Амфилохии 45, 49–55

Нет ничего удивительного, если человек с нестойким разумом преткнется там, откуда для многих сияет спасение и польза, Но удивительно то, что умный свет не отказывается озарять познанием даже добровольно незрячих и не пренебрегает тем, чтобы руководствовать их к созерцанию истины. Ведь и Господь и Спаситель наш стал для погибающих камнем преткновения и отвергнутым камнем, который положили во главу угла (ср. 1Пет.2:7–9), не будучи им Сам, но показавшись таковым заблуждающимся.

Вот и здесь Он сказал: Кто матерь Моя, не отрекаясь от Матери, как хочется беззаконному мнению злочестивых, – и не уничижая Родившую Его произнес эти слова Спаситель – ибо разве Он, Который в несовершеннолетнем возрасте, еще узнаваемый по закону природы, подчинялся Матери и во всем соблюдал преимущественные права Родительницы – разве, придя в совершенство возраста, Он стал бы относиться к Матери с меньшим уважением и благодарностью? Итак, это высказывание не отрекающегося от Матери, но выражающего какую-то другую мысль – ибо разве последовательно и непротиворечиво было бы, если бы Он не удостоил признать Матерью и на словах лишил родства с Собою Ту, от Которой удостоил появиться на свет во плоти по человеколюбию и из Чьих непорочных кровей благоволил устроить Себе смертный образ, чтобы облечься в него, предсоздав, и предустановив, и преддаровав родство на деле и по истине? А если Он собирался отказаться от Нее (о, вздорный язык!), зачем Он вообще с самого начала сроднился с Ней? Зачем принял тот облик, чей образ считал поруганием? Ведь и до этого добрался осмелевший язык.

Но их безумие может быть обличено, таким образом, и многими другими доводами. Однако, возможно, кто-то, мысля нечто недалекое от познания Евангелия, скажет, что Спаситель изрек эти слова не к умалению чести Своей Матери и уж тем более не в отрицание прирожденного родства и любви – совсем нет, – но что, воздавая Родительнице подобающие почести, Он, однако, предпочитал заботе о Ней спасение человеков и ведущее к этой цели поучение. Ведь ради них и Мать, и рождение, и неуничижаемое уничижение из лона Отчего, и обитание и пребывание среди людей, и добровольный крест, и смерть вместе со злодеями, а потом и погребение, и Воскресение. Можно было бы попытаться подкрепить это мнение и тем, что Иисус и не мог поступить иначе, кроме как именно с такой последовательностью выстраивать цепь промысла. Ведь наряду с другими спасительными наставлениями Спаситель учил не предпочитать отца, мать или жену Его душеполезному поучению и приверженности к Нему. Ибо, говорит Он, кто не оставит отца и матери и так далее, не достоин Меня (Мф.10:37), то есть тот, кто не предпочтет Мое спасительное увещание и назидание и любовь ко Мне, отпадет от бесконечных благ и от блаженства, которым вечно наслаждаются предпочитавшие Мои законы и Божественную любовь родственным узам.

Представляя же легкость и удободостижимость этой заповеди, Спаситель Сам первый исполняет ее и предпочитает научение слушателей приятности общения с Матерью, только что не говоря: «Как Я, уча вас и занимаясь вашим спасением, поставил на второе место заботу о Матери, предпочтя спасать вас, так и вам надлежит променять всякое происходящее от телесных уз родство и сострадание на ваше собственное спасение и соблюдение и сохранение Моих поучений и законов». По той же причине Он не дал позволения просившемуся уйти на погребение отца (см. Мф.8:21–22; Лк.9:59–60) не как предлог, чтобы презирать отца (ни в коем случае!) и тем более при похоронах или отрицать родство и надругаться над любовью, но как всегдашнее увещание предпочитать спасение души всякой телесной связи и склонности. Вот это кто-либо, как уже говорилось, быть может, изложил бы, думая тем не лишить Мать преимущественной чести, но стараясь равным образом соблюсти ее и сохранить подобающее уважение и почтение, хотя прием сравнения истолковывает тот способ, каким сравниваемое низводится на более низкую ступень, но не избавляет от принижения.

Мне же известно, что некоторые из блаженных наших отцов, которых я часто и во многом с восхищением одобряю, но за это мнение не похвалил бы, ради опровержения злочестивого воззрения дошли до следующей мысли: поскольку Мать Иисусова, претерпев нечто человеческое и превознесшись пустым самомнением, как это свойственно женской природе, гордилась Сыном и искала объявить открыто и широко о Своей Радости, что она стала Матерью такого Сына, и потому пришла, когда Он учил, чтобы, когда Его прославляли бы за учение, прославиться вместе с Ним и разделить похвалы,– поэтому и Спаситель, очищавший и других от душевных страстей, желая избавить и Свою Мать от таких изъянов, произнес слова, имевшие смысл прещения: Кто матерь Моя и кто братья Мои?

Но те, кому такое пришло в голову, высказали это. Исследование же истины прежде всего не видит, чтобы Мать обнаруживала что-либо подобное и имела горделивое самомнение. Ведь Она не подошла к Нему без предупреждения, когда Он учил, и не появилась посреди собрания, и не прервала поучительное слово, и не сказала ничего заносчивого или хвастливого, но, всеблагоговейно стоя снаружи, лишь известила о Своем прибытии или даже об этом не известила словом, но мудро считала, что лицезрение донесет весть. Разве это [свойственно] честолюбиво желающей прославиться, ищущей гордиться и превозноситься величием Сына? Да что другое сделал бы и слуга, если бы нужда заставила его прийти к господину?

Поэтому слово Иисуса, обращенное к Матери, не есть прещение или какой-то способ исправить изъян порицанием – ибо нигде не было никакого изъяна, – это слово пресекало упомянутые насмешки иудеев. Ибо, так как злобные и неблагодарные иудеи для оклеветания и поругания Спасителя говорили то: Не плотников ли Он сын?, то: "И Мать и братья Его не между нами ли?« (Мф.13:55–56), и снова: Но мы знаем Его, откуда Он (Ин.7:27), и в то время тоже, пока Он учил и рассказывал толпе о спасении души, завидовали Ему, и недоброжелательствовали, и распалялись на клевету, а предлога для клеветы никакого не было, они прибегли к обычной брани и вновь выставили Мать и братьев в хулу и уничижение, словно бы говоря: «Кого Ты учишь? И кем Себя считаешь? Разве Ты не сын бедной женщины и братья Твои, живущие трудом рук своих, чем-то от Тебя отличаются? Вот они стоят снаружи и ищут Тебя – оставь поучения и беги к родственникам, веди такую же жизнь, как и они, и не притязай на наставническое достоинство». Посему, когда они так по своему обычаю злословили, Спаситель, противопоставив им великодушный и кроткий ответ, сказал: «Я настолько далек от того, чтобы стыдиться Своей Матери и братьев, что не только не отвращаюсь от Той, Кого дала Мне в родство природа, и от тех, кого – [общее] мнение², и не считаю их позором или укором, но и всех, кого вы здесь видите, слушателей священных и спасительных слов, не полагаю недостойным именовать отцами и братьями, лишь бы они творили волю Отца, даже если упомянутая родственная любовь не подкрепляется ни природой, ни мнением. Итак, кто Мать Моя и братья Мои? Зачем ты превращаешь эти звания в укор и ругательство? Я настолько чужд того, чтобы стыдиться их, что предпочел и истинных учеников связать с Собою этими званиями и отношениями».

И отсюда можно видеть, что произнесенные Им слова не только не содержали никакой неблагодарности или пренебрежения к Матери, но и доставляли Ей величайшую и подобающую честь – ибо Он в такой степени уделяет Ей уважение, почести и по нраву полагающуюся любовь, что и исполняющих Отчую волю и восшедших на эту высоту добродетели возводит в материнское отношение и звание как в некое великое и исключительное достоинство славы, из-за чего и именование «братьев» ныне пользуется почетом. Ибо как могло быть, чтобы в качестве венца и вершины благ Он присвоил и даровал наследникам Царствия Небесного именно то отношение, которое Он решил (если решил) отвергнуть, и то звание, которое счел справедливым (если счел) перечеркнуть? Посему, я думаю, становится совершенно очевидным, как уже и говорилось, что слова Кто Мать Моя и последующие не только не несут никакого поругания любви и уважения к Матери, но и выражают подобающую Ей от всех славу и хваление.

Таким же образом для неразумных обратится в противоположный измышляемому ими смысл, и будет приведено к благочестивому и подлинному богомудрию и высказывание Что Мне и тебе, Жено? Еще не пришел час Мой (Ин.2:4). Ибо если кто-нибудь тщательно исследует, по какому поводу это было сказано, и Божественная благодать будет содействовать и помогать исследованию, то обнаружится, что эти слова скорее воздают Матери славу и честь, нежели несут, вообще, какое бы то ни было пренебрежение. Ведь в чудесах у Матери с Сыном не было ничего общего – потому что именно Божеству свойственно чудотворить Самому по Себе, а человеческой природе – уже не самой по себе, но из-за воспринявшего ее Слова. Впрочем, и там, где у Матери с Сыном нет ничего общего, посмотри, как Он представляет преизбыток чести даже в различии: ведь когда Мать просит Его сотворить чудо, Он, указав, что это у Него не общее с Нею, и прибавив, что еще не пришло время совершать знамения, показал уважение и почтение к Матери преодолевающим и своевременность, и отличие силы. Так что это высказывание столь далеко от того, чтобы наносить ущерб Материнской славе, что и многократно увеличивает последнюю. Ибо посчитать, что она важнее своевременности и преодолевает законы последовательности чудес, а также исполнить предложенное – во сколько крат большую честь и уважение представляет это, чем если бы ничего не было высказано и показано? Ибо в том, что Он произносил и делал, Он явлен словно бы говорящим следующее: «Общность природы не влечет за собой общности в чудотворении (что Мне и тебе, Жено?), и время не подходит для Божественных деяний; однако чтобы ты и те, кого нужда привела видеть и слышать, узнали, что я соблюдаю без перемены твои материнские права и что Я Сам есмь, положивший детям в закон воздавать почтение матери, а вернее, что Я ставлю уважение, послушание и славу твою превыше созерцаемой в естестве последовательности и удобства времени, вот. Я, полагая твою просьбу более важной, чем эти вещи, превращаю воду в вино».

Ибо здесь что Мне и тебе? сказано не в том же смысле, что и в ответе просившему Его рассудить дело об отцовском наследстве. Ведь там Он, сказав: «Что Мне и тебе? И кто поставил Меня начальником и судьей над вами?»³, делом подтвердил словесный отказ и не захотел стать судьей низменного спора и вещественной выгоды, но за отрицанием на словах последовал отпор на деле – здесь же, использовав тот же оборот речи, Он не отверг материнское пожелание чуда и не оставил просьбу без внимания, но, показав различие Божественных деяний при общности природы, исполнил прошение, ясно представляя, как многократно сказано, что любовь к Матери и слава Ее значат для Него больше, чем удобство времени и особенности чудотворения.

Наши блаженные отцы говорили то, что подобало говорить в их время, и не дали никакому пятну еретического мнения никакого повода осквернить сказанное. И теперь будет сказано то, что с точки зрения первого обстоятельства обладает не меньшей силой, а второго избегает еще лучше.

Итак, грех не прощается похулившим Духа Святого потому, что они не оставили себе даже того, через что удостоились бы прошения, – ведь и прошение грехов дается Духом, как и Спаситель где-то засвидетельствовал, сказав: Примите Духа Святого: кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся (Ин.20:22–23), то есть Он учит, что прощение и осуждение грехов находятся во власти и силе Духа. Посему очищение и снятие грехов священнодействуются через Духа, а хулящий Его и отказывающийся от Его спасения как может очиститься Им или освободиться от положенной ему кары и взыскания? И я думаю, что у тщательно рассматривающих, уже не возникнет никакого вопроса, отчего произносящий хулу на Духа не найдет прощения.

Если же и купель нового рождения (Тит.3:5) священнодействуется Духом и оттуда струится дар и изливает Его благодать, а бранящие и хулящие Его как бессильного принести какую-либо пользу или выгоду – как, мол, вода и елей, прикасаясь к плоти, могут сотворить избавление от глубоко въевшихся рубцов греха и душевных страстей? – итак, заносящийся в безумии до того, чтобы произносить такую хулу на духовное возрождение и дар, ни в чем не уступающий самым наипрекраснейшим и оттого не соглашающийся обрести совершенство дарованием Духовым, но ругающий его и насмехающийся над ним, вот такой человек и прочие, кто извергает хуление, не получат прощения за хулу ни в сем веке, ни в будущем. Ведь и Спаситель утверждал, говоря: Истинно, истинно говорю вам: если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие (Ин.3:5).

Если же Духом называется не только в более частном смысле Всесвятой Дух, но и в более общем Пресвятая Троица (ибо Бог есть Дух, и поклоняющиеся. Ему должны поклоняться в духе и истине (Ин.4:24)), то ясно, что хулящий Духа, то есть распускающий богохульный язык против какой-то одной из сверхъестественных и единосущных ипостасей Вседержительного и Сверхсущного Божества, даже если он представляется невиновным в поругании и поношении в добродетелях и [образе] жизни, тем не менее, одержимый гораздо большим грехом и судимый за него, никак не получит прощения, ни в сем веке, ни в будущем.

Взгляни, и вот с какой стороны. Спаситель называется Сыном Человеческим, потому что поистине стал человеком и. как утверждается, добровольно подвергся человеческим страстям, тем, в которых человеческая природа видится пребывающей без осуждения и порицания. Посему Спаситель в предложенном речении говорит, что хулящий и бранящий Сына Человеческого из-за человеческих дел, то есть из-за непредосудительных страстей, скажем, что Он испытывал голод и жажду, что мучился из-за страдания, что обливался потом, что, снедаемый страхом смерти, говорил о Своей скорби, что молился, что отказывался от чаши – итак, соблазняющийся из-за этих человеческих [признаков], через которые Спаситель давал распознать в Себе истинного Сына Человеческого, – тот легче может отбросить соблазн, и избежать хулы, и получить прощение грехов, видя, как для слепых словом создаются глаза, как хромые бегом посрамляют болезнь, а четверодневный в мертвецах насмехается над силой смерти, и все прочее, что Спаситель являл Божественным действием. Ведь каждое из этих [чудес] обладает необоримой силой, чтобы избавить соблазняющегося от заблуждения и хульного настроения, если, конечно, он не злобствует намеренно, – а если разум тщательно изучает их все в совокупности, разве это вскоре не обратит к богословствованию увлекаемого к хулению вещами человеческими и низменными? Тот же, кто злостно творит хулу из этих боголепных и сверхъестественных дел и старается из блага сделать зло, и, увидев Его изгоняющим бесов, говорит то: Он одержим бесом (Ин.10:20), то: Он изгоняет бесов силою князя бесовского (Мф.9:34), то заявляет, оскорбляя Создавшего с помощью грязи и слова глаза для того, кто от рождения был лишен зрения, и превращая чудо в поругание: Не от Бога этот Человек (Ин.9:16), – так вот, того, кто ничуть не становится лучше от Божественных и сверхъестественных Его дел, но скорее скатывается к худшему, и распаляется к безумию, и ругает и хулит Благодетеля за то, за что следовало восхищаться Им и воспевать Его, что другое заставит обратиться, и пойти на попятный, и прибегнуть к покаянию, и получить прощение за злочестие и богоборство? Ясно же, что ничто иное.

Итак, похулившего Духа Святого, то есть Божественные знамения, и даже из-за них не отбросившего прежнее поношение, ничто другое не исправит – а если он не исправится, откуда возьмется прощение греха? Поэтому спасительное Слово, источник прощения, правильно и боголепно объявило не достойным никакого извинения того, кто усердствовал обратить Божественные деяния в хулу. Ибо он, не оставив себе никакого повода для раскаяния или исправления от поруганий и хулы против Духа, тем паче не будет удостоен и прощения. Ты видел Его едящим и пьющим и поэтому называешь любителем поесть и выпить вина? Видел принимающим мытарей, и это тебя подвигло объявить Его другом мытарей и грешников (см. Мф.11:19)? Но у тебя остаются высокие дела, благодаря которым ты, отступив от таких оскорблений и прибегнув к покаянию, обретешь прощение. То, что Он говорил с женщиной, и притом самарянкой, и попросил у нее испить воды (см. Ин.4:7), заставило тебя мыслить о Нем низменно? Но как самарянка дала тебе повод для более приземленного мнения и представления, разве так же не станет она и учителем более возвышенного? Ибо она, вернувшись, звала весь город, говоря: Пойдите, посмотрите Человека, Который сказал мне все, что я сделала (Ин.4:29). Даже это не ведет тебя к созерцанию Божественного и возвышенного, но, ухватившись за Его вопрос к ученикам: За кого люди почитают Меня? (Мф.16:13) – как за свидетельство незнания, ты считаешь Его одним из многих? Но разве ты не восходишь к боголепному мнению, слыша, как Он говорит ответившему: Ты – Сын Бога Живого (Мф.16:16), что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах (Мф.16:17) и Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее (Мф. 16:18)? Человеческое ли это или присуще лишь Всемогущему и Человеколюбивому Божеству?

Но это слова, и зрение еще не засвидетельствовало их, и еще не предстала очевидность дел? Видя, как слепые после рождения празднуют возрождение глаз и действием зрения прогоняют врожденный недуг; как глухие слышат, и ноги хромых выправляются словом, и мертвые восстают, и скалы расседаются при Владычнем страдании, солнце омрачается и вместо лучей и великого блеска облачается в скорбный вид и тьму; как пустеют могилы и мертвецы вместе с живыми прообразуют и празднуют общее воскресение, – видя это, как же ты не отступил от того, благодаря чему собрал для себя соблазны и уязвил свой ум, как же, с великой спешкой и скоростью прибегнув к покаянию, не показал исправления, чтобы через него приобрести и прощение грехов? Но ты не позволяешь даже таким вещам смягчить ослепление твоего сердца, и еще больше усердствуешь в утверждении безумия и богоборства, и то из-за излишнего и несвоевременного пристрастия к субботе бранишь Божественные знамения, которые выше субботы, то, не имея субботы в качестве повода для хулы и видя, как народ освобождается от бесовской напасти, прибегаешь к Веельзевулу, то, лишенный всякой возможности придумать и такой предлог, решаешь взять себе в помощники и союзники убийство и смерть и простираешь преступные руки и намерения, чтобы вернуть к ней того, кого она не могла удержать четверодневным мертвецом (ведь иудеи искали убить и Лазаря (Ин.12:10)), и в конце концов осуждаешь Совершившего эти чудеса на крест и смерть, и просишь стражу, и накладываешь печати на мертвеца и на гроб, и – что самое бесстыдное, и превосходит всякое безбожие, и никоим образом не оставляет никакого извинения – измышлением кражи похищаешь воскресение, не будучи смущен и переубежден даже таким чудом, превосходящим все от века совершенные невероятные и сверхъестественные дела, но замыслив против него тем большее злодеяние, чем большее преимущество это чудо имело перед другими? Посему тот, кого ничто из блистательно сияющего присущими Божеству достоинством и необоримой силой, то есть из деяний и свершений Духа, не явило передумавшим или покаявшимся от тех дурных и душепагубных представлений, которыми он измучил и изъязвил самого себя из-за человеческого [во Христе], и кто, напротив, своими дерзкими поступками сделал даже из Божественного прибавление безумия и вящее богоборство, – ясно и очевидно, что таковой не оставил себе ничего, благодаря чему он предпочел бы лучшее дурному и жарким и скорым покаянием разрешил бы предыдущие согрешения, и что он вовсе не удостоится прощения ни в сем веке, ни в будущем.

Есть и такие, которые слова: ни в сем веке, ни в будущем – понимают в другом смысле и разрешение недоумения получается проще и легче. Моисеев закон, говорят они, наказывает смертью произнесшего хулу на Бога, не уделяя ему никакого извинения или прощения, и на это указывает то, что похуливший не прощается в настоящем веке. Поэтому, по их словам, логично думать, что хулящий Духа Святого не только от Бога и в будущем веке понесет наказание и получит возмездие за хулу, но и в нынешнем подвергнется последней каре, потому что Моисеев закон постановляет побить камнями и изгнать из жизни того, кто отверзает против Бога проклинающие уста, то есть оскорбляет хулами Божество, от сущности и господства Которого есть и Дух. Так что Дух явственно провозглашается Богом, пусть богоборцы так и не думают, Дух, Которым Создатель природы Божественно творил превосходящие слово дела, говоря: Я перстом Божиим изгоняю бесов (Лк.11:20), называя Духа перстом из-за неотличимости сущности и самовластного действия. Однако он говорит, что изгоняет бесов Святым Духом не потому, что не мог бы [это делать] Сам от Себя, но в поучение о том, что во сех Его боголепных делах соприсутствует действие Отца и Духа как единосущных, и соприродных, и изъявляющих одну и ту же волю. Поэтому Он и говорил: Отец Мой доныне делает, и Я делаю (Ин.5:17), и: Я говорю не от себя (Ин.14:10), и: Я перстом Божиим изгоняю бесов и все прочее, что священными речениями учит о соприродности и единстве силы и воли.

Как мне известно, некоторые говорили, что в то время, когда было произнесено это Владычнее утверждение, его действенность была ограничена, – ведь тогда еще не настало Воскресение, и не было явлено Вознесение на небо, и Дух еще не сотворил учеников самопроизвольными и всеобщими витиями для всей вселенной. И пока еще не произошли эти сверхестественнейшие вещи, хулящий Сына Человеческого и спотыкающийся о человеческое найдет прощение – ведь тогда достоинство Божества еще было для них заслонено плотью, – а хулящему Духа не будет дано прощение ни в ту пору, ни в будущем веке, потому что у таковых не было никакой преграды, чтобы не видеть превышающее слово действие и сияющие через него лучи Божества.

Других же предложенное изречение приводит к другой мысли. Какой? Они говорият, что, поскольку купель, вершащая прощение Духом Святым и огнем, еще не была провозглашена открыто, похулившему Божество нельзя было найти прощение, потому что невозможно было и приобщиться к новому рождению и проистекающему оттуда очищению, – поэтому естественно, что похуливший Духа Святого никоим образом не получает прощения в сем веке, а поэтому и в будущем.

Мы нашли, что это речение подвергается различным толкованиям. Ибо можно понять и что евангелист сказал: «говорили, что вышел» вместо «говорили, что Он хочет уйти от них, думает оставить их, а перейти к другим», и сторонники этого смысла приводят в подтверждение священного Луку: ведь, по их словам, передавая тот же рассказ, он говорит: и народ искал Его и, придя к Нему, удерживал Его, чтобы не уходил от них (Лк.4:42). Другие же, утверждая, что боговещанный Лука описывает иную историю по сравнению с той, что рассказывает божественный Марк, перешли к иному поиску разъяснения: ибо, говорят они, здесь и Иисус, и сам учащийся Божественному и врачуемый народ были в доме, и постоянное досаждение не давало даже времени поесть хлеба, и ближние Его пошли взять Его – а там была пустыня, выйдя в которую народ искал Его и, придя к Нему, удерживал Его, чтобы не уходил от них. Посему, говорят они, раз это разные повествования, как можно говорить, что и то, и другое излагает одно и то же событие?

Но им можно ответить, что даже если повествования различны, но вызывающее сомнения открывается и очищается к ясности через общепризнанное, потому что показывает, как Его держали и удерживали, и зачем это делалось, чтобы Он не уходил и не удалялся от них, и что, желая Его учительной беседы и наслаждаясь вкушением чудесных дел, они задумывали удержать Его. Ведь человеколюбивый Иисус часто оставлял эту местность и досаждавшие Ему там толпы, перенося спасение от учения и богодеяния к другим.

Впрочем, эти люди понимают «удержать Его» как воспрепятствовать Ему говорить и учить, а «вышел» относят к исступлению из естественных сил и устойчивого расположения, которое обычно вызывается напряжением, и дают такое толкование: из-за продолжительности и непрерывности поучения Его ближние полагали, будто Он пришел в безмерное напряжение жизненных способностей и впал в исступление и изнеможение врожденных сил. Ибо, видимо, что случилось с ними из-за усердного и постоянного слушания и толкотни и шума толпы, то, как они подозревали, произошло и с Учителем: поэтому и Его ближние, как сказано, то есть наиболее близкие к Нему люди, пошли взять Его, потому что очень заботились о Нем и думали, как бы облегчить Его и дать отдых от трудов, чтобы, отвлекши Учителя от народа, доставить Ему пишу и другой уход, который освобождает от телесного напряжения; а вышли они, наверное, из какого-то удобного для отдыха и покоя места, в которое прибыли, чтобы восстановить силы. Итак, второе рассуждение, несовместимое с первым, так хочет разъяснить евангельское речение.

Есть и такие, кто, взирая на порочность, богохульство и злонравие иудеев, понимает «вышел» в подручном значении, то есть «сошел с ума» и лишился твердого рассудка. Ведь такова ненависть иудеев ко Христу, что они не боялись выдумывать против Спасителя всякие оскорбления и наговоры: ибо, всегда подстрекаемые завистью и недоброжелательством и ничем не отличаясь от сумасшедших и поистине претерпев крайнее исступление из врожденной способности суждения, они приписывали собственный недуг Тому, Кто многих избавил от таких болезней. Ведь распускавшие слух о безбожии Того, Кто творил Божественные дела превыше слова и мысли, поскольку Он показал субботу днем спасения и праздником чудес, и видящие, как Он избавлял создание от бесов словом, но хулили, будто Он изгоняет демонов посредством князя демонов, никоим образом не считали дерзостью и терпение и стойкость, с которыми Он учил и исцелял толпы, обвинять в исступлении из ума и приводить в свидетельство богохульные речи, протягивая к Нему ругательные и дерзкие руки. Но так и эти говорят, что их мнению нисколько не противоречит «ближние Его пошли взять Его»: ибо даже считавшиеся Его братьями не относились к Нему как к своему и с благочестивым настроем, но и они соблазнялись, не будучи чисты от иудейского безрассудства из-за общения и жизни с ними, поначалу многократно давая много предлогов обвинять себя в неверии в Него и в том, что выказывают расположение ничуть не лучше прочих иудеев, хотя впоследствии они исправились мученическими подвигами, и Божество Иисуса, которое раньше даже языком не принимали, проповедали всем кровью и закланием. Мне же не неведомо, что считавшиеся братьями Спасителя соблазнялись о Нем и вначале имели о Нем не боголепное мнение, из-за завесы плоти и того, что не могли возвысить и вознести разум до необычайности и величия превышающего ум снисхождения Слова, потому что почитаемые речения меня этому учат: а с тем, что они дошли до такой порочности, чтобы обвинять Его в бесновании, и исступлении, и расстройстве рассудка, я не могу ни подобным же образом примириться, ни допустить этого.

Исследовать и постигать неизреченные и высшие вещи для Павла и подобных Павлу не было в стремлении к умозрению ни не возможно, ни опасно: а мы все, кто увлекаем вниз бременем плоти и ее похотей, когда другие не протягивают нам человеколюбивую и руководящую руку, можем сделать безопасной стезю, ведущую к высшему и превыше нас. Поэтому-то и увещание говорит: Чрез меру трудного для тебя не ищи, и, что свыше сил твоих, того не испытывай (Сир.3:21).

Но поскольку Источник премудрости и благости, одаряя нас человеколюбивыми обещаниями, призвал: Просите, и дано будет вам; стучите, и отворят вам (Мф.7:7), мы. полагаясь на это обетование воипостасной Истины и постучав и попросив, – а было ли дано и открылось ли, покажет рассуждение, – говорим, что Бог насадил рай, не намереваясь сразу изгнать из него Адама, – Он и не намеревался, и не полагал это целью, создавая руками Адама и насаждая рай, немедля выслать его оттуда и из отведенного ему блаженного пребывания – но тот, разрешив закон заповеди уничижением, и прочую радость превратил в печаль, и привнес изгнание из рая. Потому что как Бог не сотворил смерти (Прем.1:13), но вылепил человека в залог бессмертия, так и не выслал его из священного места и из того блаженного наслаждения, но сам первый гражданин рая, по совету змея заповеди предпочтя преступление, сам себе сотворил и смерть, и изгнание из рая.

Во-вторых, и не в обычае у Божества, предвидя прегрешения человеков, уменьшать богатство благодеяния и дары по отношению к ним, и не желает Оно взыскивать наказания за прегрешения, пока проступок еще не совершен на деле. Так и, зная среди бестелесных сил того, кто отступит от Его промысла и благости, и отпавшую вместе с ним часть, Он, тем не менее, произвел их благостью, И он творит отступника как денницу, никоим образом не лишив ни творения, ни блеска из-за того мрака неблагодарности, в который тот облачился позже: увидев же, что тот отступил и пал с неба, словно молния (ср. Лк.10:18), Он оставил его нести наказание за мятеж. Таково устроение и различение Создателя в отношении созданий. Поэтому, даже если Адаму предстояло согрешить и быть изгнанным из рая, ничуть не менее подобало благости Создателя сотворить и разумное существо, человека, и рай, пребывая в котором тот считался блаженным, а не удержать прекраснейшее дело на земле из-за преступления Адама и наказания за это преступление. Ибо Божество всегда делает Свое дело, вечно источая потоки благости и доброты, а когда осмеливаются на грех, Он насылает кару, не терпя, чтобы удар и раны согрешения оставались неисцеленными и снедали человека. И теперь преступление было предвидено, и изгнание было предвидено, но прекраснейшее произведение из земных дел, рай, из-за Адама не было остановлено в несуществовании. Поэтому Бог и производит его и помещает Адама в роскошное пребывание: преступившему же оставаться дальше и наслаждаться той роскошью, которой бы он наслаждался, соблюдая закон, не позволяла нелицеприятная справедливость.

В-третьих, если Он, создав, и поселил Адама в раю, но такое и столь великое произведение Он создал не только для него, а не меньше, если не больше, для всех потомков Адамовых, которые сохранили великолепное и прекрасное устроение Адамово и неприкосновенность и неискаженность Божественного образа. Так разве было бы хорошо, разве мудро из-за одного преступившего, и притом в более поздние времена тоже не лишившегося общего наслаждения, лишить такое множество рая, не создавая и не производя этого священного места?

К тому же не следует оставлять без внимания и вот что. Нужно было, чтобы Адам имел заботу о каком-то деле и занятии, не оскорблявшем первозданного, чтобы разумное существо, человек, не было праздным и бездумным, преуспевая в этом деле, получало славу и венцы, пренебрегая же – наказания и бесславие. Когда же он потянулся к самому легкому, последовала кара. Итак, кто-нибудь выдвинет те же доводы, что и о рае и об изгнании, и спросит: «А зачем венцы и слава плелись и готовились?». Если же так, испрашивается отчет уже не о рае, и Адаме, и изгнании, но всё, чье произведение избрала осуществить человеколюбивая и созидательная благость, разбирающие это, хоть и не признаются, подвергли бы тем же любопытствованиям, не удовлетворяясь премудростью Создавшего.

Можно рассмотреть и вот что: какого бы чувственно воспринимаемого наслаждения Адам познал себя лишенным после греха, не будучи выслан из пребывания в раю? А если бы он был лишен такого познания, то как бы его охватили печаль и терзания? А если бы его ничто печальное не огорчало и не удручало, откуда бы он узнал о величине согрешенного? Как бы он пришел к покаянию и умолял Божия благоволения, чтобы не совершенно и вовеки лишиться прощения и оставления?

Если же кто-то захочет помыслить и то, что Бог сотворил рай, хотя Адаму предстояло и согрешить, и быть изгнанным из него, чтобы не показалось, будто Он с самого начала изваял человека смертным, совсем не сотворив пригодного для бессмертия места, свободного от печали, трудов, терний и пота, но чтобы все и делаемое, и устрояемое явить подобающим Себе и провозглашающим премудрость Его неизреченного Промысла и чтобы одним делом из вещественных творений прообразовать и предвозвестить, что все творение во втором Его и страшном пришествии переменится к лучшему состоянию, когда никакая вещественная непригодность не будет противиться созидательной и Божественной воле (ведь о том, что небо и земля обновятся к лучшему, нас научил первоверховный из учеников (ср. 2Пет.3:13), обетованием Учителя подтверждая неложность учения), – то и это будет недалеко от боголюбивого воззрения.

Впрочем, даже прекраснейшему из земных дел не обязательно было быть созданным последним из всех, но можно было быть изначально включенным в целокупность творения. Приступить к созданию было необходимо, потому что нужно было уделить исключительное пребывание и достояние совершившим подвиги против страстей и бесов, а у Божества в обычае всегда заранее готовить и закладывать воздаяния. Ибо сказано: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира (Мф.25:34). Посему и раю следовало – вскоре был бы изгнан из него наш праотец или нет – быть заложенным прежде борцов и борений, наградой за которые он явился, и заложенным одновременно с мирозданием, чтобы считаться делом не задней мысли и передумывания, но все изначально премудро осуществившего суждения и благости.

Углями возводительное рассуждение именует апостолов Господних и мучеников, зажженных, стало быть, от Божественного и очистительного и всякий порок попаляющего и поддающего огня. Ибо Бог наш – огонь, и огонь, истребляющий зло; поет же и сладкопевец: угли возгорелись от Него, склонившего небеса и сошедшего (Пс.17:9–10) и облекшегося в нашу плоть, словно в какой-то мрак, покрывающий блистания Божества. Углями, опять-таки, называют и воспаляющие и снедающие муки и горькие терзания, согласно сказанному: изощренные стрелы сильного, с горящими углями пустынными (Пс.119:4), то есть с уничтожающими и опустошительными карами, которые имеют неодолимую силу истреблять виновного: и во многом другом можно найти карающие силы, называемые углями. Итак, во втором значении он называет углями карающие удары и взыскания, перенося и переводя наименование от углей, которые суть горючее для чувственного и пожирающего земное вещество пламени. Итак, он увещает голодающего врага накормить, жаждущего напоить, то есть многообразно облагодетельствовать и ублаготворить, ибо кормить и поить описывает всецелое благодеяние от его части; затем он говорит: благодетельствуя врага и относясь к нему человеколюбиво, ты собираешь ему на голову горящие уголья.

«Соберешь», разделяясь на два значения, как предполагается, производит и двойной смысл. Одно «соберешь» будет означать «свалишь в кучу» и «снесешь», которым направляется и вытекающее отсюда толкование: ибо он говорит, что частичные и имеющие настичь врага последствия ненависти ты, тем, что не стал воздавать злом за ало, но и одарив огорчившего благодеяниями, которые уподобляют нас Божеству, побуждаешь справедливого и незабывающего Судию собрать все вместе кары и наказания против той хвастливой и неблагодарной головы: ибо Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь (Рим.12:19).

Как же человеколюбив, как сострадателен, как благодетель тот, кто такое подстраивает, и готовит врагу, и человеколюбствует ему кару и наказание? Не потому ли, что не сам он этого просил и не совершал человеколюбивые поступки для того, чтобы добиться кары, но сам он это делал ради соблюдения Божественной заповеди и чтобы воздать врагу добрыми делами: а если надругательство над справедливостью раздражило Судию на отмщение, то это уже дело не приемлющего суды Промысла, но жеманящегося на отмщение и не восхищающегося и не воспевающего нелицеприятие Судии⁵. Благодетельствовать и одновременно стремиться взыскать кару с врага – несовместимо и признак рассудка спутанного и склоняющегося к каждой из противоположностей и растрачивающего на суету выгоду от свершения: а творить благодеяние по незлопамятности умонастроения и состраданию к единоприродному, и из-за заповеди, и ради уподобления Отцу нашему, Который на небесах, свойственно тому, кто достиг совершенства в добродетели. И он не созерцал бы с удовольствием наказание врага, не то, что просил бы о нем, но, когда Бог судит и призывает обидчика к ответу, он пребывает в том же мнении и богочестии не спрашивать отчета с Судии и не досадовать на приговор.

Итак, одно значение «соберешь» отсылает нас к такому умозрению; а другое, которое значит «сметешь, и уберешь, и освободишь от углей голову ненавидящего», пожалуй, будет указывать на такой смысл этих слов. Благодетельствующий и ублаготворяющий врага обнаружит, что есть большая выгода для душевного спасения в том, если те угли, которые снедают голову этого врага и скоро уничтожат ее, кто-нибудь уберет и устроит ему избавление от них: ибо освобождающий ближнего от телесного, а лучше от проходящего в душу вреда и погибели восходит к подражанию и уподоблению Владыке. Ибо сказано: «спасающий душу, как создавший ее». Как же благодеянием угли с головы недоброжелателя собираются и снимаются? Потому что принимаемый с пищей и питьем и просто благодетельствуемый враг пусть и не за само добро, но из-за собственного удовольствия и наслаждения благами прекращает вражду, отступает от злоумышления и, понемногу отрезвляясь от страсти и, оставив разжжение и воспаление в помыслах из-за вражды, придет к дружбе и благорасположению и знанию своего благодетеля, а оттуда, постепенно привыкнув избегать клеветнического языка и тех дел, от которых ближний терпит ущерб, снова станет любителем добродетели. И кто потребует большую этой плату за то, что кормит и поит врага? Что более выгодно или блаженно? Если же после такого благодеяния благодетельствуемый не захочет отступить от злобы и порочности, то такой человек – зверь вместо причастия человеческой природе: ты же ничуть не меньше намерением и старанием смёл пожирающие его голову угли и получил ничуть не меньшее воздаяние и нисколько не повредил образа, который связал тебя с уподоблением Божеству, а он стремглав всего себя вверг в наказание и неугасимый огонь.

Однако некоторые поняли угли как разогревающие и возжигающие руководящее начало благодеяния и увещания, переменяющие и рассеивающие большую бурю вражды в мирную тишину: их, говорят они, собирая благодетель на голову неприятеля и отгоняя от него мертвящую вражду и укрепляя на любовь страждущего, и того избавляет от великой и пагубной болезни, и себе доставляет вечное блаженство.

Из подручных выражений толкование искомого [таково]: Он ведь продолжает: а Аарон, брат твой, будет твоим пророком: ты будешь говорить все, что Я повелю тебе, а Аарон, брат твой, будет говорить фараону (Исх.7:1–2). Посему как Бог воспользовался служением Моисея для казней против фараона и египтян, так Моисей воспользовался Аароном, сам принимая повеления от Бога и повелевая, услугами же брата пользуясь по отношению к фараону, и действие в соотнесении сохраняло неизменность, ибо как Бог совершал Божественные знамения к фараону через посредство Моисея, так и Моисей к фараону через посредство Аарона. Бог приказал Моисею в пустыне Хорива бросить посох, и тот превратился в змею; опять-таки, Моисей приказал Аарону бросить посох перед лицом фараона, и дерево оживотворялось в змея: и попросту, какие чудеса доверено было совершать Моисею, все это Моисей вверив и вручив брату, чудотворя через него, исполнял предписанное. Так что становится ясным, что значит смотри, Я поставил тебя Богом фараону.

Есть мужи, имеющие благодать раскрывать мысли, заложенные во глубине апостольских слов, которые разъяснили предложенное речение, и твое трудолюбие в этом убеждает нас, что, принимая их умозрения, и ты постиг его: но не пренебрежем почерпать, и если что-то другое источают Павловы речи. Ибо тот, чей язык есть орудие Всесвятого Духа, сказав: К свободе призваны вы, братия (Гал.5:13) – и научив, что чада благодати не подлежат рабству обрезания и не должны быть скованы и гнетомы многообразным, и многотрудным, и неудобоисполнимым игом закона, чтобы они не посчитали, будто им даруется свобода и в прочем, чего не следует делать, и повод к свободе не сделали поруганием свободы, повинуясь плоти и страстям, которые из плоти произрастают и зарождаются, ради этого добавил: любовью служите друг другу, как бы: «вы были призваны от тяжкого рабства в неожиданную и блаженную свободу, избегайте главенства плоти, через которую отягощается ваше рабство, и не повинуйтесь ее законам. А рабство плоти понятно, что есть создатель и изготовитель как многих других страстей и пороков, так и старается испортить красоту добродетели и свободы, но и любовь пытается выгнать из человеческих душ. Посему, – говорит он, – оставив пока в стороне другие восстания порока, которые суть порождения плоти и плотского помышления, доблестно сражайтесь с этим оттуда приходящим злоумышлением и ударом против вас, я говорю о том, что умерщвляет любовь, и не давайте никакой возможности найти доступ к вам этой душетленной стреле греха. Как же это будет? Это не трудно и не тяжело сделать, но и легко, и спасительно. Ведь если вы любовью служите друг другу, то всякое оружие зла, направляемое на вас, будет бездейственно: ибо, попадая в щит взаимного согласия и дружелюбия, оно быстро ломается и, отскочив, становится бесполезным, одновременно покрывая стреляющего надлежащим позором: потому что служение друг другу любовью выступает залогом помощи свыше и производит чистую и блаженную свободу, через мир между собой вселяя в ваши сердца воипостасный мир, Господа нашего Иисуса Христа».

Затем он присовокупляет, что любить ближнего, как самого себя, есть и глава закона: и, подтверждая и показывая высоту и полезность этой любви и представляя ее через обстоятельства человеческой жизни, заключает и закрепляет поучение. Потому что ведь большинство людей вразумляются не столько законами и угрозами, которые несут наказания через долгое время, сколько от вещей видимых и преходящих и показывающих близкую кару, он не пропускает увещания и через них. Поэтому он почти что говорит: «Если на вас не действует даже влечение к свободе, ни убеждает выгода от служения друг другу, ни то, что одно есть вожделение духа, а противоположное – вожделение плоти, ни то, что достижение любви есть полнота закона, остерегитесь хотя бы погибели и истребления друг друга. Ведь разве не гнусно, не отвратительно, разве и без увещания не мерзко угрызать и съедать друг друга клеветой и наветами, из чего обычно объявляется и убийство? Поэтому надо беречься, чтобы не утратить любовь: ибо отпасть от нее – значит быть поглощенными ссорами, восстаниями и раздорами и заставляет вооружаться друг против друга, а это ведет к нашему истреблению и гибели».

И посмотри, как он уместно вставил сюда любовь, хотя речь у него перед этим шла об упразднении обрезания, и, хотя перед ним стоит эта цель, он, однако, вплетает в изложение благо любви. Зачем? Чтобы, когда между собой расходятся те, кто гордится обрезанием и кто ставит выше обрезания увещание Павла, они не разделились между собой мятежами, спорами и раздором, скорым следствием чего видится угрызение и поедание друг друга. Ты сам, наилучшим образом, по крайней мере на мой взгляд, любомудрствуя об избавлении от этого, да учишь как делами, так и словом и ближних любомудрствовать вместе с тобой.

Твое недоумение, выражаясь пожестче, таково: но ничего трудоемкого или требующего большого внимания нет в том, чтобы увидеть и последовательность в предложенных Божественных речениях и что здесь взыщется гораздо больше, чем предлог для пустословия. Во-первых, даже если Евангелия еще не были написаны, но Божественные деяния Иисуса возвещались всем неписаным словом; а если Он Сам есть Тот, Кто ясно знает всё прежде бытия их, что Ему мешало называть Евангелиями то, чему через короткое время предстояло быть записанным? Так что где место несогласованности в словах: где ни будет проповедано Евангелие сие, сказано будет и о том, что она сделала?

Если же кто помыслит под Евангелием благочестивое деяние женщины, то и так к нему никоим образом вовсе не будет применим упрек в пустословии: ведь сказано не просто: где ни будет проповедано, сказано будет, но: где ни будет проповедано Евангелие сие, сказано будет в память ее, то есть воздвигнет славу ее приснопамятной и огласит повсюду достойное восхищения боголюбие. Ибо Священное Писание обычно употребляет «память», чтобы обозначить блестящие хвалы и цветущую славу, не стареющую вместе с течением времени, как: в память вечную будет праведный (Пс.111:6), и: погибла память его с шумом (Пс.9:7), и многое такое.

Он же справедливо предсказывает, что священнодействие женщины принесет ей славу: ибо поскольку они обрушили на боголюбивое деяние целомудренной блудницы брань и порицание и укоряли ее, по этой причине Спаситель, оставив прочее, что сопутствовало данному деянию, противопоставил им похвалу и славу и то, что известность действия распространится повсюду. Ибо следовало за то, чем они повергли ее в огорчение, укоряя, и смутили ей душу, противоположностью этого утешить ее и взбодрить и вернуть ей радостное и ликующее настроение. Спасительное же слово одновременно и обуздывает опрометчивость обвинивших, только что не восклицая: «Дело, на которое вы возвели обвинения, не только свободно от всякой вины, но и будет проповедано повсюду, прекрасный и неувядаемый цветок целомудрия, выросший из блудных побегов, и покажет, что она возымела дивное намерение и помышление выше женского – познать Бога, облеченного в человеческий облик, и возвеличить Его жертвами: поэтому и станет зримо, как концы вселенной принесут ей дар ублажения и похвал».

Источники

Photii Epistulae et Amphilochia/ed. В. Laourdas, L. Westerink. Vol. IV. Lipsiae, 1986.

St. Photius of Constantinople Amphilochia 45–55

Перевод с древнегреческого выполнен по изд.: Photii Epistulae et Amphilochia / ed. В. Laourdas, L. Westerink. Vol. IV. Lipsiae, 1986. Переводчик приносит глубокую благодарность о. Александру Полховскому (МинДА), взявшему на себя труд сверить перевод с оригиналом и выявившему ряд пропусков.