Очерк 1. Русская Православная Церковь и социальные потрясения начала XX в.

Церковь разбилась ужаснее, чем Царство¹.

Василий Розанов

К началу XX в. Россия обладала тремя национальными институтами: монархией, Православной Церковью и армией. Тесно связанные между собою и с народом, эти институты олицетворяли Российскую империю. Ослабление взаимосвязи и взаимопонимания между ними при первом же серьезном испытании (Первая мировая война) способствовало разрушению империи.

Революцию, Гражданскую войну и начало советского периода в своей истории Православная российская Церковь, как она тогда официально именовалась, встретила, считая своими чадами (то есть крещеными) 117 млн. человек², или свыше 70 % всего населения империи. Она была организована в 68 епархий примерно с 50-ю тыс. приходов, на территории которых действовало около 70 тыс. храмов и часовен, 1253 мужских и женских монастыря и скита почти с 95-ю тыс. монашествующих и послушников. Высшую иерархию составляли 200 митрополитов, архиепископов и епископов. Численность белого духовенства (священников и диаконов) равнялась примерно 70 тыс. человек. Церкви принадлежало около 40 тыс. начальных школ (примерно 215 тыс. учащихся) и почти столько же библиотек. Церковные кадры готовили 185 уездных духовных училищ, 57 семинарий (22 734 учащихся) и 4 духовные академии (995 студентов).

В условиях быстрой модернизации и вестернизации этого было совершенно недостаточно для окормления и духовного воспитания миллионов православных³. В самой благополучной с точки зрения численности духовенства и храмов на 1 кв. км Московской епархии на одного священника в среднем приходилось 1163 человека. В городах священнослужителей было больше, чем в сельской местности. В сельских храмах на одноклирный причт, состоящий из священника и псаломщика, зачастую приходилось по 1500–2500 прихожан обоего пола⁴. А отсутствие организованной вокруг храма и священника приходской жизни⁵ сводило всю церковную жизнь к пассивному посещению богослужений и делало Церковь совершенно беззащитной перед лицом новых вызовов и многочисленных врагов.

В предреволюционные годы Церкви приходилось обороняться не только от наступления антиправославных конфессий и распространения атеизма, но и от формирования в обществе антиклерикальной и даже антихристианской атмосферы. Быстрая модернизация страны стимулировала враждебный Церкви процесс секуляризации. Значительная часть образованного и активного населения, включая учащуюся молодежь, уже рассматривала веру в Бога, Церковь, духовенство как пережитки прошлого. Под влиянием столиц антицерковные и антирелигиозные идеи проникали в провинцию, оказывая разрушительное влияние на молодежь.

Православная Церковь была на территории Российской империи Церковью господствующей. Согласно Законам Российской империи (ст. 42), царь был верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры, а также блюстителем правоверия и благочиния.

Это означало, что интересы веры трактовались как совпадающие с интересами империи. До 1905 г. переход из православия в другое исповедание считался государственным преступлением. Но статус господствующей не означал отсутствия у Церкви проблем в отношениях с государственной властью и обществом. Страна была многонациональной и многоконфессиональной, поэтому во имя социального мира в империи центральные, но чаще всего местные власти сдерживали миссионерскую деятельность Православной Церкви в национальных районах и на окраинах государства. Изменение этой политики в конце XIX в. в пользу русификации и распространения православия⁶ обострило национальный вопрос и ухудшило отношение к Церкви в национальных районах империи.

Взаимоотношения между Православной Церковью и российской монархией были совсем не похожи на провозглашенную в качестве идеала византийским императором Юстинианом I Великим (VI в.) симфонию. Ликвидировав в России патриаршество (1721), Петр I начал процесс включения Православной Церкви в систему государственных учреждений. Отныне с формальной точки зрения Церковь управлялась «соборным правительством, через которое действует в церковном управлении верховная самодержавная власть, его учредившая». Этим соборным правительством стал состоящий из духовенства Святейший Всероссийский Правительствующий Синод – высший судебно-административный орган Православной Российской Церкви.

Его состав определялся «к присутствию в Синоде Высочайшей властью». На заседаниях Синода председательствовал Первоприсутствующий иерарх, которым чаще всего был митрополит Санкт-Петербургский. При Синоде состоял в качестве представителя императора обер-прокурор Святейшего Синода, мирянин (в XIX в. он получил ранг министра).

Но, если в XVIII в. православный епископат реально ощущал царское руководство Синодом и церковными делами, то в XIX в. положение меняется. Быстрыми темпами осуществляется секуляризация отношений между императором и духовенством. С 1803 г. епископы (даже первоприсутствующий в Синоде) потеряли право прямого доклада императору (потеря императорами прямых контактов с епископами растянулась на сто лет). Всю внутрицерковную жизнь (назначения, отставки, финансы, строительство и т. д.) в большей степени (хотя и постепенно) начинают определять светские обер-прокуроры. Ибо только они имели право регулярного доклада императору. Именно светские обер-прокуроры с их аппаратом стали олицетворять для епископов реальную власть в Церкви. На смену взаимоотношения между «священством» и «царством» пришли взаимоотношения между духовенством и государственной бюрократией (государством).

Уже с начала XIX в. и до 1917 г. в служебных документах Синод именовался «Ведомством Православного исповедания»⁷. И это была не только бюрократическая формула. О содержании, которое вкладывали в понимание этой формулы царские министры, можно судить по их высказываниям в период острого обсуждения в Думе, Госсовете и Синоде пакета⁸ вероисповедного законодательства П.А. Столыпина (1908–1912).

Церковь в России, писал (27 ноября 1908 г.) министр просвещения А.Н. Шварц, – это всего лишь «особое духовное ведомство» в составе государства. А раз так, нет такого предмета церковного права, «по коему законодательные учреждения могли бы быть лишены права голоса». Как писал В.С. Дякин, «по сути дела, то же считал и министр юстиции Иван Григорьевич Щегловитов, защищавший право власти развивать “общее законодательство империи”, попутно задевая и церковные учреждения»⁹.

Синодальная система была осуждена (как «вавилонское пленение») в проповедях авторитетных епископов в период Февральской революции и на Поместном Соборе 1917–1918 гг. По их мнению, иго государственной власти (так они оценили систему синодального управления) деформировало внутреннюю жизнь Церкви. На уровне епископата эта деформация выражалась в мелочной опеке обер-прокурора, без штемпеля которого «читал» и «исполнить» «никакое решение Синода, подписанное всеми присутствующими в нем иерархами, не получало движения. ...Даже составление молитв не обходилось без редактирования в Царском Селе, не говоря уже о церковной проповеди»¹⁰. Что касается приходского духовенства, то его обязанности практически были сведены к исправлению треб (то есть крещению, венчанию, отпеванию) и, как утверждали светские критики, поискам нравственного оправдания для любых шагов власти. К этому следует добавить и проявляемое властью недоверие к духовенству, опасение любых проявлений самостоятельности и активности с его стороны¹¹.

К концу XIX в. моральный авторитет духовенства в обществе был серьезно подорван. В своей книге «Русское религиозное возрождение XX века» Николай Зернов писал, что в большинстве своем материально плохо обеспеченные¹², бесправные в отношениях с местными властями и малообразованные сельские священники с трудом выполняли свои обязанности духовных наставников паствы, хотя «общий нравственный уровень духовенства был высок». Современники писали о «культурной и социальной изоляции» провинциального духовенства¹³, «тягчайшим пороком» которого «оставалось пьянство, вызванное тяжелыми условиями существования».

«Собирая с народа по копейкам, как попрошайка, и завися экономически от милости прихожан, какое духовное влияние может иметь наш сельский священник? – писал в 1914 г. церковный публицист и историк Иван Георгиевич Айвазов. – Ведь для влияния он должен иметь самостоятельность, независимость, хорошую обстановку. Бедность хоть кого сломит. ...Сознание личного достоинства притупляется, и нравственные чувства грубеют»¹⁴.

«От нас требуют близости к народу, – писал один из священников Волынской епархии. – Но в том-то беда, что мы уже слишком близко, что засматриваем в его карманы, его амбары и кладовые. Сельское духовенство может и должно быть близко к народу, когда оно будет подальше от народа материально. ...Сделайте побирающееся сельское духовенство независимым от подачек, и это нас с народом сблизит, возвысит пастыря, даст ему возможность всего себя отдать на служение пастве, обличать порок, называя вещи своими именами, не боясь из-за этого потерять хотя бы одно из тех слагаемых, сумма которых представляет собою теперь для духовенства решение шкурного вопроса»¹⁵.

Исследовательница быта приходского духовенства конца XIX – начала XX в. Татьяна Геннадьевна Леонтьева справедливо отмечает: «Только “непреодолимая житейская нужда” привела к тому, что в священнической среде развился такой “серьезный нравственный недуг – раболепство, угодничество перед богатыми прихожанами и пренебрежительное отношение к деревенской бедноте”»¹⁶.

В результате в деревне ширились антиклерикальные настроения, без которых масштабные гонения на Церковь и духовенство в революционные годы были бы невозможны.

Трудное материальное положение сельского духовенства неоднократно пытались использовать в антиправительственной пропаганде оппозиционные депутаты Государственной думы. Так, во время обсуждения государственного бюджета при рассмотрении синодальной сметы в 1908 г. Дума вынесла следующую резолюцию:

«Признавая существующие способы содержания духовенства Православной Церкви умаляющими его пастырское влияние, Государственная Дума выражает пожелание, чтобы ведомство Православного исповедания выработало для внесения в законодательном порядке план определенного обеспечения городского и сельского духовенства ежегодным содержанием»¹⁷.

По-своему тягостным было и положение русского епископата. Выходцы из среды простого духовенства (представители дворянства в русском епископате скорее исключение, чем правило), не стали частью правящего класса. Редко принимаемые при царском дворе с начала XIX в., епископы¹⁸ с середины этого столетия стали «пешками» в руках всесильных обер-прокуроров (графа Николая Александровича Протасова, графа Дмитрия Андреевича Толстого, Константина Петровича Победоносцева, Владимира Карловича Саблера). Последние, действуя через Синод, могли перемещать епископов из одной епархии в другую в виде наказания или поощрения, могли также добиться удаления на покой, то есть ссылки в монастырь, любого иерарха, вызвавшего их неудовольствие¹⁹.

Постоянно возобновляемое недовольство политикой обер-прокуроров стимулировало развитие самосознания епископата как такового. Следует также учитывать постоянное воздействие на этот процесс высокого уровня образования епископов (и столичного духовенства) и возможности следить (при помощи светских газет и журналов) за острой борьбой, которую вели с Католической Церковью правительства Германии, Италии и Франции. Как известно, в результате этой борьбы Католическая Церковь значительно укрепила свои позиции в этих странах.

Толчком к проявлению коллективной политической и секулярной позиции высшего духовенства стало обсуждение правительством (без участия представителей Синода) законопроекта о предоставлении религиозных свобод инославным вероисповеданиям (осень 1904 г.). Духовенство поразило отсутствие в нем вопроса о предоставлении свободы (от вмешательства со стороны государственной бюрократии) самой «господствующей и первенствующей» Православной Церкви²⁰.

В конце декабря 1904 г. петербургский митрополит Антоний (Вадковский) от имени столичного духовенства направил императору Николаю II записку «Вопросы о желательных преобразованиях в постановке у нас Православной Церкви» с изложением перечня неотложных реформ. В записке был поставлен вопрос: «Не следует ли предоставить Православной Церкви большей свободы в управлении ее внутренними делами, где бы она могла руководствоваться главным образом церковными канонами и нравственно-религиозными потребностями своих членов и, освобожденная от прямой государственной и политической миссии, могла бы своим возрожденным нравственным авторитетом быть незаменимой опорою православного государства?»²¹ Авторами записки делался вывод о необходимости «устранить, или хотя бы ослабить ту постоянную опеку и тот бдительный контроль светской власти над жизнью церковной, которые лишают Церковь самостоятельности и инициативы»²².

На церковных (Синод) и государственных (К.П. Победоносцев, С.Ю. Витте, Николай II) верхах начался оживленный обмен мнениями²³. По инициативе митрополита Антония дискуссия вышла за пределы кабинетов на страницы церковной и светской прессы²⁴. Только за первый месяц после начала дискуссии (с 17 марта 1905 г.) в отечественной прессе, по подсчетам М.А. Бабкина, появилось 417 статей, а до июня – еще 573 статьи, в которых рассматривались вопросы церковно-государственных отношений. Это была светская (по характеру и терминологии) дискуссия.

На своих заседаниях (от 15, 18 и 22 марта 1905 г.) активно обсуждал программу необходимых преобразований и Св. Синод. 31 марта он представил Николаю II «Всеподданнейший доклад о преобразовании управления Российской Церковью на соборном начале». В докладе указывалось, что по решениям Никейского Собора 325 г. Поместные Соборы должны созываться каждые полгода, а у Русской Православной Церкви не было Собора уже более 200 лет (последний состоялся в 1689 г.). Синод испрашивал разрешения императора на созыв Поместного Собора в ближайшие месяцы в Москве, на выбор Патриарха, на изменение самого состава Синода, который должен будет играть роль совещательного органа при Патриархе и под его руководством²⁵. Первоначально синодалам не удалось преодолеть сопротивление Победоносцева. Но время работало против обер-прокурора, и он был вынужден уступить.

В конце июля 1905 г. обер-прокурор К.П. Победоносцев обратился ко всему российскому епископату с циркулярным указом, в котором от епископов требовалось «прислать по прилагаемой... анкете свои мнения о положении Церкви и предложения о желательных преобразованиях»²⁶. Это был первый в истории синодального периода случай обращения к епископату с призывом высказать свое мнение. Для ответа на поставленные вопросы архиереи создали ученые комиссии²⁷. Отзывы архиереев поступали в Синод с конца октября 1905 по начало весны 1906 г. Их систематизация завершилась в 1906 г. и оформилась в виде трехтомного сборника²⁸. Выяснилось, что почти весь епископат (за исключением трех епископов) настаивал на реформах, касающихся канонического устройства Церкви и направленных на ее освобождение от государственной (обер-прокуроров) зависимости. О неканоничности синодального строя говорили почти все епископы.

Проницательные государственные деятели (например, С.Ю. Витте²⁹) и епископы видели единственный шанс укрепления Церкви и возвращения ей решающей роли в духовной жизни общества (в том числе и как опоры государственного порядка) в созыве Поместного Собора. Собор должен был восстановить Патриаршество, осуществить реформу церковной жизни (прежде всего способствовать возрождению ее приходской жизни). Государь повелел начать подготовку Собора. С этой целью было создано Предсоборное присутствие, в комиссиях которого активно обсуждались программа и подготовительные документы будущего Собора. Для нашей темы – развития секулярного сознания духовенства, в том числе высшего, – очень важно обсуждение работы комиссий Предсоборного присутствия в церковной и светской прессе³⁰. Одновременно в среде русского епископата (у одних задолго до революции, а у других только после революции 1905–1907 гг.) происходит осознание глубины происходящих в стране перемен, охвативших все социальные слои. По словам архиепископа Херсонского Никанора (1884), «нашу веру в народе разумеют 5 из 95, да и эти пять стали появляться 30 лет тому назад, со времени повсеместного распространения народных училищ... Долго наш народ нерушимо хранил родную веру по крепкому веянию общенародного духа. Увы! Теперь подули иные ветры со всех сторон. Подули и на народ»³¹.

Серьезным испытанием для Церкви стала революция 1905–1907 гг. «Революционные события... затронули семинарии и духовные академии. В их стенах создавались политические организации и кружки. Осенью 1905 г. десятки семинарий и все четыре академии были охвачены забастовками»³².

Царские манифесты 1905 и 1906 гг. о веротерпимости (они расширяли права неправославных конфессий и старообрядцев) и свободе печати поставили Церковь в оборонительное положение. Новые времена требовали от Церкви непривычных для нее средств и форм взаимоотношения с миром. В частности, она совершенно не была подготовлена к столкновению с идеями социализма, не умела использовать ни прессу, ни школу.

О том, в каком направлении развивалась мысль наиболее активных епископов, свидетельствует проповедь ректора С.-Петербургской духовной академии епископа Ямбургского Сергия (Страгородского) – будущего патриарха. Ее он произнес в период революции, 15 августа 1905 г., в кафедральном соборе г. Гельсингфорса (Хельсинки). В ней Сергий говорил, «что он не имеет никаких пристрастий относительно форм политического устройства страны. Главное, чтобы вера в государстве стояла превыше всего и играла руководящую роль в жизни народа, чтобы целью и частной, и общественной жизни было исполнение воли Божией и велений Священного Писания. ...А это, – по его мнению, – возможно при всяком государственном устройстве»³³.

Уже с конца XIX в. в развитии религиозной жизни страны наметились две противоположные тенденции. Одна из них была разрушительная, другая – созидательная.

Больше всего написано о разрушительной тенденции. Прежде всего активизировался процесс освобождения общества от влияния религии (секуляризация). Значительная часть образованного и активного населения (выпускники университетов и учащаяся молодежь) рассматривали христианство как пережиток прошлого, а Православную Церковь – только как оплот самодержавия³⁴. За отделение Церкви от государства, а школы от Церкви высказались в своих программах все социалистические и либеральные партии России.

Революция 1905 г. ускорила процесс секуляризации сознания приходского духовенства. В 1906 г. по стране прошли пастырские собрания и епархиальные съезды духовенства (в том числе монашества), на которых впервые в своей истории духовенство (часто совместно с мирянами) обсуждало важнейшие проблемы своей жизни³⁵. «Радикализм» выступлений духовенства в годы революции не остался незамеченным. В начале 1905 г. Ленин отмечал, что «наличность либерального, реформаторского движения среди некоторой части молодого русского духовенства не подлежит сомнению»³⁶. Об этом же писал в 1907 г. один из лидеров кадетской партии князь Павел Долгоруков: «Либеральные политические партии... могут получить в сельском духовенстве могучее средство к проведению в глубь населения своих политических верований»³⁷.

Эта революция лишила русский епископат последних иллюзий относительно перспектив Церкви в стране³⁸. Об этом свидетельствует официальный отчет обер-прокурора Св. Синода, в котором говорилось: «Отчетные 1905–1907 гг., особенно их первая половина, отмечены крайне печальным явлением в религиозно-нравственной жизни православного населения, – бурной пропагандой социалистических начал, столь враждебных и по своей исходной точке, и по своим целям христианской догматике и этике. ...До отчетного периода пропаганда социализма была скрытою, и литература ее, как нелегальная, мало распространялась в народе и среди рабочих! Наступившая смута, волнения, забастовки, мятежи сопровождались обильным выпуском, для обращения в народе, брошюр, листков и газет социалистически-революционного содержания. ...Устами своих последователей социализм объявил поход против православия и явно высказывал тенденцию занять место последнего. ...Успех проповеди социализма был обеспечен на первых порах отсутствием противосоциалистической литературы и неподготовленностью духовенства для борьбы с ним...»³⁹

Поражение революции и отказ от церковных реформ не приостановили процесс секуляризации церковного сознания. Участие духовенства в выборах и работа в Государственной думе (после революции 1905–1907 гг.) также способствовали дальнейшей секуляризации сознания у активной части православного духовенства⁴⁰. Важную роль в политизации сознания высшего духовенства сыграла попытка Столыпина добиться принятия Думой и Государственным советом нового вероисповедного законодательства без консультации с Синодом.

Отражением существующих в Церкви проблем стало положение семинарий. Провинциальные семинарии в канун революции нередко пустовали. Их выпускники отказывались принимать сан. Дошло до того, что в иных семинариях священниками становились лишь 2–3 из 50–60 выпускников. По воспоминаниям митрополита Евлогия (Георгиевского), например, Благовещенская семинария за 10 лет не выпустила ни одного священника: «...Молодежь устремлялась на гражданскую службу, на прииски, промышленные предприятия». С падением социального престижа духовенства историки связывают нежелание городских священников в предреволюционное десятилетие отдавать своих сыновей в духовные школы.

Да и сами семинарии стали превращаться в рассадники атеизма и неверия. Вот свидетельство современника: «Никогда и нигде – ни в одном из русских храмов – не проявлялось такого молитвенного безразличия, такой небрежности, такого иногда кощунственного неприличия, какие являлись повсеместным, обычным и почти постоянным явлением в семинарской жизни»⁴¹.

Преподобный Варсонофий Оптинский говорил в этой связи: «Смотрите: в семинариях, академиях духовных какое неверие, нигилизм, себеумие... Семинаристу странно, непонятно пойти в церковь одному, встать в сторонке, поплакать, умилиться, ему это дико. С гимназистом такая вещь возможна, но не с семинаристом»⁴².

В значительной части семинарий и академий создавались нелегальные библиотеки, возникали забастовки, а семинаристы становились участниками революционного движения. О своем участии в революционном кружке и чтении запрещенной литературы вспоминал митрополит Вениамин (Федченков)⁴³. Полулегальной библиотекой во время учебы в духовной академии заведовал будущий Патриарх Тихон. На антицерковные настроения семинаристов и на непригодность их к пастырскому служению обращали внимание Предсоборного присутствия митрополит Владимир Московский, епископы Тихон Костромской, Иннокентий Тамбовский, Иоаким Оренбургский и другие⁴⁴. Неслучайно, что бывший семинарист Иосиф Сталин впоследствии стал генеральным секретарем ЦК ВКП(б)⁴⁵.

В революционном движении дети духовенства («поповичи») составляли вторую по численности (после евреев) социальную группу⁴⁶. По словам митрополита Евлогия, «забитость и униженное положение отцов сказывалось бунтарским протестом в детях». Среди руководящего состава партии социалистов-революционеров (эсеров) «поповичи» составляли 9,4 % (в том числе лидер энесов А.В. Пешехонов), партии большевиков – 3,7 %, кадетов – 1,6 %⁴⁷.

Да и участие самого белого духовенства в политике не могло не способствовать росту политических амбиций в этой среде. Как пишет Е.Ф. Грекулов, «думское духовенство в августе 1915 г. обратилось в Синод с настоятельным предложением о демократизации церкви, привлечении к церковному управлению мирян, о созыве всероссийского съезда белого духовенства для обсуждения создавшегося положения»⁴⁸. Все это принесет свои плоды в 1917 г.

Весьма показательно свидетельство архиепископа Никона (Рождественского), датируемое 1916 г.: «В последние годы пронесся по Русской земле какой-то ураган неверия, безбожия, всякого произвола. ...На наших глазах оскудевает вера в среде верующих, гаснет духовная жизнь, утрачивается самое понятие о сей жизни, и притом, что особенно горько отметить, не только у мирян, живущих почти исключительно жизнью плотскою, но и у духовных лиц, у нашего пастырства – этих, по идее, присяжных носителей идеала духовной жизни»⁴⁹.

Следует отметить, что период с 1860-х гг. и до Первой мировой войны оказался непростым и для других христианских конфессий во многих европейских странах. Вера все больше превращалась в личное дело человека. Падал уровень подготовки англиканских священников, нечто подобное наблюдалось в Лютеранской Церкви Швеции и Норвегии. Но наибольшие трудности испытывала Католическая Церковь во Франции. В своих воспоминаниях знаменитый французский философ Жан-Поль Сартр писал, что его близкие стеснялись проявлять свою веру вне дома.

Начавшиеся в XX в. войны ослабили связь с Церковью одетых в солдатские шинели крестьян. Согласно отчетам армейского духовенства, после освобождения Временным правительством солдат от обязательного исполнения обрядов и Таинств Церкви (по Декрету о свободе совести) доля причащающихся на Пасху 1917 г. среди них сократилась со 100 % в 1916 г. до 10 % в 1917 г.

Созидательная тенденция в церковной и духовной жизни российского общества перед революцией выражалась в том, что тревожные и смутные перемены в стране вызвали к жизни настоящее религиозное пробуждение русского народа. За царствование Александра III (с 1881 по 1890 г.) в России возникло 160 монашеских обителей, что не имело прецедентов в русской церковной истории. По инициативе императора Николая II и императрицы Александры Федоровны был прославлен великий русский молитвенник старец Серафим Саровский. За время правления императора Николая II (1894–1917) было канонизировано шесть русских святых, в то время как за предшествующие почти 200 лет синодального периода состоялось только пять прославлений.

Наиболее значительными фигурами этого религиозного возрождения стали в дальнейшем прославленные Церковью священники о. Иоанн Кронштадтский (Иоанн Сергеев, 1828–1909) и о. Алексий Мечёв (1860–1923), Оптинские старцы. На начало XX в. приходится расцвет творчества церковных писателей, среди которых следует особо выделить протоиерея Валентина Амфитеатрова (1836–1908) и священника Валентина Свенцицкого (1882–1931).

Одновременно с процессом разложения религиозного сознания, к началу XX в. у части творческой интеллигенции постепенно возрождался интерес к вере, прежде всего к православной. У этого процесса была одна особенность: прежде чем обратиться к православию, часть из наиболее именитых новообращенных прошла искушение марксизмом. Результатом этого сложного процесса духовных исканий стало развитие русской религиозной философии и богословия мирового уровня (о. Сергий Булгаков, о. Павел Флоренский, Николай Бердяев, Евгений Трубецкой, Семен Франк). Под влиянием возросшего в интеллектуальной и творческой среде интереса к религии и национальной традиции развивается вся отечественная культура (музыка, поэзия, живопись) начала века. Впрочем, интеллигенцию привлекало не только православие, но и восточные религии, и их мистическое переосмысление на Западе.

В начале XX в. появляются молодежные церковные братства и сестричества, получившие широкое распространение в годы революции 1917 г. и Гражданской войны.

Темную сторону предреволюционного религиозного пробуждения символизировали Григорий Распутин (1872–1916) и Илиодор Труфанов (1880–1958).

И это разноплановое оживление духовной жизни нашего общества принесло разные плоды. Вот, как писал об этом в своих воспоминаниях протоиерей Глеб Каледа:

«В первые десятилетия XX века в Русской Церкви были не только светочи горячей чистой православной веры и малоактивная масса духовенства и мирян, но и реформаторы по своему духу и стремлениям. Они пытались переосмыслить всю историю Церкви, желали изменить каноны и иерархическую структуру церковной организации, некоторые отрицали монашество. Благоприятные условия для их деятельности создались уже после Февральской и Октябрьской революций. Часть из них ушла впоследствии к обновленцам и в другие расколы; а кто-то впал в “прелесть” – неизбежный результат отрыва от церковного единства, гордости и честолюбия человеческого⁵⁰. Некоторые из них, идя на контакты с философствующей околоцерковной интеллигенцией, сами иногда пропитывались неправославным духом. Показательно название книги В.В. Розанова “Около церковных стен”. Этой книгой очень увлекалась часть дореволюционного, так называемого, “образованного общества”, по сути своей не православного, а именно околоцерковного. В моде была критика Церкви, церковной иерархии. Некоторые около- и нецерковные интеллигенты стремились, по словам одного автора тех лет, “спасать Церковь, вместо того чтобы самим спасаться в Церкви”.

Таким образом, народ России, прежде всего русский, подошел к революции духовно-нравственно разнородным и раздробленным.

Святая Русь была вокруг отдельных, может быть и многочисленных, пастырей, вокруг отдельных духовных центров.

Приближалась эпоха гонений. Оглядываясь на ее опыт и всматриваясь в жизнь последующих десятилетий, можно сказать:

Духовно-пастырский труд и катехизаторская работа предреволюционных лет не прошли втуне для поколений, выросших в годы советской власти. Старшие поколения сумели передать нам преемственность Священного Предания, благодатность православного священства, христианские таинства, веру во Святую Троицу и Господа нашего Иисуса Христа, готовность стоять за Православную веру...»⁵¹

Но император Николай II колебался и медлил. Поместный Собор был созван только после Февральской революции и падения самодержавия.

Конец XIX – начало XX в. для Российской империи было временем коренной перестройки империи. Перестраивались экономические основы, отношения, сознание. Патриархальная империя превращалась в национальное Российское государство. Обострились национальные проблемы. Из гимназий и семинарий стали выходить не православные верноподданные царя, а атеисты и революционеры. О революции думали не только социалисты. Об угрозе революции говорили и писали царю министры. Вся политика П.А. Столыпина была направлена на ее предотвращение и на укрепление основ монархии. Но Столыпина убили. Найти общий язык с бурно развивающимся обществом монархия не сумела. А в феврале 1917 г., как справедливо отметил генерал Антон Иванович Деникин, «в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которые могло бы опереться царское правительство»⁵².

Пророческими оказались слова Василия Осиповича Ключевского: «Народ, вступивши на революционный путь (1905 г.), обманул своего царя, которому клялся в верноподданичестве и безграничной преданности. Наступает время, когда он обманет и Церковь, и всех тех, кто считал его “православным” и “богоносцем”»⁵³.

В канун Февральской революции 1917 г. критическое отношение к государю затронуло и церковную среду, включая активную часть приходского духовенства, часть профессуры духовных академий и епископата. Причину появления в среде православного духовенства подобных настроений ученые связывают с именем Григория Распутина. Связь Распутина с царской семьей дискредитировала в глазах духовенства императора Николая II. Самые невероятные слухи о влиянии Распутина на царя и царицу, о его роли в назначении и смещении царских министров и епископов широко распространялись по всей стране. Не разрядило враждебную царской семье атмосферу в стране и убийство Распутина. В качестве примера распространяемых в обществе измышлений и падения авторитета монарха в обществе можно привести запись из дневника (27 янв. 1917 г.) профессора Московской духовной академии Александра Дмитриевича Беляева: «Утром я был у архиепископа Никона⁵⁵; говорил с час. Он сказал: царь занимается спиритизмом, вызывает дух Распутина»⁵⁶.

Именно влиянием на население этих клеветнических слухов можно объяснить то равнодушие к судьбе царя, которое проявилось в среде православного духовенства в критические дни Февральской революции.

Когда в столице начались забастовки и политические демонстрации, товарищ⁵⁷ обер-прокурора князь Николай Давидович Жевахов призвал (26 февраля 1917 г.) Синод выступить в защиту монархии и осудить «предателей-бунтовщиков». По словам Жевахова, Синод отказался поддержать это предложение⁵⁸. И действительно, мы не знаем ни одного обращения Св. Синода к бастующим или демонстрантам с призывом к успокоению. По косвенным данным (нумерации документов Журнала заседаний Синода и публикациям в церковной печати тех дней) мы можем утверждать, что члены Синода заседали почти ежедневно, но никаких официальных решений, документов и воззваний не приняли.

Церковный историк священник Александр Щелкачев объясняет молчание Синода тем, что его члены не обладали необходимыми полномочиями для такого обращения к народу. По его мнению, должен был выступить (как правящий епископ) с призывом к населению столицы митрополит Петроградский Питирим (Окнов). Как известно, он этого не сделал, а подал прошение об отставке⁵⁹.

Полагаю, что объяснение следует искать в изменении сознания церковной иерархии, которая подобно заметной части российского общества отнеслась к революции как естественному результату развития событий. В таком контексте кажутся правдоподобными приводимые А.М. Бабкиным сведения о шагах, предпринятых синодалами в день отречения Николая II от престола: «2 марта 1917 г. в покоях московского митрополита состоялось частное собрание членов синода и представителей столичного духовенства. На нем присутствовали шесть членов Св. Синода – митрополиты Киевский Владимир и Московский Макарий, архиепископы Финляндский Сергий, Новгородский Арсений, Нижегородский Иоаким и протопресвитер А. Дернов, а также настоятель Казанского собора протоиерей Ф. Орнатский⁶⁰. Было заслушано поданное митрополитом Петроградским Питиримом (Окновым) прошение об увольнении на покой. Тогда же члены Синода признали необходимым немедленно установить связь с Исполнительным комитетом Государственной думы»⁶¹.

Как утверждает М.А. Бабкин, это решение было принято членами Синода еще до отречения Николая II от престола (оно произошло лишь поздно вечером 2 марта). Поэтому нет ничего удивительного в том, что на следующий день (то есть 3 марта) Синод на официальном заседании принимает решение об установлении связи с Временным правительством. Было решено направить в Государственную думу нарочного (священника одной из кладбищенских церквей) с сообщением о резолюциях, принятых церковной властью.

4 марта состоялось «торжественное заседание» Синода, на котором присутствующие выслушали программную речь нового обер-прокурора Синода, члена Временного правительства Владимира Николаевича Львова. «В.Н. Львов заявил, что он, оставаясь всегда верным сыном Церкви, счастлив объявить о свободе Церкви, об уничтожении цезарепапизма, губительно влиявшего на все стороны церковно-общественной жизни. И креслу царей не место в зале заседаний Св. Синода»⁶². Речь Львова была встречена одобрением со стороны выступавших членов Синода.

С приветственным словом к новому обер-прокурору и сопастырям обратились свм. митрополит Киевский Владимир (Богоявленский), архиепископы Черниговский Василий (Богоявленский) и Новгородский Арсений (Стадницкий). Последний говорил о больших перспективах для Российской Церкви, открывшихся, после того как «революция дала нам свободу от цезарепапизма». Царский трон был вынесен из зала заседаний Синода при участии митрополита Киевского свм. Владимира⁶³.

В провинции к революционным изменениям духовенство отнеслось по-разному.

«Анализ церковно-религиозных источников этого времени, – пишет Э.А. Снигирева, – позволяет выявить беспрецедентный факт в истории церкви, – когда при отсутствии санкций со стороны официальных органов духовенство на местах начинает самостоятельно реагировать на происходящие события и принимать решения о поддержке Временного правительства»⁶⁴. Участие духовенства в политической жизни предреволюционного периода не прошло даром.

С другой стороны, следует отметить тот засвидетельствованный современниками факт, что часть духовенства продолжала поминать имя царя за богослужением, и вообще, делала вид, будто в стране ничего не случилось⁶⁵. Некоторое время продолжал поминать царя архиепископ Харьковский и Ахтырский Антоний (Храповицкий).

Эйфория членов Синода по поводу обретенной свободы Церкви продолжалась недолго. Уже 7 марта Львов уведомил Синод, что считает себя «облеченным всеми прерогативами прежней царской власти в церковных делах». Тогда же он сообщил и о поручении правительства подготовить созыв Поместного Собора, которому и будет передана вся полнота церковной власти. Было принято определение Св. Синода «Об изменениях в церковном богослужении в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома» (7–8 марта).

8 марта в Казанском соборе Петрограда были отслужены заупокойные литургия и панихида «по всем, живот свой положившим за свободу Родины». Такие же службы прошли во многих городах страны. При этом под «свободой Родины» понималась не только защита от «нашествия иноплеменных», но и участие в революции.

Некоторые епископы приняли участие в так называемых «праздниках революции», проходивших в марте 1917 г. по всей стране. Вот как описывает их М. Бабкин: «Иногда эти торжества назывались “днями свободы”, “праздниками перехода к новому строю”, “праздниками единения”, “днями памяти жертв освободительного движения” или “праздниками Русской свободы”. Празднества представляли собой подчас грандиозные, заранее спланированные народные торжества, проходившие с массовыми манифестациями (иногда в них участвовало до 50, и даже 100 тыс. человек), под музыку оркестров, с красными знаменами, пением революционных гимнов и песен “свободы”, парадами войск. “Дни свободы” охватывали буквально всю страну. Во многих городах (например, в Орле, Вятке, Витебске, Чите и Новгороде-Северском) службы в честь “праздника освобождения России” возглавляли местные архиереи. Эти службы проходили в кафедральных соборах и на городских площадях»⁶⁶.

9 марта Синод обратился ко всем чадам Православной Церкви со знаменитым «Обращением»: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ее новом пути».

О важности для верующих официальных документов Синода свидетельствуют два комментария на это «Обращение». Профессор Петроградской духовной академии и будущий обновленец Борис Васильевич Титлинов охарактеризовал его как «послание, благословившее новую свободную Россию»⁶⁷, а генерал Антон Иванович Деникин, – как «санкционировавшее совершившийся переворот»⁶⁸. И, хотя этот текст был подготовлен революционным обер-прокурором В.Н. Львовым, он не вызвал коллективного протеста со стороны синодалов. Но вот, когда Львов осмелился вмешаться во внутрицерковные дела, в ответ последовал протест, почти все участники которого (за исключением митрополита Сергия) были уволены из Св. Синода (14 апреля)⁶⁹.

Синодальные послания (прежде всего от 9 и 17 марта, от 26 июля 1917 г.), как и послания значительной части местных архиереев, призывали довериться Временному правительству. Эти послания способствовали формированию у духовенства и верующих положительного отношения к свержению династии Романовых и тем самым фактически узаконивали Февральскую революцию.

Высшее духовенство не только само принесло эту присягу на верность Временному правительству, но побуждало других давать присягу. Синод и большинство епископата легко пошла на внесение изменений в богослужение, упразднив поминовение царской семьи⁷⁰.

29 апреля Синод объявляет о созыве Всероссийского Поместного Собора «для коренных изменений в порядке управления Российской Православной Церкви. ...Происшедший у нас государственный переворот, в корне изменивший нашу общественную и государственную жизнь, обеспечил и Церкви возможность и право свободного устроения». Выборное начало должно было быть «проведено во все доступные для него формы церковного управления. Широкое участие всех членов Церкви в делах церковных, при нерушимости присвоенных каждому прав и обязанностей, должно привлечь всех к живой деятельности на пользу Церкви и сделаться основою церковного устроения в настоящее время. Необходимы соответствующие изменения и в духовной школе, и в церковном суде»⁷¹.

В тот же день было постановлено созвать Предсоборный Совет.

В атмосфере революции, следуя призывам к демократизации, под давлением Львова, Синод принимает решение о «восстановлении в Церкви древней традиции» – выборности епископов. Не все епископы были переизбраны на свои кафедры. Среди избранных духовенством и мирянами были будущие патриархи Тихон (Беллавин) и Сергий (Страгородский), а также будущий Предстоятель Русской Православной Зарубежной Церкви митрополит Антоний (Храповицкий)⁷².

Надежды епископов и столичного духовенства на освобождение Церкви от опеки со стороны государства быстро угасли. Контроль над Церковью со стороны государственной власти не только не ослабили, но и ужесточили. Более того, в проявившихся почти по всей стране конфликтах между духовенством и иерархией В.Н. Львов поддерживал белое духовенство. Он разослал секретарям духовных консисторий распоряжение следить за архиереями и доносить об их поведении. Замеченных в монархических симпатиях епископов увольняли на покой. И в этом не было ничего удивительного. Кадетское Временное правительство видело в духовенстве оплот монархистов⁷³. Только в первой половине года, в основном по инспирированному желанию «церковных низов», было смещено с кафедр 17 архиереев⁷⁴, а попыток смещения архиереев было больше.

По инициативе революционных комитетов на местах начались аресты подозреваемых в монархических симпатиях священнослужителей.

Уже в марте 1917 г. священники – сторонники церковных реформ – создают «Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян». Из него в будущем выйдут печально знаменитые «обновленцы». Союз получает поддержку со стороны обер-прокурора Львова. 5 мая 1917 г. определением Синода всему российскому духовенству было дано официальное разрешение на проведение на местах различных съездов с участием представителей духовно-учебных заведений и прихожан. На этих съездах обсуждению подлежали не только вопросы, касающиеся местных дел, но и проблемы, вызванные происшедшими переменами в политической жизни страны. Решения съездов по каждому вопросу принимались в виде отдельных резолюций.

Яркую картину участия священнослужителей в революции нарисовал в своем выступлении на Поместном Соборе епископ Селенгинский Ефрем (Кузнецов): «Мы видим, что переживаемая духовная эпидемия поразила наше духовенство не в меньшей степени, чем мирскую интеллигенцию. Буйствуя на своих собраниях и съездах, оно телеграммами приветствовало мирских разрушителей Церкви и в то же время с бешеной яростью набрасывалось на носителей церковной власти – епископов, стремившихся сохранить основные устои и святыни Церкви. А сколько духовных лиц оставило служение Святой Церкви и ушло на служение революции – в комитеты, кооперативы, милиции, на политическую деятельность в рядах социалистов до большевиков включительно, не снимая, на всякий случай, священного своего сана!»⁷⁵

При характеристике правительственных мероприятий историками разделяются действия обер-прокурора Львова и правительственные акты новой власти. В первом случае речь идет о реализации личных представлений о демократической политике нового обер-прокурора. Во втором случае кадетское правительство в своей деятельности последовательно реализовывало идеи западноевропейской буржуазной демократии об отделении Церкви от государства. Об этом свидетельствуют первые решения Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» (20 марта) и отмене (20 июня 1917 г.) обязательного преподавания Закона Божия в школе. При этом, принадлежащие Церкви церковно-приходские школы передавались Министерству народного просвещения. Конфессиональных школ других вероисповеданий постановление не касалось. Уже этот факт свидетельствует о политической ангажированности правительства, при которой ни о каком равноправии не было речи.

Современные историки видят в политике Временного правительства всего лишь стремление «европеизировать» церковно-государственные отношения. А то, что при этом применялись прежние административные средства воздействия на Церковь, объясняется тем, что по-другому русские либералы действовать просто не умели.

На Всероссийском съезде духовенства и мирян в Москве (июнь 1917 г.) об этом высказался князь Евгений Николаевич Трубецкой: «Лозунг отделения Церкви от государства выдвигается против Церкви людьми, ей враждебными или к ней равнодушными. И в наших рядах, и на епархиальных съездах он может быть поставлен только по недоразумению. Отделение церкви от государства есть полное упразднение Церкви, коего мы допустить не можем и не должны».

Несмотря на критику со стороны Церкви, 14 июля 1917 г. Временное правительство приняло постановление «О свободе совести». В нем узаконивалось «вневероисповедное состояние» и провозглашалась неподсудность религиозных убеждений. С 14-летнего возраста разрешалось менять вероисповедание или заявлять о том, что ты не принадлежишь ни к какой вере. Этим постановлением ликвидировались все привилегии Православной Церкви с одновременным предоставлением широких прав и возможностей богослужебной, миссионерской, педагогической, общественно-политической деятельности иным, неправославным конфессиям России (при условии их лояльности существующему политическому строю).

Отношение революционного правительства к Церкви несколько смягчились после увольнения В.Н. Львова и назначения обер-прокурором Синода известного церковного историка Антона Владимировича Карташева (8 августа 1917 г. по новому стилю). По его инициативе должность обер-прокурора была ликвидирована и образовано Министерство исповеданий (28 августа) с министром во главе, которым стал Карташев.

Подводя итог церковно-политическим отношениям этого небольшого, но значимого в истории Церкви периода, следует сказать, что предоставленные революцией свободы позволили не только проявиться накопленным негативным проблемам в церковной жизни, но и организоваться здоровым силам в Церкви, сформулировать насущные проблемы. Именно эти силы были представлены на созванном с согласия Временного правительства Поместном Соборе.

Протопресвитер Георгий Шавельский, много лет спустя, писал: «Революционные выступления отдельных священников и целых епархиальных съездов... были лишь эксцессами и ни в каком отношении не могли характеризовать общего направления и настроения церковной жизни.

В общем же, Церковь, – разумеем под нею в данном случае иерархию и клир, – в первый период революции относилась к ней выжидательно, осторожно, как бы приглядываясь, что из нее выйдет. Этому, несомненно, способствовало и то обстоятельство, что наше духовенство, в огромной своей части, представляло наиболее консервативную часть русского общества, которой труднее всего было переживать перемену в форме правления».

Жили мы бедно, смиренно, в зависимости от людей с достатком, с влиянием. Правда, на пропитание хватало, были у нас скот, куры... покос свой был, кое-какое домашнее добро. Но всякий лишний расход оборачивался сущей бедой. Надо платить за наше ученье в школу – отец чешет в голове: где добыть 10–15 рублей? Требы отцу давали мало. Ходит, ходит по требам, а дома подсчитает – рубля 2 принес, да из них-то на его долю приходилось 3 части, а остальные 2 – двум псаломщикам. Годовой доход не превышал 600 рублей на весь причт. Много ли оставалось на долю отца? Были еще доходы «натурой» (их тоже делили на 5 частей). Крестьяне давали яйца, сметану, зерно, лен, печеный хлеб (на храмовый праздник и на Пасху), кур (на Святках), но эти поборы с населения были тягостны для обеих сторон. Священнику – унижение материальной зависимости и торга за требы, крестьянам – тягостное, недоброе чувство зависимости от «хищника», посягающего на крестьянское добро⁷⁶. Бабы норовили дать что похуже: яйца тухлые, куру старую... Мой дядя, священник, рассказывал случай, когда баба, пользуясь темнотой в клети, подсунула ему в мешок вместо курицы ворону. Теперь это похоже на анекдот, а тогда подобный поступок был весьма характерным для взаимоотношений священника и прихожан.

Вопрос о государственном жалованье духовенству был поднят лишь при Александре III и решен поначалу в пользу беднейших приходов; положено было жалованье духовенству этих приходов от 50 до 150 рублей, причем годовой бюджет Синода был установлен в размере 500 000 рублей с тем, чтобы в дальнейшем увеличивать его ежегодно на 1/2 миллиона. Приходов в России было около 72 000. При таком их количестве судьба беднейшего духовенства, которое переходило на государственное жалованье, оставалась надолго завидной долей для остальных. Победоносцев был против этой реформы: содержание духовенства за счет прихожан, по его мнению, обеспечивало его слияние с народом и не превращало в чиновников. Но, если бы сам он попробовал жить в тех условиях, на которые обрекал рядовое духовенство!

Необходимость доставать нужные деньги детям на школу заставляла отца прибегать к крайней мере – займу у целовальника, у кулака. Приходилось соглашаться на огромные бесчеловечные проценты. За 10–15 рублей займа кулак требовал 1/5 урожая! Мать упрекала отца, зачем он скоро согласился, зачем неискусно торговался. Но было нечто и похуже этих бессовестных процентов – переговоры с кулаком о займе. Я бывал их свидетелем, многое запало в мое сердце...

Когда наступало время ехать нам в школу, отец ходил грустный и озабоченный, потом, скрепя сердце, приглашал кулака, приготовляли чай, водку и угощенье – и для отца начиналась пытка. С тем, кого следовало обличать, приходилось говорить ласково, оказывая ему знаки внимания и доброжелательного гостеприимства. Отец унижался, старался кулака задобрить, заискивал – и, наконец, с усилием высказывал просьбу. Кулак ломался, делал вид, что ничего не может дать, и лишь постепенно склонялся на заем, предъявляя неслыханные свои условия. Отец мучительно переживал эти встречи: душа у него была тонкая.

Как ни тягостны были ежегодные переговоры с кулаком, они не могли сравниться с той бедой, которая вдруг свалилась на нашу семью. Мне было тогда 11 лет. Случилось это на Пасхе, в ночь со среды на четверг. В тот день мы ходили по приходу с крестным ходом, была грязь, мы измучились, пришли домой усталые и заснули мертвым сном. Вдруг среди ночи отец меня будит: «Идем в сарай спать на сено...» – «Как на сено? И подушку взять?» – «Да...» – «И одеяло?» – «Да...» Выхожу... – сени в огне. Я схватил сапоги и побежал будить псаломщиков, – а уже крыша горит. Крики... шум... Отец бросился спасать скот. Но спасти было невозможно: с ворот, через которые выгоняли скот, пожар и начался. Коровы ревели, лошади взвивались... Я видел, как огненные языки лизали докрасна раскаленные стены, слышал рев коров (и сейчас его помню) . . . Погибло все наше добро, весь скот, буквально все, до нитки.

Этот пожар – одно из самых сильных впечатлений моего детства. Я был нервный, впечатлительный мальчик, и ужас, в ту ночь пережитый, потряс меня до глубины души.

Нас подпалил мужик: он выкрал что-то из закромов соседней помещицы, старой девы. Его судили. Отбыв наказание в тюрьме, он решил отомстить. Потерпевшая помещица отвела от себя его злобу, оговорив моего отца: «На тебя поп донес». Мужик поджег ворота нашего скотного двора. Отец стал нищим. Правда, кое-кто из крестьян отозвался на беду: привели свинью, пригнали корову... Помещица, оклеветавшая отца, – может быть, совесть ее замучила, – приняла в нас участие, но все это не могло вернуть нам того самого скромного благополучия, которым наша семья пользовалась. Это бедствие отца подкосило.

Тяжелые впечатления раннего моего детства заставили меня еще ребенком почувствовать, что такое социальная неправда. Впоследствии я понял, откуда в семинариях революционная настроенность молодежи: она развивалась из ощущений социальной несправедливости, воспринятых в детстве. Забитость, униженное положение отцов сказывались бунтарским протестом в детях. Общение с народом привело меня с детских лет к сознанию, что интересы его и наши связаны.

Евлогий, митр. Путь моей жизни. М., 1994. С. 17–19.

Гг. члены Гос. Думы. Внесенные Правительством вероисповедные законопроекты породили уже целую литературу, сделались предметом оживленных прений в политических кругах и волнуют не только лиц, близко стоящих к вопросам веры, но и равнодушных к ней, видящих в том или другом их разрушении признак, знамение общего направления нашей внутренней политики. Поэтому я думаю, что помогу сокращению прений и более скорому рассмотрению дела, если теперь же, не ожидая общих прений, изложу точку зрения Правительства на этот вопрос и постараюсь рассеять некоторые возникшие, по моему мнению, вокруг него недоразумения. Напомню вам, прежде всего, что начало религиозной свободы в России положено тремя актами Монаршего волеизлияния: Указом 12 декабря 1904 г., Указом 17 апреля 1905 г. и Указом 17 октября 1905 г. Утруждать вас повторением содержания этих актов, хорошо всем известных, я не буду; упомянул же я о них потому, что значение, чрезвычайное значение их содержания породило необходимость после их издания в некоторых действиях со стороны Правительства в сторону изменения многих из существующих уголовных и гражданских норм. Не говоря о целом ряде административных стеснений, противоречащих принципу вероисповедной свободы, которые тогда же были отменены в том же административном порядке, в котором они были изданы, осталась еще обширная область действующего законодательства, которая требует изменений и дополнений в законодательном порядке, сообразно возвещенным Монархом новым началам.

Дарование свободы вероисповедания, молитвы по велениям совести каждого вызвало, конечно, необходимость отменить требование закона с согласия гражданской власти на переход из одного вероисповедания в другое, требование разрешения совершать богослужение, богомоления, сооружать необходимые для этого молитвенные здания. Вместе с тем, явилась необходимость определения условий образования и действий религиозных сообществ, определения отношения государства к разным исповеданиям и к свободе совести, причем все эти преобразования не могли получить осуществления вне вопроса о тех преимуществах, которые сохранены основными законами за Православной Церковью. На Правительство, на законодательные учреждения легла, таким образом, обязанность пересмотреть нормы, регулирующие в настоящее время вступление в вероисповедание и выход из него, регулирующие вероисповедную проповедь, регулирующие способ осуществления вероисповедания, наконец, устанавливающие те или другие политические или гражданские ограничения, вытекающие из вероисповедного состояния. Но, вступая в область верования, в область совести, Правительство, скажу, даже государство, должно действовать крайне бережно, крайне осторожно. Не всегда... в этой области чисто гражданские отношения строго ограничены от церковных, и часто они тесно между собою переплетаются. Отсюда возникает вопрос, какое же должна принимать Церковь господствующая, Православная Церковь, участие в установлении нового вероисповедного порядка в стране. Я оставляю в стороне инославные, иноверные исповедные вопросы, скажем, вопрос о переходе католика в лютеранство и обратно, или о смешанных браках между протестантами, магометанами и евреями (иудеями), которые допущены и существующими законами; Православная Церковь в этих вопросах не заинтересована, и я думаю, что мало кто в настоящее время будет держаться той точки зрения, в силу которой Святейший Правительствующий Синод в 30-х годах XVIII столетия ведал делами католического, лютеранского и даже еврейского духовенства. Но Православная Церковь сильно затронута в тех вопросах, которые касаются отношения Государства к православной вере, к Православной Церкви и даже к другим вероучениям, поскольку они соприкасаются с православием, например, в вопросе о смешанных браках. И вот, поскольку можно судить по современной прессе, по доходящим до Правительства и до общества партийным, политическим откликам, и в настоящее время существует, между прочим, мнение, что все вопросы, связанные с Церковью, подлежат самостоятельному, единоличному вершительству Церкви. Оговариваюсь, что это не есть мнение, высказанное Святейшим Правительствующим Синодом, но это мнение, должен сказать, имеет за собой некоторый как бы исторический прецедент. Вспомним, господа, времена патриаршества, вспомним положение патриарха в московский период Русского Государства, подведомственный ему приказ, суды, темницы. Конечно, внешние признаки патриаршей власти имеют мало отношения к затронутому мною вопросу, они, скорее, принадлежат к области исторического воспоминания, но, повторяю, все же существует мнение о том, что Церковь должна сама определять свои права, свое положение в Государстве, поэтому мнение это обходить молчанием не приходится. На чем основано это мнение или, скорее, откуда оно выводится, я скажу дальше.

Но, ранее этого, позвольте мне обратиться к вопросу о том, какое же в течение двух последних столетий было отношение Государства к церковному законодательству? Какой в этом отношении сложился порядок со времени учреждения Св. Синода? После уничтожения патриаршества, после уничтожения поместных соборов к Св. Правительствующему Синоду всецело перешла вся руководственно–соборная власть. В вопросах догмата, в вопросах канонических с этого времени Правительствующий Св. Синод действует совершенно автономно. Не стесняется Синод государственной властью и в вопросах церковного законодательства, восходящего непосредственно на одобрение Монарха и касающегося внутреннего управления, внутреннего устроения Церкви. К этой области относятся, например, синодальное и консисторское законодательство, законодательство учебное, относящееся до академий, до семинарий, учебных духовных комитетов, касающееся церковных старост, и много других еще вопросов. Но независимо от этого, вполне самостоятельного церковного законодательства, Св. Синод, со времени его учреждения, принимает также живое участие и в общей законодательной жизни страны, связывающей Церковь с другими сторонами государственного строя, государственного управления. В этом отношении создался обиход (обычай) в большинстве случаев такой: если какой-либо законопроект возникал в Св. Синоде, то последний через обер-прокурора Св. Синода запрашивал заключение заинтересованных ведомств. Если же законодательная инициатива возникала в том или другом министерстве, то министерство запрашивало со своей стороны заключение обер-прокурора Св. Синода, но после этого всегда, во всех случаях, после разработки законопроекта он поступал на государственное уважение в общем законодательном порядке.

Я не буду приводить в доказательство этого положения много примеров из истории церковно-гражданского законодательства минувшего века, так как она изобилует, скорее, случаями излишнего, и скажу даже, неправильного вмешательства государственной власти в церковное законодательство; вспомним, например, случай о перенесении на ревизию в Гос. Совет дела о браках в VI степени родства, причем мнение Гос. Совета получило силу закона. Но я считаю необходимым указать на то, что все законодательные постановления в области взаимодействия господствующей церкви и признанных инославных и иноверных исповеданий всегда проходили в общем законодательном порядке и что провозглашение свободы вероисповедания последовало в порядке Высочайшего Указа Правительствующему Сенату, основанного на Высочайше одобренных суждениях Комитета министров. Обращение к прошлому показывает, таким образом, что естественное развитие взаимоотношений Церкви и Государства повело к полной самостоятельности Церкви в вопросах догмата, в вопросах канонических, к нестеснению Церкви Государством в области церковного законодательства, ведающего (включающего в себя) церковное устроение и церковное управление, и к оставлению за собою Государством полной свободы в деле определения отношений Церкви к Государству. Наука государственного права вполне подтверждает правильность такого порядка вещей. Говоря о господствующем исповедании, наш известный ученый Чичерин указывает на то, что Государство, конечно, вправе наделять господствующую Церковь и политическими, и имущественными правами. «Но, – говорит Чичерин, – чем выше политическое положение Церкви в Государстве, чем теснее она входит в область государственного организма, тем значительнее должны быть и права Государства».

Отсюда, я думаю, вытекает, что отказ Государства от церковно-гражданского законодательства, перенесение его всецело в область ведения Церкви, повело бы к разрыву той вековой связи, которая существует между Государством в Церковью, той связи, в которой Государство черпает силу духа, а Церковь черпает крепость той связи, которая дала жизнь нашему Государству и принесла ей неоценимые услуги. Этот разрыв ознаменовал бы также наступление новой эры взаимного недоверия, подозрительности между церковной властью и властью общезаконодательной, которая утратила бы природное свое свойство власти, с Церковью союзной. Государство в глазах Церкви утратило бы значение Государства православного, а Церковь, в свою очередь, была бы поставлена в тяжелое положение, в необходимость самой наделять себя политическими и гражданскими правами, со всеми опасными, отсюда проистекающими, последствиями. Поэтому ясно, господа, что то мнение, о котором я говорил в начале своей речи, мнение о том, что Церковь должна сама определять свои права, свое положение в Государстве, проистекает из инстинктивного недоверия к существующим государственным установлениям, особенно с того времени, когда начали принимать в них участие иноверцы и лица нехристианского вероисповедания. Я думаю, забывают при этом, что законодательные решения, и то не окончательные, принимают не отдельные лица, не думские даже комиссии, а Дума в своем целом, которая, по словам Царского Манифеста, «должна быть русской по духу и в которой иные народности должны иметь представителей своих нужд, но не в количестве, делающем их вершителями дел чисто русских». Затем, если бы Дума допустила ошибку, что всегда возможно, то законопроекты переходят ведь на рассмотрение Государственного Совета и затем идут на суд Монарха, который по нашему закону является защитником Православной Церкви, является хранителем ее догматов.

Столыпин П.А. Речь о вероисповедных законопроектах и о взгляде правительства на свободу вероисповедания, произнесенная в Государственной думе 22 мая 1909 года // Столыпин П.А. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. М., 1991. С. 209–220.

...Меня спрашивают, почему я не отозвался к ожидающей моего слова пастве о том, кому же теперь повиноваться в гражданской жизни и почему перестали поминать на молитве царскую фамилию.

Отвечаю, но отвечаю по собственному почину. Представители нового Правительства со мною не видались, мне не писали и через других не передавали своих желаний. Пусть никто не думает, что это молчание или то, что я сейчас скажу, внушено мне страхом. Ареста, которым мне угрожают некоторые ораторы на площади, я не боюсь, не боюсь и смерти. Скажу больше: я восторженно рад буду умереть за Христа. Итак, от 28-го февраля по 3 марта я ничего не говорил потому, что не знал, какова воля государя, которому мы присягали. Имя его по-прежнему возносилось в молитвах; 3 марта стало известно, что он отрекается от престола и назначает Государем своего брата; тогда 4 марта в собрании духовенства было выработано нами поминовение Михаила Александровича, как Российского Государя. Однако, через час стал известен манифест об его отречении впредь до избрания его Учредительным Собранием, если таковое избрание состоится. Вместе с тем, новый государь повелел повиноваться Временному Правительству, состав которого, возглавляемый кн[язем] Львовым, г[осподином] Родзянко, вам известен из газет. С этого момента означенное Правительство стало законным в глазах всех монархистов, то есть, повинующихся своим Государям, русских граждан. И я, как пастырь церкви, обязанный всегда увещевать народ свой повиноваться предержащим властям, призываю вас к исполнению сего долга теперь, то есть к послушанию Комитету новых министров и его главе – князю Львову и г[осподину] Родзянке, как временному главе Государства, а равно и всем местным властям, которые были и будут утверждены упомянутым Комитетом и его уполномоченными. Мы должны это делать, во-первых, во исполнение присяги, данной нами Государю Николаю II, передавшему власть великому князю Михаилу Александровичу, который эту власть впредь до Учредительного Собрания сдал Временному правительству. Во-вторых, мы должны это делать, дабы избежать полного безвластия, грабежей, резни и кощунства над святынями. Только в одном случае не должно ни теперь, ни в прошлом никого слушать – ни царей, ни правителей, ни толпы: если потребуют отречься от веры, или осквернять святыни, или вообще творить явно беззаконные и греховные дела.

Теперь второй вопрос: почему не молимся за царей? Потому, что царя у нас теперь нет, и нет потому, что оба царя от управления Россией отказались сами, а насильно их невозможно именовать тем наименованием, которое они с себя сложили. Если бы царь наш не отказался от власти и, хотя бы томился в темнице, то я бы увещевал стоять за него и умирать за него, но теперь, ради послушания ему и его брату, мы уже не можем возносить имя его, как Всероссийского Государя. От вас зависит, если желаете, устроить снова царскую власть в России, но законным порядком, чрез разумные выборы представителей своих в Учредительное Собрание. А какой это будет законный порядок выборов, о том решат, уже не мы, духовные, а Временное Правительство.

Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: Материалы и архивные документы по истории Русской Православной Церкви / Сост., автор предисл. и коммент. М.А. Бабкин. М., 2006. С. 60–61.

...Многие из вас смущаются ныне духом от быстрой смены событий, потрясших наше отечество, и вы невольно обращаете к нам ваш вопрошающий взор... Без воли Божией даже волос не может упасть с головы нашей; тем не менее, могут изменяться судьбы народов и царств. Волею и милостью Божией царствуют цари, волею или попущением Божиим они и перестают царствовать, как это случилось ныне в нашем отечестве. Много разнообразных суждений мы слышим ныне по поводу этого события. Но там, где совершаются судьбы Божии, там должен смолкнуть суд человеческий.

По чувству христианской любви и всепрощения не будем озираться вспять с чувством раздражения и злобы. ... По долгу сынов своего отечества, ради сохранения порядка в государстве, будем повиноваться Временному правительству и молиться о нем, пока весь великий русский народ не соберется на Учредительное собрание и не изберет себе постоянного властителя по сердцу своему и, надеемся, по изволению и благословению Божию. Тем, чья совесть не успела еще вполне примириться с так называемым новым порядком, мы скажем, что государственная власть по своей природе есть Божественное учреждение, что анархия одинаково вредна как для общественной, так и для церковной жизни. Св. апостолы оставили непререкаемый урок каждому из нас, когда словом и примером заповедовали первым христианам повиноваться даже языческим правителям, если только последние не будут требовать от них чего-либо противного их христианской совести. Вместе с подчинением правительству будем повиноваться любовью друг другу.

Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: Материалы и архивные документы по истории Русской Православной Церкви / Сост., автор предисл. и коммент. М.А. Бабкин. М., 2006. С. 100–101.

Боголюбивые братие и сестры о Господе!

По воле Божией совершилось в России великое дело. Желанная заря новой жизни ярко заблистала на горизонте нашего отечества и указала совсем новые пути для определения государственного самосознания...

В настоящее время весь народ переживает первые восторги народившегося счастья. Но не будем обольщать себя, ибо всякий, осмысливающий события, разумный гражданин сознает тяготу времени и направляет все усилия творческого духа к тому, чтобы не было у нас разделений, сомнений и недоумений, но сердца всех одинаково горели бы готовностью взаимных уступок ради сохранения мира с Богом и совестью...

Будем укреплять веру в лучшие дни и протянем братскую руку всем народностям, населяющим широкую Русь. В переживаемый исторический момент единодушие и единомыслие во Христе да будет нашим священным знаменем при строгом охранении законности и порядка во всех отношениях.

Внешний враг, на которого устремлены теперь взоры всего мира, стремится создать нашему отечеству новые страдания и новые испытания. Невольная тревога за приобретенные блага закрадывается в смущающиеся сердца. Теперь в особенности необходимо напряжение всех сил на упорный и разумный труд, чтобы наша доблестная армия была обеспечена в боевой готовности. . .

Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: Материалы и архивные документы по истории Русской Православной Церкви / Сост., автор предисл. и коммент. М.А. Бабкин. М., 2006. С. 118

Об отношении к переживаемому историческому моменту:

I. а) Приветствовать состоявшийся по воле Божией и народной государственный переворот, выведший на путь свободного самоуправления и широкого развития не только Русское государство, но и Русскую Православную церковь, б) Вполне сознательно и искренно стать на сторону Временного правительства, имевшего мужество взять на свои плечи тяжелое и ответственное бремя правления государством в критическую историческую минуту, в) Всячески поддерживать это правительство от всяких посягательств на его власть со стороны крайних политических элементов, безразлично и справа, и слева, направляющих государство к контрреволюции, к анархии, гражданской войне и погибели.

II. К переживаемым событиям государственно-общественной жизни духовенство должно относиться прежде всего и главным образом с точки зрения пастырской и в этом именно духе влиять на свою паству. Должно теперь особенно усердно и горячо звать всех к духовному обновлению по заветам Евангелия и Церкви Христовой как основе оздоровления общественной жизни и наилучшей организации жизни политической... Духовенство должно быть народным, демократичным.

III. ...Как бы ни установилось после Учредительного собрания отношение между государством и Церковью, в форме ли такого или иного отделения Церкви от государства или в форме их союза, но Церкви должна быть предоставлена свобода внутренней жизни: Церковь должна быть совершенно независима, свободна от какого бы то ни было давления государства в раскрытии своего вероучения и нравоучения и в устроении своей жизни на канонических началах соборности. . . Пастырь должен быть одинаково пастырем для всех своих пасомых и, как служитель Церкви, должен быть вне всяких партий. Поэтому, рекомендуя ту или другую партию и ее программу, он не должен накладывать на эту рекомендацию церковно-пастырского авторитета: такая рекомендация должна быть делом личного убеждения пастыря как гражданина. Без сомнения, в этом случае пастырь также должен ставить на первом плане интересы Церкви и народа, то есть рекомендовать такую партию и таких политических деятелей, которые в наибольшей мере благоприятствуют правильному развитию и процветанию жизни Церкви и народа.

Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: Материалы и архивные документы по истории Русской Православной Церкви / Сост., автор предисл. и коммент. М.А. Бабкин. М., 2006. С. 166–167.

Документальные публикации:

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 г. Собрание М.Е. Губонина. М., 1997. Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе. Т.1–3. Прибавления. СПб., 1906.

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1905–1907 гг. СПб., 1908.

Переписка о судьбах Православной Церкви. М.,1912.

Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году (Материалы и архивные документы по истории Русской Православной Церкви) / Сост., автор предисл. и коммент. М.А. Бабкин. М., 2006. Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Обзор деяний. Сессия 1–3. М., 2000.

Дневники, воспоминания:

Арсений (Стадницкий), митрополит. Дневник. 1880–1901. М.,2006.

Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994.

Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни: воспоминания. М., 1994

Жевахов Н.Д., князь. Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова. Т. 1. М. 1993.

Карташев А. В. Временное правительство и Русская Церковь //Из истории христианской Церкви на родине и за рубежом в XX столетии. М.,1995.

Современники о Патриархе Тихоне. Т.1. М., 2007.

Шавельский Георгий, протопресвитер. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1–2. М., 1996.

Литература:

Бабкин М.А Духовенство Русской Православной Церкви и свержение монархии (начало XX в. – конец 1917 г.). М., 2007.

Бовкало Ф.Ф. Февральская революция и проблемы взаимоотношений Церкви и государства // Церковь и государство в русской православной и западной латинской традициях. Материалы конференции 22–23 марта 1996 г. СПб., 1996. С. 62–63.

Вострышев М. Патриарх Тихон. М., 1995.

Дякин В.С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. Л., 1988.

Зернов Н.М. Русское религиозное возрождение XX века. Париж, 1974.

Зырянов П.Н. Православная церковь в борьбе с первой русской революцией // Исторические записки. Т. 95. М., 1975.

Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты 20–30-х годов XX века. М., 1996.

Леонтьева Т.Г. Вера и прогресс. М., 2000.

Мейендорф Иоанн, протоиер. Русский епископат и церковная реформа (1905) // Вестник РХД. № 122. С. 45–58.

Митрофанов Георгий, протоиер. История Русской Православной Церкви. 1900–1927. СПб., 2002.

Поспеловский Д.В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995.

Смолин И.К. Предсоборное Присутствие 1906 г.: К предыстории Московского Поместного Собора 1917/1918 гг. // История Русской Церкви. 1700–1917. Ч. 2. М., 1997. С. 693–719.

Смолин И.К. Русская Церковь во время революции: с марта по октябрь 1917 г. и Поместный Собор 1917/1918 гг. (К истории взаимоотношений между государством и Церковью в России) // История Русской Церкви. 1700–1917. Ч. 2. М., 1997. С. 720–743.

Фирсов С.Л. Православная Церковь и государство в последнее десятилетие существования самодержавия в России. СПб., 1996 г.

Фруменкова Т.Г. Высшее православное духовенство России в 1917 г. // Из глубины времен. Вып. 5. СПб., 1995. С. 74–94.

Цыпин Владислав, протоиерей. История Русской Православной Церкви. 1970–1991. М., 1997.

Справочные издания:

Бабкин М.А. Современная российская историография взаимоотношений Русской Православной Церкви и государства в начале XX века (досоветский период) // Отечественная история. М., 2006. № 6. С. 171–180.