кому-либо возможности называть «многими народами» тех, что в иудейском племени, он добавляет: свет к просвещению язычников (Лк.2:32), вместо: «Пусть никто не думает, будто я сейчас называю израильский народ, но этим выражением я указываю на весь [человеческий] род: ибо Сей, Кого я узрел и несу на руках, есть спасение и избавление всех». И этим он не удовольствовался, но, противопоставляя Израилю все народы, продолжает: свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля (Лк.2:32), как бы говоря, что носимый на руках Младенец есть общее спасение и для всех народов, и для Израиля, но для одних свет, потому что выведет из тьмы идолослужения, а другому слава, потому что законы, давно Им данные, благодаря которым они очищались от идольской мглы, Он претворит во славу и совершенство. Впрочем, Родившийся есть слава израильского народа, поскольку стал Человеком от семени Авраамова.

Почти то же самое предвозглашает и пророк Исаия, говоря: Bom, Я поставил Тебя во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых (Ис.42:6–7), то есть доставить зрение и различение тьмы от света и истины от лжи, и благочестия от заблуждения. Поэтому Давид, как бы рукоплеща и ликуя, возвещая это спасение, говорит: Восплещите руками все народы, ибо Господь Всевышний страшен, – великий Царь над всею землею (Пс.46:2–3). Если же Израиль и есть, и называется народом Божиим, в отличие от всех народов, а он, конечно, отличается и Моисеевыми законами, и обычаями, ясно, что даже если он еще не вкусил благодати и пребывал внутри нее, он тоже есть народ Христов, а если народ Ветхого Завета есть народ Христов, то как не заграждаются разверстые уста последователей Мани, отсылающие их к другому началу?

Однако когда старец Симеон богословствовал вышеизложенное, Иосиф, как сказано, и Матерь Его дивились сказанному о Нем (Лк.2:33). Дивились не потому, что теперь принимали знание того, что превыше слова, но потому, что к сверхъестественно познанному ранее прилагали и это. Ведь знание сверхъестественных вещей, сколько раз ни приходит на память знающему, столько раз обновляет удивление в мыслях.

Затем старец, завершив славословие Богу, обращается дальше к благословению принесших Младенца, а потом обращает речь только к Матери: И благословил их Симеон и сказал Марии, Матери Его (Лк.2:34). Он говорит Матери Марии, а не отцу Его Иосифу; но благословение уделяет обоим, а прибавление более тайных вещей приносит только Матери, чтобы через общее благословение не лишить Иосифа видимости родительства, а речами к Матери отличив Деву от него, провозглашает Ее поистине Матерью. И как же он беседует с Матерью, Сей лежит на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий (Лк.2:34).

Ты видишь, как все Домостроительство таинства он в сжатом виде относит к Матери и именно Ей рассказывает о нем? Если же тебе угодно и перейти к следующему, гордость священных мужей, то изложение щедро предоставит тебе совершенное разрешение искомого.

Поскольку ты быстро запросил разрешения и остального, мы, уповая на Бога, предоставим тебе это. О падении он здесь говорит отпавших от веры в Нeгo и благочестия, восстании же признавших пришедшего Спасителя. Это предвозглашал и Исаия, говоря: вот, полагаю в Сионе камень преткновения и камень соблазна; но всякий, верующий в Него, не постыдится (Рим.9:33; ср.: Ис.28:16, 8:14). А падают, пожалуй, не верующие в Heгo: и к душевному восстановлению руководствуются отпавшие от идольского и иного заблуждения, в котором они раньше утверждались.

И в предмет пререканий. Он поясняет причину, по которой следует падение или восстание: ибо поскольку то, что относится к Домостроительству, есть предмет пререканий, для соглашающихся таинство становится восстанием, а для возражающих падением и гибелью. О чем же пререкания? Восставшие верят, что Дева родила и осталась Девой, а падшие в вещественные помыслы и не желающие знать ничего, что выше природы, не соглашаются исповедовать, что Создавший Деву, Которой вообще не было, может и сохранить Ее, возникшую, Девой, тем более если рождение принял Сам Создавший. И другие знамения Домостроительства могут быть предметом пререканий, например, когда для восставших есть сверхъестественный урок в том, что Родившийся есть поистине Бог и человек, а для взирающих на человеческую немощь и совершенно не хотящих подняться выше нее – в том, чтобы не исповедовать Того же Богом и человеком. Много и других знамений неизреченного Пришествия Спасителя стали предметом пререканий.

Изложив же Деве сказанное, священный Симеон прилагает к ним и страдание Самой Девы от огорчения и говорит: и Тебе Самой оружие пройдет душу, – да откроются помышления многих сердец (Лк.2:35). Тебе Самой, как бы: и Тебя Саму, в точности знающую все о таинстве, даже Тебя не пощадит страсть печали; ибо как Ты бессеменно зачала, и рождение произошло бессеменно, и роды были безболезненны, и благовествование Гавриила, рассказ пастухов, и множество других и исключительных чудес никто не знал лучше Тебя, но не только об этом говорят любители заблуждения и обвинители истины, но и на Тебя Саму будут клеветать и о зачатии, и о рождении, и эта клевета, не меньше меча язвя и раня, пройдет Твою душу.

Но когда Тебя будут оскорблять этим, тогда еще больше откроются и разрешатся помышления из многих сердец. Как же и каким образом? Когда клеветники не ослабят клеветы, а жертвы клеветы прибегнут к ветхому различению и суду Закона. А что это такое? То, что происходит через воду обличения. Ибо распространилось древнее слово, что когда клеветали на Приснодеву Марию, Она согласилась подвергнуться суду воды, и когда та блестяще показала и проявила Ее чистоту и незапятнанность, клеветники были посрамлены, а прежде сомневавшиеся в Ее девстве и нетленном рождении были уверены беспрекословными свидетельствами, и Дева освободилась от порожденного клеветой и наветами огорчения и печали¹. А о воде обличения мы имеем предание, что ее изливали источники на горе Гави (это гора в Палестине), и ветхий Закон знал ее как средство различать женщин, не растливших целомудрие, и тех, кто осквернил свое чрево чуждым общением. Но, возможно, разрушает веру то, что написано, будто вода обличения была применена к Деве, когда Младенец еще не появился, когда и время доставляло обоснованное сомнение, и суд не превращался в нелепость; когда же рождение состоялось, и Младенец был узнан, то как была уместна вода обличения? Но это, тем не менее, сказано согласно повествованию.

Мне известно, что многие из священных наших отцов поняли так, что меч прошел душу Приснодевы Марии во время спасительной Страсти, та самая горькая и мучительная боль о Сыне, которая непревзойденной печалью и сильнейшим содроганием внутренностей показала врожденное материнское сострадание к Сыну; и благодаря этому материнскому состраданию из многих сердец открылись и обличились помышления, придумывающие, будто Господь наш Иисус Христос понес плоть воображаемо, и бесстыдно предполагающие, что Он не от Девы взял ее, а свел с небес. Если же и тогда меч прошел душу Девы, когда, оставив Мальчика после долгого пути, они не нашли Его, но и, вернувшись, искали, словно уже потеряв сокровище, то и это было бы мыслью, не противоречащей правому слову; ведь и тогда из многих сердец открылись помышления, потому что Дева говорила Сыну: отец Твой и Я с великой скорбью искали Тебя (Лк.2:48), а воипостасное Слово, понесшее плоть, отвечал: зачем было вам искатъ Меня? или вы не знали, что Мне должно бытъ в том, что принадлежит Отцу Моему? (Лк.2:49), указывая на знаменитый храм, который именовался храмом и домом Отца. Ибо когда Сын ясно провозгласил собственного Отца, ясно открылись помышления тех, кто говорил, что Он не сын плотника, ни какого-либо другого земного семени, но прежде века Родившего Его. Однако рассуждение, утверждающее, что меч прошел Ее душу из-за сомнений в том, что Распинаемый есть Бог, хотя и было высказано кое-кем, мною высказано не будет.

Была также Анна пророчица, дочь Фануилова, от колена Асирова, до: вдова лет восьмидесяти четырех (Лк.2:36–37). Пророчица Анна, дочь Фануилова: такими отличиями она отделяется от Матери Девы. Просияла же она всеми добродетелями: ибо из того, что она не отлучалась от святилища и постами и молениями служила днем и ночью, ясно, что был у нее и прочий сонм иных добродетелей, которым очистив ум и став вместилищем Всесвятого Духа, и приемля озарения от Негo, она в то время, подойдя, славила Господа и говорила о Нем всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме (Лк.2:38). Сказано: в то время подойдя. В какое это? В то время, когда Мать и Иосиф приносили Ребенка в святилище. И смотри, как похожая на Симеона добродетелями похожим образом и изрекает пророчества. Ибо они и вместе присутствовали в храме, и вместе удостоивались пророческой благодати; но Симеон вещал раньше, а она, занимая второе место, не была второй по прорицаниям, но называла Младенца Господом, Которого и исповедовала, и говорила о Нем всем, ожидавшим избавления во Израиле, проповедуя избавление и спасение рода. Может быть, кто-нибудь священнословит, что Симеон потому был первым, что он носил образ Закона (ведь и имя обозначает «подданность»), а она, Анна, – благодати (ибо имя ее в переводе означает именно это), между которыми лежал Христос, одного отпуская, пришедшего к концу вместе с Законом, а другую пока удерживая, живущую вместе с благодатью.

Однако Дева и Иосиф, воздав Богу общее песнословие, возвратились в Галилею, в свой город Назарет, где по прошествии сорока дней произошли события с волхвами и звездой, и случилось бегство в Египет и возвращение оттуда.

Мы обнаруживаем, что седмичное число берется Писанием применительно и к добродетели, и к пороку, посему Спаситель вполне естественно избирает Марию Магдалину, из которой изгнал семь бесов, чтобы прогнать из человеческой природы начальника порока.

Он говорит, что рассказы сообщают, что эта Магдалина всю жизнь оставалась девой, и существует ее мученичество, где говорится, что из-за высшего ее девства и чистоты она казалась мучителям чистым кристаллом.

Он говорит, что после Успения Владычицы нашей Богородицы она отправилась в Ефес к возлюбленному ученику, и там мироносица Мария завершила апостольский путь мученичеством, не захотев до самой кончины разлучаться с девственником и евангелистом Иоанном.

Как, говорит, Петр был назван начатком апостолов за неколебимую веру, которую он имел во Христа, словно скалу, так и она, став предводительницей учениц, из-за своей чистоты и любви к Нему была названа Спасителем Марией тезоименно Его Матери.

Как за Владыкой следовал сонм учеников, так за Владычицей и Матерью Господа – сонм жен-учениц: ибо некогда, как он говорит, ученики удивлялись, что Он говорил с женщиной, потому что ясно, что у Господа не было такого обыкновения. Но когда Мать Владыки совершала евангельский путь вместе с Сыном и Создателем, то и они, вместе с Нею следуя за общим Владыкой, из своего имущества прислуживали и ученикам в их нуждах.

Лжехристы говорили от себя, не из Закона, не из Пророков, но от собственного мнения и побуждения; а Спаситель не отступил от Закона, не оставил Пророков, но говорил то: хорошо пророчествовал Исаия (Мф.15:7; Мк.7:6), то: не написано ли в законе вашем? (Ин.10:34), и множество такого. Итак, поскольку пришедшие до Христа и злонамеренно присвоившие себе Его имя предлагали заблуждение не от Священного Писания, но от собственного безумия, Спаситель говорит: «Я говорю не от Себя, как они», ибо говорить от себя значит говорить вне Священного Писания. А что говорить от себя свойственно лжехристам и лжепророкам, говорит Бог через пророка Иезекииля: Я не посылал их, они говорили от себя, от сердца своего вещают (ср.: Иез.13:3, 6). Посему так как лжепророки проповедовали от себя, Он, отклоняя такое подозрение (ведь неблагодарное иудейское племя злословило, будто Он обманщик и прелыцает мир), поэтому сказал: «Я не говорю от Себя, но от Закона, от Пророков, потому что слышал от Отца в Законе, во Пророках» (а говорит Он это от лица плоти и для разрушения злочестивого подозрения), «а вы то, что слышали от отца вашего диавола». Ибо имение отца становится наследием детей, и потому то, что его, переходит к наследникам, так что одинаково здесь усматривается и сходится воедино говорить от себя и говорить от отца их диавола.

Как Христос, придя, стал исполнением Закона и Пророков, так и Дух – исполнением Евангелия. Христос, придя, утвердил реченное Отцом в Законе и Пророках (почему и говорит Павел: исполнение Закона Христос (ср.: Рим.10:4, 13:10)); Дух Святой Своим наитием исполнил Евангелие. Все, что есть в Христовом учении, исполняет Дух, а все, что в Законе, – Христос, не потому что Отец несовершен, но как Толкователь и Совершитель того, что от Отца; так вот и Дух разъясняет и проявляет то, что от Сына. Ибо Он говорит: Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить. Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину (Ин.16:12–13) и т.д.

Что от Себя [Дух] не говорит, ибо Он не противоречит Сыну, но восполняет то, что от Сына, как Сын – то, что от Отца.

Что в этом слове ты найдешь, как ближе к концу Златоуст показывает, что послание не делает ни Сына, ни Духа меньше Отца, потому что и Сам Отец посылается Духом и Сыном. Он говорит дословно: «Если я покажу тебе Творца неба и земли посылаемым Духом и Сыном, что ты сделаешь? Или отрекись от Христа и вымарай Писание, или будучи рабом Писания, повинуйся Писанию. И где, – говорит он, – это сказано? Послушай Бога, говорящего через пророка Исаию: Послушай Меня, Израиль (Ис.48:12)», и изложив все это место до: и ныне послал Меня Господъ и Дух Его (Ис.48:16), настаивает, что это сказал Отец, подтверждая рассуждение из предшествующих слов, и делая очевидным, что именно Отец говорит здесь и посылается Духом и Сыном.

Что Иоанн Богослов, понимая под мышцей Домостроительство Спасителя и Его божество, говорит: Много чудес сотворил Иисус, и иудеи не веровали в Него, да сбудется слово Исаии пророка: Господи! кто поверил слышанному от нас? и кому открылась мышца Господня? (Ин.12:37–38; Ис.53:1). Итак, Он и Правда (ведь Правда Моя близка (Ис.51:5)), Он и Спаситель, Он и мышца; поэтому и ІІавел, сведя все воедино, приводит, говоря: Который сделался для нас премудростью от Бога, и освящением и искуплением (1Кор.1:30). Он взошел нам восходом праведным, ибо сказано: Вот, восставлю дому Давидову восток праведный, и царствоватъ будет царъ праведный (Иер.23:5). Итак, один восход, но много у него лучей, лучей человеколюбия, исцеления, мира, правды и множество других. Поэтому и Давид, предвещая, пел: во дни его процветет правда, и будет обилие мира, доколе не престанет луна (Пс.71:7). Итак, этот восход воссиял свыше и от земли: свыше по божеству, от земли же по Домостроительству.

Творение рабствовало человеку, не как достойному, солнце, и луна, и звезды, и земля, и то, что в них, но не как достойному (ведь он был преступником и повинным), но потому что Бог приказал рабствовать, чтобы образ Его не был поруган всеми, хоть он и преступил. Итак, когда все творение возмутилось, Бог повелевает ему не рвать удил, но чтобы солнце предоставляло свои лучи, земля плоды, море рыб и торговлю, и каждое из творений – нужду и пользу людям. Раскрывая этот смысл, апостол говорит: Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих (Рим.8:19–21). Что я имею в виду? Когда Бог увидел, что человек отпал, а творение отказывается прислуживать согрешившему, Он обуздал его даже против воли и приказал служить, как раньше, когда тот, соблюдая заповедь, сохранял за собой царственность и начальство. Ибо творение стыдилось считать плененного преступлением своим господином и прислуживать ему, видя, что он стал рабом греха; но Зиждитель велел не отрекаться от преступника, но показывать щедрую благодать общего Владыки и непреложность Его благодеяния, обещав и творению, что когда истлевший и плененный человек обновится и освободится, обновится и оно, как если бы говорил: «Пал образ и поползнулся из-за преступления, и истлевает из-за ослушания: потерпи рабствовать тлению истлевшего, чтобы когда Я буду обновлять его, Мой образ, истлевшего человека, Я и тебя, творение обновлю и сделаю сопрестольным его славе. Ты снизошло вместе с его несчастьем, восстанешь и с его славою».

А что это, что творение избегает человеческого господства? Ибо он говорит: тварь покорилась суете не добровольно. Какой суете? Как только отвратился человек от Бога, это называется суетой. Послушай, как Давид воспевает: Подлинно, совершенная суета – всякий человек живущий (Пс.38:6): суетен всякий человек, оставляющий Бога и гонящийся за суетой.

Бог поставил Ангелов по сторонам вселенной, каждого, чтобы надзирать, как и Моисей говорит, за каждым народом (ср.:Втор.32:8), поставил же, чтобы они обуздывали творение, солнце и луну, и море, и землю, и то, что в них, прислуживать человеческому удовольствию. Опять-таки, Ангелы досадовали, служа недостойным и заслуживающим наказание людям, а особенно видя, как они отдают и посвящают Владычное достоинство идолам. Земля приносила вино, а алтари принимали возлияния; другие плоды – и они возлагались идолам: поэтому негодовали Ангелы, видя, как несуществующее почитается вместо Сущего.

Отсюда возникает и другой вопрос, относящийся к пророку. Сказано: «Пришел к нему Ангел Гавриил и говорит ему: Даниил, раб Божий, со дня, когда ты предпочел смирить твою душу перед Господом, услышано было моление твое, и я был послан возвестить тебе эти слова, но князь царства Персидского стоял против меня, если бы Михаил, князь народа вашего, не пришел мне на помощь» (ср.: Дан.10:11–13). Можно было бы недоумевать, Богом ли был определен надзирать Ангел, надзирающий над Персией, и точно так же, если Гавриил был послан Богом возвратить Израиль из плена, как князь самих персов противился? Недоумение же можно было бы разрешить так.

Мир был полон идолослужения, Ангелы же, поставленные над народами, негодовали и скорбели; Даниил же, отведенный в Вавилон пленником вместе с единоплеменниками, проповедовал богопознание, так же как и три отрока, которых охлаждал огонь, переменивший жгучую силу в тихое веяние, почему и многих, отвратив от идольского заблуждения, они привели к богопочитанию. Посему Ангел, надзирающий за Персидской державой, радовался, видя, что в его стране служат Богу вместо идолов: он видел, как Навуходоносор, вместо того чтобы заставлять приносить жертвы идолам и подвергать не повинующихся самым жестоким карам, во всеуслышание богословствовал и говорил: «Седрах, Мисах и Авденаго, рабы Бога вышнего» (Дан.3:95) и многое такое. Посему, так как блаженный Даниил молился Богу, чтобы по истечении семидесяти лет, определенных пленению, вернуть из плена Израиля, а Гавриил был послан возвестить ему избавление, Гавриилу противостал надзиратель Персидского царства, огорченный тем, что земля, над которой он начальствует, по отбытии оттуда учителей благочестия вернется в прежнее нечестие и заблуждение. Противостал же он не сражаясь, но оправдываясь, говоря: «Что за спешка с возвращением? Израиль, обитая на своей родине и процветая, многократно отпадал в идолослужение, а сейчас пребывает в чистом благочестии, будучи пришельцем на чужой земле; и не только пребывает, но и борется за благочестие и многих из заблудших обращает к истинному Богу. Посему когда и принимающим благодать ничего полезнее для души не воспоследует, и начавших быть благодаря им благочестивыми крайнее зло, нечестие, снова подчиняет себе, насколько лучше было бы и Израиль пока не выводить из пленения, и недавно прозревших ко свету богопознания сохранять в том же благочестии. Меня послали, говоришь ты, возвратить народ на родину. На какую родину? Населяя которую, они оскверняли ее жертвенным дымом, принося жертвы бесам, и идолонеистовством. Разве не в этом обвиняет их Иеремия, говоря: сколько у тебя городов, столько и богов у тебя, Иуда (Иер.2:28, 11:13), и на улицах Иерусалима ты приносил жертвы Ваалу? Тогда на них проливались от Бога тысячи благ, а от зла и нечестия они не отступали; а теперь они претерпевают тысячи бед, и не отступают от Бога. Так в чем будет выгода от возвращения?»

Итак, это не было сопротивлением зла добру: ведь он не сказал «сражался», но «противостоял». Ибо часто бывает сопротивление справедливости благу, как часто противостоит закону человеколюбие и закон человеколюбию: закон наказывает согрешившего, а человеколюбие царя часто милует грешника и выводит его из-под кары. Посему здесь не борьба противоположного с противоположным, но родственного с родственным: ведь не найти справедливости без благости и блага без справедливости.

Он говорит, что поскольку творение было в таком расположении и негодовало на то, что даже против воли доставляло преступнику необходимое и прислуживало ему, и Ангелы досадовали на неблагодарность благодетельствуемого, и весь мир был поврежден преступлением закона – ибо сказано: И воззрел Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле (Быт.6:12) – творение не было таким, каким Бог создал его с самого начала, и небо не сияло звездами, как раньше, без всякой скверны, земля не приносила, как прежде, незапятнанные плоды, ни море, ни что другое в творении; ибо преступник, войдя в него, осквернил и загрязнил его богохульством, богоборческими и постыдными словами, человекоубийствами, море – пиратами и разбойниками, источники и реки идолопоклонством, приписывая их нимфам и демонам. Все творение было преобразовано людьми в богов, а ничто так не оскверняет и не искажает творение, как его обожествление. Но Спаситель мира вошел в него плотью и, освободив его от множества этих скверн, обновил, освободив его от бедствий и страстей, гораздо более тяжких, чем телесное растление. Первым Пришествием Он обновляет творение, чтобы ты узнал, что Он и есть создавший его с самого начала: ведь не то, чтобы дело одного было создать, а другого – обновить истлевшее, но и то, и другое есть дело той же премудрости и искусства. Он обновляет творение в Первое Пришествие, чтобы у тебя не осталось никакого места неверию, что оно не обновится при Втором, а ты – до него, в нетление, в бесстрастие, в несказанную красоту. Ведь если когда Христос добровольно был в плотской немощи, в поту, в страстях, когда Его облыжно называли обманщиком и самарянином, Он очистил от стольких и столь великих, и многолетнейших страстей и скверн, то когда Он придет как Судия живых и мертвых, когда Его будут сопровождать мириады ангельских чинов, когда Он будет Владыкой и Господом всего, когда все будет страшиться и трепетать, как перемена от тления в нетление не увидится легкой, естественной и боголепной?

Что приходит Спаситель по предвещаниям пророков, чтобы никто не считал, будто каким образом человек, потерпев неудачу в первой попытке, предпринимает вторую, так [поступает] и Бог: итак, чтобы никто не заподозрил такого, пророки издавна предсказывали Его Пришествие, дабы показать, что Бог не размышляя находит полезное, а знал все заранее с самого начала. Ибо мы размышляем как люди, и если первая попытка не удастся, переходим ко второй, а Бог не так, но дал Закон, Пророков и после этого Евангелие, не во времени переосмыслив полезное, но зная с самого начала, что нельзя иным образом творению и человеку в нем ни возникнуть, ни воспитаться, ни получить достоинство нетления, но только таким, который устроил несказанный Промысл и человеколюбие.

Что, как говорят, если Бог заранее знал, что Адам согрешит, зачем Он вообще сотворил его? И много есть прекрасных решений этого недоумения; но говорит и богомудрый Иоанн Златоуст, что «я утверждаю, что не только это знал заранее, но и что павшего восставит Его Домостроительством, и не раныне видел падение, если не предусмотрел восстания; знал, что падет, но припас лекарство восстановления и попустил человеку испытать смерть, чтобы он узнал, чем наслаждается сам по себе, а чем – по милости Создавшего. Он знал, что Адам падет, но видел, что от него произойдет Авель, Енос, Енох, Ной, Илия, пророки, дивные апостолы, благородство природы, богодвижимые тучи мучеников, источающие благочестие. Он видел это: и где было бы добро, где справедливость, где боголепие, если из-за того, что одному человеку предстояло согрешить, не произвести его из не сущих, и пресечь поток стольких людей, которых даже поодиночке не был достоин мир, и с корнем вырвать столь великое произрастание и красоту рода, и обратить на нее иссечение и гнев, и это тогда, когда позже избравший грех еще не согрешил и не замыслил греха, поскольку еще и не существовал? Ведь если здравомыслящим людям свойственно не требовать ответа за грехи с того, кто замыслил грех, но не согрешил, то Божие ли было дело налагать наказание грешников на того, кто даже не замыслил согрешить, и это притом, что греху предстояло быть хоть и тяжким (как же не тяжко уничижение Владычной заповеди?), но не неисцелимым, поскольку по несказанному человеколюбию Создавшего и первозданному предстояло быть возвращенным в изначальное благородство? Так что если бы не был сотворен родоначальник из-за того, что ему предстояло согрешить, то показалось бы, будто Божество наказывает еще не согрешившего и лишает его будущего воззвания и спасения, и являет творение лишившимся стольких добрых и прекрасных людей».

Он говорит, что поскольку божественный Павел сказал: рожденный прежде всей твари, еретики, не поняв, о какой твари он говорит, низводят, несмысленные, Сына в тварь. Творение же двояко: ибо одно возникшее, а другое обновляемое. Ибо сам Павел вновь вопиет: кто во Христе, [тот] новая тваръ (2Кор.5:17), а чтобы явственно показать, что называет Христа первородным обновленной твари, добавляет: первенец из мертвых, дабы иметь Ему во всем первенство (Кол.1:18): первенство среди обновляемых, призываемых в нетление, восстающих из мертвых; первенство не по божеству, ни в коем случае (ведь поругание Богу называться первым среди творений, Тому, Кто неизреченным словом и непомыслимым превосходством превышает и превосходит всякую природу), но первенство по человечеству, став нам Предводителем воскресения и переустройства из тления в нетление. Ведь если и Илия воскресил сына вдовы (ср.: 3Цар.17:17–24), и Елисей – сына сонамитянки (ср.: 4Цар.4:18–37), и Сам Спаситель восставил четверодневного Лазаря, но никто из них не воскрес в нетление и бессмертие, ибо смерть снова овладела ими. Христос же, воскреснув из мертвых, уже не умирает: смертъ уже не имеет над Ним власти (Рим.6:9), но и над теми, кого Он воскресит при Втором Своем Пришествии.

О, ваша злая и неразумная мысль. Пришел к нам Христос, дал нам Дух Свой и принял наше тело, и стал примирением, и, взяв наш состав, Он возвысил его и посадил одесную Отца; и неблагодарность оскорбляет благодеяние. Он воспринял от нас создание и посадил его одесную Отца; мы получили от Него Духа и оскорбляем Его, причисляя к творениям и рабам.

Он говорит, что молением называется, когда кто-то просит у Бога какой-то вещи, а молитва, когда воспевает Бога; благодарение же, когда кто-нибудь благодарит Бога за то, что с ним произошло; обращение же с просьбой, когда кто-то обращается к Богу против обижающих его, призывая Его во отмщение. А что обращаться с просьбой не есть молить, но спрашивать и принимать ответ, по его словам, говорит Бог, обращаясь к Илии: что ты здесь, Илия? (3Цар.19:9), а пророк отвечает на вопрос: возревновал я о Господе Боге Вседержителе, ибо сыны Израилевы оставили Тебя (3Цар.19:10) и дальше: и здесь нет моления, но вопрос и ответ, и из обоих получается обращение. И откуда это ясно? Послушай, как говорит Павел: Или вы не читали об Илии пророке, как он жалуется Богу на Израиля? (Рим.11:2). Итак, обращение с просьбой не есть моление.

Но так говорит Златоуст. Следует же еще подробнее рассмотреть и исследовать различие упомянутых имен, чтобы они не только были пригодны для употребления множеством, но и для желающих более дотошно испытывать это оставались неуязвимыми и неприступными.

Что Павел говорит: Ибо я не стыжусь благовествования Христова, потому что в нем открывается правда Божия. Так как же открывается в нем правда Божия? Как? Поскольку первый Закон был дан только иудеям, хотя прочие люди были того же создания и природы, а Евангелие – всем равночестно единоприродным, в нем естественно открывается правда Божия, и называется оно Евангелием правды. Итак, для Ветхого Завета это не было бы справедливым названием, ибо он не всех одинаково призывал и просвещал, но только иудеев. Посему он был не справедлив, но домостроителен, предуготовляя путь правде; я не говорю, что этот справедлив, а тот неправеден, но то, что один был путем другого и приуготовлением его. Иудеи полагали, что и Евангелие будет дано им и только им, как и Закон, но ожидание их имело исход паче чаяния. Поэтому и Давид говорит: Мы размышляли, Боже, о благости Твоей посреди народа Твоего (Пс.47:10), а потом: Как имя Твое, Боже, так и хвала Твоя до концов земли (Пс.47:11), а не только посреди народа Твоего, но до концов земли. И чтобы показать, что дело справедливости помиловать концы земли, он добавляет: десница Твоя полна правды (Пс.47:11).

Господь царствует (Пс.96:1). Как Господь воцарился? Неужели недавно приняв достоинство царства? Ведь если бы он сказал: «Господь царствует», то подразумевал бы Его вечную власть, а сказав «воцарился», говорит о Его Домостроительстве во плоти, благодаря которому наша природа, сбросив владычество диавола, греха и смерти, познала Создателя как поистине Царя, Подателя нетления и воскресения. Итак, Давид благовествует тем, над кем давно царствуют грех, смерть и диавол, что ярмо их сокрушено, держава разрушена, и над всем царствует Господь, как и Сам Он по Воскресении сказал: дана Мне всякая власть на небе и на земле (Мф.28:18); ибо смерть царствовала от Адама до Моисея (Рим.5:14) и т.д.. И Спаситель говорит о диаволе: И если сатана сатану изгоняет, то разделилось царство его (Мф.12:26). Так что прежде Пришествия Христа царствовал над родом нашим сатана. Но и грех: ведь Павел, опять-таки, говорит: «Как царствовал грех в смертном нашем теле, так и благодать царствует Христом» (ср.: Рим.5:21, 6:12). Господь воцарился: прекращена власть греха, смерти, диавола; посему да радуется земля (Пс.96:1), земнородная природа, некогда заблудшая, а теперь прославляемая, некогда во гробах, а теперь на престолах.

Он говорит, что большая часть Ветхого Завета была Домостроительством, а не угождением Богу и предварительным благоволением, и образы и тени, а не сами вещи; и можно видеть там одни обличья, другие же смыслы. Например, Бог, конечно, не упокоевается голубой, пурпуровой и червленой шерстью и виссоном (ср.: Исх.26:1), ведь Бог требует душевной чистоты, а не телесных цветов и блеска, но телесными красотами начертывает образ добродетелей. Ибо если бы Он поистине упокоевался этими одеждами, почему Он не облачил Моисея прежде Аарона, но той одеждой, в которую тот не облачился, Он одел священников? И Моисей [сам] не омылся водой, но омывал, почему? Чтобы ты узнал, что не было это первостепенным для Бога, что совершенному достаточно добродетели для украшения, и что это был образ добродетели, но не [сама] добродетель.

Он говорит, что первосвященник носил на голове тиару, потому что тот, кого поставляли главою всех, должен был иметь на голове власть и знать, что, назначаемый главою других, он тоже находится под главенством общего Владыки и Господина всех: ведь неограниченное и самоуправное владычество невыносимо и тягостно. Поэтому и посвящаемые в архиерейство по благодати принимают Евангелие на главу, чтобы рукополагаемый научился, что получает истинную тиару Евангелия, и что даже если он посвящается главою других, но и сам подчиняется этим законам и, властвуя над другим, подвластен закону. Но тиара означала власть, которую он и сам имел над народом, и под которой тоже находился от Бога. Золотая же дощечка, на которой было вырезано имя Божие (ср.: Исх. 28,36), носилась на груди и была образом сердечных движений, и что их надо упорядочивать обращением и отношением к Богу. На плечах же были два камня смарагда, имевшие шесть имен колен на одном и шесть на другом. А они были образом первосвященнического лица. Ибо самоцвет смарагд имеет и благолепный зеленый цвет, и прозрачную чистоту, показывающую силу зерцала; ибо должно священнику и трезвиться воздержанием, и представлять свою жизнь словно зерцало подчиненным ему. А на плечах смарагд, потому что он есть знак деяния; ибо деятельная способность связана с плечами. Поэтому и Бог говорит Иерусалиму: Положи сердце твое на плечи твои, дщерь обесчещенная, ибо Господь созидает тебя во спасение (Иер.38:21–22 греч.). Ибо Писание понимает руки и плечи как деяния, как когда говорит о Давиде: и руками мудрыми водил их (Пс.77, 72). А в наперсник судный были вставлены двенадцать камней, обозначающих двенадцать колен. И смотри, вверху и на плечах была одна природа камней, смарагд, и ниже и на груди двенадцать [камней], потому что слово намекает на то, что мы все произошли свыше от одной природы, a пo прошествии времени разделились на разные умонастроения; и одно он дает умонастроению, а другое природе. И на подоле священника, так называемое λῶμα, были подвешены цветы граната и золотые гранатовые яблоки, и позвонки. И как это могло по первому слову быть угодно Богу? Но в облике священника Он повелел изображать добродетели внизу, цветы, и плоды, достижения добродетели, которые есть милостыня, справедливость, человеколюбие и сопутствующий сонм других.

Он говорит: «Не пременяй слова Бога живого». Ты крестился во имя Отца и Сына и Святого Духа (Мф.28:19): зачем упраздняешь имена живые и вводишь имена помышлений, говоря о порождении и нерожденном, и рожденном, вечно сущем и не сущем вечно? Бог выносит эти суетные имена? Пророк, некогда изменив одно имя, был в опасности погибнуть (ср.: Иер.23:33–34). И посмотри доскональность в одном слове: некоторые по неопытности называли слова пророков «бременем от Господа». Бог же через Исаию говорит: Если спросит у тебя народ сей, или пророк, или священник: «какое бремя от Господа?», то скажи им: «Вы бремя от Господа. Ибо Я возьму вас во бремя и повергну вас, чтобы не говорили: бремя» (Иер.23:33, 36). Бог угрожает за изменение одного слова, а ты, извращая всю строгость догматов, думаешь избежать рук Божиих?

Он говорит, что Христос пришел к людям как Посланник от Отца: заклан был Посланник, и тогда наступил мир. Но послы, приходя, приносят дары и дары получают; так какой же дар неся, пришел Он, и какой получил взамен? Удивителен дар, как удивителен и Посланник: Он пришел, неся в дар Свою кровь, неся в дар Свою плоть. А какой дар получил Он от меня? Веру. А что Он предоставил мне взамен? Благодать. Я уверовал, Он даровал, разрешилась вражда. Когда посланник приходит к племени, он не удостаивает беседы кого-то из простолюдинов или бедняков, но сразу подходит к царю; Он же пришел Посланником и сразу стал беседовать с блудницей и разбойником, и с мытарем, и с волхвами. Ты видел человеколюбие Посланника? Ведь Он пришел не к одному и второму, но к общей природе: и пришел облаченным в мою одежду, чтобы, прибыв неприкрытым божеством, не напугать добычу.

Что говорят эллинисты и иудействующие: «Что хвастается Павел, говоря: древнее прошло, теперь все новое: если кто во Христе, новая тварь? Я вот ничего нового не вижу». – «Нет у тебя глаз, чтобы видеть это. Давай, я сделаю тебе глаза, и увидишь». – «И ты творишь глаза?» – «Да». – «И Ты – Создатель?» – «Конечно». – «Ты с ума сошел». – «Да нет». – «Тогда сделай телесные глаза». – «Нет, но больше того, глаза разума». – «И Ты сделаешь мне глаза?» – «Именно». – «А у меня их нет?» – «Нет». – «А у Тебя есть?» – «Да». – «Как это? Скажи мне?» – «Когда ты пойдешь в храм и увидишь голого истукана, безгласный камень и скажешь: “вот бог”, разве у тебя есть глаза? Ведь нет тебе пользы от внешних глаз, если внутренние ослепли. Видишь, ты нуждаешься в том, чтобы Я сотворил тебе глаза, дабы ты видел камень камнем, а дерево – деревом? Есть у тебя глаза, когда ты видишь дерево и поклоняешься ему, а возьму его и сожгу? Разве есть у тебя глаза, если ты именуешь богом сгорающее? Человек напивается, и шатается, и становится предметом насмешек, и делается вместо человека бессловесным существом; а ты говоришь, что опьянение есть бог Дионис, что воровство есть бог Гермес? Ты видишь, что тебе нужны глаза? Закон наказывает страсти, а ты не чувствуешь, что обожествляешь их».

А если угодно, обрати внимание, как теперь все новое. Творением в Писании называется не только приведение из не сущего в бытие, но и изменение из сущего к лучшему. Бог сотворил небо – это есть создание из не сущего; но Он творит, и когда плохого человека делает хорошим: здесь создание есть изменение вещей к лучшему. И послушай, как Давид говорит: ведь поскольку он и сердце его были сотворены, но загрязнились прелюбодеянием и убийством, и падали в истление, он просит Бога и говорит: Сердце чистое сотвори во мне, Боже (Пс.50:12), не потому что раньше у него не было сердца, да и не о сущности сердца он говорит, но об украшающей его прекрасной жизни. Итак, вот, творением называется не только приведение из не сущего в бытие, но и изменение истлевшей сущности к лучшему. Так творится целомудренной блудница, так милостивым – хищник, так волк превращается в овцу, и коршун – в голубицу. Есть два творения: поэтому и купель называется творением, я говорю о купели нового рождения, ибо сказано: совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его (Кол.3:9–10).

Итак, ты видишь, что есть новая тварь? Ибо какая мне польза, если будет новое небо и новая земля, а я обветшал грехами? Небо есть дом, а я обитаю в нем и болею; если врач войдет в дом больного, и о нем никак не позаботится, но станет белить стены и золотить крышу, разве ты не скажешь ему: «Человече, вылечи больного, что ты украшаешь жилище? Помоги лежащему». И Христос вошел в этот мир, в котором нашел мою природу лежащей в болезни, и принял все состязание для излечения ее, и обновил и поставил на ноги природу. Зачем же ты бранишь врача за то, что он этого не делал, а Христу опять же ставишь в укор, что Он делает это? Так древнее прошло, так все новое, так новая тварь. И многое в таком роде можно прибавить.

Почему это Павел, когда говорит о Христе, называет Его смерть смертью, а когда о нашей кончине, именует ее успением, а не смертью? Ибо в одном и том же сочинения три раза упомянув человеческую кончину, он нигде не назвал уход смертью, но [только] успением; ведь он не мимоходом соблюдает такое употребление слов, но внушает нечто мудрое и великое. Итак, применительно ко Христу он говорит о смерти, чтобы удостоверить страдание, а применительно к нам об успении, чтобы смягчить боль; ведь там, где воспоследовало воскресение, он смело называет это смертью, а где оно остается только в уповании, он говорит об успении и утешая нас таким наименованием, и предлагая нам добрые надежды. Ведь спящий обязательно встанет; ибо и смерть есть не что иное, как долговременный сон.

Скажи о видении, которое он видел; а он говорит: Слушайте, небеса, и внимай, земля, потому что Господь говорит (Ис.1:2). Но ты обещал, а говоришь другое, ведь вначале ты сказал: Видение об Иудее и Иерусалиме (Ис.1:1), и, оставив рассказ, разговариваешь о небе и земле. Ты оставил людей и беседуешь с неразумными стихиями. «Да, – говорит, – потому что разумные стали неразумнее неразумных». И не только поэтому, но и потому, что Моисей, когда намеревался ввести их в землю обетованную и предвидя, что будет, говорит как-то так: Внимай, небо, я буду говорить; и слушай, земля, слова уст моих (Втор.32:1). Говорит Моисей: «Свидетельствую вам, иудеи, небом и землею, что если вы войдете в землю обетованную и оставите Господа Бога, то будете рассеяны по всем народам». Итак, пришел Исаия; угрозе предстояло осуществиться; он не мог призвать Моисея, уже умершего, ни тогдашних слушателей; стало быть, он призывает стихии, которые и Моисей призывал, свидетельствуя ими. Хотя тот мог призвать в свидетельство и Аарона, и многих других. «Но я потому, – сказал бы он, – не призвал их, потому что им предстояло умереть и не присутствовать в качестве свидетелей, когда Израиль уклонится в беззаконие; поэтому я, естественно, призываю в свидетели пребывающие стихии». Так делает и Исаия, не только по причине сказанного, но и потому что, побеседовав с иудеями, обнаружил их не слушающими его, он обращается к стихиям и берет их в свидетели. «Слушай, небо, ведь ты принесло манну; внемли, земля, ведь ты дала перепелов; слушай, небо, ибо ты предоставило им то, что выше естества, осталось вверху, как было утверждено, и не презрело подражание гумну; внемли, земля, ибо ты была внизу и предложила им самоприготовленную трапезу».

Поэтому и другой пророк, видя царя беснующимся, служащим идолу, оскорбляющим Бога, а прочих испуганными, ведет речь ни к кому из них, но, отвернувшись, говорит: «Жертвенник, жертвенник, слушай меня» (ср.: 3Цар.13:2). Так что? Ты разговариваешь с камнем? «Да, – говорит он, – потому что царь бесчувственнее камня, слушай, жертвенник. Так говоритп Господь». И сразу раскололся жертвенник и распался, и рассыпал жертву. А человек не услышал, но царь простер руку, желая схватит пророка. А что делает Бог? Он одеревенил его руку. Но Он не одеревенил его руку с самого начала, чтобы происшедшее с жертвенником сделало его благоразумнее: ведь Он хотел, чтобы тот вразумился без наказания. Но поскольку, сказано, камень раскололся, а ты не исправился, Я обращаю на тебя праведный гнев.

Что чин праведных не хочет захватить себе власть над творениями, но желает, чтобы дела Домостроительства были подчинены Промыслу Спасителя. Поэтому и притча представляет юношу, который, получив отцовское состояние, уходит в дальнюю страну; дальность же не стадиями простиралась, но нравами отстояла, ведь согрешающий становится далек от Бога не местом, но нравом⁴. Получив же отцовское имение, он его расточил, живя распутно (Лк.15:13). Получил солнце для наслаждения и поклонился дару как богу; получил источник в усладу, и обожествил дар; не признал Даровавшего, а дарование прославил. To же творение, но не всеми одинаково видимое; отцовское имение, но один воспользовался им хорошо, а другой – плохо: и то и другое – чин, хоть и разный. Благочестивый видит красоту неба, и от этой красоты воспевает Создателя (ибо сказано: Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов (Пс.8:4)). И нечестивый видел, и не направил разум к Зиждителю, но оставшись при красоте неба, вообразил, что создание – Бог. Благочестивый не оскорбляет творение, но хранит поклонение для Владыки; чтит творение, но как равное по рабству, но не отдает почитание творению, отбирая его у Сотворившего; хвалит прекрасное изделие, но не переносит на него славу Художника. А злочестивый неверно увидел, во зло поклонился и перевернул весь порядок.

Что Писание многократно называет диавола драконом и лукавым змием, почему и Спаситель говорит: се, даю вам властъ наступать на змей и скорпионов (Лк.10:19), и чтобы ты не подумал, будто это сказано о пресмыкающихся, добавил: и на всю силу вражью. Диавол есть дракон и змий не как корень зла, по мнению манихеев, но как начальник бесов и тот, кто стал для них предводителем отпадения.

171–173 = Письма 30, 31, 33.

Иов проклинает день своего рождения и по другим причинам и не столько потому что был мучим невыносимыми ударами, но потому, что его волновали помышления, что, дескать, неужели он дошел до такой греховности, что подвиг на себя столь великий гнев Божий, то есть: «Настолько отступил я от владычных заповедей, что укрылась от меня величина зла, и настолько рассердил долготерпение и человеколюбие Божие, что был сужден виновником такого гнева и заслужил столь великие наказания? Проклят день тот». Итак, проклятие не было проявлением негодования на то, что он претерпел, но плача и жалоб на то, чем он, казалось, прогневал Бога. И это ясно показывает и Владычный глас к нему, который говорит: Думаешь ли ты, что Я поступил с тобою иначе, нежели чтобы ты явился праведным? (Иов.40:3). Вместо: «Страдания, которые тебе попущено было перенести, не суть наказания за согрешенное, но упражнения в добродетели, приносят же воздаяние наград и венцов больших, нежели в соответствии с болью и ударами. Посему Я позволил тебе стать жертвой таких бедствий, не изливая гнев, но скорее чтобы добродетель твоя засияла ярче, и ты явился всем доблестно сражающимся и торжествующим против общего врага вашей природы».

Он проклинает день своего рождения, и это не просто так, но потому что в этот день он потчевал великолепными угощениями тех, кто был его близким другом или в каком-то родстве с ним, а для пирующих естественно услаждать себя удовольствиями и наслаждениями от неких зрелищ и песнопений, что приятно и для слуха, и для зрения – ведь когда угощались цари, и таким вещам было естественно присутствовать на пиру – вот поэтому помышления волновали его, как бы это, став ненавистным Богу, не подвигли гнев против него; поэтому он проклинает день рождения, то есть тот, в который позволял бодрости души, ее сосредоточенности и обращенности на себя разливаться в наслаждении и радоваться таким поверхностным удовольствиям.

А если он губами проговорил проклятие, чтобы многим не показалось, будто он бесчувственно переносит это страшное несчастье, то думать так вовсе не нелепо: ведь он произносит проклятие не какой-то существующей вещи, но такой, которая после своего наступления больше никоим образом не существует. И проклятие сделало бы явной величину страдания и ощущение боли, не объявляя проклявшего виновником какого-либо прегрешения: ведь негодование его было против несуществующих вещей.

Если же кто-нибудь скажет, что он сказал это, вспомнив и Владычное решение, то не далек будет от боголюбивого мнения. Какого решения? Которое Он вынес против Евы, когда она сделала Адама сообщником обмана. Ибо тогда Он сказал: в болезни будешь рождать детей (Быт.3:16), сопрягая человеческое рождение с болезнями и печалями и подтверждая печальным унынием из тех надежд на радость, что предшествовали. Вот к этому приговору отсылая ум, Иов только что не восхищается этим решением и воспевает Владыку, говоря: «Поистине проклят день, в который человек, разрешая материнские родовые муки, выходит на солнечный свет».

Мною клянусь, говорит Господь. И где можно обнаружить Бога клянущимся Собою или кем-то другим? Да и как бы Бог клялся, в Евангелиях удерживая, чтобы они остерегались от всякой клятвы и не использовали язык на службу клятвенным словам? Ибо Сын во всем согласен с Отцом, и то, что Он говорит, Он говорит, приняв от Него. Так что это – Мною клянусь, говорит Господъ? Вместо вот чего: «Как у людей есть сила клятвы, подтверждающая обещанное, так и непреложность Моего обетования». Ибо часто, когда произносится клятва, то или нетвердое умонастроение превращает клятву в клятвопреступление, или текучесть вещества и неустойчивость земных вещей пресекает исполнение того, в чем клялись даже при твердом намерении; а применительно к простому обещанию Божию такого нельзя ничего такого даже помыслить, а не то, что принять на веру. Поэтому Бог, даже не принося никакой клятвы, поскольку Божие обетование сильнее всякой клятвы, имеет обыкновение добавлять «Мною клянусь», и даже ставит это перед собственными обещаниями, доставляют ли они горе и наказание, или радость и приятность. Поэтому напрасно разнузданные в клятвах прибегают к этому обороту речи, ибо нигде Божество не усматривается пользующимся клятвами или клятвенными выражениями.

Душу Пресвятой Приснодевы Марии прошло оружие во время самой спасительной Страсти Христовой не потому, что Она терзалась сомневающимися помышлениями или уязвлялась стрелами неверия, не потому что Она переменялась к печали от того, о чем радовалась, но отдавая материнскую жалость врожденному состраданию, чтобы оно делало свое дело, когда распинали Ее Сына. Ибо чего только не претерпит мать, видя сына, тем более бывшего превыше человеческой природы, несущим наказание злодеев? Это страдание стало для Всепречистой Матери Слова горше и мучительнее всякого оружия, ведь даже если у Нее было много оснований знать, что Сын Ее есть воплотившийся Бог, но не во всем Она упраздняла законы природы, но позволяла и естеству действовать в своих пределах. Поэтому и видя материнскими глазами представшее ей страшное зрелище страданий Сына, Она была в душе рассекаема и терзаема оружием.

He сетуйте друг на друга, чтобы не быть осужденными. А как возможно, если кого-то унижают или выгоняют из дома, или бьют, не сетовать на виновников? He защищаться и не мстить, хоть и тяжело, но для любомудрствующих и огражденных Божественными заповедями возможно; а даже не сетовать на обидчиков как найдет место в природе текучей и смертной?

Или же гораздо легче, чем первое: ведь если, при том, что можно утолить гнев и опечалить в ответ и возместить всякий ущерб, а это такие и столь важные вещи, требующие очень благородной души, чтобы пренебречь ими и стать выше человеческого пристрастия и неприязни, которые, как мы знаем, часто одолевают и побеждают даже старающихся быть великодушными, хотя любовь к истинному любомудрию и страх Божий поставил выше упомянутых страстей – итак, если ты смог совладать с этими неудержимыми страстями, то как гораздо более не прогонишь от себя и сетование, вещь столь ничтожную и неспособную принести какой-либо выгоды?

А кроме того, сетующий о том, что, стараясь восстановить справедливость, он не добился ее, тот воздал своим стремлением и суждением, и невоздержанным порывом, а если позволительно сказать, то и тяжелее, тот, кто считает несчастьем неудачу в ответном огорчении опечалившего; а если он сетует, но не хочет мстить, то в мужском помышлении изображает женское небрежение. Так что следует лишь трезвиться и обращаться к самому себе, и притворство разрушится. И, стало быть, увещание брата Божия источает мудрость и легкость, а если угодно, то и пользу и спасение.

Склонность к греховным страстям апостол разделяет на две различные части: ибо прелюбодей не только тот, кто отлучил себя от божественной любви и близости, но также и тот, кто прилагает усилия к тому, чтобы душу, сочетанную с истинным Женихом Христом, отторгнуть от Него и связью с собою навлечь на нее обвинение в прелюбодеянии. Ибо развод с Богом делает разлучившего прелюбодеем, а последовавшую за его обманом душу – прелюбодеицей. А прелюбодеица в собственном смысле есть та, которая рассталась с божественными делами и повелениями и уклонилась к мирским наслаждениям, то ли потому что кто-то обманывает, то ли по собственной похоти, ибо Крещением сочетавшись со Христом и оскорбив брачные, и приснодевические и нескверные чертоги, такая душа естественно, совершая деяние прелюбодеицы, принимает и соответствующее деянию название.

Имя же и прелюбодея и прелюбодеицы многообразно: ведь если кто предпочтет Христу любовь к деньгам и примется призывать других к подобному деянию, то он прелюбодей, а слушающаяся его есть прелюбодеица; и если предпочтет житейскую славу или иные текучие наслаждения, или если иная нужда или удовольствие околдуют свободную волю души и подчинят ее помыслу плоти, то такая жалкая душа есть прелюбодеица и заслуживает понести наказание, которое полагается прелюбодеицам. Посему много прелюбодеиц и немногим меньше прелюбодеев: ибо творить то, чего не следует, многие попадаются по невнимательности, а подстрекать других к такому же деянию и подговаривать к беззаконному подражанию, и нисколько не стыдиться делать из собственного прегрешения пример для других не свойственно многим, но дошедшим до крайнего ослепления. Поэтому и апостол говорит: прелюбодеи и прелюбодеицы; прелюбодеев он ставит впереди прелюбодеиц как имеющих первенство во зле. Ибо всякий учитель зла несет двойную вину по сравнению с ограничивающими грех самими собой, поскольку и сам погиб, и других взялся погубить заодно.

Это речение связывается с предыдущими, как бы: «будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа, как свободные, то есть не из страха, внушаемого вам государством. Ведь те, кто покорен из-за этого, занимают место рабов и выказывают покорность как рабы, боясь государственных наказаний, боясь и угроз от законов, и принуждаемые к покорности страхом. Покорный же для Господа, как бы повинуясь владычным заповедям, свободен от всякого земного страха, свободен же и от всякой вины, свободен от подозрения, грозящего наказаниями, влечением же ко Владыке и соблюдением заповедей облагораживая свою душу и так принося человеческой власти добровольную покорность».

С другой стороны, поскольку нас, единожды искупленных Его честною кровью из тирании диавола, Христос явил свободными, то, чтобы никто не говорил: «Если мы стали свободными, то как ты снова подчиняешь нас мирским начальникам», он сказал: «Будьте, говорю, покорны как свободные, то есть добровольно, по своей воле и произволению; ибо как недобровольное, принудительное и нежеланное свойственно рабам, так и добровольное, без принуждения и самовольное – свободным. Итак, когда мы покорны по своей воле, повинуясь Владычным законам, мы скорее укрепляем свободу и представляем себя и показываем достойными этого дара: ибо тем, что чтим Владыку, руководствуясь Его законами, мы признаем, что радостно приняли дар и восхищаемся щедростью через то, что приносим Давшему безусловное почитание. Да и как в других отношениях не спасительно по доброй воле хранить порядок в государстве и воздавать вышестоящим то, что подобает им по достоинству? Ибо поистине у таковых души свободны от всякого беспорядка и смуты и являются всем достойными данной им от Бога свободы. Приписывающие же себе свободу со злым помыслом и дурной дерзостью, радующейся смутам и поэтому мятежами разрушающие законный порядок, те, выставляя свободу прикрытием порочности и наглости, суть рабы безрассудных страстей, рабы смуты и беспорядков, и обвинители свободы, и потому ее не достойны.

Апостол же хочет этим увещанием сделать нас во всех житейских делах и прочем общественном поведении, которые не вредят божественной любви и вере, послушными законам и тем, кому вверено надзор и попечение о законах, и чтобы мы были благоразумны и не презирали вышестоящих, даже если богопочитание у них противоположно истине. Почему? Во-первых, чтобы и сами несогласные с благочестием, видя ваше благоразумие и благородство нравов, и послушание, одновременно и уважали ваш образ жизни и нравы, и не считали, что ваше разногласие с ними в богопочитании есть дело наглости и проявление упрямого умонастроения, но божественной любви, что превыше слова, и божественной любви и действия; а вместе и чтобы они могли, если захотят, благодаря кроткому и миролюбивому вашему жительству прозреть к несказанной красоте предмета вашего почитания и, окрыленные любовью к Нему, погнушаться бесовской и идольской похотью и променять ее на соединение и влечение невесты Христовой Церкви.

Но такова первопричина апостольского наставления. А если угодно, то вот и вторая: чтобы, гоня и преследуя, и карая верных, чтущие языческую веру не имели каких-то других причин, чем обосновать гонение, и не подвергали их наказаниям как мятежников и смутьянов, но только за благочестие и за то, что они не выносят низводить божественную честь на вещество и творение. А это он и сам пояснил, сказав: дабы они за то, за что злословят вас, как злодеев, увидя добрые дела ваши, прославили Бога в день посещения (1Пет.2:12), и вновь: ибо такова есть воля Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей (1Пет.2:15). Кто-то из язычников или иудей обвиняет тебя в мятеже? Покажи миролюбие. Клевещет, будто ты непослушен и непокорен? Загради ему уста покорностью. Будто ты горделив и нагл? Смирением и кротостью намерения обличи вздорную болтовню. Будто ты нарушаешь государственный порядок? Заклейми навет тем, что ни в чем его не преступаешь. Так можно заставить замолчать безумного человека, так прославляется раб Божий, так он побеждает мир, хоть его и бичуют, и пытают, хоть и распинают, тот, кто победу над грехом сохраняет для себя неприкосновенной. Живущий по этим повелениям чисто являет свободными и дела, и слова, а прежде них саму душу.

Божество неизреченно, так же как и непостижимо, потому что и нельзя чистыми примышлениями объять нечто предсуществующее, проходя через что, рассуждение доставило бы знание и постижение этого блаженного и несказанного зрелища; будучи же неизреченным и непостижимым, Оно, однако, делает возможным воспринять некие боголепные представления от последующих, словно от какого-то хоть и темного отблеска оттуда, сходящего на них и через них приготовляющего для нашей мысли возможность взирать на эту невообразимую красоту. Ибо каким образом сидящие в окружающей их густой тьме воспринимают некое малое и смутное сияние солнечных лучей, так заключенные во плоти из того отблеска умного солнца могут быть возведены к некоему помышлению и боголепному представлению, извлекая затененные лучи от влечения и исследования, словно через какое-то зеркальное приспособление. Посему какое место занимает солнце в чувственных вещах, такую мысль о Боге кто-либо может передать и получить среди умопостигаемых, как будто в образе.

Но мы возводимся к созерцанию сущности, изъятой из сущих, и Божества и через отрицание всех вообще сущих: ведь то, что не есть что-либо из всех, но превыше вселенной, то оно и будет Бог, Который привел все из не сущего в бытие и имеет попечение о пребывании и слаженном движении приведенного.

И еще прежде этого, что Бог есть, всеяно во все сообща человеческие умы, и сияние, исходящее оттуда, словное озарениями будит наш ум и световодит его хоть и не к знанию, что такое есть Бог, но, по крайней мере, к тому, чтобы не быть в неведении, что Он вообще есть. Ведь если всякое множество, или принимающее именование непрерывного, или ограниченное раздельностью, может как дробиться и рассеиваться до бесконечности, так и идти к истечению и уничтожению, то оно, конечно, причастностью к чему-то одному изъято из того, чтобы претерпеть это немедленно после происхождения, но пользуется пребыванием и поддержанием: причастностью же к одному, это не к одному в собственном смысле и сверхъестественному, потому что тогда эти вещи были бы и неделимы, и не рассеваемы и вообще не текучей и истлевающей природы, но причастностью к одному, называя которое смутной тенью в собственном смысле и сверхъестественного одного, кто-нибудь приблизился бы к догадке, не выражающей ничего дерзкого. A то одно, что у нас, таково, что, будучи причастно к нему, множество, как сказано, делимо, рассеваемо и текуче, но не растекается одновременно с возникновением, как и не делится. Вот так и само множество, будучи по собственной природе неопределенно и безвидно, им определяется и приобретает вид: ибо четверица и седмица, и десятка, и тридцадка суть как бы изображения и производные единицы, которая у нас, объединяющие, видообразующие и ограничивающие множество.

Точно так же и если всякое объединенное не само себя объединяет, но объединено единством и само, стало быть, сохраняет объединенность причастностью к одному, но одному и в этом случае не в собственном смысле и сверхъестественному одному, но, как сказано, тому, что пользуется его тенью.

Еще же, если среди сущих можно найти правящее и подвластное, и само правящее, занимающее место подвластного, то ясно, что правящее не есть правящее в собственном смысле, потому что подвластность отбирает у него правление; а если так, есть некая превысшая и неподвластная власть, от которой правящее, получив смутную тень подобия, приняло и именование правления.

И с другой стороны, как можно найти нечто последнее, только подвластное, но не правящее, так можно узреть, что есть некая высшая и изъятая из прочих неподвластная власть, которая подобала бы превосходящему ум и всякую мысль Божеству и Богоначалию.

Если же можно в природе сущих найти и благо, а вернее, много разнообразных благ (ибо то, что не вкушает какого-либо блага, но достигает несмешанного зла, вообще не может существовать: оно бы сразу рассыпалось и уничтожилось, раз рассыпание тоже есть уничтожение зла), то ясно, что одно больше, а другое меньше причастно благу. Несомненно и то, что из причастных что-то облаготворяется, причащаясь по первому разряду, что-то по второму или по какому-то другому. Однако все обязано даром блага в себе подаянию и пользованию от некоей превысшей благости. А если так, то, стало быть, есть некая преблагая благость, от которой облаготворяемым предоставляется дар облаготворения сообразно приемлющим его.

Итак, из сказанного очевидно, что возможно уловить некое умозрение, что Бог есть, и Он есть пресущественное Одно, и превластная Власть, и преблагая Благость как Источник благости. И другие как бы отображения и уподобления, как сказано в начале, могут быть взяты из последующих вещей, через которые можно взирать на ту невозможную и невыразимую красоту пресущественного и сверхъестественного Божества, тем более что совсем не трудно собрать их вышеупомянутым способом. Но к настоящей надобности, учитывая удручающее нас отсутствие писцов и изъятие книг, достаточно тебе и этого.

Слово, касающееся потаенного и превосходящее знание, доступное в намеках и отражениях, наверное, пребывает в иных пределах более боговидческого и небесного тайноводства – то же, что можно увидеть из закоулка⁵ и воспринять перстным слухом, вот это представив, пусть оно и вторично, не умея уловлять искомое через первичное, мы не понесем ответственности промолчавших.

0б одном из этого можно сказать и более священным образом, что таинственная и немолчная песнь Херувимов, Троической Святостью сводимая в Единое Господство, описывает Троическое Совершенство Богоначалия. И простота имен, последовательно произносимая и ничего не вводящая посредине, но и неотличимость (ἀπαράλλακτον) речения не меньше отображают простоту Сверхсущностной сущности, подобно же учат и о неотделимости Ипостасей друг от друга, об Их соприродности и неотличимости по сущности.

К тому же, поскольку совершенному подобает начало, середина и завершение, а из всех других чисел первым это выпало на долю числа три, несказанное и непомыслимое Божество, естественно заботясь о том, чтобы воссветить нам некие символы и следы познания Его от знакомого нам, не сочло недостойным проявляться через троическое богословие.

Еще же и потому, что все усматриваемые нами у Божества боголепные [свойства] мы находим изначально по природе сопричисляющимися к трем отдельным [понятиям] и не приводимыми ни к меньшему, ни к большему числу. К какими же это трем? К сущности, силе и действию – ибо неблагочестиво отбирать у Божества силу, но, конечно, и действие, и еще гораздо больше – сущность. И никоим образом нельзя свести их в тождество и одну ипостась и дать одно и то же определение силе и сущности или силе и действию, или действию и сущности, но и (тем паче) их совокупности.

Посему так как есть три [категории], к которым сопричисляются и к которым возводятся остальные боголепные имена и свойства, Божество понятным образом не ограничивается меньшим троицы числом, ни простирается дальше нее. А как и что возводится к каждому из трех богословских понятий, и обнаружить легко и, обнаружив, приобщить и других к пользе. Пресущественность, благо, бесформенность, единство, бесколичественность и подобное сразу окажутся обозначающими сущность, пусть одни и непосредственно, а другие с усмотрением некоего посредства; самовластность же, самовладычество, господство, созидательность, всесильность и близкое к тому охватываются умозрением силы; творение же, и Промысел, и спасение, и уделение и раздаяние даров благодати и сходное с этим различными и таинственными речениями священнословят действие. Если же есть какие-либо из боголепных имен и понятий, подходящее не к Одному лишь из Трех, но ко всей Троице, то это не только нимало не противоречит слову истины и умозрению троического богословия, но скорее еще больше подтверждает их прочность и безупречность, а также дает повод и к вторичным размышлениям, посредством которых Божество обоснованно показывается распространенным в троичном измерении.

Таким образом, если кто-нибудь с помощью иного подхода покажет, что боголепные имена и понятия ограничиваются троичным соисчислением, с помощью иного подхода, из-за этого он ни в коем случае не окажется виновным в привнесении ни шестерицы, ни числа единицы или какого-то другого множества (πλῆθος ἑνάδος ἤ τινος ἄλλης πληθύος), но, напротив, представит непреложность Троицы подтверждаемой различными доводами и еще лучше докажет постоянство и неизменность богословия. Ибо то, что неподверженность преестественной Троицы сокращению и распространению постигается не одним умозрением, но недвижимость и устойчивость Ее открывается со многих сторон, разве не есть неопровержимое подтверждение изначально приведенной причины? Ведь если бы троичное соисчисление доказывалось различными умозрениями применительно к одному и другому подлежащему, а не к Одному и Тому же единому Божеству, ничто не мешало бы и неумножаемости Божества умножаться вместе с множеством умозаключений. Если же сколько раз нам даровано рассмотреть, столько раз мы обнаруживаем это священное и превосходящее исчисление число применительно к Той же Преблагой Троице без уменьшения и увеличения, то разве множество обоснований не учит нас скорее тому, что неумножаемость и неотъемлемость троического богословия непреложна и всеистинна?

Итак, есть и другое, посредством чего выявляется Троица по подобию разобранного рассуждения, как, например, следующее: ум, мыслимое, мышление; затем Слово и Дух и To, из Чего Они происходят; но также и сверхначальное, первое и природное (ἔμφυτος) Начало и Те, для Которых Оно стало началом на основании соприродности, от чего происходит и присутствующее во всех сущих начало по владычеству и господству; далее Родитель, Порождение, Дух – но не бесплоден Источник и Причина всех рождающихся, и не без Духа To, Что доставляет всем дыхание, и не беднее Своих созданий, но еще и животворит первым и впервые, сверхъестественно, но согласно Его природной и превышающей разум особенности. Ибо надлежит, чтобы происшедшим и животворимым по образу создания и владычества предшествовала предначальная природа и жизнь Сверхприродных и Единосущных, Чьим отблеском и подражанием является вся остальная природа и жизнь, потому что и в земных делах прежде искусства утверждена и водружена природа, которая, опять же, по необходимости, не будучи ни самовластвующей, ни безначальной, образуется и составляется по образцу другой [Природы], создательницы всех природ, отделенной от них неизреченными превосходствами бытия. Много, пожалуй, есть и другого, что можно упорядочить согласно этому же умозрению.

Я знаю, что некоторые высказали и некое иное символическое умозрение. Божество, по их словам, непреклонно и взвешивает Промысел обо всем на весах праведности; итак, поскольку и у того, что люди придумали как средство различения равных и неравных – а это в собственном смысле называют весами – вот у них два конца с обеих сторон прикреплены к средней дужке, и троичная особенность являет различие по Ипостасям, но суждение и действие у Них одно. И это изображает собою тройное и единое умозрение, [поскольку] Судия и Взвешиватель всего Бог не подвергнут оскорблению оттого, что непостижимое Его богопознание обнажается и раскрывается через привычные нам выражения.

Ты же мог бы заметить, что ни у какого из других чисел кроме троицы нельзя видеть пределы соединяющимися с серединой тождественным и единым равенством; посему <именно> через это число, которое рисует равенство, тождество и неотделимость в неслитности и отображает некое священное представление нашего богословия, скорее, чем через какое-то другое, тайноводственное церковное употребление справедливо рассудило учить о распространенной <природе>⁶ Троического Единоначалия.

Но для понимания неумножаемости и неподверженности новшествам Троицы следует руководствоваться и вот чем. И чем же это? Если все, приведенное из не сущего в бытие <состоит> из вещества и вида, или, во всяком случае, из соответствующей веществу и виду основополагающей двоицы, то необходимо, чтобы невещественная и пресущественная природа, создавшая весь этот мир, превосходила двойственное соисчисление творений как приземленное и приверженное веществу. А если так, то, стало быть, Божество никоим образом не терпит завершаться на исчислении в двоице, но, основываясь на троическом богословии, оставив внизу вещество и принадлежащее ему, не приемля дальнейшего исчисления, чтобы не впасть в обыденность и неустойчивость, изойдя из первоначальной области и рассеиваясь по всякому человеческому измышлению.

Бог же есть Троица, а не двоица, чтобы не оскорбить единую и неделимую природу, источник всякого единства, несущая в себе начало и причину рассечения и рассеяния. Тем более Он – не четверица, ибо она есть двойное рассечение – одно, предварившее возникновение, а другое – рассекающее и разрешающее сложившееся из того. И пятерку нельзя было бы усматривать, и последующие, одни⁷ как вторичные по отношению к троице и уступающие ее идее неделимости, а другие⁸ – потому, что они тем в большей степени причастны рассеянию, рассечению и вещественности, чем далее продвигаются в сложности. Итак, богословие справедливо восприемлет троицу для изъявления заключенной в природе сокровенности, единицу же, поскольку превосходящая ум сокровенность Божества ничем другим так не богословствуется и не показывается, как единицей, и потому что Божество воспевается как источник всякого соприродного соединения.

К тому же двоица первая больше всего несет в себе следы не сущего (ибо она прежде прочего есть источник распада, разделения и рассеяния) и для всех есть причина того, что они несут в себе начатки тления. Троица же первая изображает неделимое и нерасточимое, и если что другое причастно нераздельной и нерасточимой природе, признается получившим <это> от нее. Поэтому Божество, естественно, отбросило причину текучести, распада и тления, удостоило же, чтобы неподверженность течению, рассеянию и распаду познавалась из отображающей это троицы. Ибо презреть причину рассечения и текучести, и прочих равнозначных претерпеваний присуще Божеству, а не попустить, презрев троицу, первым делом отображающую все противоположное названным претерпеваниям, чтобы человеческий ум блуждал в беспредельности, есть явственнейшее свидетельство подобающего Богу человеколюбия и Промысла о нас.

Источники

Photii Epistulae et Amphilochia / Ed. B. Laourdas, L. Westerink. Vol. IV. Lipsiae, 1986.