Амфилохии 66–74

Праведник цветет, как пальма, возвышается подобно кедру на Ливане (Пс.91:13). Оба слова, «цветет» и «возвышается», возвещают пользу праведности и изобилие и благополучие добра. Этот праведник, хоть его и бичуют или истязают, или он страдает очень болезненно, хоть ведут на заклание, на смерть или на крест, ничуть не менее цветет, как пальма, и возвышается, как кедр, обретая многократно большее, чем труды и страдания, наслаждение и вкушая несказанные блага и благоденствуя в них.

Итак, кто этот праведник, который гибнет в праведности своей, и каким образом он гибнет? Ясно, что, похищая и притворно изображая звание и лик праведника, погибающий же от самой своей хитрости и коварства: ведь он не просто сказал: «в праведности» или «в оправдании», но «в праведности своей», то есть в том, в чем он притворился праведным, надевая личину праведности не из того, что было, но из того, что он изображал. Посему такой праведник, пусть все его воспевают, пусть все рукоплещут его праведности, в самом обличии и имени своей праведности скатывается до крайней неправды и погибели. Ибо какая большая кража, чем украсть звание праведника, будучи приверженным несправедливости? Что бесстыднее, чем красоваться любовью к прекраснейшей из добродетелей, проходящей через них всех и производящей гармоничное согласие, если кто относится враждебнее любого? Разве такой человек не погибнет справедливо в своей праведности, ища показать то, чего у него нет и в чем имеет недостаток, исхитряясь обманывать других притворством, что привержен этому, а прежде других самого себя гораздо более дурным и жалким образом? Ибо из того, что он изображает, будто прибегает к праведности, и не стыдится, сам зная, что он ей худший враг, он даже против воли признается, что предпочел худшее лучшему: ибо иначе он не стремился бы принять чужой облик, чтобы скрыть свой собственный.

Затем и нечестивый живет долго в нечестии своем. Это другая мысль Соломона и другой смысл, отличающийся от прежнего. Ведь там он говорит, что тот, кто считает себя праведным, но сам не таков, погибает в этом самом коварстве и суетном мнении о праведности: здесь же, зная, что и нечестивого постигает то же, во что впал и тот притворный праведник, Соломон, однако, не этим обличает его порочность и безбожие, но из самого пребывания в нечестии и усвоения его, из-за чего тот навлекает на себя последнее осуждение и погибель. Ибо воипостасная Истина говорит: неверующий в Сына Божия уже осужден, потому что не уверовал во имя Единородного Сына Божия (Ин.3:18): ясно же, что неверие в Сына влечет неверие и в единоприродных и единосущных Отца и Духа, как и за верой обычно следует вера. Посему Спаситель говорит, что похулившему Духа Святого, то есть какую-либо одну из сверхъестественных, живоначальных и единоприродных ипостасей вседержительного и созидательного Божества, тому, даже если кажется, что любовь к добродетелям доставила ему невиновность в страстях, никоим образом не простится грех ни в нынешнем веке, ни в будущем (ср. Мф.12:31–32; Мк.3:28–29).

Здесь боговещанный Павел говорит «составляет», не утверждая догматически, что наша неправда есть первоначальная причина или вообще причина Божией правды (как помысел, у которого не отнята свободная воля и не поруган образ Божий, может подумать такое о божественном Павле?), но «составляет» здесь употреблено вместо «делает явной», «позволяет всем распознать»: ведь слово никак не означает здесь приведения в существование, и Божия правда не есть плод нашей неправды. Также и предлагать это в виде недоумения, как могло бы кому-то показаться, здесь неуместно: ибо и в таком образе [высказывание] сводится к глумлению и уходит в тщету. Ведь и фигура недоумения имеет обыкновение через более глубокое исследование устранять препятствие и разрешаться ясностью: а то, в чем обличение нелепости очевидно и под рукой и опровержение вполне явно, такие вещи даже не дерзают облекаться в образ недоумения, но уличаются, скорее, как потуги болтовни и суесловия.

А что «составляет» употреблено вместо «делает явной», «приготовляет к ясному распознаванию всеми», проповедник истины сам себе свидетельствует и представляет и доставляет нам очевиднейшее научение через свидетельство. Ибо в Послании к Римлянам он говорит: Представляю (συνίστημι) вам Фиву, сестру нашу, диакониссу церкви Кенхрейской (Рим.16:1): ведь ясно, что «составляю» употреблено вместо «представляю», «хочу, чтобы вы узнали», «прошу, чтобы вы познакомились с ней». Почему? «чтобы вы приняли ее для Господа, как прилично святым» (Рим.16:2). Посему как здесь «составлять» используется не в значении «осуществлять» или «приводить к существованию», но «извещать», и «знакомить», и «делать явной» для тех, кто в Риме, блаженную Фиву, так и там.

Как же наша неправда представляет Божию правду? Как мрак в сравнении со светом приводит к тому, что тот сияет ярче и освещает взирающих на него, как горькое рядом со сладким делает слаще для вкуса качество сладкого, как шероховатое и колющее при касании заставляет нас лучше чувствовать ровность и плавность гладкого, как ложь сравнением выявляет истину более явственной, привлекательной и предпочтительной, как каждая из вещей, находящихся далее всего друг от друга в силу противостоящих различий, одна еще больше обличает порочность худшего, а другая являет благость лучшего (ведь переходя от каждой из противоположностей к другой, мы от худшего лучше понимаем превосходство лучшего, а от лучшего – порочность худшего, как через ощущение чувственных, так и через помышление умопостигаемых). Вот так-то и у всемудрого Павла, хоть и через образ вызывающего недоумение предмета, наша неправда составляет правду Божию.

Поэтому и связав с предыдущим: не будет ли Бог несправедлив, когда изъявляет гнев? (Рим.3:5), он продолжает: Никак (Рим.3:6). Почему? Потому что наша неправда, засвидетельствованная и возвещающая Его правду, не тогда являет ее, когда мы благоразумны и ищем услужить Божеству, но, как сказано, благость более явно представляется через порок. А последующие слова в этом месте, трудные для рассмотрения, возможно, не останутся без особого истолкования, если Божественный Промысл призрит на нас благосклоннее.

К многодетности подзаконные честолюбиво стремились как к чему-то великому, точно так же и к долголетию: ибо много где долголетие обещается как воздаяние хранящим оправдания Господни. Посему Соломон говорит, что если кто сильно превзойдет всех людей многочисленностью детей и будет иметь жизнь, как можно более протяженную долголетием, а в остальном запятнает [свою] жизнь пороками, не наполняя и не украшая душу наслаждением благости, и из-за этого даже, может быть, не удостоится погребения, такого человека по справедливости можно было бы считать хуже выкидыша.

Выкидыш не видел солнца и не имел чем разглядеть сущее и избрать лучшие из деяний: а такой человек, всем почтенный, и возвеселившийся множеством детей, и вкусивший долгую жизнь, поскольку остался непричастен благости и, роскошествуя, не воздержался от зла, и погребение ему воспоследовало достойное этого, обоснованно будет считаться получившим худшую участь, чем выкидыш. Ибо он, видя солнце, шел во мраке и, будучи в состоянии оставить светлое имя хорошими делами, бросил его угасать во тьме согрешений и скрываться под суетой. И другое его отличие от выкидыша в том, что его, оставившего жизнь, приняли кары и наказания, а тот ничего из этого не испытывает.

Если же кто, слыша, как Павел говорит: а после всех явился и мне, как некоему извергу² (ἐκτρώματι) (1Кор.15:8), сочтет, что это отсылает к речению Соломона, – ведь и он не видел Солнца правды, восходящего над землею, и не удостоился тогда быть причисленным к Его ученикам, а многие, видевшие Солнце правды, тем не менее ходили во тьме, смежив глаза на лучи, блистающие от Его Божества, хотя все прочее в жизни у них шло гладко, и так, по их мнению, что лучше и пожелать трудно, но и детей было у них множество и толпа, и прибавление лет, вызывающее удивление продолжительностью, – так вот, если кто воспримет слова Соломона применительно к этому и поставит изверга Павла выше иудейских священников и первосвященников и многих других, красующихся житейским благополучием, но помраченных нечестием и злыми деяниями, и покажет, что он во всем гораздо лучше их, то он, конечно, скажет истину, но, думаю, ничего великого не прибавит охватившему проповедью весь круг вселенной.

«Ты, – говорит он, – готовь жизнь взирать на добродетель и устраивай ее к наслаждению тамошними благами: а так подготовив самого себя и благочестивыми помыслами обуздав ум, чтобы он приобрел способность суждения, сможешь без труда увидеть, что и почитаемое злобой дня, то есть человеческие несчастья и печали, которыми волнуемый и смущаемый день человеческой жизни озлобляется, вместе с тем смущая и озлобляя тех, кто через него проходит, – ведь и это мы привыкли называть злобой, согласно сказанному: Бывает ли в городе бедствие, которое не Господь попустил бы? (Ам.3:6) – но сможешь увидеть, что и они случаются с нами не без согласия с Божией благостью и промыслом». Ибо это он пояснил, сказав: смотри, что то и другое согласно, то есть и то, что кажется искушениями и телесными страданиями, не исключает Божия попечения и не противоречит Его человеколюбию по отношению к нам: ведь из воспитания и исправления одно наводится, а другое прощается, и получивший благодать судить о таких вещах через то и другое созерцает неизреченное и премудрое домостроительство.

А это, что случается с людьми, Бог не положил говорить всякому языку, ни всем заранее знать грядущее. Почему? Чтобы человек, заранее узнав это и обнаружив, не относился с меньшей заботой к добродетели, то ли потому, что в будущем его постигнут многие плохие и печальные события, – «что, мол, мне за дело до добродетели, если ожидается столько и таких бедствий?»: ведь именно к этому обычно толкает многих отчаяние – то ли потому, что не случится ни многих, ни больших болезненных вещей: ибо ошибочное суждение о том, что следует делать, сбивает с толку и там, и там, [внушая,] что из-за этого не нужно ни многого трезвения, ни заботы о добродетели. Итак, Бог поэтому сделал разговоры о будущем непознаваемыми для большинства, чтобы человек, узнав о бедах, которым предстоит постигнуть его в последующее время, в случае более тяжких предавшись безвыходности и отчаянию, не отказался совсем обращаться к добродетели, а в случае умеренных не заболел надменностью, не ожидая встретить никакого препятствия своему наслаждению желанным и удовольствию, и не отложил старание о добрых делах.

С другой стороны, у кого способность суждения чиста от страсти и нелицеприятна, видит, что здоровье и болезнь согласны в отношении вреда или пользы для человека, но также и богатство и бедность, сила и немощь тела, слава от людей и бесславие, и подобное этому. Ибо и то, и другое из каждой пары для умеющего любомудрствовать делается причиной спасения, а нацеленному только на удовольствия и возбуждающие наслаждения причиняет вред, и печали обращаются и приходят к той же порочности, потому что тот, кто может через них очиститься, переносит их не с благодарностью, но скорее от того, чем следовало вразумиться, впадает в безрассудство и негодование.

Я знаю, что кое-кто утверждал, будто кожаные одежды – это тело, из которого наряду с душой Создатель изначально сотворил разумное существо, человека. Но они, стремясь говорить то, что следовало бы из своего предубежденного воззрения, непоследовательным мнением и знанием вредят истине: ведь и рай у них на словах создается, на деле же опровергается, но и райские растения, и поедание, и произведение Евы из ребра, и вообще все творение и происхождение сущих и человеколюбивое и дивное божественное попечение о человеке. И, относя преемственные начала возникновения в некую умопостигаемую скинию, они оказались не уважающими даже собственного существования и осуществления, но, оттуда разделив и сыграв всю драму согласно собственному предположению и выдумывая ее по каким им захотелось обличьям и примышлениям, открещиваясь от доныне видимой и познаваемой последовательности того, что в действительности произошло и стало существовать, очаровывая слух многих завлекательными и притягательными речами (ибо многие выдумки, изобретаемые произвольно и для удовольствия, обычно услаждают уши слушателей и дают им растекаться в наслаждении), устроители подобных вещей не могут принести никакой пользы ни себе, ни тем, кого они убеждают.

Но таковые пусть остаются с Оригеном и с Оригеновым собранием. А наш Григорий, которого богословское и от Бога ему данное дерзновение о Духе провозгласило Богословом, кожаными одеждами именует не то, что выдумала Оригенова басня, но, напротив, прилагая величайшие старания, чтобы отвратить людей от мнения Оригена, но умея премудро устроить на суде слова свои (Пс.111:5), искусно переводит их на умозрение близкое, но разящее те измышления острой и действенной стрелой. Он называет кожаные одежды, как уже сказано, не телом, ни в коем случае (и не видано, чтобы он что-то подобное говорил), но плотность тела и его смертность и то, что противостоит и противоборствует прежнему блаженному расположению. Ибо поистине после грехопадения вместо тела бесстрастного, и невинного, и не отягощенного телесностью и смертностью, но бывшего выше движений и возбуждений плоти Адам после грехопадения³, напротив того, переоблачился как бы в грязную и запятнанную названными страстями одежду. Но этот священный муж предположил без всякой оговорки и сомнения, что кожаные одежды таковы, таким образом кротко и человеколюбиво привлекая и переводя к благочестивым помыслам последователей Оригена.

А ты что скажешь? Сначала, наверное, смеешься, а может быть, скорее негодуешь, слыша, как истину воруют с помощью басни: а устроение и подход Богослова вряд ли оставишь без почтения. Конечно, ему никоим образом не было неизвестно о листьях смоковницы, которыми Адам и Ева прикрывали срам для благолепия, и того, что листья смоковницы опередили предоставить прибежище стыдливости, а кожаные одежды пришли им на смену в исполнении этой потребности: ведь Бог сделал им кожаные одежды после первого одевания и смоковных листьев. Где уж тут нужно думать, будто богословнейший и богозрительнейший учитель этого не знал, вместо того чтобы говорить, что он скорее снисходил и устраивал спасение других с тем, что позволяло тогдашнее стечение обстоятельств, без воспоследования какого-либо еретического плевела или искажения? То ли смоковные листья показывали Адама с женой берегущимися стыда, то ли после этого Бог сделал им одежды из кожи, даруя утешение стыдливости, ничуть не менее православно говорить, что после грехопадения Адам облекся в плоть более дебелую, смертную и отягощаемую бременем прегрешения и противостоящую и противоположную прежней.

Откуда же, может быть, ты будешь недоумевать, взялись кожаные одежды? Но когда, услышав, приложишь разум к речению: И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные (Быт.3:21), то, думаю, сразу вместе с вопросом найдешь и решение. Ибо, столь щедро и богато произведший человека из небытия, Он же скорее внушит помыслам несомнительную веру в то, что сотворил кожаные одежды из ничего и очень легко изготовил ему одеяние. А если возникла мысль, что Он исполнил для них потребность в одежде какими-то шкурами животных (те ведь возникли раньше), то и это недалеко от божественного попечения и не недостойно великой Его благости по отношению к нашему роду.

Но это речь пробегает в сжатом виде. Есть же некоторые, кто, не желая ни на что из этого обращать внимания и не рассуждая серьезно, посчитали, что кожаные одежды – это луб от древесной коры, как будто бы шкуры животных хуже или менее почетно удовлетворяли потребность в одежде, хотя они приятнее на ощупь, мягче и, вообще говоря, многими отличиями удобнее любого луба.

Данное место может быть подвергнуто различным толкованиям, потому что, с одной стороны, может быть два различных прочтения, а с другой – речение может принимать разные образы высказывания: но и [выражению] к тебе обращение его свойственно употребляться применительно к разным вещам.

Итак, различное прочтение делит речение на вопросительный и утвердительный виды: например: «если ты правильно принес, но правильно не разделил, разве и тебе самому не известно и не несомненно, что ты согрешил?». И посмотри на человеколюбивую премудрость Божию: Он делает самого согрешившего судьей прегрешения, чтобы тот, найдя собственные помыслы несущими ему осуждение, скорее, прибег к покаянию и быстрее привлек оставление. И ответ, представляя очевидность согласия, молчанием ничуть не менее исполняет желание спросившего и показывает, что грешник даже против воли признает грех, не решаясь даже открыть рот и издать звук: ибо обычно при вопросах, за которыми очевидно и несомненно следует признание и согласие с предметом вопроса, умолчание имеет не меньшую силу, но и большую, чем возвещающий голос, в качестве согласия и делает обличение, если этого хочет вопрошающий, еще горше и мощнее.

Посему речь, принимая вид вопроса, возвещает такой смысл, а образуемый утвердительным видом, не одним и тем же способом высказывания предлагается, потому что может произноситься с различными образами сложения, которыми слова сочетаются друг с другом. Ибо утверждающий либо утверждает, что «если ты правильно принес, но правильно не разделил» как бы: «ты неправильно принес, потому что правильно не разделил», либо что «поскольку ты правильно не разделил, хотя и по видимости правильно принес, ты согрешил», ибо грех при разделении не исправила правильность принесения. Итак, вопрос ставит «согрешил» в примыкание и последовательность к предыдущим словам, а каждое из утвердительных предложений присоединяет «согрешил» к предшествующему с разрывом.

Поэтому не разделивший правильно, хотя, казалось бы, он правильно принес, ничуть не менее согрешил, потому что скорее не правое дело изглаживает предваряющий грех, но согрешенное, переходя и на то, что, казалось, избегло греха, влечет его вместе с собой под обвинение. Ибо часто добро, предшествующее злу, и дурное – лучшему, не передает своей красоты лучшее худшему, но скорее по большей части само делается плохим под воздействием порочности худшего. И чистый, касаясь нечистого, по крайней мере у самого умудренного Богом о возникновении мира⁴, скорее приобщается к нечистоте, нежели передает чистоту: у него и скверное, прикасаясь к святому, увлекает его в осквернение, нежели воспринимает от святости святого. Но так можно разъяснить если ты правильно принес, но правильно не разделил, ты согрешил.

А: умолкни, и: к тебе обращение его, и ты над ним господствуй, первое говорит: «удовлетворись предыдущим злом и не прибавляй грех ко греху, и злом не делай зло неизлечимым, но, спокойным и безмятежным суждением рассмотрев, что с тобой, и поняв величину греха (ибо какое есть большее безумие, чем презреть богопочитание ради собственного удовольствия?), предайся покаянию и искренним богочестием и благоразумием умилостиви за проступок, подняв себя от падения».

А: и ты господствуй над ним, по одному пониманию говорит: « И твой непринятый дар не переносится на другого, и неприятие не наносит тебе никакого ущерба, но вновь возвращается к тебе, и ты имеешь власть над ним и будешь иметь господство, как и прежде, не потерпев от приношения никакой потери, кроме того, в чем навредил грех». Но если кто хочет принять «и ты господствуй над ним» применительно к принесенному, то найдет какое-то такое толкование. А если по другому подходу применительно к Авелю, который и правильно разделил, и правильно принес дар, и привлек приятие свыше, то умозрение пойдет таким путем: «Ты не понес, – сказано, – никакого умаления твоих преимуществ по рождению от того, что предпочтена была жертва брата, и никакого наказания за плохое разделение тебя не постигло, лишая прежней славы в жизни: ведь тебя не покарали за проступок отнятием прав первородства и не осудили подчиняться брату, но за тобой остаются твои права от рождения и достоинство чести первородства, и к тебе будет обращение брата твоего, то есть он поставит тебя прибежищем и помощником от вреда, приходящего к нему извне, и ты будешь иметь над ним начальство, насколько дается перворожденному: только успокойся на согрешенном, и не вводи первым в жизнь трагедию, и не стремись сделать первородство рождения первородством величайшего и пагубнейшего преступления, чтобы не лишить себя всего, что даровала природа человеколюбием Создавшего, и тех благ, в которых тебе предстоит, если покаешься, благоденствовать, всю жизнь наслаждаясь многообразными благодеяниями промысла».

Павел, сделавшийся всем для всех (1Кор.9:22), увещает, что жена должна повиноваться мужу и стараться скорее учиться, нежели учить, и из многого другого в других местах представил, что это увещание справедливое и полезное (ср. 1Кор.11:3–15; Еф.5:22–24), а здесь говорит, что поскольку муж сотворен первым перед женой, а потом идет и более важная причина: и не Адам прельщен, то есть не он стал началом прельщения, но жена, проглотив приманку и попавшись на крючок обмана, перенесла поражение и вред от него на мужа. Поэтому, как он говорит, не пристало женщине учить: ведь, принявшись учить, она извергла из рая родоначальника нашего рода.

Из-за этого сказано, что Адам не был прельщен, потому что не он, но Ева, став первым орудием врага после змея, начала прельщение. Во-вторых же, и потому, что не он принял обманчивые и льстивые слова змея и не поверил в то, что сострадательный Владыка и Промыслитель пожалел для них прочего благоденствия и обожения, но Ева, ухватившись за этот беззаконный совет, слух и мнение против Создавшего и поев от запретного древа, позвала мужа на ту же трапезу. Он же, похоже, когда жена свидетельствовала об исключительной сладости и удовольствии этой снеди, посчитав, что его помощница приглашает его к чему-то полезному и хорошему, и от древа вкусил, и впал в преступление.

То, что Адам не был прельщен, могло быть сказано небезосновательно, и вот почему: есть большое различие между теми, кто творит одно и то же непозволительное деяние, но не с теми же и одинаковыми мыслями. Ибо тот, кто склоняется к худшему и избирает злую часть с умыслом, различением и осуждением лучшего, делает проступок неизвинительным: а тот, кто ни в чем из этого не виновен, но споткнувшийся, чтобы приобщиться к деянию, может во многом заслужить милость и не быть отверженным от прошения. Вот так и здесь Ева с умыслом и подстрекая помыслы клеветой на заповедь, сломя голову, как говорится, ринулась к противостоящему, а Адам ничем из этого не оскорбил данный закон, а только был завлечен преступить его.

Но из-за этого, пожалуй, сказано, что Адам не был прельщен: но ничуть не меньше и потому, что он стал послушным языку единоплеменному и знакомому и во многом явившемуся даже безошибочным, а она оказалась рабыней иноплеменного голоса, даже не привыкшего вступать в беседу, и добычей злокозненности. Поэтому и такое добавление приемлемо для причин, по которым сказано, что Адам не был прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление: преступили-то оба, но и здесь предваряет преступление жены: более того, она видится виновной в двойном преступлении, собственном и том, на которое толкнула мужа.

«Что же, – скажет мне кто-нибудь, заступаясь за женскую природу, – за прельщение и преступление Евы, что, хотя у мужчины и женщины одна и та же природа, мы осуждены занимать второстепенное положение и всегда быть в чине учащихся, а учить совершенно лишены возможности?» Последовательное рассуждение на это ответит, что каким образом, когда Адам был осужден на смертность, то смерть перешла на всех его потомков, так и когда жена не просто была прельщена, но и впала в преступление, и, что самое тяжкое, руководствовала мужа и в том, и в другом грехе, и род по преемству не совсем свободен от вины, ни, как видим, возводится к лучшему положению через изменение. Итак, что Адам не был прельщен, я думаю, этим разобрано, и не без тщательности.

Есть же и такие, кто, полагая, что высказывание означает противоположное, говорят, что Адам не был прельщен, поскольку он согрешил не меньше, а больше жены: ибо так-де и апостол употребил это высказывание. Ибо она была приведена к нарушению [заповеди], заманенная воровскими и приятными речами, а он выбрал его скорее осознанной волей: ведь никак не видно, чтобы она как была обманута, так обманывала бы и его. И она даже решилась возражать змею, но, размягченная величием обещания, уклонилась к прельщению, а с Адамом ничего из этого не произошло: ибо и жене он не возразил, и величие обещания его не обмануло, но он ничуть не меньше, чем она, оказался готов принять эту пищу, почему и можно думать, что он впал в преступление поедания скорее не из-за прельщения, а из- за влюбленности (ἔρωτι). Но это рассуждение, если в других случаях уместно, пусть будет, но здесь оно неприменимо. Ибо проповедник истины, поставив Адама выше жены и предпочитая ей, увещает ее подчиняться и потому, что Адам не был прельщен, и показывает как с помощью других доводов, так и по этой причине, что увещание это имеет необоримую силу. Но здесь, я полагаю, разъяснено, каким образом Адам не был прельщен.

А что спасется чадородием, стало быть, жена, то есть женская природа, – ибо из-за этого речение и понимает Еву как женщину [вообще] – то одни говорят, что чадородием апостол назвал заботу и тщание о детях, через которые они, утверждаясь в вере и любви, тоже достигнут освящения и целомудрия, и воспитывающие их для добродетелей матери будут стараться о том же и осуществлять это, чем и устранят вину преступления. Ибо это имел в виду учитель вселенной, сказав: спасется через чадородие. Ведь воспитание детей, и боголюбивая забота о них, и попечение – великое оправдание для того, чтобы исправить ошибочное научение Евы к Адаму. Я ошибочно научила мужа? Но безошибочно воспитываю и вскармливаю детей. То осуждает? А это как не будет, особенно у праведного и человеколюбивого Судии, прощением, освобождающим от наказания достижением, соседствующим с проступком? Поэтому женская природа, держась такого чадородия и стараясь о нем, разрешает и слагает вину и наказание прельщения.

А что апостол обычно называет чадородием и чадопитанием спасительную заботу о детях, ясно вот откуда. Ведь возводя потерявших мужей в чин, честь и попечение вдов, он говорит: Вдовица должна быть избираема не менее, как шестидесятилетняя, затем, какой вклад внесшая за такое положение? Если, – говорит он, – она воспитала детей, принимала странников, умывала ноги святым, помогала бедствующим (1Тим.5:9–10). И посмотри, как он сопоставил и сопричислил заботу о детях и руководство их к добродетели с гостеприимством и обихаживанием святых и блестящим свершением милостыни. Но эти так понимают чадопитание и чадородие.

Но не хуже, возможно, мыслить чадородие как благочестие, которое, зачав правое слово добрых дел и свершений, умножает поистине благороднейшее порождение, появляющееся на свет при чистых и нескверных родах, через которое исправляется всякий предшествующий недостаток. Ибо действительно, жены, происшедшие от таких родов, приобрели многих сынов и дочерей: по каковому усыновлению известна и бесплодная, рождающая семерых и превзошедшая многочадную (ср. 1Цар.2:5). Они, перенося на себя и «плодитесь и размножайтесь (Быт.1:28)» более боголепным и свойственным образом, показывают на себе процветающим владычное благословение. Такое чадородие не ограничивает устранение прельщения только женщинами, рождающими детей от общения с мужем, но переносит исправление прегрешения на других женщин, особенно на дев. Ибо спасаются все, против кого свирепствовал прародительский грех, через такое чадородие светлыми праведными делами убирая позор и тяготу прельщения и умножая чада для собственного рождения Церкви, и, украшаясь верою, любовью и освящением через целомудрие, они делают так, что взирающие на них и рассматривающие красоту их дел славят Отца, Который на небесах.

Но так вот и они, думаю, недурно возводят буквальный смысл к умозрению. Другие же более священно и боголепно священнословят чадородие как рождение нашего Спасителя от Девы, через каковое чадородие не только женская природа была прославлена и сбросила оскорбление и осуждение от прельщения, живя в вере, любви и святости (1Тим.2:15), которая есть плод целомудрия, но и весь род собственными и добровольными страстями Родившегося поднялся от падения и удостоился гораздо более божественного положения и наслаждения, чем до преступления.

Ты же скорее хочешь узнать, как жена через названное чадородие избежала наказания за прельщение и получила дар оставления [грехов]? Прежде размягченные нашептывающим языком змея, когда произошло это священное и поистине новое под солнцем чадорождение, противостав витийствующим нечестие языкам тиранов и возвеличившиеся до истязаний, которые ужасно не только видеть, но и описать, не то что испытать, во многих случаях часто вынесли борьбу и подвиги не меньшие, чем мужчины, и явились учителями благочестия не только для женщин, но и для мужчин, и претерпели горькие мучения, смерти и заклания за Христа с доблестным, неустрашимым и радостным духом.

Причастие владычного тела и крови, будучи некой умной пищей, укрепляющей душевные силы, поскольку приносится существу, состоящему из души и тела, тоже в телесной сущности доставляет духовную благодать и освящение; поэтому, проходя через уста в таинственные чертоги природы, оно распределяется по всему живому существу и освящает его все, а вернее, изобильно сообщает действие благодати и святыни самой душе и уму.

Посему тем, кто собирается вкусить эту священную и умную пищу, не быть в неведении, какова ее сила, и каково превосходящее всякий ум доставляемое ею благодеяние и дар, например что предвечное Слово, сущее в начале и к Богу и Бог (ср. Ин.1:1), позаимствовав тело от девических кровей, богатый Божеством удостоил стать человеком ради нас и поселился среди нас (ср. Ин.1:14), и сущий во образе Божием принял образ раба (ср. Фил.2:6–7), сохранив определения обеих природ в одной ипостаси неслитными и нераздельными. Итак, Он уничижил Себя Самого (Фил.2:7) за нас неуничижимо и, став подобным нам во всем, кроме греха (ср. Евр.4:15), пребывал не только благодетельствуя и исцеляя наши болезни, но и подвергаясь хуле и неблагодарности, тем не менее не сокращал изобилие даров превыше слова, и, терпя оскорбления и глумление от благодетельствуемых. не отступал от несказанного человеколюбия, но перенес и крест, и смерть, чтобы избавить ругателей от смерти и тления и наше тленное и смертное собственным воскресением претворить и возвысить к бессмертию и нетлению (ср. 1Кор.15:53).

А залогом и основанием всех этих благ Он установил причастие собственного тела и крови, чтобы, приобщившись к ним, мы верили, что имеем в самих себе предварение небесной и бессмертной жизни, ибо воипостасная Истина говорит: Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную (Ин.6:54), потому что причастием пречистой плоти Его становясь с Ним одним телом, мы удостаиваемся нетления и бессмертия. Посему тот, кто обращает на это свои помыслы и тем утверждается и думает о богатстве благодеяний, поскольку собирается причаститься этой таинственной и бессмертной пище, ясное дело, должен приготовлять себя чистым и непричастным к дурным делам, поскольку намеревается принять в чертогах души Царя всех и Владыку в присутствии тела Его, неизреченным образом и превыше понимания человеколюбием сорастворяемого и становящегося соприродным с нашим телом.

Не предочистивший же себя от загрязнений и страстей, которые вредят душе и телу и пятнают их, но с оскверненной жизнью и оскверненным помыслом подходит причаститься таинственной и дающей бессмертие трапезе, таковой не приобщается благодати (ибо гнилое вместилище не может принять миро, и жемчужину не вверяют грязи), но оскорбляет и бесчестит то, что выше не только оскорбления, но и чести. Этот человек показал себя причастником неотвратимого осуждения: ибо он оскорбил владычное тело, над которым раньше ругалась наглость иудеев, подвесившая его на кресте. Поэтому и воспламеняющийся и изнемогающий за соблазняющихся в вере и изнемогающих (ср. 2Кор.11:29), представляя величину греха, не довольствовался тем, что однажды сказал, что таков виновен против тела и крови Господней (1Кор.11:27), но и во второй раз снова засвидетельствовал, что кто ест и пьет недостойно хлеб и чашу Господню, тот ест и пьет осуждение себе (1Кор.11:29).

И это и есть то, что сказал сам зритель незримого, и сказитель несказанного, и учитель, что виновен против тела и крови Господней осмеливающийся есть и пить их недостойно. Ибо что, хотя можно было очистить себя и стереть покаянием загрязнения и потом уже подойти к чистейшему, а вернее, превыше всякой мысли источающему всяческое очищение, я совершенно не позаботился о том, чтобы поразмыслить об этом и исполнить, но, чтобы показаться видящим чистым и достойным такой благодати и наслаждения, оскорбляю мое спасение и не боюсь играть с тем, во что желают проникнуть Ангелы (1Пет.1:12)? Поистине друг от друга принимающие славу и славы, которая от Единого Бога, не ищут (Ин.5:44) и в величие таинства не веруют. Ибо человеколюбивый наш Создатель нас, недостойных, удостоил того, что превыше слова: а мы, этого удостоенные, и разделять с Ним тело, и быть сопричастниками Его, если захотим, получив силу и благодать и взойти на такую высоту достоинства, если со всяческим тщанием не приготовим себя чистыми, как не объявим самих себя повинными двойному осуждению? Одному за то, что, хотя можно было приобрести такой преизбыток благ, мы отказались и лишили себя такой пользы и спасения (ведь это само и без другого наказания величайшая кара, как сказал Господь: неверующий в Сына уже осужден (Ин.3:18), то есть несет наказание. Какое такое? Само то, что не уверовал в Него); а другому, потому что мы презрели дар, что оскорбили благодать, уничижили Благодетеля, злоупотребили таинственной пищей, делающей нас единым телом с пречистым Его телом, словно обычным застольем. Итак, такие люди отнеслись к этому ничем не лучше иудеев, которые осмелились на то страшное и недозволенное дело, повесив на древе животворное тело Христово и копьем пролив из него кровь. Поэтому с полным основанием учитель вселенной вынес приговор, что таковые виновны против тела и крови Господней.

Самаритянка прилагала самые большие старания, чтобы превознести самарянскую веру и поставить ее выше иудейских обычаев и учений, поэтому она и возразила, когда Спаситель пообещал дать ей воду живую: Неужели ты больше отца нашего Иакова? (Ин.4:10–12). Спаситель же, премудро умеющий устроять все, зная, что сподручно превознести иудейские дела и, сказав «больше», поразить разум женщины, захваченный предубеждением противоположного и пока что не представляющий себе ничего выше чувственных вещей, это обошел молчанием: с другой же стороны, и было бы мелочно и недостойно величия Иисуса утверждать, что Господин больше раба, – ведь в сравнении отличие господина от раба скорее возвышает раба вторым местом, нежели возвеличивает господина первым, – потому это Он оставляет молчанию, а выражает мысль другими словами, которые ничуть не хуже способны дать ей обоснование и одновременно избегают мелочности и более пригодны для смягчения слуха. Ведь Он вовсе не приводит Сам сравнения и различия в славе, но отсылает женщину сообразить о превосходстве из возвышенности того, что будет сказано. Ибо Он говорит: всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек (Ин.4:13–14).

И посмотри на мудрость и силу этих слов: что Он сказал: возжаждет опять, не нуждается в доказательствах извне (потому что женщина была этому самопризванным свидетелем), а что не будет жаждать вовек, величием обетования побуждает ее к желанию обещанного, и тем и другим ведет к возникновению [у нее] более божественного представления, как будто бы Он говорил: «Если ты воздаешь Иакову большую часть и восхищаешься его свершением, потому что он предоставил вам воду, пьющий которую снова возвращается к той же жажде, то кем тебе нужно считать того, кто может дать воду, не телесную жажду утоляющую на малое время, но способную сделаться для пьющего источником вечнотекущей воды и доставить струи спасения, что орошает и доставляет зачерпнувшим жизнь вечную?» Ибо Он говорит: вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную (Ин.4:14). А как вода врачует жажду, очищает же телесное загрязнение извне, так и умные и небесные потоки учения Иисусова и божественное представление о Нем исцеляют жажду, происходящую от неверия, иссушающую всякую жизненную и поддерживающую влагу умного действия, и очищают душу от осквернений, которыми ее запятнала грязь грехов и темный помысел злочестивых мнений.

Но Спаситель так великолепно построил ответ на вопрос, в котором Иаков, казалось, имел первенство и возвеличивался; и посмотри, как сразу же заблистало действие этого ответа: он сразу просветил разум женщины и захватил ее, хоть и был необычным, поверить в обещание и обрести знание, что Господь гораздо больше ее предков. Ибо, оставив умом воду отца ее Иакова, она устремляется к этой воде и говорит: дай мне этой воды (Ин.4:15). И почему ты пренебрегаешь водою предков? Потому что, ненадолго прекращая жажду, она ничуть не менее снова оставляет жажду и доставляет мне работу (ведь она сказала: чтобы мне не иметь жажды и не приходить сюда черпать (Ин.4:15), но, наслаждаясь Твоим источником, я уже не буду нуждаться в прародительском колодце.

Так, озаренная в разуме, поскольку Он сказал ей о мужьях, с которыми она приветствовала связь в тайном и скрытом общении, она сразу же провозглашает Его пророком, но ничего Ему не предлагает из житейского и ничего из того, что поддерживает тело и относится к телу, ничего из этого не просит ни узнать, ни получить, но поднимает старый вопрос и в вопрошании стремится получить его разрешение. «Отцы наши, – говорит она, – поклонялись на этой горе», называя отцами Авраама и потомков (ведь древнее сказание передает, что на этой горе Авраам приносил в жертву своего сына), и потом: «а вы говорите, что место, где должно поклоняться, находится в Иерусалиме (Ин.4:17–19)». Два, говорит она, поклонения, два места поклонения, и то, и другое алтарь и храм служения Богу: кто же правильнее поступает, самаритянин или иудей?

Человеколюбивый же Спаситель и здесь женщине, просящей ответа на не очень важный вопрос, доставляет гораздо большую благодать и преподает ей более божественное учение, вместо желания искать причины (φιλολόγου προαιρέσεως) возводя к умозрению любомудрия (θεωρίαν... φιλόσοφον).. Ибо Он говорит: поверь Мне, женщина, что наступает время, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине (Ин.4:21–23), в смысле: «Ты спрашиваешь, иудейская ли вера или самаритянское мнение почетнее и божественнее, а Я открываю тебе сокрытую тайну, что придет время, и настало уже, когда вы будете поклоняться Отцу ни на этой горе, ни в Иерусалиме».

И женщина быстрее, чем это свойственно женщинам, под влиянием слов Спасителя перейдя к любомудрию, уже, наверное, не желая показать собственные [воззрения] предпочтительнее израильских, как старалась с самого начала, но, уступив и улучшаясь спасительным учением, искала узнать, что лучше. Поэтому она и говорит: отцы наши поклонялись на этой горе: ибо именно это особенное поднимало и возвышало убеждение самаритян. Как в присутствии пророка, которого Дух вдохновил распознавать то, что неясно другим, она искала узнать от него более истинную и совершенную веру. Вот из-за этого она, начиная этот разговор, сказала: Господи! вижу, что Ты пророк (Ин.4:19). А человеколюбивый Иисус сначала предвозвещает конец каждой из вер, чтобы не огорчить ее предпочтением иудейского служения (ибо чем бы и раздосадовало богочестие, предпочитаемое собственной вере, если ему вскоре предстояло прийти к тому же концу?), а потом указывает их различие, ибо говорит: Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем, чему кланяемся (Ин.4:22).

Как же самаритяне не знали, чему кланяются? Потому что это были частично немало жителей, вернувшихся из Вавилонского пленения, и живших по тамошним обычаям, и имевших поврежденное израильское богочестие, а частично множество из них, будучи вавилонского и мидийского происхождения и религии, переселились в Самарию и почитали Бога иудеев, как в древности отеческих, как туземного бога, который имеет предстоятельство и владычество только над одним народом: поэтому, принося ему служение, они не отступали и от угождения демонам. Иудейский же народ, хоть и не весь, предпочтя память о Моисеевых законах забвению, был совершенно свободен от этих скверных представлений и признавал почитаемого им Бога как Создателем всего творения, так и Хранителем и Промыслителем.

Поэтому Он говорит: Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем, чему кланяемся. "Кланяемся« же говорит, сопричисляя Себя к иудеям, потому что Он еще не позволял заблистать всем лучам Божества, которое в Нем, почему и просил воды попить, и терпел усталость от хождения, и снимал эту усталость подручным престолом, землей. С другой стороны, Он разговаривал с женщиной, воспринявшей почтительное представление о Нем, однако же считавшей Его одним из пророков и иудеем, хоть и выглядящим боголюбивее других и больше похожим на святого. Итак, из-за этого сказано »кланяемся".

Но названо одно отличие, которым иудейское богочестие превосходило самаритянское почитание: а другое какое? Он сказал: спасение от иудеев (Ин.4:22). Как же спасение от иудеев? Не потому ли, что, когда повсюду против [человеческого] рода свирепствовало идольское заблуждение, оттуда воссияло другим людям богопознание, и потому что вообще само то, что самаритяне поклонялись Богу, брало начало от иудеев, А вернее можно понимать спасение, происшедшее от иудеев, как пришествие Самого Христа и бывшее через то воззвание рода от древнего падения и восстановление, уже не извращаемое и не искажаемое злоумышлениями и завистью врагов.

А настанет время и настало уже (Ин.4:23) обозначает то, что обязательно и вскоре произойдет: ибо не как пророческие вещания исполнились гораздо позже, но Мною реченное слово уже здесь, уже настало, неся свидетельство от дел.

Источники

Photii Epistulae et Amphilochia / ed. В. Laourdas, L. Westerink. Vol, IV. Lipsiae, 1986.

St. Photius of Constantinople

Ampilochia 66–74

Trans. from Greek, Introduction and Notes

For citation: Photius of Constantinople, St. «Ampilochia 66–74» / translated from Greek into Russian, Introduction and Notes by Dmitry E. Afnogenov. Diakrisis. 2019. № 4 (4). P. 12–33 (in Russian). DOI:10.54700 / diakrisis. 2019.4.4.001

Abstract

The part of Amphilochia published here is a collection of mostly short works, which treat the topics, both exegetical and theological previously developed by the patriarch in more expanded form. In some cases St. Photios strives to provide a most concise summary of the already investigated problem, but sometimes he expounds his views more precisely or even revises certain points.