Святой Лев Великий и его проповеди

Имя св. Льва Великого, епископа римского, славное в истории церкви вообще, занимает видное место и в истории проповедничества. От него первого из римских епископов дошли до нас проповеднические труды, и в них история находит первые документы, на основании которых может знакомить с состоянием, характером и направлением церковного учительства в Риме, этой первой столице западного мира и западного христианства, дававшей тон другим западным провинциям и церквам, и имевшей сильное влияние на их жизнь и развитие.

От основания римской церкви до времени святительства Льва Великого протекло около четырех веков (св. Лев вступил на римскую кафедру в 440 году), и он считается уже 47 римским епископом¹. Но из его предшественников ни один не оставил нам видных следов своей проповеднической деятельности, и в течение четырех сот лет первенствующая кафедра в западной церкви как будто безмолвствовала. Созомен в своей церковной истории (описывающей времена, предшествующие времени служения Льва Великого), даже прямо говорит, что в Риме ни епископ и ни другой кто, не говорит в церкви поучений², и свидетельство Созомена буквально повторяет Кассиодор³. Критическая история⁴ не принимает свидетельства Созомена и Кассиодора во всей строгости его приговора. Созомен мог не иметь точных сведений о подробностях церковной жизни отдаленного запада; а Кассиодор, от которого бы можно ожидать большего знакомства с обычаями западной церкви, чем какое могло быть у грека, отдаленного от Рима, в настоящем случае не есть новый свидетель, своим авторитетом подтверждающий Созомена: в своей истории он является простым компилятором, и ничего не изменяет в показаниях тех греческих историков (Созомена, Сократа и Феодорита), из которых хотел составить одно связное повествование. Против Созомено-Кассиодоровского показания говорят отрывочные факты, занесенные в летописи. По свидетельству Тертуллиана⁵, в его время со словом публичного увещания выступал в храме добрый пастырь и благословенный папа, вводя в церковь кающегося, ищущего примирения с ней, и поставляя его на средине перед вдовицами, перед пресвитерами. Амвросий Медиоланский передает даже речь⁶ другого папы Либерия, сказанную им в церкви апостола Петра в день Рождества Христова при большом стечении народа, когда сестра Амвросия Маркеллина и вместе с ней другие девицы давали обет девства.

Правда, факты и свидетельства эти не очень сильные: подобранные на расстоянии четырех веков, они поражают своей скудостью и не дают никакого определенного понятия о римской проповеди первых четырех веков. Но в них есть, по крайней мере, хоть слабый голос, говорящий против решительного свидетельства Созоменова. Если мы присоединим к нему свидетельства документов, позднейших Созоменовой истории, голос этот приобретает больше силы и веса. Когда св. Лев со своим словом выступал на церковную кафедру, он замечал, во-первых⁷, что слушатели его в дни праздников ждут от него назидания, и этим ожиданием побуждают его к служению слова, во-вторых очень настоятельно говорил во многих проповедях⁸ об обязанности проповедничества, на нем лежащей, о службе слова, о долге учительства и пояснения народу читаемого, слышимого или существующего в церкви. Выражение такого сознания, глубоко укорененного в душе пастыря, как бы опирается на предание, на общее чувство, которое вместе с пастырем разделяют его пасомые. Это общее чувство могло быть воспитано только временем, и не могло сразу явиться в общине довольно широкой и разнообразной по составу своих членов. Проповедническая практика была в Риме и до св. Льва; но она не имела сильного развития, не находила такого постоянного применения, какое мы находим в церквах греческого востока. И если ученый грек отрицает вовсе существование проповеди в Риме в его время, то потому, что там не были в обычае длинные, часто блестящие, ораторские речи и беседы, какие слышались в церквах Константинополя, Александрии и Антиохии. В Риме проповедь была простым безыскусственным напоминанием той или другой истины христианской веры, той или другой стороны нравоучения. Это простое напоминание, краткое, импровизованное, не занимающее видного места в составе богослужения, не могло остановить на себе внимание грека, привыкшего к речам не только поучающим, но и ласкающим и услаждающим слух, и в его глазах оно не заслуживало даже имени проповеди, под которой греку хотелось видеть постоянное, неослабное учение, требовавшее большого труда, и полное не только внутренней силы, но и внешнего изящества. Эта безыскусственность импровизованных назиданий, слышавшихся по временам на церковной кафедре в Риме, была причиной того, что не сохранилось до нас ни одной церковной беседы римского епископа или его клириков от первых четырех веков христианства.

При таких обстоятельствах проповеди св. Льва Великого, сохранившиеся для истории, получают особенное значение, представляя из себя не только образцы пастырского слова, свидетельствующие о деятельности замечательного епископа Римского, но и данные для суждения о целой важной отрасли церковного служения в столице западного христианства в продолжение широкого круга времени.

Почитатели памяти великого святителя высоко чтут его гемолитические труды. С первых дней своего появления они окружены были великим уважением в памяти западных христиан и ходили в руках во множестве списков. По словам Шенеманна⁹, «между знаменитыми римскими первосвященниками не было ни одного, писания которого бы пользовались такой славой, и с самого начала были приняты с таким почтением и усердием, как писания Льва». Шенеманн доказывает это чрезвычайным множеством и разнообразием манускриптов, в каких дошли до нас его проповеди и письма. Когда в 16 веке стали являться печатные издания его проповедей, св. Льва представляли¹⁰ Туллием церковного красноречия, Гомером священного богословия, Аристотелем разумной веры и т.п., вообще таким проповедником, выше которого никого не представляет римская церковь. Не одно достоинство проповеди св. Льва было причиной высокого почтения к ним и их широкого распространения. По своему внутреннему характеру и содержанию они не представляют явления поражающего и выдающегося из ряда других. Многие соприкосновенные обстоятельства, независимо от достоинства проповедей св. Льва, выдвинули их на вид пред глазами христианского миpa. Первая причина славы проповедей св. Льва – авторитет проповедника, приобретенный им в церкви и у современников его личным сильным характером, его широкой плодотворной административно-иерархической деятельностью и его решительным и действенным участием в великих событиях и волнениях своего века. Этот авторитет придал много силы и значения такому проповеданному слову, которое в устах другого мало значительного лица могло бы пройти незамеченным. Другая причина, возвысившая значение проповеди св. Льва, – его высокое иерархическое положение на римской кафедре, на которую обращены были взоры всего латино-западного миpa, и от которой ждали учительских наставлений: слово, раздающееся с высоты, всегда слышнее и впечатлительнее, чем слово, выходящее из скромных и незначительных углов церковного миpa. Прибавьте к этому редкость проповеди со стороны римских епископов, вызвавшую приведенное нами свидетельство Созомена, – и будет понятно, почему дорожили проповедями св. Льва Великого и придавали им высокое значение.

Полное раскрытие такого церковно-литературного явления, как проповеди св. Льва Великого, невозможно без уяснения личного и исторического характера его виновника. В широкой и многообразной деятельности римского епископа служение церковного слова является не случайностью, вызванной только обязанностями пастырства, не отрывком, мало связанным с внутренними началами его духовной жизни, но одной из ветвей, стройно вырастающих из одного корня и в своем свойстве определяемых одним органическим началом. Проповедь св. Льва, отмеченная печатью сильного личного гения, ведет мысль исследователя к представлению характера исторического деятеля ее создавшего, и в нем, в направлении его духа, в широте его деятельности, находит для себя объяснение. Смотря на крупные и резкие черты исторического портрета великого святителя, какие отметила церковная летопись, вы, не читая еще его проповедей, наперед можете угадать, какое слово должно было слышаться от него с церковной кафедры, наперед можете представлять в общем облике ее характер и содержание.

Натура цельная, крепкая, вылитая как бы из одного металла, и вместе энергическая, св. Лев поражает наблюдателя строгой выдержанностью своего характера и неуклонной последовательностью своих действий. Стремления, какими определялась его деятельность, слишком выпукло отделяются в историческом ходе событий, и раз предавшись одному стремлению, он посвящал ему всю энергию своего духа, и не отступал от начатого дела, пока не доводил его до конца, какие бы ни представлялись ему препятствия на пути к определению этих стремлений. В этой выдержанности и энергической последовательности характера виден потомок древних римлян, закаливших себя в борьбе с жизнью, и железным терпением, равно как неутомимой настойчивостью своей деятельности достигших первенствующего значения в древнем политическом мире. Мысль и душа св. Льва вся погружена в дело: она наблюдает за пружинами, заправляющими церковной жизнью, и старается руководить этими пружинами сообразно началам божественного права. С его характером мало гармонировала ораторская профессия, гоняющаяся за блеском слова, за увлекающим красноречием, и в этом видно отражение общего народного духа римского. Красноречие Рима больше красноречие дела, чем красноречие слова, и это в особенности можно сказать по отношению к церковной области, в которой нет ничего, напоминающего обильное и изящное греческое слово. Сила Рима в истории проявилась в практических сферах, в юриспруденции и законодательстве, и эта сила перешла и в христианство, и здесь св. Лев является одним из знаменитейших представителей ее. Во времена республики, под влиянием греков и по вызову свободных учреждений, развилось и в Риме ораторство; но оно не достигало здесь той высоты, на которой стояло в Греции, и далеко не имело здесь того значения какое в Греции, и с возникновением империи, с изменением гражданских порядков не находило для себя благоприятного приюта. И в века христианства в Риме были софистические и риторические школы, но здесь вместо живого ораторства видны одни холодные натянутые экзерциции, и учителями являются не столько природные римляне, сколько люди пришлые, греки или галлы.

В св. Льве мы не видим никаких следов ораторского образования, а темные документы о первых годах его жизни и деятельности не дают никакого намека на то, чтобы он проходил какую-либо риторическую школу. Человек неизвестного происхождения, с первых дней, как его замечает история, он является в клире и при клире епископа получает первоначальное образование. Это образование было чисто религиозного свойства; оно доставляло будущему святителю церкви не внешнее знание, а силу веры, и приучало его не к правилам света, а к строгой дисциплине церковной.

В долгие дни своего служения церкви св. Лев является сильным влиятельным администратором, и его деятельность отмечается следующими основными чертами: он блюдет каноны и определения церкви, и заботится о единстве и целости веры; занимая кафедру первенствующего города, он ревниво охраняет ее права и с живым участием следит за течением и волнениями религиозной жизни не только у себя в римском экзархате, но и во всей вселенской церкви, и то советом, то властью старается воcстановить нарушенный порядок и исправить отступления от законного пути жизни и веры, предписанного церковной власть. Иногда по указанию обстоятельств, он становится у кормила гражданской жизни и своим влиянием отвращает опасности, грозящие гражданскому быту своего города или народа.

Крупнее всего выдается в истории св. Льва его деятельная ревность о сохранении целости и чистоты веры, вооружавшая его против еретиков и заблуждений, колеблющих спокойствие церкви и нарушающих святыню богопреданного учения, в ней хранимого. Эта ревность возникла из желания, жившего в сердце благочестивого римлянина, видеть в христианском обществе крепкое единство веры мысли и любви, и чувствовать себя членом единого духовного царства, связанного одним духом и дружно в составе всех своих членов под невидимым воздействием Промыслителя стремящегося к осуществлению слов Спасителя, молившегося, чтобы в царстве благодати было едино стадо и един пастырь. При живом чувстве этого единения каждое заблуждение, упорно выставляющее себя и отстаивающее свою ложь пред лицом церкви, болезненно отзывалось в духе и производило в нем необычайное напряжение; каждая ересь, грозившая нарушением утвержденного порядка и колебавшая единство церковное, вызывала против себя всю мощь личного ума и всю силу власти, какою располагал оскорбляемый ей.

Против еретиков ревность св. Льва выступает с разными мерами: она заставляет его и вызывает других сражать их оружием слова, и в этом случае к услугам его являются не диалектические извороты, не логические умозаключения, а положительные указания на Писание, на каноны и определения соборов, на живой голос церковного предания. Часто в этом случае св. Лев обращается к голосу своих предшественников по кафедре, и оживляя сознание прежних веков, в исповедании, переходящем чрез ряд поколений от Апостола Петра, указывает основание, с которым должно сверяться известное неутвержденное мнение. Опираясь на исповедание церкви, ревнитель веры в споре с еретиками не столько входит в подробности словопрений, сколько высказывает властные распоряжения и определения касательно того, чему и как нужно веровать. Оружие слова – не единственное оружие против еретиков в руках заботливого правителя церкви. Он возбуждает против них действие церковной власти и не редко власти гражданской, прося последнюю удалять вредных членов церкви, отшатнувшихся от нее своей верой, от общения с православными и подвергать гражданским взысканиям, ограничениям прав и положительным наказаниям. Об этом свидетельствуют его письма к императорам и членам императорской фамилии, и его обращения к церковной совести влиятельных людей в беседах. В этом случае волей святителя заправляло не чувство мести к нарушителям любви и мира церкви, а желание предохранить от заразы членов церкви, остающихся верными ей.

Еретиков, с которыми приходилось ратовать св. Льву, было довольно в его время, и волнения еретические с разных сторон беспокоили римскую церковь. В молодые годы св. Льва, во время его подчиненного положения в римской иерархии, в Риме чувствовались отголоски несторианского движения, волновавшего Восток, вокруг него распространялась и упорно стояла за свое заблуждение ересь пелагианская, долгое время занимавшая умы всего западного мира; с нашествием готов и вандалов на западную империю распространялось арианство, поддерживаемое мечем завоевателей. Там открывались манихеи, в другом месте делали шум прискиллиане. Кроме этих ересей, проявлявшихся в разных местах, вся вселенская церковь сильно возмущена была евтихианским заблуждением, возникшим во время управления св. Льва римского церковью, и вызвавшим живое участие к Востоку и его волнениям со стороны главного представителя западного христианства. По силе этого участия имя св. Льва является главным в числе ревнителей православия, угрожаемого евтихианством, и в его широкой и разнообразной деятельности оно занимает самую видную для историка часть.

В первый раз история упоминает о св. Льве, когда он занимал низшую должность аколуфа при папе Зосиме (417–9 г.) Этого папу некоторые приверженцы Пелагия обманчивым представлением дела расположили благосклонно относиться к распространявшемуся заблуждению. Но при нем имел большое значение Сикст пресвитер, бывший в последствии римским епископом. Он раскрыл пред Зосимою дело в его настоящем виде и побудил его произнести публичное осуждение на пелагианскую ересь. Сикст считает нужным оповестить об этом соседние церкви, и он избирает для этого молодого аколуфа Льва¹¹, к нему приверженного и разделявшего его убеждения и его ревность по истинной вере: с ним он отправляет письма к Аврелию карфагенскому, Августину иппонийскому и другим африканским епископам. Письма были коротки и сообщали только о факте осуждения пелагианства, но молодой ревнитель православия должен был устно сообщить представителям африканской церкви то, что нужно было для уяснения дела, и видно было, что на него надеялись и его ревности по вере и светлому уму вполне доверяли представители римской церкви, когда давали ему важное поручение.

При Целестине, занимавшем римскую кафедру девять лет (между 423–432 г.), Лев занимает должность архидиакона, и в этом звании он является влиятельнейшим членом римского клира, и это влияние заметно далеко за пределами римской области. Сам Кирилл Александрийский, занимавший в свое время первое место между высшими иерархами церкви, к архидиакону римскому пишет письма, чтобы чрез него или по его влиянию получить согласие римской кафедры по делу о непризнании иерусалимского епископа Ювеналия митрополитом всей Палестины, как свидетельствовал об этом в последствии сам Лев в письме к Максиму, епископу антиохийскому¹². Архидиакон Лев, приобретший известность во всей церкви, и снискавший уважение у знаменитейших святителей Востока, стоя близ кормила церковного управления, более всего заявляет свою деятельность заботами о целости и чистоте веры. Он сближается с учеными людьми, появлявшимися в Риме, беседует с ними о тех догматах, какие в то время подвергались колебанию, и ищет средств к стеснению и опровержению возникавших и распространявшихся заблуждений. Так, по его побуждению, Иоанн Кассиан, хорошо знакомый с Востоком, пишет сочинение о воплощении против Нестория, и посвящает это сочинение тому,¹³ кому принадлежит первая мысль об этом сочинении. Доходит слух до Рима о сильном волнении пелагианском в пределах Галлии, в Рим является Проспер аквитанский, главный противник пелагианства после Августина. Рим считает нужным отозваться письмом на это волнение в Галлии в видах его успокоения, и к этому письму прилагаются Capitula seu praeteritorum sedis apostolicae episcoporum auctoritates de gratia Dei et libero voluntatis arbitrio, которые Лев составляет или сам или вместе с Проспером Аквитанским¹⁴. Ученые спорят о подлинности этого творения, и Баллерини с настойчивостью, хотя без большой основательности, силится отнять у Льва это творение, приписываемое ему Кеснелем, а в след за ним и многими другими. Не входя в подробности, не имеющие прямого отношения к нашему делу, мы находим много побуждений приписывать его нашему писателю со стороны его духа или содержания. Св. Лев, при Целестине и Сиксте, не мог оставить без внимания такого события, как волнение пелагианское. Целестин не раз пользовался его пером, мыслью и знанием, и в этом случае сам Лев не мог не предложить ему своих услуг. А основная тенденция, выраженная в этом сочинении, поверить учение преданием и опровергнуть заблуждение определениями епископов, передававших один другому власть и веру, – это любимая тенденция св. Льва, и с ней он повсюду является в истории. Глубокие вопросы затрагивало и возбуждало пелагианство. Мысль автора не колеблется перед ними, твердо опираясь на ясные декреты представителей церковной власти: она черпает в них свою мудрость, а чего нет в них, к тому она не хочет подходить с гадательными предположениями, но прямо говорит, что решение глубоких вопросов, поднимаемых беспокойной мыслью, не очень нужно для спасения. Между тем глубокие вопросы сами просились на решение, когда разрасталось пелагианство, и руководящие умы римской церкви не могли отвязаться от них, хотя бы и хотели укрыться от них под защиту прежних авторитетов. И вот св. Льву, не желавшему спорить о таинственных предметах христианского любомудрия, историки¹⁵ приписывают две книги О призвании всех народов (De vocatione omnium gentium): трудная задача здесь поставлена автором – согласить волю Божию, желающую облаженствовать всех людей, с тем фактом, что благодать необходимая для спасения, сообщается не всем, а только призванным в церковь и вошедшим в нее чрез крещение. Автор задумывается над судьбой детей, умирающих без крещения, задумывается над судьбой язычников, из которых многие не по своей вине живут вне ограды церковной, задумывается над теми причинами, по которым долгие годы и даже века не доходит в иные страны весть об искуплении, и боится сказать решительное слово об этом предмете. Он сознается, что этот предмет, так сильно затрагивающий нашу пытательную мысль, закрыт от нас таинственным покровом, может быть, с нарочитой целью упражнения нашей веры, – и нечего дерзать нам проникать в сокровенный суд Божий. Так слагалась мысль Рима в это время, волнуемая ересями, и в ряду христианских мыслителей Рима св. Лев был одним из первых и самых влиятельных деятелей, и если даже не его рука чертила строки книг, о призвании всех народов, как доказывают Баллерини¹⁶, то она без затруднения могла подписать под ними его имя: потому что эти строки по своему содержанию вполне гармонировали с его душевным настроением, и выражали его внутренние помышления. По свидетельству хроники Проспера¹⁷, он был бодрым стражем против пелагиан в епископство Целестина и Сикста 3 (132–440 г.) и своей настойчивой мыслью направлял волю римских первосвященников, по поводу возникавших вопросов, в духе соответственном его ревности по православию, как например в деле о принятии в общение церковное Юлиана епископа экланского, заявившего свою приверженность к Пелагиевой ереси, и потом, по отлучении от церкви, показывавшего вид исправления.

С энергической ревностью против еретиков, расторгавших церковное единство, определявшей деятельность св. Льва в его подчиненном иерархическом положении архидиакона, он является и на римском престоле, который занимал более двадцати лет (с 29 сентября 440 г. до 4 апреля 461 года). Ответственность, какую он чувствовал за собой, стоя во главе знаменитой церкви, первой между церквами всего запада, заставляла его зорко смотреть за целостью церковного исповедания, и неопустительно принимать все меры и против близких, и против дальных раздирателей святой веры, определенной соборами и отцами.

Первые годы его святительства не ознаменованы ничем особенным. Церковная жизнь в Риме при начале его правления, как видно, не была возмущена явными нарушениями мира и порядка, и отступлениями от единства веры. Но в третий год его епископства в Риме открываются приверженцы манихейских заблуждений: эти заблуждения занесены были сюда переселенцами из Африки, из которой многие убежали в Италию после опустошений, произведенных вандалами. Их нечестие не для всякого было видно с первого раза, потому что они прикрывали его внешней строгой святостью; и долго в тишине оно пускало корни в сердцах людей, по простоте души увлекавшихся их учением и их строгой по-видимому, жизнью. Но узнал бдительный и зоркий первосвященник о таившемся и распространявшемся зле, и приняты все средства к его искоренению и к предохранению от него незараженных членов церкви. С церковной кафедры слышатся обличения скрытых нечестий манихейских и увещания православным остерегаться этих нечестий и с держащимися их не иметь никакого общения. По распоряжению и настоянию Льва, разыскиваются зараженные манихейскими заблуждениями, их приводят к допросу и увещанию, от них требуется признание в том, что у них совершается в секретных собраниях, отбираются и рассматриваются их книги. Римский епископ зовет к содействию себе гражданскую власть, и просит Валентиниана императора принять надлежащие меры против еретиков. В Риме открываются совещания представителей церкви города Рима и его окрестности, и к участию в них приглашаются сенаторы, патриции и избранные из народа. В присутствии этих лиц св. Лев производит формальное следствие над манихеями. В силу решений, постановленных на этих собраниях, заподозренные и обвиненные в манихейских заблуждениях должны были нести епитимию церковную, если отказывались от заблуждений, а другие, не захотевшие расстаться со своими убеждениями, сосланы в ссылку в отдаленные места империи, где бы не опасно было их нечестие. Валентиниан через год после этого, не без влияния св. Льва, издал указ¹⁸, которым лишал манихеев гражданских прав, запрещал им передавать по завещанию и принимать наследство, предназначая наследуемое имение в казну, повелевал изгонять их из городов, чтобы какой невинный не заразился их нечестием, приказывал подвергать их наказаниям, назначенным по закону нарушителям святыни, и вменял в обязанность всем открывать держащихся манихейского нечестия, указывая государственное преступление в приверженности к ереси.

Победивши ересь в Риме, св. Лев посылает окружное послание¹⁹ ко всем епископам Италии, направленное против манихеев, в нем он рассказывает, что он открыл в Риме зараженных грубым нечестием манихейским, и просит своих собратий по епископству ревностно преследовать развратителей и совращенных. Это послание расходится повсюду, и в следствие этого послания, по примеру св. Льва, везде приняты меры к стеснению манихейской ереси, считавшейся очень вредной. Ревность св. Льва, обнаруженная по этому поводу, снискала ему далекую известность, и блаж. Феодорит²⁰ в последствии времени воздавал ему дань хвалы за ту энергию, какую он показал в борьбе с нечестивыми манихеями.

Дело манихейское в истории св. Льва есть не что иное, как частность, служащая выражением одного общего начала, из которого она возникла. Св. Лев также, как к манихеям, относился и ко всем другим еретикам, которые своими ложными учениями колебали веру, утвержденную отцами. Он наблюдал, чтобы не возродилось и не увеличилось в Риме и окрестных странах пелагианство, а когда оно распространялось, он действовал против него строгими административными распоряжениями, увещаниями заражающимся ересью и отлучением от церкви непокорных, и с горячею ревностью являлся всюду, где только слышался голос, говорящей наперекор учению единой соборной и апостольской церкви. Одного епископа он укоряет²¹ в том, что он не стесняет возрождающейся ереси и допускает до общения с церковью приверженных к пелагианству, не требуя наперед публичного отречения от заблуждения; укоряя, св. Лев братски увещевает его не терпеть в церкви людей, не хотящих согласно со всеми исповедовать веру отеческую; другому²² выражает свою радость и благодарность за то, что он бодро стоит на страже стада Христова, охраняя его от хищных волков. В Испании производят волнения и нарушают мир церкви прискиллиане²³, смешивавшие христианское учение с гностико-макихейскими воззрениями. Туррибий, епископ астурийский, сообщает об этих еретиках св. Льву, и св. Лев пишет к нему большое послание, в котором, похвалив его ревность по вере и заботливость о пастве, входит в подробное рассмотрение всех пунктов, какими испанские еретики отделяются от истинной церкви и советует собором рассмотреть их дело и отлучить от церкви тех епископов, которые окажутся зараженными ересью. Вместе с этим, по этому предмету, он считает нужным обратиться ко многим другим епископам²⁴, живущим в Испании, всех возбуждая к ревностному действованию против заразы, долгое время свирепствующей в их стране. Св. Льву слишком противной кажется смесь разных заблуждений, прикрытых в прискиллианизме именем христианства, сопровождавшаяся многими нечестиями в жизни, и выражая свое неудовольствие по поводу этой ереси, он оправдывает строгие насильственные меры, какими гражданская власть в конце 4 века старалась уничтожить вредную ересь.

Более всего заботы и силы св. Лев употребил на улажение волнения вселенской церкви, поднятого вовремя его святительства евтихианством. Важность предмета спора, широта волнения, охватившего все главные церкви христианские, горячность спорящих, колебания гражданской власти привлекли к этому делу все внимание, каким полна была душа ревнителя богопреданной отеческой веры, и история великого святителя римского крупнее всего записала его подвиг ревности по вере, предпринятый и совершенный им вовремя евтихианских волнений. Горячее участие, с каким относился по делу вселенской веры святитель римский, сила его духа и святость веры, авторитет его кафедры, с которой раздавался настойчивый голос, сделала его первым представителем вселенской православной истины в борьбе с заблуждением, и в ряду отцов церкви он настойчивее и ретивее других защищал веру о неслиянном и непреложном соединении двух естеств в Иисусе Христе, и более всех содействовал ее догматическому соборному определению.

При первом явлении евтихианских споров сильно заговорило в лице св. Льва его стремление к сохранению в целости определений и решений церковных. Авторитет церкви и ее высших органов вселенских соборов – для него первое основание, на котором он опирается в своих суждениях о предметах веры и о людях, исповедующих веру: он оценивает мнения людей прежде всего по тем отношениям, в каких они ставят себя к определениям соборным. Евтихий первый вызывал участие римского епископа к своему делу. Осужденный в Константинополе за непризнавание двух естеств в Иисусе Христе, он пишет письмо в Рим, в котором говорит, что он осужден и лишен общения церковного совершенно напрасно, по наговору Евсевия, епископа дорилейского, что он думает о вере согласно со всей церковью, и предан определениям никейского собора²⁵, и на своих противников набрасывает тень обвинения в несторианстве. Св. Лев принимает хорошо это обращение к нему константинопольского архимандрита, славившегося умом и святостью жизни, хвалит его ревность по вере²⁶, и, не имея точных сведений о начинающейся ереси от Флавиана, епископа константинопольского, боится, не напрасно ли осудили человека, следующего постановлениям никейского и других вселенских соборов, и просит Флавиана²⁷ поскорее уведомить его, что за причина волнения, начатого в Константинополе, и что нового против древней веры, достойного строгого осуждения, проповедует осужденный монах, который, по его признанию римскому первосвященнику, готов исправить и бросить все, что найдут в нем несогласного с верой церкви. Смущенная душа его обращается письменно²⁸ и к Феодосию императору с изъяснением жалоб Евтихия и с укором Флавиану за молчание и вместе с просьбой содействовать выяснению пред ним дела.

Когда письма Флавиана и акты константинопольского собора осудившего Евтихия, посланные к римскому епископу, раскрыли²⁹ пред ним сущность дела, и Флавиан доказал св. Льву, что Евтихий осужден согласно с канонами церкви, св. Лев, увидев опасность лжеучения, лишает своей благосклонности Евтихия, которого готов был принять под свое покровительство, и спешит принять сам и других побуждает принять нужные меры к восстановлению нарушенного мира церкви, к определению и утверждению истины веры.

При таких обстоятельствах, в письме³⁰ к Феодосию св. Лев высказывает свое исповедание, и заявляет, что он держится веры никейских отцов, и как анафематствовал извращенный догмат Нестория, так считает достойным осуждения и мнение отвергающих действительность плоти во Христе. Этим заявлением он как бы защищает себя пред судом общественного мнения по поводу тех сочувствий, какие было возбудили в нем личность Евтихия прежде чем стали известны ему его превратные мнения об основном догмате христианства. После такого заявления римский епископ начинает неотступно преследовать ересь, и идет к восстановлению нарушенного мира церкви и путем догматического разъяснения спорного пункта, и путем административных распоряжений и сношений с епископами главных церквей и верховной светской властью.

Одного общего осуждения новой ереси не достаточно было для ревности св. Льва. Встревоженное чувство веры привязывает его строго-православную мысль к предмету спора, и он чувствует потребность со всею обстоятельностью высказать настоящее учение о догматическом пункте, подвергаемое нападению человеческого недомысла. Является его догматическое послание к Флавиану³¹, в котором поколение, современное св. Льву, увидало наиболее точное выражение глубокого христианского догмата о соединении двух естеств в Иисусе Христе. Св. Лев силен был в нем, как человек предания, голосом церкви и первоисточников ее веры поверяющий человеческие объяснения, и церковь в его словах признала исповедание, идущее от апостолов и выраженное устами не одного, а всех. Здесь, в этом послании, занимающем место между важными документальными произведениями христианской догматической литературы, виден весь характер св. Льва Великого как учителя церкви, с его направлением и величием. Учитель церкви начинает изложение дела указанием источника заблуждений Евтихия в его гордости и неведении. Евтихий впал в нечестивую ересь потому, что не хотел подчиниться мудрейшим и ученейшим себя, и для познания истины прибег не к пророческим голосам, не к апостольским писаниям, не к евангельскому авторитету, не к исповеданию вселенской церкви, а к себе самому и к своей собственной мысли. Это подчинение своей мысли в послушание веры – главная черта и сила догматики св. Льва. Опровергая заблуждения Евтихия, св. Лев, как он выражался в последствии,³² в свое писание, вызванное этим заблуждением, не внес ничего нового, не прибавил ничего от себя и от своей мысли, а говорил словами церкви его воспитавшей, словами Писания, лежащего в основе веры церковной. Первое доказательство истины православия против нововведений Евтихия – это исповедание всех верных, исповедание вселенской церкви, которое он развивает словами символов церковных. Людей, не могущих черпать чистого разумения из этого чистейшего источника христианской веры, св. Лев отсылает к Евангелию и вообще священному Писанию, в котором он видит другое руководительное начало веры. Стоя твердо на этих основаниях, св. Лев объясняет совет Божий о воплощении Слова или истинном воспринятии Его божественной субстацией человеческого естества, без нарушения свойств той и другой природы, для воссоединения с Божеством падшей природы человеческой, – раскрывает свойства того и другого рождения Христова, той и другой природы, в Нем цельно сохраненной.

Точку зрения, на которой стоял по отношению к предметам веры св. Лев, он хотел и старался сделать общей и обязательной для всех. Когда готовились к соборному обсуждению евтихианского вопроса, св. Лев пишет к Маркиану императору³³, чтоб он не позволял трактовать как сомнительную ту веру, которую проповедовали отцы и которую они получили от апостолов, и вводить в спор то, что давно уже осуждено приговором церкви, – пишет к отцам собора³⁴, чтоб они не снисходили дерзости, готовой спорить о вере, вдохновенной свыше, и не позволяли защищать то, во что не позволено верить. Он просит в том и другом письме, чтобы в целости сохранены были древние постановления никейского собора, чтобы тайну воплощения объясняли по указанию Евангелия, по пророческим голосам, по апостольскому учению, как сделано это в письме его к Флавиану. Собор сошедшийся в Халкидоне, оценил по достоинству стремления римского епископа сохранить в целости веру отцов, и не раз выразил глубокое уважение к его посланию, как выразительному голосу православия. Во втором заседании собора послание Льва к Флавиану читано было после символа никейского и константинопольского, и окружных посланий Кирилла Александрийского (к Несторию и Иоанну Антиохийскому) и отцы собора решив, что не нужно никакого другого правила веры, кроме символа никео-константинопольского, сказали, что против Евтихия достаточно изложение веры, какое представил святейший епископ Лев в своем послании, и все подписались под этим, все приняли эту веру и воскликнули: эта вера отеческая, эта вера апостольская. Все так верим, православные так верят: анафема тому, кто не так верит³⁵. По словам отцов собора (на пятом заседании) в этом послании³⁶ св. Лев устроил как бы некоторый столб против развращено мудрствующих к утверждению правых догматов. В речи императору Маврикию, произнесенной при окончании собора, отцы собора сочли нужными превознести похвалами неуязвимого от заблуждений поборника, свидетельствовать, что сам Бог приготовил к победе римского предстоятеля, препоясавши его отовсюду учениями истины, дабы он, ратуя подобно пламенному ревностью Петру, привлек ко Христу всякий ум, и говорит о его послании, как православнейшем изъяснении благочестивых догматов, согласном со свящ. Писанием и с верой древле возвещенного святыми отцами³⁷ собора. Уважение, выраженное на соборе к догматическому посланию св. Льва, постепенно росло в церкви; папы предавали анафеме тех, кто бы осмелился хоть одну йоту изменить в нем³⁸. Доброе чувство ревнителей веры, сохранявшее память о великом значении послания св. Льва, окружило его происхождение сказаниями о вдохновении свыше, о том, как, после поста и бдения, по молитве св. Льва сам апостол Петр исправил начертанное рукой римского епископа³⁹. Сказание имеет тот смысл, что учение св. Льва вполне выражает мысль апостола Петра, до которого восходит предание римской церкви, что засвидетельствовали и отцы Халкидонского собора, назвавши исповедание св. Льва согласным с исповеданием апостола Петра, и величая его в послании⁴⁰ к нему о делах собора толкователем голоса блаженного апостола. В церквах италианских и галльских оно⁴¹ читалось публично, в дни приготовления к празднику Рождества Христова, как поучение, содержащее в себе вселенское учение о тайне воплощения.

В заботах о сохранении чистоты христианского исповедания во всех церквах, св. Лев старался распространять свое послание, снискавшее одобрение церкви, чтобы дать в нем людям руководство веры и оружие против ереси. Так он сообщает⁴² его Равеннию, епископу арелатскому, через послов его, пришедших в Рим известить св. Льва о вступлении на арелатскую кафедру нового епископа, после смерти Илария, и просит его сделать это послание известным всем братьям и сослуживцам для лучшего ограждения всех против нечестивых мнений о воплощении Господа. С такой же просьбой он посылает свое догматическое произведение и к Евсевию Медиоланскому⁴³, и все, читавшие это послание, не только соглашались с ним, но с благоговейным вниманием относились к силе и духу веры, в нем выраженной, и с благодарностью принимали заботу его об ограждении всех стран от примеси заблуждения⁴⁴.

Послание к Флавиану не единственный памятник догматической мысли св. Льва, озабоченной и потревоженной евтихианскими волнениями. Ратуя против ереси, св. Лев, по вызову обстоятельств, писал другие догматические послания, повторяющие, дополняющие и изъясняющие послание к Флавиану. К таким посланиям принадлежат: 1) послание ко второму ефесскому псевдособору⁴⁵, 2) послание к клиру и народу константинопольскому⁴⁶ писанное после ефесского Диоскорова псевдо-собора, 3) послание к монахам палестинским⁴⁷, писанное по поводу неправильного толкования его послания к Флавиану, 4) послание к императору Льву⁴⁸, по настоянию еретиков и по влиянию благоприятствовавшей им придворной парии соглашавшемуся на созвание нового собора для пересмотра халкидонских постановлений, в видах успокоения взволнованного общества. Характер во всех этих и им подобных посланиях один и тот же, римский богослов нигде не хочет давать места человеческому рассуждению, когда говорит о вере, имеющей божественное происхождение, и везде основывается на предании отцов, на авторитете Писания и церкви. Что-либо новое, запечатленное характером личного, частного рассуждения, и грозящее нарушением единства духа веры и любви и единства церкви, слишком резко действовало на его впечатлительную душу, любящую строго органический порядок. Авторитет и предание всегда у него были руководительными началами и орудиями к уяснению истины и к опровержению заблуждения. К ним он прибегал потому, что слишком высоко ценил единство церкви, и в ее голосе видел мудрость, пред которой должна смириться кичливость личного разума. В силу этого к посланию к императору Льву он приложил, в показание верности своего толкования догмата, значительное собрание⁴⁹ свидетельств, извлеченных из книг кафолических отцов, греческих и латинских, и показывающих, как понимали тайну воплощения представители церкви, до него жившие. Спорам конца не будет, и всегда будут являться противники (изъяснял он в письме⁵⁰ к тому же императору, прося его не подвергать вновь обсуждению веру уже определенную), если позволено будет изъяснять тайны веры человеческим разумом, и если допустят к их разъяснению краснобайство светской мудрости. «Сколько вера и мудрость христианская должна избегать этой пагубной суеты, видно из учреждения Господа нашего Иисуса Христа, который, призывая все народы к просвещению веры, не из философов и не из ораторов избирает людей, долженствовавших послужить проповеди Евангелия, а из простых и рыбарей, чрез которых оно открылось, чтобы не казалось, что учение небесное, полное силы, нуждается еще в пособии слов. Риторические доказательства и измышленные людьми хитрости словопрений тогда в особенности славятся, когда в вещах неизвестных и запутанных различием мнений приводят мысль слушателей к тому, что каждый избирает для утверждения по своему настроению; и бывает так, что более истинным считается то, что защищается большим красноречием. Но Евангелие Христово не нуждается в этом искусстве: в нем учение истины блистает своим собственным светом, и там, где для истинной веры достаточно знать кто учит, не ищут того, что нравилось бы слуху.»

В евтихианских спорах св. Лев действовал не только как богослов, желающей торжества истины, но и как правитель церкви, своим высоким положением вызываемый к защите интересов православия. В этом последнем отношении деятельность его не менее замечательна, как и в первом, и в качестве правителя им обнаружено было по евтихианскому делу столько энергии, что больше кажется нельзя было ни требовать, ни ожидать. Заботы св. Льва сосредоточивались на том, чтобы сделать ясным и слышным для всех голос вселенской церкви. Для слышного заявления точного голоса вселенской церкви требовалось созвание вселенского собора, и на нем беспрепятственное, не возмущенное человеческой страстью, исповедание веры. Помня предания никейских отцов, римский епископ сразу, при первом обнаружении упорства Евтихия и его партии, не подчинявшихся суду местной церкви, указывал на необходимость⁵¹ прибегнуть к этому высшему органу церковной власти и церковной мысли. Но нитью событий овладела в то время упорная и самонадеянная партия Евтихия и врагов Флавиана. Опираясь на покровительство Флавианова врага, евнуха Хрисафия, имевшего сильное влияние на Феодосия младшего, который по своей бесхарактерности руководился не столько своей, сколько чужой волей, она настойчиво требует у императора созвания собора для снятия осуждения, произнесенного в Константинополе над благочестивым старцем Евтихием. Феодосий дает согласие на это представление, назначает собор в Ефесе и председателем его, по указанию евтихиан, избирает недоброжелателя и завистника Флавианова, александрийского епископа Диоскора, которого еретики без труда привлекли на свою сторону. От имени Феодосия посылается приглашение на собор и ко Льву Великому. Св. Лев, не знавший всех тайных интриг, какими предварялось созвание собора, с почтительным уважением отвечает на письмо Феодосия, заявляет свою радость по поводу забот императора об уничтожении всякого разногласия в деле веры христианской, и выражает пред ним, что для любви Божией нет ничего приятнее, как принесение от всех Его величию жертвы единого исповедания⁵². Сам он не обещается лично прибыть на собор⁵³, ссылаясь на обычай, по которому римские епископы, ему предшествовавшие, никогда не оставляли своей паствы, и на тесные обстоятельства своей родины, угрожаемой и частью опустошаемой варварами; но вместо себя отправляет уполномоченных легатов (Юлия епископа путеоланского, Рената пресвитера и диакона Илария⁵⁴. Как много внимания посвящал св. Лев делу собора, видно из множества писем, какими он снабдил своих легатов: им самим он дает в руководство свое послание к Флавиану, но чрез них шлет письма и светским и духовным лицам, всем от кого ожидал поддержки доброму делу (Феодосию,⁵⁵ его благочестивой сестре Пульхерии⁵⁶, бывшей воспитательницей своего брата в его отроческие годы, и внушавшей к себе в нем уважение и по достижении им совершеннолетия, Флавиану патриарху Константинопольскому⁵⁷, к отцам собравшимся на собор в Ефесе⁵⁸, Юлиану, епископу косскому, бывшему доверенным лицом св. Льва⁵⁹, Фавсту, Мартину и другим архимандритам константинопольским)⁶⁰. Но ефесский псевдособор, снискавший печальную известность в истории, вместо умирения церкви только усилил смуту, господствовавшую в умах, и произвел самое тяжелое впечатление на всех чтителей веры, благочестия и порядка церковного. На нем не было свободного обсуждения дела, и не слышно было спокойного и твердого голоса церкви. Буйная партия, предводимая Диоскором, на нем распоряжалась с возмутительным самовластием, и ознаменовала себя крайними насилиями над защитниками православия и свободы церковной, употребляя для этих насилий толпу солдат, долженствовавших охранять спокойствие синода. Она объявила Евтихия невинным и православным, поразила анафемою то учение церкви о воплощении Господа, от которого отпал Евтихий, и провозгласила низложение всех защитников истинной веры, с Флавианом и Феодоритом во главе.

Тогда-то усиливается беспокойство св. Льва о целости веры и нарушенном мире церкви, и он весь отдается призыву к энергической деятельности на пользу православия. Печальные известия и жалобы на насильственный образ действий Диоскора и его партии не столько удручают его скорбно, сколько возбуждают его деятельность. Тотчас же, по получении известий о соборе, отмеченном именем разбойничьего собора, он созывает епископов окрестной страны, и любви их поверяет скорбь церкви и свою заботу, высказывая настоятельную необходимость вступиться за права попранной истины. На него обращаются взоры всего христианского мира; к нему адресуются низверженные Диоскором⁶¹ и в его ревности ищут защиты для себя и для дела православия. Он думает и хлопочет о созвании нового настоящего вселенского собора, на котором бы слышен был не крик неистовой страсти, а святое слово божественного разумения. Ему хочется открыть этот собор в Италии в тех видах, чтобы самому присутствовать на нем и иметь больше влияния на его совещания. После недавнего печального опыта, ему естественно было бояться, как бы партия, произведшая разделение церкви, значительно усилившаяся на Востоке после ефесского псевдособора и имевшая при этом защитников при дворе, не повредила делу чистой веры, если место собора будет назначено где-нибудь вблизи Константинополя, центра евтихианских волнений. Он шлет настойчивые письма к Феодосию: в них он от своего имени⁶² и от имени синода западных епископов⁶³ заявляет, что он отвергает все сделанное в Ефесе, во имя блага веры и в силу пастырской обязанности своей просить императора уничтожить возмущение, какое произвел псевдособор ефесский и ходатайствует об открытии нового собора в Италии. В одно и тоже время⁶⁴ он просит ходатайства пред императором об этом деле и у Пульхерии, оплакивая пред ней дела, бывшие в Ефессе и посылая ей копию письма к императору. Феодосий оставляет без внимания настойчивые представления римского епископа. Но св. Лев неослабно идет к своей цели, пользуясь всяким случаем к тому, чтобы подействовать на императора и расположить его в пользу собора. Прибывают в Рим на праздник поклониться гробу св. Петра Валентиниан, управлявший западной империей, со своей матерью Плакидией и женой Евдокией. Св. Лев с собором епископов обступает их и просит их обратить внимание на бедственное положение церкви, заступиться пред Феодосием за дело веры и испросить у него собора в Италии для рассмотрения дела. Те⁶⁵ пишут к Феодосию, Плакидия еще и к Пульхерии, сестре его⁶⁶. Феодосий остается непреклонным и на ходатайства царственных и родственных лиц отвечает, что нового собора не нужно, что достаточно никейского собора, веры и определений которого нужно держаться, и что в Ефесе был уже собор⁶⁷, на котором все свободно совещались и дело решено как следует. Диоскор же узнавши, как принято в Риме дело его собора, самого Льва отлучает от церкви.

Неудачи могли бы поколебать другую дюжинную силу, вызванную на борьбу с препятствиями. Но св. Лев не знал уступчивости, когда имел пред глазами высокую священную цель, и в стремлении к этой цели сила его энергии соразмерялась с силой противодействия. Со всей твердостью непреклонной души, не знавшей усталости, с полной надеждой на торжество истины продолжает он служение вере, в видах восстановления ее чистоты и целости. Западных епископов он возбуждает на защиту колеблемого на Востоке православия и к предохранению своих паств от гибельной ереси; на Востоке старается ободрить и укрепить в православии тех, которые держались веры Флавиана и не признавали постановлений псевдо-ефесского собора⁶⁸.

Феодосий, невнимательный к представлениям римского епископа о созвании собора, находит нужным для умирения взволнованной константинопольской церкви и восстановления нарушенного в ней порядка церковной жизни, войти в сношения с влиятельным римским епископом, когда в Константинополе на место Флавиана (умершего в ссылке вскоре после псевдособора ефесского), избран и посвящен был в патриархи Анатолий, бывший пред тем апокрисиарием александрийского епископа при императоре Феодосии просил св. Льва принять в церковное общение нового константинопольского епископа, который внушал св. Льву не мало подозрений, как человек, стоявший в близких отношениях к Диоскору. Отвечая императору, что он согласен принимать Анатолия как брата, но ожидает от него исповедания веры, согласного с учением отцов, он пользуется этим случаем⁶⁹, чтобы снова заявить ходатайство об открытии вселенского собора для уничтожения возмущений, произведенных ересью и для утверждения единой веры, что будет полезно и церкви и империи, и с этим ходатайством отправляет двух епископов (Абундия и Астерия) и двух пресвитеров (Василия и Сенатора). Но посольство не застало уже в живых императора, который скончался в 450 году, в следствие падения с лошади во время охоты. По смерти Феодосия власть переходит к Маркиану, за которого вышла замуж благочестивая сестра Феодосия Пульхерия. С переменой императора теряет силу и значение партия, поддерживавшая Диоскора, и св. Лев видит близкое торжество своих напряженных усилий. Анатолий на частном соборе в Константинополе, созванном по прибытии легатов св. Льва, произносит осуждение на Нестория и Евтихия и заявляет свое согласие с верой св. Льва, подписывая со всеми присутствовавшими на соборе его послание к Флавиану. Маркиан, при первом извещении римского епископа о своем восшествии на престол, высказывает⁷⁰ ему свое согласие на открытие собора для уничтожения нечестивого заблуждения и для восстановления мира церковного. Открываются живые сношения у него чрез письма и чрез легатов с императором Маркианом⁷¹ и его супругой⁷², с Анатолием⁷³ и другими⁷⁴, кончившиеся торжеством истины и восстановлением всех низложенных епископов на четвертом вселенском соборе. Собор открылся не в Италии, как того хотел св. Лев, а в Никее, откуда перенесен был в Халкидон. Италия в то время беспокоима была гуннами, и туда по обстоятельствам времени не могли прибыть многие из восточных епископов, а их присутствие было необходимо на соборе, так как все представители евтихинства жили и действовали на Востоке. Св. Лев сам лично не был на соборе; но он был душой собора, и своей энергической и твердой мыслью, проведенной в его посланиях, читанных на соборе⁷⁵, и представляемой его уполномоченными⁷⁶, епископами Пасхазином и Люценцием, и пресвитером Вонифатием, не менее присутствовавших отцов содействовал торжеству православия, как засвидетельствовали это епископы⁷⁷, послужившие церкви на халкидонском соборе.

Победивши заблуждение, св. Лев не успокаивался на добытом торжестве. Его зоркий глаз внимательно следил, не отражается ли где побежденная ересь, не замышляют ли чего-либо ко вреду истины ее защитники. Потому до конца не бросал оружия и не оставлял пастырской заботливости обеспокоенный евтихианским заблуждением епископ Рима. Пред нами множество его писем, свидетельствующих о его неутомимой борьбе с евтихианством до последних дней его жизни. В Константинополе он поставляет доверенное лицо, деятельного и умного Юлиана, епископа косского, которого представляет вниманию императора, как своего уполномоченного⁷⁸, и которому поручает блюсти интересы православия и заботиться о мире церкви в смутное время. С ним он ведет самую живую переписку о предмете веры, его занимающем,⁷⁹ требует от него подробных сведений о всем, что делается на востоке, и укоряет его, когда он не успевает предупредить слухи о каком либо волнении, направленном к возобновлению евтихианских заблуждений. Ему дает он инструкции касательно лучшего выполнения своей миссии, направляет его внимание на те пункты, которые угрожали опасностью православию, и указывает ему средства, какими он в своем положении может способствовать стеснению ереси и искоренению заблуждения. Но имея искусного представителя на востоке, св. Лев, по каждому более или менее значительному вызову, громко заявляет свою волю как пред светской властью, так и пред правителями церкви. Ни одного случая, клонящегося в пользу евтихианства, или навлекающая на себя подозрение, не опущено им без того, чтобы не постараться движение событий направить на путь, желательный для блага церкви и для целости православия. Кажется ему сомнительным поведение Анатолия, который но слухам, дошедшим до св. Льва, удаляет от себя людей, преданных Флавиану и отличающихся ревностью по православию (Аэтия, из архидиаконов посланного священником в отдаленное от Константинополя место) и на место их приближает к себе других принадлежащих к партии, не расположенной к Флавиану (некоего Андрея), – и он ставит это на вид⁸⁰ императору Маркиану и его супруге Пульхерии⁸¹, и добивается уступки в этом деле от Анатолия⁸². Получает он сведения, что Евтихий, осужденный на соборе, живя в заточении не далеко от Константинополя, разливает оттуда яд богохульства и этим ядом бесстыдно отравляет невинных, и тотчас же просит императора⁸³ сослать еретика куда-нибудь подальше, откуда бы он не мог вредить чистоте веры, и в тоже время для утверждения в евангельском и апостольском учении монахов того монастыря, где Евтихий был настоятелем, рекомендует настоятеля этого монастыря поручить руководству Юлиана, уполномоченного Львом заботиться о чистоте и целости веры. Слышит он, что в Константинополе скрываются остатки еретиков, и люди, известные прежде своим упорством, и потом при изменившихся обстоятельствах притворно принявшие определения халкидонского собора (архимандриты Короз и Дорофей) не перестают в тайне развращать веру монахов, и обращает на них бдительность константинопольского епископа⁸⁴, и потом благодарить императора за то, что он удалил их из их монастырей туда, где они не могут вредить.⁸⁵ На александрийский епископский престол, по низложении Диоскора, избирается Протерий: зная, что Протерий по своему служению был близок к Диоскору, и даже управлял вместо него александрийской церковью во время его отсутствия, он наводит справки о направлении нового епископа и пишет ему внушительное послание⁸⁶ о соблюдении единства веры и о необходимости учения народа на основании предания отцов, и не прежде успокаивается, как уверяется в его православии.⁸⁷

Когда же поднимались серьезные волнения, направленные против определений веры на халкидонском соборе, св. Лев, чувствуя себя стражем православия, бодро восставал во всеоружии на борьбу с темными силами, колеблющими веру, не показывая никакого утомления от долговременной напряженной борьбы с ересью. Так было, во-первых, когда в Палестине, вскоре после халкидонского собора, открылось возмущение монахов, явившихся из своих пустынь для защищения веры, будто бы попранной на соборе. Евтихианство, вышедшее из монастырей, в монастырях всегда находило горячих приверженцев, и пустынники Палестины, Сирии и Египта с большим участием следили за совещаниями халкидонского собора. Из палестинских монахов на соборе был некто Тимофей, горячий приверженец Евтихия, и лишь только на первых совещаниях решено было дело Евтихия и Диоскора, он оставил собор и поспешил в Палестину, всюду разглашая, что вера уничтожена и нет более истины в церкви. Не успел возвратиться в Иерусалим Ювеналий, епископ Иерусалимский, подписавший определения халкидонского собора, как с гневом буйной толпой обратились к нему фанатические приверженцы Евтихия, требуя от него отречения от всего, что было решено в Халкидоне, и объявляя его недостойным епископства: и в толпе слышались даже крики, что и смерть не тяжелое наказание для отступника. Ювеналий должен был от ярости фанатиков спасаться бегством из Иерусалима. К толпе монахов пристает народ, и на улицах города производятся страшные кровавые насилия против всех, исповедующих веру не так, как исповедовали ее монахи. Вся страна поднимает открытый мятеж против церкви и императора, и главу или виновника восстания – Тимофея избирает патриархом на место Ювеналия, объявленного низложенными. Слухи об этом событии скоро доходят до Рима, и св. Лев, смущенный и озабоченный, укоряет своего уполномоченного Юлиана⁸⁸, что он не спешит сообщать ему нужные сведения. Юлиану не пришлось увеличивать смущение ревнителя мира церкви и чистоты веры: он извещал св. Льва о благочестии Маркиана и тех мудрых мерах, какие с успехом он принял против возмутителей. Св. Лев с радостью выслушивает эти вести, и обращает слово горячей благодарности к императору⁸⁹ за восстановление мира и единства церкви, а для вразумления монахов отправляет к ним нарочитое послание⁹⁰, в котором объясняет им тайну воплощения и показывает, в чем заблуждается Евтихий. Маркиан дает знать св. Льву, что возмутившиеся монахи находят нравственную поддержку в вдове Феодосия младшего, после смерти своего супруга поселившейся в Иерусалиме. Св. Лев, по указанию императора, к ней обращается с письмом⁹¹, прося у ней покровительства вере и убеждая ее подействовать на монахов в пользу мира церкви: чтобы это обращение имело больше силы, он просит Евдокию известить его об успехе ее увещаний, и побуждает ее зятя Валентиниана со своей стороны сделать ей представление по предмету евтихианского волнения.

Другой и последний раз нужно было св. Льву собрать всю свою энергию для борьбы с евтихианством после смерти Маркиана (в 457 году), когда в Египте, по воцарении преемника Маркиана, Льва, подняли голову приверженцы Евтихия, думая, что со смертью прежнего ревнителя православия наступило для них благоприятное время. В Александрии и прежде, тотчас вслед за возмущением палестинских монахов (453 г.), приверженцы Диоскора произвели много буйства и насилия против чтителей халкидонского собора и новопоставленного епископа Протерия. Благодаря мерам Маркиана и стойкости Протерия, спокойствие было восстановлено помимо забот св. Льва. Ему приходилось только просить Маркиана⁹², чтобы он поручил Юлиану или кому другому перевести на греческий язык его послание к Флавиану, и греческий хорошо исправленный перевод его за своей печатью послал в Александрию для публичного прочтения клиру и народу города⁹³. Эта просьба вызвана была тем обстоятельством, что противники православия говорили, будто в Халкидоне возобновлено несторианское учение и в доказательство приводили и распространяли искаженное послание св. Льва к Флавиану. Теперь дело было гораздо серьезнее и опаснее, и опасность эта не в том только состояла, что насилие евтихиан достигло крайней степени: фанатики произвели в Александрии открытый мятеж, овладели церквами, своего предводителя Тимофея Элура избрали епископом александрийским, убили Протерия и ругались над его телом, разбивали и сжигали епископские седалища, которые он занимал в разных церквах города, низложили всех епископов, державшихся халкидонского собора, и восстановили всех духовных, низложенных в Халкидоне, объявили недействительными все посвящения, совершенные Протерием, и произнесли анафему над халкидонским собором и его защитниками. Ознаменовавши себя разными насилиями, они отправили посольство в Константинополь для оправдания своих действий и требовали нового собора для пересмотра решений собора халкидонского. Опасность в глазах римского епископа увеличивалась от того, что Лев император, хотя объявил себя защитником халкидонских определений, готов был согласиться на открытие нового собора для умирения волнующейся церкви: эта готовность его, после заявления касательно преданности халкидонскому собору, свидетельствовала об интригах придворной партии, в которой много было покровителей евтихианства. Св. Лев, считая новое обсуждение уже выясненного церковью предмета оскорблением для ее, настойчиво противодействует осуществлению мысли о соборе, и встревоженный не знает покоя. Он утешает египетских епископов, страдающих за веру,⁹⁴ и увещевает их не допускать никакого нового рассуждения о вере,⁹⁵ поддерживает живые сношения⁹⁶ с Анатолием константинопольским, прося его своим участием и представлениями императору содействовать св. Льву в достижении его цели, пишет окружные послания о вере халкидонской епископу антиохийскому (Василию),⁹⁷ фессалоникскому (Евксифею), иерусалимскому (Ювеналию), коринфскому (Петру) и диррахийскому (Луке),⁹⁸ и взывает к чувству благочестия всех о необходимости противодействия ярости евтихиан и созванию нового собора, но сильнее всего действует на самого Льва императора, и письмами, следующими одно за другим, то просит его помочь возмущенной александрийской церкви⁹⁹, и содействовать постановлению в ней православного епископа, то отклоняет его от мысли о созвании нового собора, указывая на то, что о вере, хорошо определенной, не нужно нового рассуждения, и объявляя, что тот антихрист, кто хочет испытывать вновь истину,¹⁰⁰ открытую церковью, то убеждает его в истине того догмата, который утвержден отцами халкидонского собора.¹⁰¹

Заботы св. Льва увенчались успехом. Настоятельные требования александрийцев были отвергнуты, избранный ими епископ осужден на частном константинопольском соборе, и св. Лев мог умереть в радостной уверенности, что труды его не пропали даром. Эта радость выражена св. Львом в письме к Августу Льву¹⁰² по низложению Тимофея Элура, в письме к Тимофею Солофакиолу,¹⁰³ избранному в александрийские епископы на место низложенного Тимофея евтихианского, к клиру александрийскому¹⁰⁴ и епископам¹⁰⁵ посвящавшим Солофакиола. Мягкими словами о сохранении мира и единении церкви, обращенными к клиру и епископам наиболее возмущенной страны египетской, заключается длинная настойчивая речь св. Льва, посвятившего большую половину забот своей жизни на борьбу с опасной ересью.

Другая характеристическая черта, отличающая деятельность св. Льва Великого, – это забота его о поддержании древних учреждений церковных и установленной отцами дисциплины. В этом случае римский епископ является истинным сыном своего народа, верным его преданиям и духу, сильному юридическими уставами, и всегда стоявшему за их твердость и непоколебимость. Иерархическое положение во главе церкви, богатой преданиями и блюдущей за их целостью, укрепило в нем это национальное свойство, которое в большей или меньшей степени жило в каждом потомке древнего римлянина. При заботе о поддержании древних учреждений и церковной дисциплины у св. Льва всегда в мысли было единство церковное и согласие всех членов церкви в своей жизни и правилах. Не раз (444 и 455) в его святительство поднимался вопрос о времени празднования Пасхи. По этому предмету св. Лев входил в сношения с александрийскими епископами¹⁰⁶, которым древними обычаями предоставлено было определять день пасхи на каждый год, и с другими лицами¹⁰⁷, прося их войти в точное рассмотрение этого предмета, и побудительной причиной к этому у него выставляется желание соблюсти единство в этом деле и верность древнему обычаю: непозволительно было бы, по его замечанию, чтобы не вся церковь вместе праздновала то, что должно быть у всех одно¹⁰⁸, и чтобы в одном месте пасха праздновалась в такие числа, в которые другие держали бы еще великий пост. Не раз сносился он с епископами разных стран о времени совершения крещения оглашенных, и опять на основании преданий доказывал, что по древнему обычаю нужно назначать для этого Пасху и Пятидесятницу или канун этих дней, и те, которые совершали это крещение в Богоявление и другие дни, заслуживали у него укоры,¹⁰⁹ потому что разногласили с голосом священной древности и вводили рознь в практику жизни христианской. Руководимый своим благоговейным уважением к силе единения церковного и к авторитету древности, св. Лев, если встречает разногласия между церквами, считает долгом содействовать их исправлению, хотя бы эти разногласия касались самых несущественных обрядовых частностей, и не опускает ни одного случая к тому представляющегося, как мы видим в письме¹¹⁰ его к Диоскору александрийскому, преемнику св. Кирилла, писанном в ответ на извещение св. Льва о его рукоположении. Приветствуя нового епископа Александрии, св. Лев заявляет, что «нам одно нужно чувствовать и делать, так как в нас по Евангелию должно быть одно сердце и душа едина; но в силу этого единства церковного тела и веры не должно быть разногласия, в чем бы то ни было, хотя бы и малом». Это малое, которое выставляет св. Лев на вид александрийскому епископу, касается дня посвящения епископов, священников и диаконов. Св. Лев желает, чтобы это посвящение совершалось не во всякий день, а только после дня субботы в день воскресения и после предварительного поста посвящаемых, и в основание этого указывает авторитет привычки, идущей от апостольского предания, основанный на священной важности воскресного дня, в которой совершено Богом все славнейшее, – получил начало мир и чрез воскресение Христово погибла смерть и восстановлена жизнь, апостолы посланы на проповедь языкам (Иоанн 20,21,22) и на распространение тайны возрождения во всем мире, и получили обетованного Утешителя Духа и с Ним все дары благодати. Подобное указание на соблюдение дисциплины церковной по образу древности делает¹¹¹ св. Лев Протерию александрийскому после его рукоположения. В заботах о твердости церковного порядка к разным церквам обращался св. Лев с изъявлением своего мнения, основанного на авторитете древности и соборных канонах об отношении провинциальных епископов к митрополитам, митрополитов к экзарху, и о правах тех и других,¹¹² о том, кто по канонам может удостаиваться священства, и кто нет,¹¹³ о том, что не может быть терпимо в священнике (например рост)¹¹⁴ и кто не может быть терпим на церковной должности,¹¹⁵ о том, что делать, если возвращаются из плена малые дети, которые не помнят, совершено ли над ними крещение, и если кто крещен еретиками,¹¹⁶ и как смотреть, если кто-либо после долгого плена возвращается и застает свою жену вышедшей за другого и т.п.

Таких указаний очень много в письмах св. Льва Великого: в них и из них виден его организующий, все упорядочивающий заботливый ум, но упорядочивающий не своей мыслью и произвольным распоряжением, а волей церкви, которой он хотел и старался быть верным истолкователем. Постоянная забота св. Льва о поддержании церковного благочиния, готовая всегда напоминать другим правила и определения соборов и обычаи древней церкви, была причиной того, что к творениям св. Льва присоединял кодекс церковных правил и постановлений св. апостольского престола¹¹⁷.

Между заботами св. Льва не последнее место занимало стремление о поддержании преимущества римской кафедры и о распространении юрисдикции римского епископа. Оно доставляло ему много трудов и вовлекало его в неприятные столкновения с разными лицами и властями. Издревле Рим был центром, в котором сосредоточивалась гражданская жизнь и власть. Средоточие власти политической было средоточием жизни духовной. Важное значение Рима, как центрального города, по естественному порядку вещей удержалось и в христианстве, даже более, по мере, ослабления силы Рима политической возвышалась сила его духовно-религиозная. Представители иерархии Рима своим нравственным характером и энергической деятельностью умели держать на надлежащей высоте авторитет своей церкви. И по путям, проложенным политическими связями, завязались сношения с Римом, как митрополией, у многих соседних и окрестных стран. Из разных мест запада обращались к римской церкви, как богатой преданиями, за решением недоумений, за разъяснением церковных вопросов. Там искали защиты осужденные представителями местных церквей или на местных соборах, и Рим принимал апелляции к себе на местные власти и провинциальные соборы, и по вызову обстоятельств прилагали к делу когда нравственное влияние, когда полномочие власти. Сложившаяся практика первых веков утвердила духовную зависимость от Рима епархий Италии, Сицилии, Сардинии, Корсики и африканской Мавритании, – и эта зависимость узаконена была соборами: ближайшие к Риму страны запада, на основании давнего обычая, признаны подведомыми высшей юрисдикции римского епископа на первом вселенском соборе.¹¹⁸ Сардикийский собор, почитая любовью память апостола Петра, указал епископам западных епархий, осужденным или низложенным на местных соборах, и чувствующими себя правыми, апеллировать к римскому епископу, и признали за последними право высшего суда, в пределах всего запада, – право подвергать пересмотру решенное на провинциальных соборах и постановлять окончательное решение по спорным делам,¹¹⁹ Св. Лев при своем твердом административном характере, выдвигающем его из ряда его предшественников, менее кого-либо другого мог допустить ослабление власти своей кафедры. Созданный и воспитанный для управления движением событий, он, занимая знаменитейшую кафедру христианского мира, с властью высшего распорядителя входит в дела церквей¹²⁰ итальянских, сицилийских, иллирийских, мавританских, галльских и вообще всего запада. В мягкой форме братских посланий ведутся римским епископом сношения с епископами других церквей, и св. Лев не называет себя отцом других епископов, подобно нынешним своим преемникам. Епископы других церквей западных, с братской любовью принимая указания и внушения, идущие из Рима, к епископу первенствующего города относятся с уважением, подобающим человеку высшего авторитета. Образчик сношений св. Льва с епископами западных церквей можно указать в сношении его с епископами и экзархом Иллирии. Извещая иллирийских епископов о даровании полномочий своих по управлению церквам Иллирии своему собрату Анастасию, епископу фессалоникскому, св. Лев напоминает им о том, что они должны повиноваться новому экзарху во всем, что касается церковной дисциплины, и относиться к нему так, как относятся священники к своему епископу:¹²¹ это повиновение (замечает св. Лев) будет относиться не столько к нему, сколько к нам, вручившим ему власть над теми провинциями, по нашей заботливости о них... Если тяжба какая случится между служителями церкви, пусть представляют ее на исследование того, кому мы вверили свое полномочие. Если же будут дела важные или будут заявляться апелляции, их должно, по церковному обычаю, отправлять в Рим для окончательного рассмотрения и определения. Устанавливая строгий порядок подчинения низших высшим, св. Лев требует от митрополитанских епископов, чтобы они без совета со своим экзархом не предпринимали ничего важного, и о состоянии своих церквей по временам доносили в Рим, чтобы римский епископ знал, что где делается. Сообщая Анастасию фессалоникскому полномочие экзарха над иллирийскими церквами, римский епископ советует ему¹²² бдительно смотреть за всем, относящимся к порядку и благу церквей, ему подведомых, и противодействовать тем, которые стараются ослабить дисциплину церковную, – своей властью созывать соборы (касательно порядка которых в другой раз¹²³ дает подробные наставления) и решать текущие дела управления церковного; а если будут дела поважнее, или епископы войдут в разногласие с экзархом, доносить о них в Рим, чтобы здесь рассмотрели их согласно с преданием древней церкви. Когда же уполномоченный св. Львом экзарх Иллирии позволил себе насилие по отношению к Аттику, митрополиту никопольскому в Эпире, принудив его, при помощи наместника гражданской власти, против воли явиться к нему в жестокую зиму, и когда тот апеллировал по этому поводу к римскому епископу, св. Лев укоряет Анастасия в жестокости, и выставляет ему на вид, что он сообщил ему только часть своих забот, но не дал полноты власти¹²⁴.

Делая подобные распоряжения, сообщая свои полномочия экзархам соседственных стран, св. Лев (в письме к иллирийским епископам) указывает, в основание и объяснение таких распоряжений, на то, что на все церкви простирается попечение наше, так как этого требует от нас Господь, давший первенство Апостолу Петру в награду за его веру,¹²⁵ и (в письме к Анастасию) из божественного установления выводит то попечение, к какому считает себя обязанным по отношению ко всем церквам.¹²⁶

Иерархическая власть Рима, поставлявшая в тесную зависимость от себя церкви Иллирии, во времена св. Льва не над всем западом простиралась в одинаковой мере. Чувство независимости, соединенное с уважением к нравственному авторитету римской церкви, жило во многих странах (в Галлии, частью в Испании и африканской Мавритании). Но путь, предуказанный политическими событиями, невольно увлекал волю первосвященников столицы мира к распространению своего влияния и своей юрисдикции, и св. Лев вступивши на этот путь, не им избранный, должен был бороться с сильной оппозицией), встреченной им в Галлии, где из древних времен не угасало стремление к самостоятельности и в церкви, и в народе. Энергическим представителем этого стремления был Иларий Арелатский, человек, не менее твердый характером, как и Лев Великий. Св. Лев принял в общение и восстановил в епископском достоинстве епископа Целидония, низложенного собором галльских епископов, под председательством Илария, за то, что он до епископства женат был на вдове, и занимая должность гражданского правителя, подписывали смертные приговоры. Иларий представляет Льву поспешность его решения и личным объяснением старается указать правоту своего дела. Епископ римский не хочет отменить решения, им постановленного по апелляции Целидония, и два сильные характера противополагают один другому упорное сопротивление. К св. Льву обращаются с новыми жалобами на арелатского епископа, человека строгого в управлении (между прочими Проэкт епископ, на место которого, во время его болезни, при его жизни Иларий поставил нового епископа), и он снова отменяет его определения, и требуете от него признать свое право, как право высшего судии и распорядителя. В письме, вызванном стойкостью Илария и отправленном к епископам вьеннской провинции,¹²⁷ римский епископ, в защиту своего права, указывает на первенство своей кафедры, на власть апостола Петра, высшего всех апостолов, от которого, как от главы, по изволению Господа, божественные дары изливаются на все тело, – власть, перешедшую к нему чрез ряд преемников апостола, на обычай древности, по которому к Риму обращались из всех мест и из самой галльской страны за советом, за пересмотром, утверждением или отменой того или иного приговора. Так как Иларий, основываясь на предании своей церкви и на примере восточных епископов, не уступал своих прав римскому епископу, то Лев объявляет его лишенным церковного общения с апостольским престолом,¹²⁸ и вместе с этим побуждает Валентиниана послать указ в Галлию, которым Иларий объявлялся противником установленной власти и нарушителем прав, принадлежащих апостольскому престолу св. Петра.¹²⁹ Делу не был положен конец подобными заявлениями: Иларий скорбел о расстройстве добрых отношений между ним и епископом старейшей кафедры, но не покорялся и не отказывался от прав, ему принадлежащих, не отказывали ему в уважении и епископы провинций, на которые простиралась его власть, как митрополита арелатского. Он искал мира со Львом Великим; заботились о примирении с ним римского епископа влиятельные лица светские и духовные. Но только после смерти Илария заметно стало правительственное влияние римского епископа на галльскую церковь, и он обращался с наставительными посланиями к ее епископам.¹³⁰

Св. Лев заявлял о преимуществах своей кафедры не на одном Западе, но и на Востоке. Здесь при каждом удобном случае он напоминал о первенстве чести, какое давала римской кафедре древняя церковь, и о старейшинстве своей церкви пред всеми другими церквами, и обставлял это указанием на то, что римская кафедра вверена была апостолу Петру, первому из апостолов. Так в письме Диоскору александрийскому, напоминая необходимость единения в вере и обрядах между церквами, св. Лев дает ему понять, что он должен сообразоваться в своем учении и обрядах с преданиями римской церкви, как старейшей. «Когда блаженнейший Петр (говорит он) получил от Господа апостольское первенство и римская церковь держится его уставов, невозможно верить, чтобы святой ученик его Марк, первый правитель александрийской церкви, давал другие правила в определение своих преданий: из одного источника благодати без сомнения один дух был и у ученика и у учителя, и посвященный не мог передать ничего другого, кроме того, что получил от посвятившего.»¹³¹ На такое же отношение церквей указывает он и после в письме¹³² Протерию, занимавшему александрийскую кафедру после Диоскора. И в сношениях с антиохийским епископом он старается выставить на вид преимущества апостола Петра, а чрез него и своей кафедры, как видно из письма его¹³³ к Максиму антиохийскому, которого он приглашал смотреть за точным исполнением никейских канонов на Востоке и за чистотой христианского учения во всех церквах, во имя той единообразной проповеди, которой главный из апостолов основал святое учение во всем мире, но преимущественно в Антиохии и Риме. Самое резкое заявление стремления удержать преимущество своей кафедры св. Лев сделал после халкидонского собора, который, согласно с никейским собором и определениями св. отцов второго вселенского константинопольского собора, признав первенство чести за римским престолом, второе и равное за ним место предоставил константинопольской кафедре, так как Константинополь новый Рим и подобно старому украшен присутствием императора и сената¹³⁴. Это постановление собора ослабило радость, какую доставило св. Льву торжество православия на халкидонском соборе, и поставило его в большие затруднения и неприятные отношения к Анатолию константинопольскому, которого св. Лев обличал в честолюбии и нарушении древних канонов, и с которым поэтому поводу некоторое время не хотел иметь братского общения. Против кажущегося честолюбия Анатолия св. Лев действовал с большой энергией: одобрив протест легатов против постановления собора, он пишет против него нарочитые послания и Маркиану,¹³⁵ Пульхерии,¹³⁶ восточным патриархам: антиохийскому,¹³⁷ александрийскому,¹³⁸ к отцам, бывшим на соборе,¹³⁹ своему уполномоченному Юлиану,¹⁴⁰ и наконец самому Анатолию,¹⁴¹ выражая пред ним скорбь о нарушении никейских канонов, привилегию второй чести признавших за александрийской кафедрой, третье достоинство за антиохийской, и убеждая его отложить страсть и последовать любви. По причине неприятного св. Льву определения халкидонского собора о чести константинопольской кафедры, он не соглашался в начале на утверждение постановлений собора, и Маркиан видел нужду просить его об этом.¹⁴² Соглашаясь потом на все, что постановлено в Халкидоне касательно веры, св. Лев свидетельствовал, что никогда не примет тех дисциплинарных распорядков, какие вопреки никейским канонам постановлены на соборе по отношению к константинопольской кафедре.¹⁴³ Император старался восстановить добрые отношения между епископами двух главных церквей, и св. Лев соглашался¹⁴⁴ принять в свою любовь Анатолия, но только под тем условием, если Анатолий не станет допускать нарушения канонов, т.е., откажется от данной ему привилегии чести. Отклоняли всякое подозрение в честолюбии по поводу привилегии, дарованной его кафедре, Анатолий константинопольский, указывая¹⁴⁵ на то, что эта привилегия дана его кафедре без всякого старания с его стороны, по желанию константинопольского клира, с согласия представителей других стран. Но св. Лев твердо стоял на своем, и вызывал Анатолия искренне сознать вину свою¹⁴⁶. В последние годы св. Льва общая борьба против еретиков, при посредстве умного Маркиана, соединила святителей, споривших между собой из-за чести их кафедр, и в последних письмах св. Льва к Анатолию нет укоров в честолюбии, но римский епископ не брал назад своего протеста, и не признавал равенства чести за кафедрой нового Рима, подобающей кафедре Рима древнего.

Замыслами честолюбия отзываются подобные стремления, и в указанных фактах Лев Великий является как будто человеком властолюбивого духа. Но мы погрешили бы против святости характера знаменитого мужа, если бы бросили тень укора на его имя на основании записанных историей фактов, не позаботясь уяснить внутренние пружины действий римского епископа, снискавшего себе в истории имя святого и великого. Не личное властолюбие увлекало св. Льва к заботам о поддержании чести и значения римской кафедры, и о распространении ее административного влияния. В душе его, при всей ее силе, много было покорности и смирения, и власть церкви, авторитет ее были для него святыней, пред которой он беспрекословно преклонялся, и пред которой смирял порывы своих стремлений. В деле церковной жизни у него не выступал на видный план личный интерес и личная страсть. Св. Лев жил и действовал не от себя и не для себя, а как один из народа, как лицо, в котором воплощались и рельефным образом выражались стремления и предания общества, поставившего его на верху самого себя. Может, быть, мы потребовали бы от римского епископа отречения от воли своего общества, если бы хотели, чтобы он отказался от тех заявлений, которые так энергически выставлял в своих сношениях с другими. Волей св. Льва, выдвигавшего силу и значение римской кафедры, управляло патриотическое чувство, которое помнило центральную силу древнего Рима и его широкое влияние на весь мир. В этом отношении св. Лев не был одиноким человеком, создавшим какие-либо новые стремления: корни его стремлений в глубинах римского народного духа и в той исторической почве, на которой он вырос. Волей св. Льва управляло, далее, местное предание и дух римской церкви, переходивший от одного поколения к другому. Кафедра древнего Рима, столицы всемирного государства, считавшая первым представителем своим апостола Петра, окруженная уважением церкви, ознаменовавшая себя благотворным влиянием в течение веков на окрестные страны, почтенная первенством чести на первом вселенском соборе, налагала особенные обязанности на сильного человека, призванного к ее занятию. При первом вступлении на эту кафедру, воспитанник римской церкви видел пред собой высший авторитет, каким облечено было имя римского епископа. Взысканный желаниями народа, св. Лев чувствовал, нужду отвечать на эти желания во всей их широте, и потому, в первый раз говоря к народу в сане епископа, просит этот народ помочь молитвами тому, кого он избрал своим представителем.¹⁴⁷ Он счел бы опущением со своей стороны и нарушением заветов своей кафедры, если бы не отвечал посильной деятельностью на то уважение, какое окружало ее, и на те желания, с какими относились к ней чувства окрестных церквей, если бы не захотел воспользоваться для блага веры, как он понимал его, тем влиянием, какое представляло ему и какого требовало от него его положение. Отсюда вытекали все его широкие сношения с представителями разных церквей, всей заботы о поддержании целости веры и дисциплины церковной, не только у себя дома, но и в далеких от Рима пределах христианского мира.

Но для св. Льва имело значение обязательного закона не одно предание римской церкви: он благоговейно чтил вселенское предание, и его охранял силой духа, ему данного, и власти, ему порученной. По своему направлению он был строгий консерватор и боялся изменений установившегося порядка жизни; а где в защиту этого порядка стояли каноны, там у него вызывалась вся энергия души при малейшем поводе к изменению этого порядка. На это, по-нашему мнению, нужно обратить внимание при объяснении спора его с Анатолием. В этом споре со стороны св. Льва мы видим не столько личное соперничество, сколько желание удержать правила, в его глазах освященные древностью. От определения халкидонского собора личное положение св. Льва нимало не пострадало: авторитет его здесь держался на возможной высоте, не пострадало и значение римской кафедры, потому что не нарушено было первенство чести, за ней признанное в Никее, и константинопольская кафедра поставлена только подле нее на втором месте. Понижены были прежде выше стоявшие кафедры: александрийская, антиохийская и иерусалимская. Представителям этих кафедр следовало бы стоять за свою честь из-за личного интереса. Но св. Лев здесь ратует в чужом деле, и потому ратует не по внушению личной страсти. Он является в споре с Анатолием защитником старого порядка. Он помнит и выставляет другим на вид то, что на никейском соборе не такой был распорядок между кафедрами, и по порядку чести константинопольская кафедра была на пятом месте. Новый порядок, установленный халкидонским собором, не служит ли нарушением и извращением старого, освященного первым собором? Вот что его беспокоит, и вот откуда проистекают его горячие письма по поводу определения халкидонского собора и его жесткие, не заслуженные упреки Анатолию. Положим, св. Лев напрасно поставлял непреложным каноном порядок кафедр по преимуществу чести, указанный никейским собором, напрасно выставлял противоречие между этим порядком и новым, указывая в последнем нарушение канона. Первенство чести римской кафедре дано на никейском соборе ради царствующего града. Константинополь со времени перенесения туда империи Константином, сам сделался царствующим градом и приобретал первенствующее значение; вместе с этим усиливался авторитет константинопольской кафедры и значение его епископа, и халкидонский собор своим каноном о чести константинопольской кафедры, равной чести кафедры римской, только выразил то, что уже без того входило в практику. Он не первый сделал такое определение: еще на втором вселенском константинопольском соборе при Нектарии, сто пятьдесят отцов присвоили константинопольскому престолу такие же привилегии, какими пользовалась римская церковь.¹⁴⁸ На основании этого примера отцы халкидонского собора только подтвердили значение, подобающее кафедре царствующего города. Но св. Лев не обращал внимания на временные причины, вызывавшие необходимые перемены в церковных отношениях, и из уважения к старине хотели сделать неизменными подлежащее изменению. В ревности его за старину церковную, переливавшейся через край, вы видите его непоколебимую стойкость и преданность¹⁴⁹ началам, которые составляли основание его деятельности.

Сила и энергия св. Льва не раз приносила великую пользу его отечеству и в делах гражданских, и город Рим, равно как и римское государство прибегали к этой силе, когда ненадежными казались внешние опоры, и грозной опасности не могло противостоять напряжение материальной силы. Доверие в этом случае св. Лев возбуждал к себе не внешним высоким положением, и не им одним производил влияние, а более своими личным внутренним авторитетом, приобретенным стойкой и непреклонной душой. Еще когда он был архидиаконом, ему дали трудную миссию примирить двух враждующих полководцев Аэция и Альбина, готовых открыть междоусобную войну, и эта миссия исполнена им с совершенным успехом. Он были в Галлии по этому делу, когда его избрали в римские епископы, и от времени его избрания до времени его посвящения прошло сорок дней, проведенных им и в пути, предпринятом им по долгу гражданина. Более важную службу они сослужил родному городу, когда был уже в сане епископа. Это тогда, когда вечному городу угрожали дикие, все разрушающие на пути толпы гуннов со страшным Аттилой во главе.

Отраженные из Галлии битвой на полях каталонских, они через Паннонию направились в Италию и уже взяли и опустошили Аквилею, Тичин и Медиолан. Войска империи все почти были в Галлии, и народ был в страхе от приближающегося врага. Валентиниан император, отчаиваясь оружием прогнать неприятеля и защитить город, отправляет к Аттиле посольство, чтобы переговорами склонить его к миру. Это трудное посольство возлагается на св. Льва, тогда епископ, вместе с двумя представителями римской гражданской власти – Авиеном и Тригецием, и посольство сверх чаяния склонило к миру непокорное сердце предводителя буйных орд. Историки в этом случае, вслед за показанием Проспера в его хронике,¹⁵⁰ всю силу этого приписывают нравственному влиянию епископа, который своим видом и словом произвел необыкновенное впечатление на грозного завоевателя. Сам св. Лев, как видно, не ожидал успеха от этого посольства, и в последствии в своей беседе приписывал спасение города небесной помощи и заступничеству блаженных апостолов.¹⁵¹ А позднейшие легенды окружили этот факт видимой чудесностью: – по их рассказам, не нравственное влияние послов, и не личные соображения врага заставили его от Рима обратиться к Дунаю, а видение старца почтенного вида в священной одежде с угрожающим мечем в руке, которое представлялось Аттиле, в то время, когда Лев представлялся Аттиле и говорил с ним¹⁵². Третий раз пришлось св. Льву предстательствовать за город, когда овладел Римом Генсерик, царь вандалов, призванный из Африки в Италию Евдоксией мстителем за смерть мужа ее Валентиниана, убитого Максимом. Рим, сделавшись добычей варваров, предан был огню, мечу и разграблению: богатство его раздражало хищнические инстинкты варваров, и несколько дней Рим был беззащитной игрушкой в руках свирепого и враждебного войска. Св. Лев вступается за обиженный и разграбленный город, смело является там, где свирепствовали враги, останавливает их в их хищничестве, защищает от огня и разграбления церкви, и настоятельным представлением начальнику войска полагает предел опустошению.

Ревностный епископ, внимательный ко всему, везде заявлявший свою силу и заботливость, не мог оставить без внимания обязанности учительства, лежащей на епископе, как главном представителе и руководителе церкви. Сознание этой обязанности (свидетельство о том, что по мере сил своих св. Лев старался о ее выполнении) очень часто заявлялось в его проповедях, и мы видим из его признания и заявления, что служение спасительного слова он часто исполнял пред своей паствой,¹⁵³ и что слушатели привыкли ждать от него учительного слова в дни церковных праздников. В день Богоявления Господня он выходит к народу со словом назидания, потому что «в священнейший день нужно воздать вашему ожиданию служение священнического слова».¹⁵⁴ В слове на страсти Господни¹⁵⁵ наш проповедник открывает свою речь представлением тайны пасхального ветхозаветного торжества, среди которого благоизволил претерпеть страдание Спаситель, и мысль его выставляет на вид тот долг учительства, который вынуждает его браться за посильное раскрытие тайн Божиих, и который он обязан исполнять также, как раб свою службу. «Знаю, возлюбленные (говорил св. Лев), что пасхальный праздник заключает в себе такую возвышенную тайну, что он превосходит не только слабый смысл моего смирения, но даже силу великих умов. Но не должно мне так представлять величие божественного дела, чтобы приходить в отчаяние или стыдиться той службы, к какой я обязан, когда о таинстве спасения человеческого нельзя молчать, хотя и невозможно его изъяснять. Я верю, что при помощи молитв ваших снидет благодать Божия, которая окропит бесплодие моего сердца росой своего вдохновения, чтобы по долгу пастырского слова (linguae pastoralis officio) я мог сказать что-либо полезное для слуха святого стада». В другом слове¹⁵⁶, на страсти же Господни, высказывая трудность достойно говорить о предмете божественных тайн, св. Лев замечает, что он не свободен, не властен в такой тайне божественного милосердия отнимать у слуха верного народа служение слова. Для всех одинаково предлагал служение слова св. Лев, но при этом иногда выражал сознание особенной обязанности помогать словом назидания людям, вновь приходящим к вере и не понимающим хорошо того, во что нужно веровать, и в этом случае находил нужным повторять известное большинству, в полной уверенности, что не поскучают известным и понимающие веру, потому что с охотой и любовью выслушают не раз то, что нравится. «Возлюбленные (говорит св. Лев в слове о воскресении Господа),¹⁵⁷ евангельское повествование представило нам полное пасхальное таинство, и чрез слух плоти так проникло слух ума, что у всякого из нас есть образ всего события: свыше вдохновенный текст (евангельской) истории ясно показал, каким нечестием Господь Иисус Христос предан, каким судом осужден, какой славой воскрес. Но к этому нужно присоединить служение нашей речи, потому что я чувствую, что благочестивым ожиданием вы требуете от меня обычного долга, по которому к торжеству священнейшего чтения присоединяться должно священническое увещание». Также в день Пятидесятницы к подробному рассказу божественных книг о событии праздника, всем известном, св. Лев считает нужным присоединить, для научения новых сынов церкви, служение своей речи, и это служение называет послушанием, покорностью высшим обязанностям, даже рабством своих уст, наложенным на него вместе со священным саном, и этим рабством своих епископских уст он служит одинаково ученым и неученым, давним сынам церкви и вновь приходящим в нее»¹⁵⁸.

Служение слова соединяя с обязанностями священного звания и представляя желательным делом, чтобы к каждому праздничному чтению евангельскому присоединяемо было приличное увещание народу, св. Лев, как человек строгого порядка, не мог терпеть никакого произвола в деле проповеди. Как везде, так и здесь течение церковной жизни он хотел и старался определить твердыми правилами. С этими правилами, каких держался св. Лев, не согласна была та первая христианская свобода церковного слова, по которой и непосвященные люди могли являться пред обществом верующих в качестве толкователей слова Божия. Некоторые неустройства, проистекавшие из этой свободы, побудили отцов по возможности ограничить ее, и св. Лев менее кого-нибудь другого мог делать послабление в этом случае. Между творениями его встречаются послания¹⁵⁹, касающиеся этого предмета, – и всегда он строго требует, чтобы ни мирянину, ни монаху, никому, кроме освященных лиц, не давали позволения проповедывать о вере в церкви. Поводом к заявлению этого требования был обычай, державшийся в некоторых странах Востока, где с позволения епископа некоторые монахи являлись проповедниками; в век евтихианских волнений, поддерживаемых главным образом монахами, приверженцы Евтихия в этом обычае нашли средство к распространению ереси и к возбуждению умов против соборных определений. При виде этого св. Лев принимает меры к уничтожению беспорядка. В письме к Юлиану он сопоставляет требование ограничения указанного обычая с требованием подавления мятежей, адресуемыми к гражданской власти. «Как гражданская власть обязана строгими мерами укрощать публичные мятежи и смятения, так долг священнической власти не давать монахам позволения проповедовать против веры, и всеми силами противиться тому, чтобы они не смели присвоить себе принадлежащее священникам. Поэтому мы удивляемся брату Фалассию епископу, что он дал право писать или проповедовать, не знаю, какому-то Георгию, который, взявшись за непозволенное, оставил и назначение и имя монаха.¹⁶⁰ В письме к Максиму антиохийскому римский епископ предостерегает любовь своего собрата, «чтобы кроме священников Господних никто не смел присваивать себе права учить и проповедовать, монах ли то будет или мирянин, и как бы кто ни славился своим знанием. Хотя и желательно, чтобы все сыны церкви разумели справедливое и здравое, но не позволительно, чтобы кто-нибудь, стоящий вне священнического чина, присвоил себе степень проповедника, когда в церкви Божией все должно быть в порядке, чтобы в одном теле Христовом и лучшие члены исполняли свою должность, и низшие подчинялись высшим».¹⁶¹ Повторяя это заявление в письме к Феодориту кирскому, св. Лев замечает, что оно направлено именно против нечестия некоторых монахов вашей (восточной) страны, и выражает желание, чтобы для пользы вселенской церкви, Максим, брат и соепископ его, довел это заявление до всеобщего сведения.¹⁶²

Служение слова, обязанность которого св. Лев возлагал на освященных представителей церкви, и право, на которое он ревниво оберегал от притязаний ученых мирян и монахов, у него соединяется с богослужением, состоящим в принесении бескровной жертвы, молитве и чтении слова Божия. Как часть богослужения, в силу порядка церковного она не могла поручаться непризванным членам церкви. Сам св. Лев совершал его в дни праздников церковных, и вообще в дни, посвященные особенным благочестивым упражнениям христиан, и, по выражению его, церковный праздник уже своим существованием призывал епископа к служению уст для разъяснения силы праздника и той тайны веры, какая им напоминается. Все слова св. Льва сказаны или в дни великих праздников, или в дни постов, содержимых церковью. При большей напряженности религиозного чувства, при совершении богослужения, собиравшего в храм большее против обыкновенного числа верных, проповедь являлась естественным, всеми ожидаемым дополнением церковного чина.

До нас дошло девяносто шесть подлинных слов св. Льва Великого, и из них 54 слова сказаны на праздники (45 на праздники Господни, 4 на праздники святых, чтимых римской церковью и 5 в дни посвящения св. Льва в епископы), 6 в дни, назначенные для собирания благотворений в римской церкви (de collectis), и 36 (со включением беседы о блаженствах) в дни постов, хранимых церковью.¹⁶³ Отсюда виден порядок, которого держался св. Лев в деле проповеднического служения, и видны начала и поводы, определявшие его проповедническую деятельность.

Против подлинности проповедей, носящих имя св. Льва Великого, были высказываемы сомнения и возражения, когда наука только что приступала к уяснению историко-литературных вопросов, относящихся к памятникам отеческой письменности. Главным выразителем этих сомнений в 17 веке был аббат Антельми.¹⁶⁴ Основания, на которых опирались эти сомнения, большей частью отрицательного свойства. Именно, отвергающие подлинность проповедей св. Льва указывали: 1) на упомянутое нами свидетельство Созомена, что «в Риме не проповедуют ни епископ и никто другой»; 2) на то, что ни Геннадий в каталоге славных мужей и писателей христианских,¹⁶⁵ ни папа Геласий,¹⁶⁶ в исчислении священных канонических и отеческих сочинений, которые должны быть принимаемы церковью, ни Анастасий библиотекарь, в истории¹⁶⁷ римских первосвященников, не упоминают о проповедях св. Льва, а указывают первые двое только на его послание к Флавиану, а последний на многие письма его и том веры католической; 3) на то, что св.Льву на римской кафедре, при множестве разнообразных занятий, не было времени писать проповеди; 4) на то, что ученые пресвитеры того времени, по свидетельству Геннадия,¹⁶⁸ писали и изготавливали для епископов проповеди, как Сальвиан марсельский для Гонората: отсюда выводили заключение, что и для св. Льва мог изготавливать кто-либо проповеди подобно Сальвиану. После таких соображений, Антельми автором проповедей, приписываемых Льву Великому, считает Проспера Аквитанского, который был его нотарием или секретарем. Свое предположение Антельми основывал, на сходстве стиля проповедей со стилем Проспера (в проповедях, носящих имя св. Льва, будто повторяются фразы, сентенции и выражения Проспера) и на авторитете одного древнего манускрипта, писанного саксонскими литерами, в котором есть несколько проповедей, помещающихся между творениями св. Льва, и одна речь на день посвящения (in anniversario assumptionis suae ad pontificatum, – 4 в издании Keнеля, – 5 в издании Баллерини) носит имя Проспера, а другие две (de collectis 10 у Кенеля, 11 у Баллерини, и на пост десятого месяца 16 у Кенеля, 17 у Баллерини) не надписаны именем Льва Великого.

Понятно, как мало твердости в подобных представлениях, не чуждых натянутости. Они происходят из пристрастного отношения к историческим именам, по чему-либо заслужившим особенную симпатию у литературных критиков: в силу этого пристрастного отношения, по желанию мысли человеческой, одни исторические имена обогащаются на счет других. Созоменово свидетельство, на которое ссылаются отрицатели подлинности творений св. Льва, как мы уже говорили в начале, не может быть принимаемо во всей его силе; притом Созоменова история описывает времена и события, предшествовавшие времени Льва Великого. Геннадий, один из древнейших литературных историков, продолжавший блаж. Иеронима, равно как и Анастасий библиотекарь, писавший биографические заметки о римских первосвященниках, в своих перечнях авторских трудов, опускали много подлинных творений, говоря и о других лицах. Что касается папы Геласия, то его намерением было указать догматическую важность послания св. Льва Великого к Флавиану, и при этом не было нужды говорить еще и о проповедях его. Указание на множество административных занятий, при которых св. Льву будто не было времени заниматься проповедничеством, не может быть сочтено серьезным возражением против подлинности проповедей св. Льва, если мы вспомним, что 96 проповедей относятся к 20 годам его епископского служения. Приходится менее 5 проповедей на каждый год: кажется, для составления такого числа проповедей требуется не слишком много времени. Да если бы от св. Льва дошло и в десять раз больше проповедей, чем мы имеем, это не должно бы изумлять нас. Проповеди св. Льва, краткие и безыскусственные по своему составу, не могли требовать больших предварительных приготовлений, и вероятно большей частью говорились экспромтом. Это совершенно устраняет необходимость предположения, основанного на одном или двух аналогичных фактах, по которому будто для св. Льва писал проповеди кто-либо из близких к нему людей.

Усваивать Просперу проповеди Льва Великого решительно нет основания. Сходство их стиля со стилем сочинений Проспера далеко не так разительно, чтобы на основании его одного иметь смелость идти на перекор сложившемуся убеждению. Напротив стиль проповедей, нами рассматриваемых прямо ведет нас именно к св. Льву Великому, а не к кому другому; потому что этот стиль ни чем так не напоминается, как письмами и посланиями св. Льва: в тех проповедях, о которых мы говорим, нередко повторяются многие сентенции и выражения,¹⁶⁹ взятые как будто из писем св. Льва Великого, в особенности когда речь идет о единстве веры и церкви или апостоле Петре, или изъясняется догмат воплощения. Если же находится более или менее близкое сходство в стиле творений св. Льва со стилем сочинений другого писателя, ему современного, то разве это не естественное явление, когда два лица получили одинаковое литературное воспитание, сходны между собой по умственному складу, жили одними идеями и в одинаковых условиях религиозного и общественного быта? Свидетельство древнего саксонского манускрипта дает ясное показание только об авторе одной проповеди, приписываемой св. Льву, надписывая ее именем Проспера, а об авторе двух других не говорит ничего определенного. Но это указание касательно одной или трех проповедей св. Льва нельзя обобщать и прилагать ко всем проповедям римского епископа, не говоря о том, что в древних манускриптах не всегда с заботливостью означалось имя автора сочинений в них заключающихся.

Проповеди св. Льва сами говорят за себя и за свою подлинность. В них мы читаем, как глубоко сознает и как сильно выражает проповедник обязанность служения слова, на нем лежащую. При этом сознании, в проповедническом деле он не мог пользоваться только трудами других. Далее, внутренний дух, их проникающий, как нельзя более гармонирует с личностью св. Льва Великого. В них говорит проповедник с авторитетом лица, облеченного властью: слушателем он часто предлагает не столько назидания, сколько властное распоряжение, всегда он является защитником дисциплины и учреждений церкви, себя представляет преемником апостола Петра, и на основании этого возвышает свое значение в ряду других епископов. Проповеди очевидно произнесены в Риме; потому что указывают на римские учреждения, римские обычаи или на факты римской жизни, на явление, например, в Риме еретиков из Египта, вносящих соблазн и развращение в ту церковь, которой вера прославляется во всем мире, и которую прежде не оскверняла никакая ересь.¹⁷⁰ Проповеди на день посвящения и на дни апостолов Петра и Павла, полные личных и местных воспоминаний, не могли быть сказаны нигде и никем, как только в Риме и римским епископом; также в Риме сказаны проповеди de collectis; потому что они имеют связь с давним отеческим учреждением, бывшим в Риме, и указывают на церковные округи города, на которые исстари делилась столица запада. Проповеди на дни постов приглашают слушателей к бдению в церковь Апостола Петра, что само собой заставляет искать их автора в Риме, где с древних времен был воздвигнут храм в честь особенно чтимого там Апостола.

Проповеди св. Льва, ныне известные с его именем, как мы уже говорили, были в большом употреблении в древней западной церкви, и издатели их имели под руками множество манускриптов, в которых содержались они. Но первое собрание их с именем автора довольно позднего происхождения: сборники проповедей, принадлежащих одному автору, в древнее время, близкое в эпохе св. Льва, были редки; проповеди записывались и хранились в так называемых лекционариях или гомилиариях. Этим именем назывались книги, в которые вписывались проповеди уважаемых отцов, читаемые при богослужении: приспособленные для практического употребления, они ходили и распространялись по всем церквам и вытесняли или делали ненужными сборники (collectiones), содержащие в себе слова одного только проповедника. Сборники проповедей, принадлежащих одному известному лицу, стали входить в употребление уже тогда, когда начал заявлять себя историко-литературный интерес, и мысль, стремящаяся к более точному представлению прошедшего, старалась выделять из груды скученного материала и собирать в одно целое слова, означенные одним именем и отмеченные печатью одного духа и таланта. Самый древний сборник проповедей св.Льва не раньше одиннадцатого века.¹⁷¹ Из позднейших веков (12-го и 13-го) в западных библиотеках (римских, итальянских и галльских) есть несколько (5) сборников слов св. Льва. Они не одинаковой редакции и разнятся между собой числом и расположением слов: в самом древнейшем сборнике содержится 91 слово; в экземплярах сборника 12-го века, (казанатском церкви св. Петра и барберинском) – 100 слов между которыми встречаются и сомнительные, что весьма легко можно было допустить, когда сборники составлялись из лекционариев; третий сборник (ватиканский), послуживший основанием для первого печатного издания, содержит 93 беседы.¹⁷² Когда составлялись эти сборники, точное число слов св. Льва было неизвестно, как свидетельствует один анонимный церковно-литературный историк 11 или 12 века, изданный Фабрицием в его «Bibliotheca Ecclesiastica», – первый из литературных историков, упомянувший о проповедях св. Льва Великого. Он говорит, что вообще неизвестно число проповедей Льва, но много их есть на пост пред Рождеством Христовым, на Рождество Христово, на Богоявление, на четыредесятницу, на страсти Господни и на Пятидесятницу, и несколько слов на дни святых.¹⁷³ Иные из сборников содержат одни слова (как ватиканский), а другие слова – вместе с письмами.

В печати, по указанию Шенеманна,¹⁷⁴ от конца 15 столетия и до начала нынешнего, проповеди св. Льва имели более сорока изданий. Подобно сборникам рукописным, и печатные издания иные заключают в себе одни проповеди, другие проповеди вместе с письмами и прочими сочинениями св. Льва, а третьи только некоторые проповеди св. Льва вместе с проповедями других (в так называемых гомилиариях). Первое печатное издание проповедей св. Льва вышло в 1470 году в Риме, и обязано своим явлением трудам Иоанна Андрея, епископа алеринского. А самыми лучшими и тщательными изданиями проповедей св. Льва, как и всех его творений, служат издания Пасхасия Кенеля, священника Оратории в Париже, Каччари и братьев Баллерини. Издание Кенеля вышло в Париже в 1675 году. Предпринимая издание, Кенель пользовался многими манускриптами, по преимуществу галликанскими, которые прежде, за немногими исключениями, не подвергались рассмотрению: он сверял текст речей (как и писем) св. Льва, исправлял и очищал его на основании тщательного сличения различных чтений, сделал новое расположение их, снабдил их многими примечаниями и приложил к ним много ученых исследований о вопросах, возбуждаемых деятельностью св. Льва и его творениями. В этих рассуждениях он показал себя человеком не подчиненным слепо установившимся преданиям Рима: он подверг свободной научной критике многое, что принято было за непреложное в римско-католическом мире, и на основании этой критики строил выводы, которые расходились с практикой римской церкви. Он например¹⁷⁵ оправдывал Илария арелатского в его стойкости за самостоятельность галликанской церкви, и словам св. Льва о первенстве римской кафедры давал такие объяснения, которые вовсе были не желательны для поклонников римского главенства. Свободные исследования Пасхасия Кенеля (Quesnelli) подняли бурю, римская инквизиция декретом 1676 года наложила запрещение на его издание творений св. Льва, и всем римско-католикам под угрозой отлучения запрещено было чтение творений св. Льва в издании Кенеля, будто обезобразившего их, чтобы предохранить верных от новых странных и ядовитых учений, а все рассуждения Кенеля, приложенные к изданию, внесены в индекс запрещенных книг (1682 г.) Но ученый мир с большим вниманием принял труд Кенеля, так что в скором времени потребовалось другое издание его, которое и вышло в 1700 году в Лионе. Чтобы противодействовать влиянию Кенеля и его ученого труда, в Риме заботились о том, чтобы противопоставить ему новое издание творений св. Льва, которое бы своим достоинством не уступало Кенелеву, но было другого характера по своему направлению. В следствие этой заботы явилось несколько изданий творений св. Льва, предпринятых с полемической целью, и главные из них римское (кармелита Петра Фомы Какчиари, профессора полемического богословия в римской коллегии de propaganda и венецианское братьев Баллерини, священников веронских, вышедшие почти одновременно (Каччари в 1751–5 годах, а Баллерини в 1753–7 г). Издатели, желавшие выставить противодействие Кенелеву труду, старались, подобно ему воспользоваться малоизвестными манускриптами, и римские и итальяянские библиотеки, которыми не пользовался Кенель, представляли для этого богатый материал и важное пособие. Каччари пользовался при своем труде почти исключительно манускриптами ватиканской библиотеки, самой богатой рукописями подобного рода; к творениям св. Льва он присоединил исследования по истории ересей, против которых ратовал св. Лев, с целью уяснения его творений; эти исследования у него составляют содержание первого тома, а самые творения помещены во втором. Братья Баллерини снабдили свое издание более разнообразными примечаниями, и имели под руками рукописи не одних римских, но многих итальянских библиотек, и издание их, как более тщательное, заслонило собою современное ему издание Каччари.¹⁷⁶ Братья Баллерини предприняли труд свой по желанию и вызову папы Венедикта 14, который дал им это поручение, когда один из них, бывши в Риме, представлялся папе, и дал с тем, чтобы воспользовавшись рукописями ватиканской библиотеки, они исправили то, что не так сделано Кенелем. Для облегчения труда Венедикт не только позволил Баллерини пользоваться всеми ватиканскими экземплярами творений св. Льва, но даже разрешил им брать на дом и на дому держать сколько потребуется необходимые для них манускрипты, – привилегия, которая редко кому давалась. Кроме того, папа распорядился, чтобы и из библиотек других городов, владеющих редкими и неизвестными кодексами, присылались к Баллерини в их город, по их требованию, аккуратные копии для сличения всех возможных чтений. И после нескольких лет труда братьев Баллерини, явилось издание, к которому ученый мир до сих пор относится с большим уважением. Всем рассуждениям Кенеля они противопоставили частью свои объяснения, частью возражения, в которых показали много начитанности и знания, хотя далеко не везде были беспристрастны. Несомненному достоинству их труда вредит полемическая цель издания, и определяемая ей точка зрения на дело. После трудов Кенеля и Баллерини не было равносильных им по значению изданий: все позднейшие издатели более или менее повторяют их работы. Позднейшее издание творений св. Льва Великого Минье в «Patrologiae cursus completus (Т.54, 55–56, 1846 г.) следует главным образом Баллерини, но соединяет и воспроизводит в себе труды не только Баллерини, но и Кенеля и Каччари. У Минье вместе с творениями св. Льва напечатаны все предисловия, примечания и рассуждения их знаменитых издателей, и читателю самому предоставляется следовать указанию того или другого из них, хотя издатели сами стоят на стороне Баллерини. Проповеди вместе с письмами здесь занимают первый (54) из трех томов, посвященных творениям св. Льва Великого.¹⁷⁷

Св. Льва Великого иные писатели представляют превосходным церковным декламатором,¹⁷⁸ и указывают в его проповедях следы изящно-расположенной и выработанной речи. По словам Дю-пеня,¹⁷⁹ повторяемым другими учеными исследователями,¹⁸⁰ у него в проповедях искусственный, нужный и эффектированный стиль, текущий размеренной периодической речью «он имеет род рифмованного заключения, которое нравится; он наполнен благородными эпитетами, ловкими сопоставлениями, приятными антитезами и неожиданными выводами. Это делает его приятным для слуха и дает ему известный блеск, который в одно и то же время и ослепляет и увлекает. Но этот слог изыскан и потому он иногда запутан и темен; он держит читателя или слушателя в неизвестности. Красота такого изложения зависит просто от порядка, в котором стоят слова: измените порядок этот или выразите туже самую мысль другими словами, не будет более красоты, которой вы прежде удивлялись».

Нам кажется натянутым такое изображение внешних качеств проповеди св. Льва Великого, и нашему слуху не вполне ощутительны те красоты латинской фразы, которые находили в рифмованном заключении или падении речи, в quasi-искусственном размещении слов периода и т. под. Св. Лев менее кого-либо другого был декламатором, хотя речь его и соблюдает благородную простоту. Он был человек дела как в жизни и епископской деятельности, так и в проповеди. Проповедь его была не риторское блестящее слово, а практический урок, указание, распоряжение. В ней он высказывает те заботы, которые волновали его душу в течение его епископского служения, и речь его течет с языка просто, без всяких ухищрений: он говорит дело, и говорит таким тоном, которым говорил бы в кругу благородно и благочестиво настроенного общества, без заметного напряжения мысли, и отнюдь не гоняясь за внешним блеском и за искусной фразой. Ему, занятому делами управления обширнейшей епархией, вовлекавшемуся частью волей, частью силой обстоятельств во все события своего времени, не только церковно-религиозные, но и гражданские, некогда было думать об искусственном цицероновском округлении периодов и заботиться о сообщении поразительного эффекта внешнему строю своей речи. Да и время было не такое, чтобы можно было находить побуждения к ласканию слуха и состязанию блеском речи. Народ, которому внушительно преподавал учение истины святитель римский, ждал от него не услаждающих слух речей, а положительных наставлений и авторитетного утверждения или пояснения известного учения.

Главная, личная и оригинальная, черта проповедничества св. Льва – это властный распорядительный тон, в котором св. Лев ведет свои назидательные беседы, положительный характер мысли, которая не столько доказывает, сколько указывает истину. Это властное слово, положительным образом высказывающее христианские наставления, как будто не чувствовало нужды в логических средствах для придания предлагаемой истине большей убедительности. Оно высказывает объективную истину, для всех данную, и за силою и твердостью этой объективной истины скрывался элемент личный, – резонирующей мысли. Другие проповедники адресуют свое слово свободной мысли человека, входят в прения с этой мыслью и стараются подчинить ее своему убеждению силой логического состояния. Св. Лев является на кафедру не для логического состязания: как человек власти и авторитета, он смотрит на слушателей не как на людей, готовых возражать своему епископу и уклоняться от его указаний, а как на людей, подчиненных ему в силу церковного полномочия и долженствующих слушаться его голоса, как голоса высшего руководителя и правителя. В проповедях, как и в письмах св. Льва, есть любимые доказательства, к которым он обращался при раскрытии учения христианского. Эти доказательства он указывает в вере церкви, в ее голосе и авторитете: что определила и во что верует церковь, то не нуждается в разглагольствиях, тому даже наносится оскорбление, когда подвергаете оное логическому испытанию, наравне с какой-либо сомнительной человеческой мыслью.

По внешнему своему строю проповедь св. Льва выдерживает или, лучше, предначинает общий тип латинских поучений, кратких, простых и безыскусственных, более или менее приближающихся к тону серьезной разговорной речи. Эти поучения носят в изданиях названия слов (sermo): слова, так означаемые в латинской литературе, отличаются от бесед (гомилий), составляющих наибольший ряд поучений, встречающихся в восточной церкви и аналитическим путем объясняющих текст Писания по порядку стихов книги, но и не положи по своему характеру на изящные, художественно отделанные произведения греческого проповедничества, который там назывались в собственном смысле словами (λόγοι). От этих греческих слов слова св. Льва отличаются возможной простотой и, если можно так выразиться, непринужденностью своего построения и изложения. В них нет искусственных приступов, нет длинного словоохотливого анализа и развития мысли, нет ораторской патетики. Прямо с первого слова высказывается предмет речи, который указывает, или событие, давшее начало празднику, или евангельское чтение дня. Предмет слов, к которому проповедник склоняет внимание слушателей, развивается им не во всей полноте содержания, а рисуется большей частью в общих очерках, представляющихся прямо глазу: формула его каждый раз определяется точно, но без подробностей и частных черт, которые любила обильная и плодовитая диалектика греческая. Отсюда происходит краткость слов св. Льва Великого, эта краткость иногда достигает последней степени, так что иные проповеди содержат только простое напоминание о какой либо мысли или выражают распоряжение, касающееся известного церковного учреждения или нравственного действия, как две первые проповеди de collectis, указывающие день, когда слушатели должны будут приносить пожертвования в пользу бедных, и обставляющие это объявление двумя или тремя положениями о значении милосердия,¹⁸¹ или вторая проповедь на пост десятого месяца, объясняющая причину и цель установления этого поста.¹⁸²

При простоте и безыскусственности деловой беседы св. Льва, если чем оживляется и разнообразится его строгая мысль, то разве сравнениями, которые у него довольно часты, и которые употребительны и неизбежны при самой прозаически-точной мысли. Но в этих сравнениях нет роскоши и разнообразия, какое замечается у проповедников с поэтическим оттенком. Большей частью они вертятся около представления нашей жизни борьбой, человека больным, а божественной благодати лекарством, души человеческой полем, а добродетелей семенами, пускающими отростки на этом духовном поле. В небольшом круге представлений св. Лев ищет красок для изображения предметов своих поучений, и ищет не по прихоти, не для роскоши поэтической, а больше по логической нужде в видах уяснения вещи, и нет у него той изобретательности и того самоуслаждения ловкими сравнениями, какие бросаются в глаза в речах ораторов художественного направления, часто выдвигающих образ за образом и останавливающихся своим словом на этих образах не для одного уяснения мысли, их вызвавшей, а по увлечению их прелестью и красотой.

Во всей совокупности проповедей св. Льва Великого встречаются две-три небольшие тирады, в которых автор предается несколько одушевленному излиянию чувств и впадает как бы в лирический тон: в одной из таких тирад он изображает удивительную силу креста и неизреченную славу страдания с теплым обращением любви христианской к Распятому за нас и все привлекшему к себе;¹⁸³ в другой показывает слепоту и ожесточение Ирода, замышлявшего убить младенца Иисуса;¹⁸⁴ в третьей разъясняя тайну креста и искупления, обращается с обличением к Иуде как бы живому, осуждая его злодеяние и нечестие, а затем к иудеям, на гибель и осуждение себе предавшим смерти Спасителя мира.¹⁸⁵ Но эти места, являющиеся как исключения, не изменяют общего впечатления, производимого строгим, всегда ровным и спокойным проповеданным словом, показывающим сильный практический характер римского епископа.

Вообще св. Лев не «оратор», но учитель, не диалектик, но человек веры и авторитета. Его служение главным образом было служение правительственное, к этому служению предназначал его природный склад его, закаленный и окрепший среди той административной деятельности, к какой призывало его место римского епископа. И этот административный характер положили, свою строгую и выразительную печать на проповедном слове Льва Великого.

Как администратор церковный и как проповедник, св. Лев увлечен практическими запросами церковной жизни, и сторона нравственно-церковного благоустройства приковывает к себе его внимание, его распорядительную мысль и упорядочивающее слово. Но у тех мелкое понимание практицизма, которые всю широту его ограничивают узкими пределами правоучения: быть практическим проповедником не значит быть только правоучителем. Практицизм св. Льва не оставлял без внимания правоучения, но не на нем одном сосредоточивался. Обстоятельства времени, как мы уже и говорили, обратили его к определению догмата и сделали его одним из главных объяснителей церковного учения о воплощении. Предмет этот, надолго и глубоко занявший душу римского епископа, дал содержание очень многим его проповедям, и есть, можно сказать, наиболее видный материал в его проповедном слове. Поучения, посвященные изложению трудного догмата христианского, принимают формулу определений и одинаковую формулу повторяют при разных случаях несколько раз. Эта формула краткое, но точное и сильное выражение вселенской веры, опирающееся на силу авторитета и не прибегающее к той диалектической методе раскрытия догмата, какая видна в проповедях восточных защитников православия: Афанасия Александрийского, Григория Богослова, Василия Великого и других. Эти учители разбивают заблуждение, а св. Лев предостерегает от лжеучения и указывает, как нужно веровать в правду. Не интерес знания руководит его словом, а стремление к сохранению единства веры и порядка мысли о божественном, и трудно постигаемом. Нарушение этого единства болезненно действовало на чуткую душу, выше всего ценившую гармоническое согласное действование всех членов духовного организма церкви, и в этой душе, при сознании обязанностей, сопряженных с высоким иерархическим положением, вызывало желание предохранить от опасности верующих, обратить на истинный путь колеблющихся.

Характер св. Льва дал особенное направление и его правоучению. Излагая правила нравственного благоповедения христиан, св. Лев смотрит на дело не с отвлеченной точки нравственного закона и выходит к разъяснению его не из общих требований добродетели. Для него первое в жизни – положительное учреждение, и почти во всех словах нравственного содержания его нравоучение примыкает к положительным учреждениям церкви, им вызывается и на нем опирается. Не духовные начала нравственности только, а узаконение христианской дисциплины служат определяющими пунктами его проповедного слова. Согласное с духом евангельского закона, оно является разъяснением внешних дисциплинарных форм и учреждений церкви, выросших из этого закона, эти формы хочет поддержать и в силу их создать в людях соответственное настроение. В этом отличие проповеди св. Льва от проповеди других отцов, и оно заметно даже тогда, когда проповедник говорит о таких предметах, как христианская благотворительность, молитва и воздержание.

Войдем ближе в рассмотрение проповедей св. Льва Великого.

По различию выраженных в них стремлений и начал, их можно разделить на четыре группы: первую, самую многочисленную, составляют слова на праздники, и главная задача, ими преследуемая, –определение чистой вселенской веры против еретиков, в особенности евтихиан. Вторую группу составляют сказанные на день посвящения св. Льва и на дни св. апостолов Петра и Павла: интерес им придает заметное в них стремление поддержать и возвысить значение римской кафедры. Третья группа составляется из слов, сказанных при сборе милостыни. К четвертой группе принадлежат все слова на четыре поста, содержимые церковью: они согласны между собой не по духу только и характеру, но и по содержанию.

Самую важную и широкую часть проповедей св. Льва Великого составляют слова на праздники Господни, направленные к предохранению чистой веры его паствы от еретических заблуждений, и имеющие догматико-полемическое содержание.

Приступая к слову о силе праздника, если не всегда, то часто¹⁸⁶ наш проповедник исповедует неизреченность и непостижимость тайны, заключающейся в событии праздника. Это не случайное выражение, не общее место и не прикраса слова, а действительное и глубокое убеждение, которое слишком широко владело сознанием св. Льва. Имея пред глазами глубину таинства и указывая на нее другим, проповедник смирял свой ум пред ней, а внушал смирение мысли другим, примером и словом убеждая всех прибегать к авторитету церкви. Все ереси он производил от желания понять непостижимое, очами разума видеть то, что предоставлено вере.¹⁸⁷ Сам он брался за изъяснение неизреченного насколько то возможно для человека верующего и насколько оно открыто ему (всякая тайна имеет две стороны: одну сокровенную, а другую, которой она приражается человеческому сознанию), и брался не по доверию к своим силам, а в надежде на руководство свыше, и в сознании лежащего на пастыре долга, передать христианам все то, чем владеет сознание церкви, которого главные носители освященные представители церкви. Проповедник сознавался при этом, что большинству верующих известны или должны быть известны подробности праздника, что евангельское чтение раскрыло и оживило назидательную историю, послужившую ему основанием, но долг пастыря звал его к разъяснению и известного, а обстоятельства и заботы времени давали направление этому разъяснению.

Обстоятельства праздников, торжествуемых церковью, чаще всего склоняли слово св. Льва к тайне воплощения и давали ему повод сообщать церковное учение об этом догмате, споры о котором волновали весь Восток. В частом толковании этого догмата, в заботливом определении его видна сила увлечения души епископа предметом спора, видно и желание дать людям предостережение и указание, как нужно, согласно с учением церкви, веровать в догмат подвергшийся обсуждению. Из 96 проповедей около 30 или нарочито посвящены уяснению этого догмата или касаются его кратко, но в тоже время сильно и настоятельно. Самый главный праздник, когда уместнее всего упоминать было о тайне воплощения, это праздник Рождества Христова, и все десять слов на этот праздник (21–30) безраздельно посвящены этому предмету. Но к нему возвращается наш проповедник и в другие дни, и на Богоявление, и в дни четыредесятницы, и при воспоминании страстей Христовых, и в проповедях о воскресении, и на Пятидесятницу, и по вызову обстоятельств в обыкновенные дни, как свидетельствует 96 слов о евтихианской ереси.

Многих соприкосновенных пунктов касается св. Лев Великий, сосредоточивая свою мысль на тайне воплощения. Он говорит о необходимости воплощения Сына Божия и его плодах, показывает здесь исполнение ветхозаветных пророчеств и обетований; выводить отсюда нравственные уроки, видя в воплощении не только тайну, но и пример, не забывает выяснять отношение диавола к чудесному рождению Христа; но главное и существенное у него – таинственный образ внутреннего соединения двух естеств в одном Богочеловеке, выяснение и определение церковного учения об этом предмете, в назидание верующих и в предохранение их от заблуждений. Мы считаем долгом раскрыть во всей широте мысль св. Льва, сосредоточенную на великом догмате, и соберем для этого в одно целое частные представления, к ней относящиеся, представляя, рассеянные, повторяющиеся и переплетающиеся во множестве его праздничных слов. Этим мы дадим лучшее понятие о содержании и характере проповедного слова римского епископа.

В разных словах различно выражается главная догматическая мысль, занимавшая душу нашего проповедника. Развивая ее, по нити представлений он доходит до обстоятельств, составляющих причины воплощения. И вся история человечества, даже всего мира, затрагивается его мыслью при уяснении средоточного пункта христианства: по крайней мере из общего обозрения великих советов Божиих, лежащих в основании мировой истории, берутся им руководящие начала его объяснений. Самый отдаленный пункт, которого касается его взор при этом случае, это злоба диaвoлa, ядом своей зависти отравившего человека и лишившего его блаженства. Взору св. Льва видится борьба древнего змия против человеколюбца Бога: этот враг Божий обольщением погубил человека, и был причиной чрезвычайного нисхождения на землю Сына Божия. «Всесильный и милосердый Бог (говорит в одной проповеди¹⁸⁸ св. Лев), которого природа благость, которого воля могущество, которого дело милосердие, тотчас, как диавольская злоба умертвила нас ядом своей зависти, предуказал предуготованные средства своей любви для восстановления смертных, возвещая змию, что имеющее родиться семя жены сотрет высоту вредной главы (Быт.3:27), т.е., Христос, имевший придти во плоти, Бог и человек вместе, родившись от Девы, непорочным рождением осудит растлителя человеческого рода». Хитрости этого врага не опускает из виду наш проповедник, когда объясняет образ таинственного рождения Господа Иисуса во плоти. По его словам, необычайность этого рождения входила в планы божественного домостроительства и избрана для того, чтоб скрыть его от лукавства и бдительности диавола. «Диавол хвалился (говорит св. Лев в своем догматическом послании¹⁸⁹ к Флавиану, и слово в слово повторяет это рассуждение в проповеди на Рождество Христово),¹⁹⁰ что он лишил божественных даров человека, увлеченного его обманом, и лишивши его дара бессмертия, подверг его тяжкому приговору смерти, и что он сам в своем бедственном положении находит некоторое утешение в соучастии переметчика, и что Бог по требованию строгой правды, изменил первоначальное отношение к человеку, которого создал в такой чести; потому, возлюбленные, по распоряжению тайного совета, нужно было неизменяемому Богу, которого воля не может лишиться своей благости, посредством сокровенного таинства восстановить первое расположение Своей любви, чтобы вопреки предначертанию Божию не погиб человек, увлеченный в вину хитростью диавольской неправды». Явление искупления совершилось так, как предначертано было в великом совете Божием. Милосердый и всемогущий Господь нарочито скрывает силу своего Божества под покровом нашей слабости: «этим побеждена хитрость беспечного врага, который на рождение Отрока, явившегося для спасения рода человеческого, смотрел как на обыкновенное рождение всех людей. Он видел Его плач и слезы, видел, что Он повивается пеленами, подвергается обрезанию и по закону с жертвою очищения приносится в храм. Он видел потом обыкновенное возрастание Его в отрочестве, и до мужеских лет не сомневался в Его естественном усовершенствовании. Между тем он причинял Ему оскорбления, умножал обиды, присоединил злословия, укоризны, клеветы, поношения, излил на него наконец всю силу своей ярости, испробовал все роды искушений, и зная, каким ядом заразил человеческую природу, никак не верил, чтобы был непричастен первому преступлению Тот, Которого после стольких доказательств признавал простым смертным. И так нечестивый грабитель и алчный хищник упорно преследовал Того, Который ему не был должен, и на основании древнего общего осуждения выходит рукописание, требующее наказания неправды от Того, в котором не было никакой вины. Таким образом уничтожается злосоветная подпись смертоносного договора, и по причине несправедливого требования большего изглаждается сумма всего долга. Тот сильный связывается своими узами, и все замышление злобного обращается на главу его. После того, как связан был начальник мтра, расхищается добыча плена. Возвращается в честь свою природа, очищенная от смертной заразы, смерть разрушается смертью; рождение восстанавливается рождением».¹⁹¹

Долгое время не приходило предопределенное Богом спасение погибающему миру, и Бог в последок дней совершил во Христе искупление, когда нечестивое заблуждение отвратило все народы от почитания истинного Бога, и когда сам избранный народ Божий отпал от законных установлений. В то время, когда оскудела правда, и весь мир впал в суету и грех и заслуживал строгого осуждения, Господь сжалился над всеми, и гнев претворил на милость, чтобы яснее было величие искупительной благодати: тогда благоволил открыть тайну отпущения для уничтожения грехов человеческих, когда никто не мог хвалиться своими заслугами¹⁹²

При мысли о позднем явлении Искупителя, св. Льву Великому припоминаются ропотливые недоумения многих, желавших изменения планов божественного домостроительства и представлявших, что было бы лучше, если бы Христос родился тотчас после грехопадения. В ответ на эти ропотливые жалобы все объединяющая мысль нашего проповедника указывает на внутреннюю гармонию, связывающую все времена, на душу жизни, проникающую человечество всех поколений, как один цельный организм, и на благое и мудрое Провидение, заправляющее всем ходом истории и с одинаковой любовью относящееся ко всем временам. Тайна спасения человеческого, по словам св. Льва, – тайна, идущая от века. «Что проповедывали апостолы, то предвозвещали пророки, и не поздно исполнилось то, во что всегда веровали. Мудрость и благость Божия этим замедлением спасительного дела сделала нас более способными к усвоению своего звания; это замедление послужило к тому, чтобы в настоящие дни Евангелия не сомневались в том, что за столько веков предвозвещено было многими знамениями, многими голосами и многими таинствами, и чтобы рождение Спасителя, имевшее превзойти все чудеса и всякую меру разумения человеческого, нашло в нас тем более твердую веру, чем древнее и чаще была проповедь о нем. Итак не по новому совету и не поздним милосердием Бог обратился с помощью к делам человеческим, но от сложения мира он установил одно и тоже спасение для всех. Благодать Божия, которой оправдывались всегда все святые, не началась, а только приведена в действие при рождении Христовом».¹⁹³

Мысль человеческая, пораженная необычайностью и высотой тайны воплощения Сына Божия, изумлялась крайнему снисхождению Божию, обнаружившемуся в принятии человеческой природы Сыном Божиим, и задолго до св. Льва слышались вопросы: ужели у премудрого и всесильного Правителя судеб мира и человека не нашлось другого средства к восстановлению падшего человека в его первобытное блаженное состояние? В ответ на эти недоумения, св. Лев представляет необходимость воплощения, как единственного сильного средства для нашего спасения. Для освобождения нас от плена гордого диавола, говорил он, «недостаточно было учение закона; не могла наша природа возродиться и одними увещаниями пророков; но нужно было к нравственным учреждениям присоединить истину искупления, и род, растленный от начала, должен был возродиться новым рождением. Для примирения нашего нужно было принести жертву, которая была бы и участницей нашего рода, и в тоже время была бы чужда нашего осквернения».¹⁹⁴ Удивительно снисхождение Бога к человеку: это нисхождение, обнаружившееся усвоением Сыну Божию человеческих свойств, более удивительно, чем возведение человека к божественному. Но если бы сего не сделал всемогущий Бог, никакой вид правды, никакая форма мудрости не освободили бы нас от плена диавола и не извлекли бы из бездны вечной смерти. Природа, пораженная смертной раной, не могла найти никакого лекарства, и своими силами она не изменила бы своего состояния.¹⁹⁵ «Правосудный и милосердый Бог не так воспользовался правом своей воли, чтобы для нашего искупления показать одно могущество благости; поскольку человек, сотворивший грех, был рабом (Иоан.8:34), то так дано исцеление больным, примирение виновным, искупление пленным, что праведный приговор осуждения уничтожался праведным делом Освободителя. Ибо если бы за грешников действовало одно Божество, тогда победила бы диавола не столько правда, сколько сила».¹⁹⁶ «Вселенская вера в смирении Господа да видит свою славу, и церковь, составляющая тело Христово, пусть радуется о тайне своего спасения: потому что царствовала бы смерть от Адама до конца, если бы Слово Божие не сделалось плотью и не обитало в нас и если бы сам Творец не нисшел в общение твари, и своим рождением ветхого человека не воззвал к новому началу; неразрешимое осуждение тогда лежало бы на всех людях, так как при одинаковом рождении у всех была бы одна общая причина гибели. Между сынами человеческими один Господь Иисус родился невинным; потому что Он один зачат без осквернения плотской похоти. Он сделался человеком нашего рода, чтобы мы могли сделаться участниками божественной правды».¹⁹⁷

Самая сущность догмата о воплощении Сына Божия выражается в формуле символа, твердым тоном и голосом авторитета, опирающегося не на личную мысль, а на предание и сознание всей церкви. Не раз в его словах говоренных с церковной кафедры, буквально повторяются его догматические определения, находящиеся в его послании Флавиану, читанный и одобренный на халкидонском соборе, равно как разъяснения, встречающиеся в других догматических посланиях.¹⁹⁸ В этом повторении точных определений догмата, подтвержденных собором, видно старание дать надежное руководство вере, не достигшей определенности, и в основании лежит мысль о значении и важности церковных уяснений пункта, подвергающегося колебаниям сомнения. Повторяя раз одобренные определения веры, св. Лев делал то же самое, что принято было в других церквах запада, читавших догматическое послание св. Льва для назидания народа пред наступлением праздника Рождества Христова. Догматическое послание, желая определить, что должно думать о воплощении Бога Слова, выставляет на вид общее, не допускающее различий, свидетельство всех верных, которые исповедуют, что «они веруют в Бога Отца всемогущего и в Иисуса Христа, Сына Его единородного, Господа нашего, рожденного от Святого Духа и Марии Девы. Этими тремя положениями разрушаются злоумышления всех почти еретиков. Ибо когда верят в Бога и всемогущего и Отца, то тем самым признают совечного Ему Сына, ни в чем не отличающегося от Отца; потому что от Бога рождается Бог, от Всемогущего Всемогущий, от Вечного Совечный, не позднейший по времени, не низший по власти, не отличающийся по славе, нераздельный по сущности: этот же Единородный Совечный (Сын) Совечного Родителя родился от Духа Святого и Марии Девы.

Это временное рождение у того рождения божественного и вечного ничего не убавило, ничего не прибавило к нему, но все оное в целости восприняло для восстановления человека, который был уловлен, и это для того, чтобы он своей силой и победил смерть и одолел диавола, имевшего державу смерти. Ибо мы не могли бы победить виновника греха и смерти, если бы не воспринял нашей природы и не сделал ее своей Тот, Которого не мог ни осквернить грех, ни удержать смерть. Зачат Он от Духа Святого во чреве матери Девы, которая как зачала его сохранивши девство, так и родила сохранивши девство».

«Но может быть, он (Евтихий) сочел Господа нашего Иисуса Христа не имеющим нашего естества, на том основании, что посланный к блаженной Марии Приснодеве ангел сказал ей: Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя; тем же и раждаемое Свято наречется Сын Божий (Лк.1:35)?... Не так нужно понимать то рождение необыкновенно удивительное и удивительно необыкновенное, чтобы по причине особенности зачатия изменено было самое свойство рода. Плодотворение Деве дал Дух Святой, а истина тела взята от тела, и Премудрость сама создала себе дом (Притч.9:1), и Слово плоть бысть и вселися в ны (Ин.1:14), то есть, обитало в той плоти, которую взяло от человека и одушевило духом разумной жизни».

«Итак, с сохранением свойств той и другой природы и при соединении их в одно лице, величием воспринято смирение, силою слабость, вечностью смертность и для уплаты долга нашего состояния и бесстрастная природа соединилась с природой подверженной страданию, так что один и тот же посредник Бога и человеков человек Иисус Христос и мог умереть по одной природе и не мог умереть по другой, как это и нужно было для нашего врачевания. В целой и совершенной природе истинного человека родился истинный Бог, в целости владеющий всем своим, в целости владеющий всем нашим. Нашим мы называем то, что в нас от начала создал Творец, и что принял Сын Божий для восстановления. Ибо то не имело никакого следа в Спасителе, что внес обольститель, и что допустил обольщенный человек. Он не сделался участником в наших грехах чрез то, что принял общение человеческих слабостей. Он принял образ раба без скверны греха, возвеличивая человеческое, не умаляя божественного; потому что уничижение, по которому Невидимый сделался видимым и Творец и Господь всех вещей захотел быть одним из смертных, было снисхождением милосердия, но не уменьшением могущества. Потому Тот, кто пребывая в образе Бога сотворил человека, Тот же самый в образе раба сделался человеком: ибо та и другая природа без ущерба удерживает свое свойство, и как образ Бога не уничтожает образа раба, так и образ раба не умаляет образа Бога».

«Таким образом входит в эту юдоль мира Сын Божий, нисходя с божественного престола и не удаляясь от божественной славы, рожденный новым образом, новым рождением. Новым образом; потому что Невидимый в своем (существе) захотел быть видимым в нашем, Непостижимый захотел быть постигаемым, существующий прежде времен захотел явиться во времени; Господь вселенной принял зрак раба, закрывши неизмеримость своего величия; бесстрастный Бог не возгнушался быть страстным человеком, и Бессмертный не возгнушался подчиниться законам смерти. Новым рождением рожден Он; потому что непорочное девство не знало пожелания и доставило только вещество плоти. От Матери Господа взята природа, но не вина, и в Господе Иисусе Христе, рожденном из утробы Девы, природа не отлична от нашей, потому, что рождение было чудесное. Ибо Он и истинный Бог и истинный человек, и в этом единстве нет никакого превращения, когда взаимно соединяются и смирение человека и величие Бога. Ибо как Бог не изменяется от милосердия, так, и человек не уничтожается достоинством. Каждая из этих двух природ в общении с другой делает то, что ей свойственно, то есть, слово делает то, что принадлежит слову, а плоть исполняет то, что свойственно плоти. Одна из них сияет чудесами, другая подвергается оскорблениям. И как Слово не отступило от равенства Отчей славы, так плоть не оставила естества нашего рода. Один и тот же (это часто нужно говорить) есть и истинно Сын Божий, и истинно Сын человеческий. Рождение по плоти есть обнаружение человеческой природы, а рождение от Девы – знак божественной силы. Младенчество дитяти показывается смирением колыбели (Лк.2:7): величие Всевышнего объявляется голосами ангелов (Лк.2:13). Как начинающего жизнь подобно людям, Его Ирод нечестиво хочет убить (Мф.2:16); но как Господу всех, Ему спешат смиренно поклониться волхвы. Когда Он приходит к крещению Иоанна Предтечи, голос Отца, идущий с неба, сказал: Сей есть Сын Мой возлюбленный, о нем же благоволих (Мф.3:13, 17), чтобы не скрылось, что под покровом плоти скрывается Божество. Кого, как человека, искушает диавольское лукавство, тому, как Богу, служат ангельские силы (Мф.4:1, 11). Алкать, жаждать, утомляться и спать очевидно человеческое (дело). Но пятью хлебами насытить пять тысяч человек (Ин.6:5), и давать самарянке живую воду, питие которой утоляет жажду на веки, ходить по хребту моря как по суше и усмирять воздымание волн при шумной буре (Лк.8:24) – без сомнения божественное (дело). Как (опуская многое) не одной и той же природы дело – оплакивать слезами сожаление умершего друга (Ин.11:35), и его же властными словом воззвать к жизни после четверодневного пребывания во гробе (43), или висеть на древе и в ночь обративши день потрясти все элементы, или быть пригвожденным и отворить ворота рая вере разбойника (Мф.27:35): так не одной и той же природы дело сказать: Аз и Отец едино есма (Ин.10:30), и сказать: Отец Мой болий Мене есть» (Ин.14:28).

«В силу этого единства лица в той и другой природе говорится, что и Сын человеческий сошел с неба, хотя Сын Божий принял плоть от той Девы, которой рожден. И опять говорится, что Сын Божий распят и погребен, хотя Он это претерпел не по Божеству своему, по которому Единородный coвечен и единосущен Отцу, но по слабости природы человеческой. Потому мы все и в символе исповедуем Единородного Сына Божия, распятого и погребенного, согласно с выражением Апостола: аще быша разумели, не быша Господа славы распяли (2Кор.2:8).¹⁹⁹

Вот существенный пункт учения св. Льва Великого, составляющий главное содержание его проповедного слова. Для определения его мы привели значительные места из знаменитого его послания к Флавиану, в котором отцы халкидонского собора одобрили послышавшийся им строгий и точный, полный и ясный голос предания и церкви. Мы не напрасно обратились к этому творению св. Льва при уяснении содержания его проповедей, сказанных на праздники; потому что здесь, в этом творении, коренной, так сказать, ствол всей догматики римского епископа, и проповеди составляют только частные разветвления, держащиеся этого ствола, и служат видоизменениями и разъяснениями учета, заключающиеся в главном сочинении св. Льва. В проповедях св. Лев преклоняется пред таинством, находит неизреченным рождение Сына Божия от Отца, и удивляется чудесному рождению Христа во времени, но всегда заповедует исповедывать в одном лице две природы, истинно-человеческую и истинно-божескую. «Не так та и другая природа удержала свои свойства, чтобы в них могло быть разделение лиц; не так тварь воспринята в общение своего Творца, чтобы Он был обитателем, а она обиталищем, но так, что одна природа внутренно соединилась с другой, и хотя иная (природа) принимается, и иная принимает, различие той и другой входит в такое единство, что один и тот же Сын называет себя и меньшим Отца, потому что Он истинный человек, и исповедует Себя равным Отцу, потому что Он истинный Бог»²⁰⁰. Этому веровать приглашает св. Лев своих слушателей не во имя логической правды, не в силу разумных доказательств, а во имя высшего авторитета церкви. «Прославляя день рождения Господа Спасителя... (говорит он, например в одной проповеди на Рождество Христово), мы должны верить, что сила Слова ни в один момент времени не отступала от плоти и души зачатой... Человек так воспринят в Сына Божия, так от самого телесного начала принят в единство лица Христова, что не без Божества зачат, не без Божества рожден, не без Божества воспитан»²⁰¹. «Нынешнего праздника (говорит он в другой проповеди на Рождество) истинный чтитель и благочестивый поклонник тот, кто о воплощении Господа не думает ничего ложного, и о Божестве Его ничего недостойного: зло равно опасное, если у Него отрицают истинность нашей природы, или равенство Отчей славы. Итак, когда приступаем к разумению таинства рождества Христова, пусть далеко отгонится от нас мрак земных умствований, и от очей просвещенной веры пусть да удалится дым земного мудрования: божественный авторитет, которому мы верим, божественное учение, которому мы следуем».²⁰² От лица церкви выясняя таинство, в котором Слово сделалось плотию, истинный Бог истинным человеком, св. Лев потому обращает мысль слушателей к божественному авторитету, что «никакой ум не может понять этого таинства, никакой язык не может выразить этой благодати»²⁰³. Еще проповедуя в один из дней четыредесятницы²⁰⁴, и советуя избегать не только пороков, но и заблуждении, св. Лев раскрывает учение о двойстве естеств в единстве лица Иисуса Христа, перифразируя часть 4 главы послания к Флавиану, в которой перечисляются различные деяния Спасителя, принадлежащие божеской, то человеческой природе: раскрывши это учение, проповедник приказывает слушателям держаться этой веры в воплощение Господне, заверяя их, что тогда только принесут пользу дела милосердия и чистота воздержания, когда умы их не будут загрязнены скверною нечестивых мнений. Речь его в этом случае принимает такой властительски-повелительный тон: «Отбросьте ненавистные Господу доказательства земной мудрости, при посредстве которой никто не мог достигнуть до познания истины, и то твердо держите в душе, что говорите в символе. Веруйте в совечного Отцу Сына Божия, чрез которого все сотворено, и без которого ничтоже бысть, еже бысть (Ин.1:3), в конце времени рожденного по плоти. Веруйте в Него, телесно распятого, умершего, воскресшего, вознесшегося превыше небесных начальств, седящего одесную Отца, имеющего придти судить живых и мертвых в той же плоти, в которой Он вознесся».

Говоря таким образом, более всего заботится св. Лев о сохранении единства веры, а чрез нее единства церкви. Двух истинных вер не может быть, а одна, говорит он часто и в письмах и в словах²⁰⁵; потому всеми мерами нужно стараться об усвоении этой единой веры, уклонение от которой – уклонение к заблуждению и погибели. Живое единство церковного сознания у него всегда пред глазами, и во имя его предписывает он своим слушателям держаться того учения, которое сам изъяснял от лица церкви. «Возлюбленные (говорит он раз после изъяснения догмата о воплощении), твердо держитесь той веры, которую исповедали пред многими свидетелями, и в которой возрожденные водою и Духом Святым получили помазание спасения и печать вечной жизни. А если кто будет возвещать иное против того, чему вы научились, анафема да будет. Светлейшей истине не предпочитайте нечестивых басней, и что случится вам читать или слышать противное правилу кафолического и апостольеского символа, то считайте совершенно смертоносным и диавольским... Великое сокровище вера чистая, вера истинная, в которой нельзя ничего пи прибавить, ни убавить; потому что кроме одной веры нет еще веры, как говорит Апостол: един Господь, едина вера, едино крещение, един Бог и Отец всех, иже над всеми, и чрез всех и во всех нас (Еф.4:5). Этого единства держитесь непреклонной мыслью; в нем ищите святости (Евр.12:14), в нем служите заповедям Господним; потому что без веры не возможно угодить Богу (Евр.11:6), и без нее нет ничего святого, чистого, живого: ибо праведный от веры жив будет (Аввак.2:4); а кто по обольщению Диавола потеряет ее, тот живой умер; потому что как чрез веру сохраняется правда, так, еще чрез веру истинную получается вечная жизнь, как говорит Господь Спаситель: сия есть вечная жизнь, да знают Тебе, единого истиннаго Бога, и Его же послал ecu, Иucyca Христа»²⁰⁶ (Ин.17:3). «К твердости христианской веры принадлежит (говорит в другом месте св. Лев, объясняя, что неизлишне христианскому проповеднику повторять одно и тоже), да, по апостольскому учению, тожде глаголем ecu и будем утверждени в том же разумении и в тойже мысли (1Кор.1:10). Это неверие, мать всех заблуждений, раздробляется на многие мнения, которые нужно раскрашивать искусством слова. А свидетельство истины никогда не теряет своего света, и если оно для одних блестит больше, а для других меньше, это происходит не от различия света, а от слабости созерцания»²⁰⁷.

Единство веры, великой в своей простоте, одна из коренных мыслей, заправлявших всем строем сознания и желаний св. Льва Великого, понималось им в самом широком объеме: под ним он разумел не одно согласие в вере всех живущих членов церкви, но согласие в вере всех времен и мест. По его представлению, вера – духовная сила, сплачивающая в едино членов царства Божия, не имеющего пределов ни в пространстве, ни во времени. Потому при уяснении христианских верований он ищет их начала и признания за пределами нового завета, и в церкви сеней и гаданий указывает сознание великих идей христианства. При толковании догмата о воплощении, равно как и других пунктов христианского учения, каких касалась речь св. Льва, он часто²⁰⁸ обращается к прообразам, символам и обетованиям ветхозаветным, и на основании их показывает, что вера, которой мы живем, есть вера давняя, идущая от начала царства Божия на земле, к мы только яснее представляем одну и туже истину, на которую издалеча смотрел ветхозаветный человек.

Твердо стоя на начале единства церкви и веры, и внушая это начало своим слушателям и подчиненным, св. Лев строго, без снисхождения смотрел на еретиков, раздиравших единое тело церкви, и свое чувство не раз выражал в проповедях. По долгу пастырства часто приходилось нашему проповеднику говорить в своих поучениях о еретиках и их заблуждениях; но эта речь не имеет вида прямой полемики с ересью. Такую полемику с заблуждением он находил неуместной на церковной кафедре, и считал недостойным единой веры становить ее на одну доску с ересью и заставлять ретоборствовать с мнениями, лишенными всякой твердости. В беседах с паствой св. Лев, по поводу явления таких еретиков, описывает их заблуждения и нечестия, и в этом случае речь его принимает характер предостережения верующим, а не рассуждения, подвергающего критике ложное мнение. По увещанию его, обыкновенно обращаемому к пастве при мысли о еретиках, с ними не нужно иметь никакого общения, чтобы не заразиться от них ересью: это главное средство, которое указывала пастырская любовь и предусмотрительность римского епископа и твердым и слабым умам без различия. Силой внешнего ограждения веры своей паствы св. Лев старался сохранить чистоту ее исповедания; он боялся, как бы человек, вступая сам по себе в частное общение с еретиками, и удаляясь чрез то от охранительного покрова церкви, без общей поддержки, в одиночестве, не сделался жертвой заблуждения. Что не опасно для всех, для общества, то может быть опасно для одного.

Против евтихиан направлялось большее число уроков и предостережений, заключающихся в проповедях св. Льва. Их притязания и волнения, ими произведенные, заставили римского епископа чаще всего разъяснять догмат о воплощении Бога Слова. Вселенская важность спора, ими поднятого, оправдывала частое повторение одной и той же материи в назидательных речах св. Льва: опасность угрожала чистоте веры всей церкви, и потому нельзя было не отозваться на голос церкви, угрожаемой опасностью, поставленному на видной страже церковной. Но для запада, и в частности для Рима евтихиане были партией чужой, издали угрожающей нарушением единства веры: их место действия было на востоке, в особенности в Константинополе, Иерусалиме н Александрии, и оттуда сила их влияния грозила потревожить весь свет христианский. Имея это в виду, св. Лев главной своей задачей считает положительное, раскрытие чистого символического учения церкви: из области вероучения он редко спускается в область факта, и в своих проповедях общую догматическую истину почти никогда не обставляет историческими указаниями. Положивши свою душу на защиту догмата, искажаемого восточными еретиками, он зорко смотрит за тем, чтобы не проторглась их ересь в его паству, и потому, когда являются в Риме пришельцы с востока, он наблюдает за их мнениями и влиянием. В этом случае, когда представители ереси дают о себе знать жителям его города и свободно высказывают пред ними нечестивое мнение, св. Лев к раскрытию общей истины присоединяет прямое указание на тех, которые несли с собой еретическую заразу. Так было раз, когда в Риме явились купцы из Александрии зараженные евтигианством, которые готовы были не только защищать, но и распространять мнение о том, что во Христе одна природа Божества, и нет настоящей плоти человеческой. Факт со стороны св. Льва вызвал нарочитое слово, в котором он, указывая на этих пришельцев, старается предохранить свою паству от близкой заразы. «Как искусные и благоразумные врачи (говорил, он в этом слове) стараются предупреждать болезни находящимися у них лекарствами, и показывают, как нужно уклоняться от вредного для здоровья, так и долг пастырской обязанности заботиться о том, чтобы злоба еретиков не повредила Господнему стаду, и показывать, как нужно остерегаться нечестия волков и разбойников; потому что еретическое нечестие никогда не могло так скрываться, чтобы не было усмотрено и по праву осуждено святыми отцами нашими. От нашей заботливости, какой мы окружаем любовь вашу, не могло скрыться, что пришли в город некоторые египтяне, по преимуществу купцы, и защищают то, что в Александрии злодейски допущено еретиками, утверждая, что во Христе была одна только природа Божества, и она не имела действительной плоти человеческой, которую Он взял от блаженной Марии Девы: это нечестие говорит, что Он не истинный человек и Бог, подверженный страданию. Они сами отступили от истины Евангелия и последовали лжи диавола, и других хотят сделать участниками своей погибели. Потому увещаваем вас отеческой и братской любовью: не принимайте ни в какое общение врагов кафолической веры и церкви, отрицающих воплощение Господа, и противоречащих символу, составленному святыми апостолами, по слову Апостола: еретика, человека по первом и втором наказании отрицайся, ведый, яко развратится таковый и согрешает, и есть самоосужден (Тит.3:10, 11). Этих людей, возлюбленные, о которых мы говорим, бегайте, как смертоносного яда, удаляйтесь от них, воздерживайтесь от разговоров с ними, если обличаемые вами они не захотят исправиться; потому что слово их, по написанному, как рак будет распространяться (2Тим.3:17). По справедливому суду с отторгшимися от единства церкви не нужно иметь никакого общения: его потеряли они не по нашей ненависти, но по своим злодеяниям. И так вы, возлюбленные Богом и одобренные апостольским свидетельством, о которых блаженный апостол Павел, учитель языков, сказал, что вера ваша возвещается во всем мире, сохраните в себе то, что, как знаете, сказал о вас такой проповедник».²⁰⁹

Едва ли не единственный раз во время епископства св. Льва почувствовалась в Риме указанная в приведенном слове непосредственная опасность чистоте веры римской церкви от евтихианской заразы. По крайней мере, в других словах, касающихся евтигианства, нет подобных фактических указаний, и проповедник говорит о нем в общих чертах, как о язве, опасной для церкви, происшедшей от диавола, но язве, свирепствующей вдали от пределов Рима. Римский епископ открывает своим слушателям в беседе церковной, что последователи Евтихия склоняют на свою сторону многих неопытных, и хвалятся тем, что увеличивают число отпадающих от тела церкви Христовой. Это заставляет его возбуждать бдительность благочестия своей паствы, еще не оскверненной ересью, по отношению к нечестивому заблуждению, нестерпимому для ее православного слуха²¹⁰. Чтобы утвердить свою паству в её отвращении от нечестивого заблуждения, проповедник сближает их нечестие с нечестием Иудеев: эти не видели в человеческом смирении Спасителя Его божественного величия, и потому подвергли Его преследованиям и крестной смерти, а еретики наоборот отвергали действительность человеческого образа в лице Спасителя, и потому Бога представляли способным к страданию; это две оборотные стороны одного и того же нечестия. Защитники евтигианства у св. Льва называются еще именем фантасматиков²¹¹ христиан: это имя он усвояет им потому, что они не признают факта искупления, совершенного страданием и смертью Господа Иисуса Христа, и не признавая этого, они не могут участвовать в плодах искупления. Св. Лев не ожидает от них удовлетворительного ответа на вопросы, подобные следующим: «какое естество Спасителя распято на древе, какое лежало во гробе, какая плоть воскресла в третий день, или с каким телом Иисус предстал пред взоры учеников, вошедши к ним, когда заперты были двери (Ин.20:19)? Или пусть они покажут, каким образом могут обещать себе надежду жизни вечной, каким образом могут считать себя участниками воскресения Христова? Ибо не могут они сказать с Апостолом: Христос воста от мертвых, начаток умершим бысть (1Кор.5:20); потому что Он не начаток людей, если Он не от ствола человеческой природы».²¹² По словам св. Льва, евтихиане напрасно присваивают себе имя христиан, потому что отвращаются от всякого творения, которому Христос глава; не могут входить в общение с церковью и участвовать в её торжествах, потому что отступают от Евангелия и противоречат символу; не могут быть участниками пасхального торжества, потому что не признают во Христе той плоти, воскресение которой прославляем мы.²¹³

Кроме евтихиан, волновавших восток, и оттуда угрожавших чистоте веры всей церкви, св. Лев в своих проповедях нередко касается манихеев, секты, явившейся в 3-м веке, жившей несколько столетий и заявлявшей свое влияние в разных странах и у разных народов. О них приходилось говорить нашему проповеднику не по одному участию к судьбам вселенской церкви, а по вызову местных обстоятельств. Манихейская секта в век св. Льва заявляла себя в разных местах Италии, занесенная сюда из Африки, и находила защитников себе между жителями самого Рима. Опасность от неё, таким образом, была ближе, чем от евтихиан, и потому о них св. Лев говорит более строго и настоятельно, чем о самих евтихианах, и, в проповедях его, сюда относящихся, рассеяно довольно фактических указаний.

Секта эта не была новостью в век св. Льва Великого; задолго до него осуждено было её лжеучение кафолической церковью. В этом лжеучении не было одного определенного пункта: оно представляло искажение целого христианства, под влиянием разных языческих и гностических идей. На этом основании проповедь св. Льва, направленная против манихеев, не могла поставлять главной задачей своей частое повторение положительного учения церкви, искажаемого у манихеев, как это замечаем мы в словах об евтихианах; потому что это значило бы раскрывать всю совокупность учения христианского. Что же делает пастырь-проповедник, в виду опасной ереси, занесенной в пределы его паствы? Он выставляет пред глаза слушателей со всей прямотой нечестие манихеев, как теоретическое, так и практическое, в надежде, что одно публичное раскрытие его характера отнимет у него силу обольщения, какую оно имеет над неопытными; он дает советы и указывает средства своим слушателям для предохранения себя и церкви от манихейской заразы. Речь его в настоящем случае так резка и строга, какой только можно ожидать от ревнителя веры по отношению к самой зловредной секте.

По представлению св. Льва, манихеи хуже всех еретиков, когда-либо являвшихся. Другие ереси имеют в себе нечто здравое, а у манихеев все нечестиво и нет ничего доброго. Арий, представляя Сына Божия меньшим Отца и тварью, и полагая, что Дух Святый сотворен им вместе со всеми тварями, погубил себя великим нечестием, но он не отрицал вечного и неизменного Божества, которое видел не в единстве троичности, а в существе Отца. Македоний, удалившись от света истины, не принимал Божества Святого Духа, но исповедывал в Отце и Сыне одинаковое могущество и одну и туже природу. Савеллий, спутанный неизъяснимым заблуждением, чувствуя нераздельное единство субстанции в Отце и Сыне и Святом Духе, относил к единичности лиц то, что должен был приписать равенству, и когда не мог понять истинной Троицы, видел одно и тоже лицо под тройственным наименованием. Фотин в слепоте ума исповедывал Христа истинным человеком нашего естества, но не видел в Нем Бога, рожденного от Бога прежде всех веков. Аполлинарий, потерявши твердость веры, верил, что Сын Божий принял истинную природу человеческой плоти, но в тоже время говорил, что в этой плоти не было души, потому что ее заменяло само Божество. Подобным образом, если перечислить все заблуждения, какие анафематствовала кафолическая вера, в разных из них найдется нечто, что можно отделить от достойного осуждения. Но в нечестивейшем догмате манихеев совершенно нет ничего, что в каком либо отношении можно признать терпимым»²¹⁴. Диавол здесь преобладает не одним видом нечестия, но совокупностью всех заблуждений и пороков. Что было дурного у язычников, что было темного у плотских Иудеев, что было непозволенного в тайнах волшебного искусства, что наконец было святотатственного и богохульного во всех ересях, все это стеклось к ним в смеси всех, как бы в какую помойную яму.²¹⁵

В числе нечестий и заблуждений, совокупившихся в манихействе, виднее всех для заботливой мысли св. Льва Великого то заблуждение, которое отродилось в евтихианской ереси. Речь его склоняется к ним часто в тех же проповедях, в которых он раскрывает главный пункт своего вероучения, т.е., догмат о соединении двух естеств в Иисусе Христе, и когда казалось нужно упомянуть об евтихианах, вместо евтихиан в слове св. Льва являются манихеи потому, что они были на глазах Рима, тогда как те жили далеко. Манихеи, подобно евтихианам, отвергали телесное рождение Христа от Девы Марии, и не принимали ни истинного рождения Его, ни истинных, действительных страданий, не исповедывали Его распятым и действительно воскресшим.²¹⁶ Это заблуждение манихеев, вопреки единой истинной вере, проповеданной во все века, видевших во Христе одно призрачное тело, св. Лев называет диавольским нечестием, и его ставит им в главный укор. Оно не умаляется от того, что они стараются обставить свое представление мнимым уважением к божественному величию Искупителя. В своем Фальшивом благоговении считали недостойным величия Божия, чтобы Сын Божий вошел в женскую утробу и подчинил себя нашему поношению, чтобы смешавшись с природой плоти, родился в истинном теле человеческой субстанции, тогда как во всем этом деле не поношение, но сила, и мы должны видеть здесь не осквернение, но славную честь; потому что и видимый свет не оскверняется теми нечистотами, на которые изливается... «Это великое и неизреченное таинство божественной любви возвещено было всеми свидетельствами свящ. Писания, а они (это другое нечестие манихейское, состоявшее в непризнании ветхозаветных книг свящ. Писания богодухновенными, в извращении источников вероучения христианского), противники истины, презрели закон, данный чрез Моисея, и указания пророков, вдохновенных свыше, и самые даже евангельские и апостольские писания исказили, иное выбрасывая из них, а другое внося, с именами апостолов и с авторитетом слов самого Спасителя вымышляя себе и пуская в свет многие ложные книги, которыми они подкрепляли вымыслы своего заблуждения и вливали смертоносный яд в умы уловляемых ими. Они видели, что им все противостоит, все говорит против них, и что богохульное безумье их нечестия опровергается не только новым, но и ветхим заветом. И однако упорствуя в безумном заблуждении, они не перестают возмущать церковь Божию своими обманами, убеждая тех жалких, которых могли уловить, что Господь Иисус Христос не принял истинной человеческой природы, что Он не был распят за спасение мира… и чтобы по уничтожении всей истины апостольского символа, никакой страх не ограничивал нечестивых, внушая им, что Христос не придет судить живых и мертвых. Кого лишали силы таких таинств, тех учили покланяться Христу в солнце и луне, и под именем Духа Святого чтить самого учителя таких нечестий Манихея».²¹⁷

С искажениями Писания, с отвержением его авторитета манихеи соединяли отрицание силы церковного предания и не считали обязательным для себя символическое исповедание веры всей церкви, вообще не придавали значения и твердости тем опорам, на которых зиждется целость церкви. Отступивши от руководительных начал, которыми управляется жизнь церкви и сознание верующих, манахеи отворили дверь в христианство языческим суевериям, и свое исповедание, окрашенное цветом христианства, наполнили представлениями, совершенно чуждыми вере Христовой, и стоящими в противоречии с нею. Такое языческое представление св. Лев указывает у манихеев в том почтении, с каким они относились к солнцу и луне, воздавая им божескую честь, как высшим божествам. Это почитание светил небесных было на родине Манеса (Месопотамии) еще в язычестве, и от старого заблуждения не мог отказаться учитель секты и по принятии христианства: старая закваска его мысли заставила его образовать какую-то странную смесь всех верований, и пустить ее в среду христианства. В силу языческого предания манихеи соблюдали у себя известные празднества в честь солнца, в различные времена года, при видимых переменах этого светила. Они, например не праздновали Рождества Христова, потому что не признавали за Ним истинно-человеческой природы; но все-таки торжествовали этот день вместе с христианами, чтя его не по воспоминанию великого события в царстве Божием, а по причине рождения нового солнца, т.е., поворота солнца от зимнего стояния к летнему. Это нечестие указывает св. Лев в одной проповеди на Рождество Христово, предостерегая от него своих слушателей. «Сердца таких людей (чтущих праздники Рождества в силу явления нового солнца, по словам проповедника, закрыты густой тьмой и далеки от истинного света; ибо они доныне увлекаются глупейшими заблуждениями язычества, и не могши поднять взора ума своего выше того, что видят простым зрением, чтут божественной честью служебные светила мира. От душ христианских должно быть далеко нечестивое суеверие и чудовищное заблуждение. Неизмеримо отстоит от вечного временное, от бестелесного телесное, от обладающего подчиненное; хотя оно и имеет удивительную красоту, но не имеет божества, достойного поклонения. Нужно чтить ту силу, ту мудрость, то величие, которое из ничего сотворило вселенную, и всемогущим разумом создало земную и небесную субстанцию в той форме и мере, в какой хотело. Солнце, луна и звезды доставляют выгоду пользующимся ими, приятны для тех, которые смотрят на них, но за них благодарность должна возноситься Творцу, и покланяться нужно Богу, который сотворил, их, а не твари, которая служит.²¹⁸

Смесь разных представлений, составляющих манихейское исповедание, еретики, отвергнувшие предание церкви, основывали на авторитете своего учителя Манеса: они представляли его воплощением обетованного Господом Параклита, имевшего научить всему последователей Христовых. Св. Лев это обольщение сектантов разоблачает пред слушателями в проповеди на день Пятидесятницы. По вызову праздника он разъясняет, догмат о Троице, и в частности о третьем лице ее, и к слову об этом догмате припоминает странное извращение его у манихеев. «Чтобы показать (говорит он о манихеях),²¹⁹ что они следуют некоему великому и высокому виновнику, в учителе своем Манесе они видели явившегося Духа Святого, и верили, что обещанный Господом Параклит не прежде пришел, как родился этот обольститель несчастных: в нем, по их мнению, так пребывал Дух Божий, что Манес был не что иное, как сам Дух, который при посредстве телесного голоса и языка наставил своих учеников на всякую истину, и открыл никогда непознанные тайны прошедших веков. Как все это ложно и зыбко, показывает сама сила евангельской проповеди. Манес, служитель диавольской лжи и основатель гнусного суеверия, приобрел известность, достойную осуждения, в то время, когда после воскресения Господня прошло 260 лет, при консулах Пробе и Павлипе, когда свирепствовало уже восьмое гонение на христиан, и бесчисленные тысячи мучеников своими победами показали исполнившимся то, что обещал Господь, говоря: егда же предают вы, не пецытеся, како или что возглаголете, дастбося вам в той час, что возглаголете: не вы бо будете глаголющии, но дух Отца вашего, глаголяй в вас (Мф.10:19, 20). Итак не могло быть столько веков без исполнения обетование Божие, и тот Дух истины, которого не получил мир нечестивых, не мог так удерживать седмиобразную широту своих даров, чтобы столько поколений церкви лишать своего вдохновения, пока не родился чудовищный изобретатель стольких лжей»...²²⁰, который, исполнившись духа диавола, противился Духу Христову, и пустил в ход так много странных и бесстыдных басней и ложных учений.

Св. Лев в своих проповедях о манихеях не довольствовался указанием одних теоретических уклонений их от целости и чистоты веры. Он считал нужным разоблачать и их практическое нечестие, их нравственную слабость и несостоятельность. Нужда этого вытекала из того обстоятельства, что манихеи отличались благочестивой внешностью, которой соблазняли и располагали к себе неопытных. У них были строгие посты, являлись они в траурных одеждах, и имели вид бледный, скромный и сокрушенный. Между тем у них, как показало следствие, бывшее над ними по настоянию св. Льва, и сделанные на нем признания, втайне допускались такие нечестия, о которых срамно и говорить, и эти нечестия прикрывались видом благочестия и приводились в связь с действиями религиозного служения. Наш проповедник входит в это обстоятельство и знакомит своих слушателей с тайными признаниями представителей манихейства, чтобы слушатели не соблазнялись приличной видимостью, за которой может скрываться самый гнусный порок.

Славились манихеи своими постами и воздержанием: они не пили вина, соблюдали строгую разборчивость в пище, и постом ознаменовывали даже те дни, в которые церковь призывала христиан к радости и веселью и делала им разрешение на пользование благами земли, данными в наслаждение человеку. Эти посты, по объяснению св. Льва, служили не к славе и спасению, а к осуждению и погибели. Диавол, умевший повредить роду человеческому через пищу, умеет вредить ему и через самый пост. Манихеи своим постом осуждают природу тварей и оскорбляют Творца; потому что они воздерживаются от многого не потому, что хотят воздержанием налагать узду на свою плоть и ее страсти и доставить большую свободу духу, а потому, что боятся осквернить себя тем, что по их определению создал не Бог, а диавол, между тем «совершенно нет никакой субстанции злой, и даже природа самого зла в существе своем не злая. Ибо благой Творец все создал добрым, и один виновник всех вещей, сотворивши небо и землю, море и вся яже в них (Пс.145:6). Все что позволено человеку употреблять в пищу и питье, все свято и чисто в качестве своего рода. Если что употребляется с неумеренной жадностью, то вредит ядущим и пиющим излишество, но не оскверняет их природа пищи и питья: вся бо, по слову Апостола, чиста чистым (Тит.1:13)»²²¹. Это одна причина, по которой воздержание манихеев является оскорбительным для Бога и вредным для них самих; другая причина недостоинства манихейских постов в том, что они свое глупое воздержание посвящают светилам небесным, служа твари больше, чем Творцу (Рим.1:25). «Они определили поститься в честь солнца и луны в воскресенье и понедельник, в одном извращенном деле показывая себя вдвойне нечестивыми, вдвойне невежественными, потому что пост свой устанавливают для почитания звезд, и презирают день воскресения Господня. Они удаляются от таинства нашего спасения, и не верят, что Христос Господь наш в истинной плоти нашей природы действительно родился, действительно пострадал, действительно погребен был и действительно воскрес, и поэтому день нашей радости они осуждают скорбью своего поста»²²². К слову о постах манихейских св. Лев присоединяет указание на одно нечестие, которое вытекает из их щепетильного, основанного на лжи, преступного воздержания, и для православного благоговейного чувства показывает ужасное неприличие их святотатства. «Когда они (говорит св. Лев), чтобы скрыть свое неверие, осмеливаются участвовать в наших богослужебных собраниях, то причащаясь тайнам, соблюдают такое воздержание, что недостойными устами принимает тело Христово, не желая обнаруживать себя, а от принятия крови нашего искупления совершенно отказываются. Это для того мы делаем известным вашей святости, чтобы по этим признакам вы узнавали таких людей, и чье святотатственное притворство будет замечено, тех бы властью священнической изгоняли из общества святых»²²³.

Но этого мало, что святость манихейская – святость извращенная. Св. Лев считает нужным показать всем, что в ней, при видимой чистоте и внешнем воздержании, гнездятся семена самых гнусных явлений. Совершенно безнравственные сами в себе, эти явления тем более должны возбуждать против себя строгий суд, что на них нечестие смотрело как на дело благочестия. Желая возбудить в своих слушателях отвращение от манихейской ереси, св. Лев выносит на священную кафедру добытое на тайном следствии, производившемся над ними. «Долго рассказывать (говорит он) о всех их нечестиях и гнусных действиях; недостанет слов для раскрытия множества их преступлений. Из них достаточно указать на немногое, чтобы из того, что вы услышите, вы могли судить о том, что мы из скромности опускаем. Из священных обрядов их, которые у них столько же срамны, сколько недостойны и воспоминания, мы не умолчим о том, что Бог благоволил открыть нашему расследованию, и пусть никто не думает, что вы поверили в этом случае сомнительной молве и ненадежным мнениям. Когда заседали со мной епископы и пресвитеры, и когда в тоже заседание собрались почтенные христиане и знатные лица, мы приказали привести избранников и избранниц (Electos et Electas) манихейских. Сначала они многое размазали касательно своего превратного догмата и обычая своих празднеств, потом открыли и то злодеяние, о котором стыдно и упомянуть; это злодеяние было исследовано с таким тщанием, что не осталось ни для кого ничего сомнительного. Ибо присутствовали при этом все те лица, чрез которых совершено ужасное злодеяние, то есть, девочка, имеющая около десяти лет, две женщины, которые ее воспитывали и приготовляли к этому злодеянию. Был еще юноша, растлитель девочки, и епископ их, распорядитель гнусного преступления. Все они дали одинаковое показание, и явно открылась мерзость, которую едва мог выносить наш слух. Не желая оскорблять более открытой речью ваш целомудренный слух, мы считаем достаточным указать на это происшествие: из этого указания весьма ясно видно, что в этой секте нет никакого стыда, никакой благопристойности, никакой чистоты; в ней законом служит ложь, религией диавол, священнодействием гнусное сладострастие»²²⁴.

Каким увещанием сопровождает св. Лев раскрытие манихейских нечестий и к каким практическим средствам склоняет волю слушателей проповедник борющийся с ересью? Как везде у св. Льва, когда речь заходит о еретиках, так и здесь, первое увещание к слушателям – не иметь никакого общения с людьми, зараженными манихейским заблуждением, не входить с ними в беседу, не заводить с ними знакомства, и вообще уклоняться от сношения с ними по каким бы то ни было интересам²²⁵. Как видно, женщины больше увлекались внешними признаками святости, которыми окружали себя манихеи; потому к ним проповедник обращаете нарочитое и особенно настойчивое наставление воздерживаться от знакомств с еретиками, чтобы они не впали в сети диавола, когда неосторожный слух их увлечется какими либо баснословными рассказами, и при этом припоминает, что к женскому полу с большей уверенностью подступает лукавство врага, и что женские уста соблазнили первого мужа, и чрез женское легкомыслие лишились все люди блаженства райского²²⁶. Проповедное слово, запрещающее православным всякие сношения с манихеями, было действием той же заботы, которая заставляла св. Льва хлопотать об изгнании манихеев из Италии, и которая вызвала против них строгий указ Валентиниана, лишавший их гражданских прав и осуждавший их на изгнание. Гражданская власть, по его побуждению, удаляла их из среды православного общества, а проповедник само общество приглашал удаляться от них: этим призывом ревностный пастырь надеялся отнять силу обольщения у скрытого нечестия, ускользавшего от кары закона.

Св. Лев очень опасался тайного распространения манихейской ереси, которая долгое время скрывалась в тишине и боялась открыто выступать со своими убеждениями, но тем не менее приобретала себе приверженцев. Узнавши о том, что в Риме скрываются приверженцы ереси, св. Лев для пользы вселенской церкви²²⁷ считал необходимым открыть их убежища, и употреблял все средства к тому, что дознать, кто сочувствует ереси, и в чем состоит служение еретиков, и когда усилия его сопровождались успехом, он благодарил милосердие Божие, помогшее ему в служении церкви Божией. При таких заботах, св. Лев приглашает любовь и благочестие христиан, вверенных его архипастырскому попечению, по мере возможности содействовать правительству в уничтожении манихейского нечестия, и указывать ему на тех, которые держась втайне манихейского нечестия, скрываются от его бдительности. Где бы такие ни скрывались, св. Лев советует своим слушателям «объявлять о них своим пресвитерам. Ибо великое благочестие (говорит он) открывать убежища нечестивых, и в них наносить удары самому диаволу, которому они служат. Против них, возлюбленные, с оружием веры нужно подняться всей вселенской церкви: но ваше благочестие в этом деле должно проявиться по преимуществу, так как в лице предков своих вы услышали Евангелие о кресте Христовом из уст блаженнейших апостолов Петра и Павла»²²⁸. Такая проповедь говорена была в то время (444 г.), когда производилось разыскание манихеев, по побуждению св. Льва, и когда этому делу он посвящал всю энергию своей ревности. Увещание приложено к слову о милостыне, говоренному по случаю особого благотворительного учреждения в римской церкви, и прямой связи не имеет с предметом слова. Видно, что открытие в Риме ереси глубоко заняло душу епископа; потому при всяком удобном случае он высказывает о ней то, что лежало у него на сердце и просит слушателей к жертве милосердия присоединить ycepдие к содействию победы над ересью. Этот совет повторяется ревностным епископом и в другой раз²²⁹, когда проповедник, после увещаний, обращенных к слушателям, удаляться от всяких сношений с этими вредоносными и достойными проклятия людьми, которых значительное число являлось в Рим вследствие возмущений и беспорядков в других странах, присовокупляет: «и о том с мольбой увещеваю вас, возлюбленные, чтобы вы верно указали нашей заботливости, если кому из вас известно, где они живут, где учат, кого посещают, и в каком обществе часто бывают; потому что мало пользы, если кто, под покровом Духа Святаго, сам не уловляется ими, но нисколько не беспокоится, когда видит, что других увлекают они. Против общих врагов за общее спасение у всех должна быть одинаковая бдительность, чтобы от раны одного какого либо члена не заразились и не пострадали другие члены, – и кто не думает открывать таковых, тем как бы не оказаться виновными в молчании на суде Христовом, хотя бы они не осквернились сами согласием с еретиками».

Как видно из этого увещания, св. Лев не считал достаточным для борьбы с ересью одно средство нравственного убеждения, и проповедь его в своей практической части принимает чисто-юридический оттенок. Но св. Лев был правителем церкви первее всего, а потом уже проповедником, и отсюда неизбежен особенный колорит его проповеди и особенное направление его советов и наставлений.

Давая силу и значение внешним средствам действия против еретиков, св. Лев не забывает в проповедях и других нравственных средств, какие может в этом случае предложить любовь христианская. Эти нравственные средства, по мысли проповедника, отнюдь не в том должны состоять, вступать в словопрения с еретиками, и стараться разубеждать их в заблуждении, показывая его несостоятельность: спорить о вере не пристало члену церкви и спор об утвержденном церковью – оскорбление для веры; да это и не мог советовать епископ возбранявший православным всякое общение с зараженными манихейским нечестием. Св. Лев приглашает любовь христиан по примеру Апостола, оплакивая падение еретиков молиться о спасении и обращении совратившихся (2Кор.11:20; Рим.12:15), и выражает надежду, что милосердие Божие с любовью примет падшую душу, если она, по обращении, слезами и покаянием загладит свое прежнее нечестие и противление церкви²³⁰.

Ревность о чистоте веры, вооружавшая св. Льва против ереси, побуждала его заботиться и об искоренении застарелых суеверий, замечаемых им у народа. Хотя бы с этими суевериями не соединялось прямое противление церкви, в глазах св. Льва они были бесчестием и болезнью общества верующего во Христа, и если где замечал он признаки такой болезни, он являлся туда с приличным врачевством. Так в своей пастве заметил он нечто напоминающее языческое поклонение солнцу: в Риме, в виде ли остатка от древних времен или по подражанию манихеям, держались обычаи, которые корень свой имели в религиозном почитании великого светила небесного; они соблюдались и благочестивыми христианами, даже соединялись с выражением истинного благоговения пред Богом. Люди верили во влияние звезд небесных, приписывали им то²³¹, что происходит от нашей или от божественной воли, и воссылали им моления в видах предотвращения тех несчастий, какие могли угрожать их жизни. Другие неразумные, «при начале дневного света восходили на возвышенные места и оттуда покланялись восходящему солнцу. А иные христиане думают, что они благочестиво поступают, когда при входе в церковь блаженного апостола Петра, посвященную единому живому и истинному Богу, прошедши все ступени, ведущие к площадке паперти, обращаются лицом к восходящему солнцу и кланяются в честь блистающего светила. Это делается или по незнанию или по духу язычества, и мы не мало тужим и скорбим о сем. Хотя иные чтут больше Творца прекрасного света, чем самый свет, его творение, но нужно воздерживаться от самого вида этого служения. Если его у нас оставивший служение богам, то не удержит ли при себе эту древнюю часть заблуждения как будто дозволенную, на которую он будет смотреть, как на общую христианам и нечестивым»?²³²

Другой разряд проповедей св. Льва служит выражением другого интереса, имевшего значение для патриотического сердца римского епископа. В тех проповедях, содержание которых мы показывали, св. Лев ратует о целости и чистоте веры и единстве церкви; здесь он выступает защитником преимуществ своей кафедры, которым он дает значение в экономии церковного порядка и дисциплины. Разряд слов, сюда относящихся, не велик: всего семь слов. Не сложно и не многозначительно их содержание; но они приобретают значение в истории проповеди по стремлению, лежащему в основании их содержания, – стремлению поддержать и возвысить авторитет римской кафедры. Стремление это не имеет таких размеров, какие приняло позднейшее папство: в нем нет ни малейшего намека на светскую власть, какую присвоили себе позднейшие преемники св. Льва, нет и мысли о той непогрешимости, какой окружало авторитет римского епископа человеческое раболепство. Но защитники папской власти в её настоящем виде с удовольствием выставляют патриотически-церковную речь знаменитого в истории представителя римской кафедры и дополняют смысл её своими выводами. С цитатами из проповедей св. Льва мы встретились в «Первой догматической конституции о церкви Христовой», представленной на рассмотрение последнего римского или ватиканского собора, 10 мая 1870 года²³³. Эта конституция утверждает: 1) апостольское первенство римской кафедры, установленное будто премудрым Строителем церкви в лице апостола Петра, и непрерывно сохраняющееся в его преемниках и 2) непогрешимость этих преемников Петра в делах веры. При раскрытии этого учения, как его объяснение, приводятся два места из проповедного слова св. Льва: к авторитету этого отца обратились составители «Догматической конституции о церкви Христовой» потому, что считают его наиболее видным защитником учения, ставшего в Риме догматом. Это обстоятельство усиливает интерес, какой имеют проповеди св. Льва о чести и значении своей кафедры.

Главные из слов, направленных к возвеличению кафедры римского епископа, сказаны в годовой день посвящения св. Льва во епископы (de Natali S. Leonis). Таких слов пять или собственно четыре²³⁴ (первое из них сказано при самом посвящении св. Льва, и в нем кратко выражено то чувство смирения и благодарной преданности Богу, с каким он вступал на епископскую кафедру, и нет упоминания о преимуществах этой кафедры, какое составляет главное содержание других проповедей сказанных in anniversario ordinationis suae). В знаменитейших из древних церквей годовой день посвящения их епископа воспоминали и торжествовали как церковный праздник. На этот праздник стекалось много христиан в церковь, и приглашались, а чаще сами собирались, соседние епископы, и чтобы братской любовью почтить служение собрата. Св. Лев при этом случае делился словом любви со своими братьями по вере и служению, и в этом слове старался выставить авторитет и значение той кафедры, предстоятеля которой они чтили своим присутствием на его празднике. Другие два слова²³⁵ сказаны на праздники апостолов Петра и Павла. Оба эти апостола в Риме приняли мученическую кончину, и одного из них, именно апостола Петра, предание считает первым епископом римским. Память позднейших потомков первенствующих христиан Рима считала их поэтому украшением своей церкви, и видела в них близких покровителей и защитников пред Богом в небесном царстве, и потому дни кончины их были для Рима днями самых больших праздников, и благодарному чувству их почитателей естественно было в эти дни воздавать им все подобающее величие чести, каким окружены их имена в благоговейном воспоминании христиан. Иногда встречаются отрывки, уклоняющиеся к возвеличению римской каыедры и в других словах, когда св. Лев говорит о вере церкви и значении апостола Петра, как например в слове на страсти Господни, при изложении веры в воплощение по символу апостольскому, и при указании исповедания Иисуса Христа Сыном Божиим, выраженного апостолом Петром.²³⁶

В собрании проповедей св. Льва Великого не неожиданность представляют слова, проникнутые подобным стремлением. В его жизни и деятельности очень заметно заявляет себя ревность о чести своей кафедры. Проповедь в настоящем случае служит отголоском глубоких желаний, не определявшихся случайными вызовами. Заявление их с церковной кафедры, и заявление неоднократное, свидетельствует о их силе, и показывает, что представитель Рима не опускал представлявшегося ему случая к напоминанию о высоком значении своей церкви.

Делая характеристику великого святителя римского, мы упомянули о его заботе к поддержанию авторитета своей кафедры, как бы одной из существенных черт в его историческом лице, и старались указать причины, под влиянием которых окрепла и рельефно определилась эта сторона его деятельности. По нашему представлению не личная страсть к владычеству и не предосудительная заносчивость лежали у него в основании ревнивого охранения преимуществ римской кафедры. В нем, в его энергической и крепкой душе, история нашла сильного выразителя общей народной воли, сказавшейся еще в древнем Риме, и не смотря на политические бури и превращения не умиравшей в потомках мира, пока время еще не дало заглохнуть старым воспоминаниям. С одной стороны дух и предания города, бывшего столицей мира, с другой великие воспоминания римской церкви, поддержанные уважением вселенской церкви, горячей патриотической душе невольно предъявляли тему для слова и заповедь для дела. История, имеющая пред глазами властолюбивые замыслы позднейших преемников св. Льва, с подозрением смотрит на заботу великого мужа о поддержании и возвышении авторитета своей кафедры и видит в его делах и заявлениях первые шаги позднейшего папства. Мы не можем отрицать того, что в слове св. Льва слышнее, чем прежде, заявлены сила и авторитет Рима: человек, выдающийся из ряда своих предшественников большей энергичностью своей воли и большей даровитостью своей духовной природы, в силу одного этого должен был выпуклее других выразить начало, жившее в сердце Рима и заправлявшее умами его жителей.

В проповедях св. Льва Великого чествование, какое он воздает своей кафедре, составляет самый щекотливый пункт для православного исследования. Здесь, в церковном слове, представитель Рима практическому стремлению, громко заявленному в истории, должен был указать основание и начертать пределы, и тут мы встречаемся с представлениями, которые не согласуются с разумом наших общецерковных установлений. Св. Лев не представляет строго-определенной системы церковного управления, в которой бы все было начертано с совершенной точностью, не допускающей разных толкований. Главное понятие, около которого вращается его мысль, – первенство римской кафедры. Но это первенство в его слове является удоборастяжимым понятием, и мы сузили бы его или допустили бы неточность в передаче мысли св. Льва Великого, если бы ограничили его исключительно пределами чести, а не юрисдикции. Многое в проповедях, сказанных в честь римской церкви и исторических лиц, ей послуживших, говорится по движению патриотического чувства и не должно бы служить строгим определением вещи. Патриотическое чувство с любовью выставляет на вид все, что может послужить к возвышению дорогого для него, близкого предмета. Но у такого положительного человека, каким был св. Лев, патриотическое слово не было фразой, и корень свой имело не в мгновенной вспышке чувства, а в спокойной мысли и в постоянном убеждении. В потомке древних мироправителей сильно было требование единства церкви, и для более видимого выражения этого единства он мог желать дисциплинарных учреждений, не одним союзом любви связующих между собою исповедующих веру Христову. Но желания этого рода, свойственные духу римского гражданина и знакомые ему по политическим воспоминаниям в благочестивом сердце уступали голосу всей церкви, в соборах видевшей высшее выражение своего единства, и не вели к посягательству на независимость главных престолов, окруженных во вселенской церкви честью, равной чести римской кафедры.

У св. Льва выставляются два начала, на которых он утверждает славу своей церкви и преимущества своей кафедры. Одно совершенно не догматического свойства: оно указывается во внешнем политическом значении города. Оценивая положение вещей, созданное историей, и стоя на почве города, богатого преданиями, проповедник оживлял пред своими слушателями воспоминания о дохристианских временах и представлял им судьбы Промысла Божия, возвысившего римское царство и сделавшего его всемирной империей. С чувством покорности Провидению, непостижимому в своих судьбах, но в тоже время с самосознанием потомка всесветных обладателей, он говорит о великом значении древней империи, соединившей в себе все царства, и своими пределами досягавшей до последних пределов известного тогда света. Город, чрез свое правительство господствовавший над всем светом и сплотивший своей властью в едино почти все народы, не знал Виновника своего величия и думал служить заблуждениям всех наций. Между тем дело устроено было свыше, чтобы при соединении народов в одно царство, скорее распространилась по всем народам проповедь евангельская, и беспрепятственнее разлилось по всему миру действие благодати Христовой.²³⁷

Рим, столица древнего мира, внешним могуществом послуживший делу царства Божия и приготовивший пути для его распространения, должен был и во внутренней жизни христианства быть одним из главных и средоточных его пунктов. Избранный Провидением в столицу мира политического, он чрез то приобретал особенное значение и в мире христианском. Потому, «когда двенадцать апостолов, получивши от Святого Духа дар языков, разделивши себе страны земные, предприняли распространение Евангелия по всему миру, блаженнейший Петр, первый в ряду апостолов (princeps apostolici ordinis), назначается в главное место римской империи, чтобы свет истины, открытый во спасение всем языкам, сильнее излился от самой главы по всему телу мира. Какой нации людей не было тогда в этом городе! Или какие народы не знали тогда, что усвоял Рим! Здесь, где усердное суеверие собрало смесь разных заблуждений, нужно было попрать мнение философии, здесь нужно было показать пустоту земной мудрости, здесь нужно было уничтожить служение демонам, здесь нужно было разрушить нечестие всех языческих священнодействий».²³⁸

В этом указании значения Рима мы не видим еще преувеличения св. Льва: св. Лев стоит в пределах своего права, когда говорит о политической важности своего города, и косвенно отсюда склоняет мысль слушателей к признанию его иерархического значения. Подобное значение признавали за ним и отцы соборов, когда они ради царствующего города отдавали первую честь его епископу. По естественному порядку вещей, с умственным и политическим влиянием города более или менее соразмеряется и его влияние церковное, и в важном политическом центре не может быть без веса и преимущественной чести и представительство иерархическое. В силу этого и константинопольская кафедра тотчас же начала возвышаться в своем значении, когда Константинополь, подобно Риму, сделался столицей империи и местопребыванием императора и сената.

Св. Лев, впрочем, сам не придавал этому началу такого значения, какое имеет у него другое основание к возвеличению кафедры, развиваемое в его проповедях. Это другое основание – авторитета апостола Петра и его значение в ряду апостолов, по закону наследия переходящее к римским епископам, как его преемникам. На мысли об этом предмете с настойчивостью сосредоточивает внимание своих слушателей наш проповедник, и ее повторяет в боле или менее сильных выражениях во всех словах, говоренных в годовой день его посвящения и в некоторых других.

День свой, годовой день своего посвящения во епископа, св. Лев считает и представляет днем апостола Петра.²³⁹ Римская церковь в лице своих членов и соседних епископов и священников вспоминала и торжествовала этот день как праздник. Св. Лев в чувстве смирения не к себе относит ту честь, какую оказывали ему при этом братья и сослужители его, вместе с его паствой, но к своей кафедре. А с именем римской кафедры у него неразрывно соединяется имя апостола Петра, как первого епископа, освятившего и возвысившего ее своим служением. Себя св. Лев представляет преемником Апостола, – преемником не по месту только служения, но и по тем полномочиям, какими был облечен Апостол.²⁴⁰ Это преемство самое живое и непосредственное. Епископ-Апостол, по представлению св. Льва, не оставляет своей кафедры и по смерти:²⁴¹ дух его живет в его преемниках, и та твердость, которую он получил от камня Христа, сам сделавшись камнем, перешла к его преемникам, и всюду, где они показывают какую либо твердость, всюду без сомнения является сила пастыря – Апостола. В силу такой связи своего служения со служением апостола Петра, всякий раз, как св. Лев выходит со словом в день своего праздника, от своего смирения мысль свою и мысль своих слушателей он обращает к славе блаженнейшего Апостола и этот день просит посвятить прославлению того, «который от самого Источника всех даров напоен такими обильными водами благодати, что без его участия, после того как он один получил много, ни к кому ничто не может перейти».²⁴² «Не далеко, я верю (говорит он во втором²⁴³ слове), от этого собрания святое внимание и верная любовь блаженнейшего апостола Петра, и вашего благочестия не оставляет тот, достодолжное почитание которого собрало вас сюда. Он и сам радуется вашей любви, и в участниках своей чести с благоволением видит соблюдение установления Господня, одобряя ту утвержденную преданием любовь всей церкви, которая на престоле Петра чтит Петра, и от любви к такому пастырю не хладеет и в отношении к лицу столь неравного ему наследника». «Справедливо (говорит он в другом²⁴⁴ слове) так торжествуется нынешний праздник, что в лице смирения моего он (Петр) разумеется, он чтится, он, на котором утверждается забота всех пастырей об охранении вверенных им овец, и чье достоинство не умаляется и в недостойном наследнике. От этого так приятное для меня и дорогое присутствие здесь достопочтенных братьев и сосвященников моих тем священнее и богоугодное, что честь того служения, которого мы удостоились, главным образом относят к тому, который, как мы знаем, был не только первосвященником этой кафедры, но и первым из всех епископов. Итак, когда мы предлагаем вниманию вашей святости свои увещания, верьте, что он сам говорит вам, он, на месте которого мы исполняем свое служение; потому что по его возбуждению увещеваем вас и проповедуем вам не иное, как то, чему он учил».

Что же указывает св. Лев в авторитете апостола Петра такого, что служит к возвышению римской кафедры? В проповедях св. Льва, проникнутых благоговейным уважением к одному из первоверховных апостолов, так изображаются его заслуги, достоинство и значение, что он становится во главе и лика апостольского и всех служителей церкви Христовой. Панегиризм в отношении к людям, прославленным церковью и знаменитым своими заслугами, – обычное явление в церковной проповеди, и благоговейному чувству пастыря весьма естественно было величать пышными титлами деятеля, близкого по месту служения и служащего украшением этого места, – весьма естественно выставлять те доблести, какими он велик и славен в церкви Божией. Похвала в этом случае обычный долг, какой от позднейшего потомка приносится великому служителю прежних времен. И людям меньшего значения в царстве Божием благоговейная любовь христиан воздавала дань хвалы, ораторским словом со всем блеском украшая их почтенный лик. Но здесь похвала великому деятелю не возвращается вся к его личности, а связывается с учреждением, которого он служит первым представителем, и вызывается именно существованием этого учреждения, для уяснения его значения.

Вот подробности, в каких представляется у св. Льва преимущественное достоинство апостола Петра, в сравнении с другими апостолами и служителями церкви.

Прежде всего уже одними названиями ублажаемого Апостола наш проповедник хочет показать особенное его значение в церкви. Он называет его главою апостольского чина (princeps apostolici ordinis),²⁴⁵ князем апостолов или главным из апостолов (princeps apostolorum).²⁴⁶ Такие полновесные выражения, приложенные к имени апостола Петра, взятые сами в себе, могут означать только первенство чести, принадлежащее одному из избраннейших учеников Господа Иисуса Христа, пожалуй, первенство нравственного авторитета. В этом смысле и величает Апостола наш проповедник: совершенно в параллельных местах главный в апостольском чине (princeps apostolici ordinis) называется первым в апостольском чине (apostolici ordinis primus),²⁴⁷ первым в апостольском достоинстве (primus in apostolica dignitate).²⁴⁸ To и другое название усвояется Петру св. Львом, когда он свидетельствует, что по причине важности города Рима просвещать его верой во Христа назначено было первому из апостолов, и когда говорит о его исповедании Христа Сыном Божиим, выраженном от лица апостолов. В том и другом случае смысл титула может не переходить за пределы теоретического признания отличий чести за лицом, выдающимся из круга равных. Точно также может быть толкуемо встречающееся в проповедях св. Льва величание апостола Петра первым из всех епископов²⁴⁹ (primus omnium episcoporum). Но практическая мысль св. Льва не довольствуется одним признанием теоретической чести: это признание она стремится провести в практическую область и прилагать к делу. Под влиянием такого стремления к понятию первой чести присоединяется право и обязанность руководить других и в некотором смысле быть вождем их, и отличенный между другими честью чрез то самое, в представлении римского епископа, является уполномоченным руководителем их. Мы не будем определять здесь, в каком объеме и степени принимает это руководство наш проповедник, говорящий о нем в общих выражениях. Читатель сам увидит мысль св. Льва, когда мы напомним ему, что наш проповедник своего предшественника по кафедре и покровителя римской церкви называет приготовленным к управлению всей церковью²⁵⁰ (ad regimen totius Ecclesiae praeparatus), начальным представителем всей церкви²⁵¹ (princeps totius Ecclesiae). Последним именем величает св. Лев вождя своего Петра, приглашая слушателей воздать «хвалу вечному Царю Искупителю нашему Господу Иисусу Христу за дарование такого могущества тому, кого Он сделал главным во всей церкви, что если и в наши времена что делается чрез нас хорошего..., это нужно относить к трудам и управлению того, кому сказано: и ты обращся утверди братию твою». Выражение слишком соблазнительно для защитников папской власти, опирающих авторитет римского епископа на авторитет апостола Петра. Если бы мы сказали, что по смыслу проповедника апостол Петр первенец всей церкви, знатнейший представитель её, в силу этого значения первый покровитель и служитель, мы не передали бы всей силы выражения, нами приведенного, отзывающегося не одной панегирической гиперболой. Здесь именно заявляются те сочувствия и желания, какие питал римский патриот по отношению к значению и влиянию своего города, своей церкви и её представителя Апостола, и какие мы напрасно стали бы отрицать во Льве Великом.

Величая апостола Петра многозначительными названиями в проповедях, клонящихся к поддержанию и возвышению авторитета римской кафедры, св. Лев в оправдание этих названий выставляет на вид такие факты из его жизни, из которых видна особенная сила и деятельность его, часто ставившая его на верху апостольского лика, и с другой стороны особенное внимание к нему нашего Господа. Так всех апостолов Господь спрашивает, что думают о нем люди, и за всех отвечает апостол Пётр: Ты Христос Сын Бога живаго, и от Господа Иисуса получает похвалу за это исповедание и особенное обетование: блажен ecu Симоне Вар Иoнa, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, иже на небесех. И Аз же тебе глаголю: яко ты ecu Петр, и на сем камени созижду церковь Мою, и врата адова не одолеют ей. И дам ти ключи царствия небеснаго, и еже аще свяжеши на земли, будет связано на небесех: и еже аще разрешиши на земли, будет разршено на небесех (Мф.16:16–19). Другой раз пред своим страдашем, имевшим смутить совесть учеников, Господь думает об общей опасности, угрожающей всем апостолам, но обращение делает одному Петру, о нем заботится, о его вере молится: Симоне, Симоне, се сатана просит вас, дабы сеял, яко пшеницу. Аз же молихся о тебе, да не оскудеет вера твоя: и ты некогда обращся утверди братию твою (Лк.22:31–32). Такая особенная заботливость у Господа о Петре и особенная молитва о его вере (замечает св. Лев) происходит от того, что состояние всех будет надежнее, если не будет побежден ум главы (principis). В Петре ограждается твердость всех, и помощь божественной благодати так направляется, что твердость, сообщаемая Христом Петру, чрез Петра передается апостолам».²⁵² Увлекся проповедник в выражении благоговения к блаженному Апостолу, под влиянием желаний, господствовавших в Риме, и в своем толковании слов Спасителя, выражающих особенную заботливость о Петре, вносить в текст мысль, уклоняющуюся от контекста. Спаситель скорбит о Петре не потому, что имеет в виду его главенство в апостольском чине, а потому, что видит в близком будущем его падение и отречение. Потому лишь только Петр самоуверенно высказал свою неустрашимость и готовность на все пожертвования ради Господа, Спаситель сказал ему: глаголю ти Петре, не возгласит петел днесь, дóндеже трикраты отвержешися Мене не ведети (Лк.22:34). Такое объяснение, вполне вытекающее из контекста, давали приведенным словам и отцы, когда старались раскрывать смысл евангельских сказаний во всей его чистоте, без примеси сторонних соображений. Обращает внимание проповедник на троекратное поручение апостолу Петру, высказанное Спасителем после воскресения: паси овцы Моя (Ин.21:15–17).²⁵³ Но это поручение опять имеет отношение к отречению Петра; вопросом: любиши ли Мя? предшествующим этому поручению, вопросом, троекратно повторенным, Господь как-бы звал его к очищению от троекратного отречения и тем восстанавливал его в апостольском достоинстве. Не даром скорбел Пётр, когда слышал от своего Учителя и Господа неоднократное повторение вопроса и после того, как им дан был на этот вопрос утвердительный ответ. Притом полный и точный смысл евангельского учения должен извлекаться не из того или другого евангельского места, отрывочно взятого, а из внимательного соображения всей совокупности Евангелия и всех параллельных текстов, в нем заключающихся. Подобное соображение ослабляет силу того полномочия, какое по вызову частных обстоятельств, Господь обращал к одному апостолу Петру. В большинстве случаев Господь Иисус Христос не одному Петру, а всем Апостолам без различая давал поручение касательно пастырского управления церковью, равно как и власть вязать и решить, и тем облекал их одинаковыми полномочиями касательно совершения дела служения церковного (Мф.18:18; Ин.20:21–28; Лк.24:49; Мк.16:15; Мф.28:18–20).

Все подобные факты из жизни апостола Петра, представленные в евангельском рассказе и повторенные в проповедях св. Льва, сами по себе не могут вызывать недоумений в читателе. Они получают особенный смысл и могут возбуждать споры, когда предзанятая мысль приводит их в связь с устроением церкви, и когда из них извлекаются и на них опираются канонические выводы. В словах об апостоле Петре, по вызову текста Евангелия, наш проповедник говорит об основании церкви, которой не одолеют и врата адовы, и с этим основанием у него связывается имя великого Апостола. Текст Евангелия основание, на котором божественный Строитель созидает свою церковь, указывает в твердой вере в Сына Божия, исповеданной Петром, и не уклоняется от этого указания наш проповедник. Но воля позднейших поклонников папства желала бы видоизменить смысл слов проповедника, и основание церкви заставить его относить не к вере церкви, выраженной Петром, а к его личности, и чрез то исказить мысль проповедника, и без того много благоприятствующую чести и величию римской кафедры. Тирада, сюда относящаяся, у св. Льва читается так: «Твердость основания, на котором воздвигается высота всей церкви, не колеблется ни от какой тяжести налегающего на него храма. Твердость той веры, которая похвалена в главном из Апостолов, вечна, и как пребывает то, во что во Христе уверовал Петр, так пребывает и то, что Христос в Петре установил. Ибо когда, как указано в евангельском чтении, Господь спросил учеников, за кого считают Его, после того как многие высказали различные мнения, блаженный Пётр отвечал: Ты Христос, Сын Бога живаго, и Господь сказал ему: Блажен ecu, Симоне Вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, иже на небесех. И Аз же тебе глаголю, яко ты ecu Петр, и на сем камени созижду церковь Мою, и врата адова не одолеют ей... (Мф.16:16–19). И так пребывает устроение истины, и блаженный Петр, держась в приобретенной твердости камня, не оставляет принятого им управления церковью. Ибо так пред прочими он поставляется, что, то называется камнем, то объявляется основатель, то поставляется привратником царства небесного, то делается судьей того, что нужно вязать и решить, так что и на небесах будут удержаны его приговоры; какое у него общение с Христом, мы узнаем из этих тайн его наименований. Он и теперь с большей силой и властью исполняет в Том и с Тем, чрез которого прославлен. Если что и мы правильно делаем и правильно судим, если что получаем от милосердия Божия при каждодневных молитвах, это дело трудов и заслуг того, которого власть живет в его престоле, и которого преимущественный авторитет здесь является. А это, возлюбленные, получило то исповедание, которое от Бога Отца внушено апостольскому сердцу, и превзошло все то нерешительное, что представили человеческие мнения, и получило твердость камня, который не поддается никаким ударам. Во всей церкви каждодневно Петр говорит: Ты Христос, Сын Бога живаго, и всякий язык, исповедующий Господа, наставляется учением этого голоса. Эта вера побеждает диавола, и разрешает узы его пленников. Она извлеченных из мира переносит на небо, и врата адовы не могут одолеть ее. Такой свыше она ограждена твердыней, что её не могло сокрушить еретическое нечестие, не могло победить языческое лжеверие».²⁵⁴

Сейчас приведенное место заслуживает внимания в двух отношениях: само по себе, как наиболее рельефно выражающее тему, составляющую основу проповедей св. Льва в день его посвящения, и по тем толкованиям, какие оно вызывало. В нем проповедник выставляет на вид преимущественный авторитет апостола Петра, заслуженный его исповеданием, и сильно говорит в пользу иерархического первенства его, но в догматическое учение о церкви не вносит ничего нового. Основание и твердыню церкви он указывает не в апостоле Петре, как юридическом лице, не в его личном значении и положении, а в богодухновенном исповедании Христа, в вере, им выраженной и живущей во всей церкви. Этой веры не могут одолеть силы адовы, но она воплощается не в одном Петре, но в целой совокупности святых Божиих, и Петр один только из главных выразителей её. По словам же Льва Великого, эта вера каждодневно исповедуется во всей церкви, и она собственно побеждает диавола и с твердостью камня противостоять против всякого нечестия и лжеверия. Привилегия на эту веру принадлежит не одному Петру, высказавшему ее от лица всех апостолов, и не одной римской кафедре. Мы не войдем в противоречие со словами нашего проповедника, если скажем, что она, эта вера, вечно и незыблемо будет существовать, когда не будет Рима и римской кафедры. Но так как у св. Льва имя веры церковной переплетается с именем апостола Петра, то Кенель для устранения всякой спутанности и уяснения дела читателю, в своем издании творений Льва Великого, к приведенному нами тексту проповеди счел нужным присоединить подстрочное замечание, в котором говорит, что здесь твердость веры, похваленная в Петре, представляется тем камнем, на котором Господь обещает построить церковь, и против которого врата адовы ничего не могут сделать, потому что вечно пребывает».²⁵⁵

Такое замечание Кенеля смутило совесть Баллерини, вызвало со стороны их горячее возражение и понудило их прибегнуть к разным ухищрениям, чтобы выжать из слов авторитетного мужа как можно больше доказательств в пользу теории папства. Из их толкований видно, как преувеличенное представление об известном предмете разрастается постепенно от сосредоточенного внимания на нем пристрастной мысли. Сильные краски, какие употреблял св. Лев для разрисовки великого образа апостола Петра, под пером Баллерини сгущаются еще более. Застеняя общее, во имя которого величественным представляет Петра св. Лев, они ярко раскрашивают одни частные личные черты Апостола, и чрез то видоизменяют картину, нарисованную св. Львом, и искажают смысл слов ревнителя чести римской кафедры. По их замечаниям, в слове св. Льва под именем твердыни или камня церкви разумеется не вера вообще, и даже не вера Петра, но та вера, которую он проповедал, и которую оставил на хранение в римском престоле, и которая по особенной привилегии сохраняется в его преемниках, и будет сохраняться до конца мира.²⁵⁶ В словах, указывающих на общее начало, они видят частное выражение его, и на место внутреннего духа и глубокой основы жизни ставят временное и внешнее проявление этого духа. Между тем этот недостаток встречается не у них одних, а и в Догматической конституции церкви Христовой, бывшей на рассмотрении последнего ватиканского собора.

Баллерини сами чувствовали натяжку в своем толковании, и для утверждения своих объяснений приведенного места из проповедей св. Льва сносят его с другими местами: 1) из слов на страсти Господни, где говорится, что «Петр за твердость веры, которую имел проповедывать, услышал: ты ecu Петр, и на сем камени созижду церковь Мою, и врата адовы не одолеют ей,²⁵⁷ и 2) из 7-го слова на день посвящения, где читается такой перифраз обетования Спасителя: «Я нерушимый камень, Я основание, кроме которого никто не может положить другого основания (Еф.11:14, 20); но и ты камень, потому что утверждаешься моей силой.²⁵⁸ На основании таких сближений они стараются указать в словах св. Льва мысль о том, что по его представлению имя и значение камня, на котором строится церковь, принадлежит личности Петра, во-первых, и во-вторых той вере, которую он имел проповедовать и оставить в римской церкви. Но для объяснения подлинной мысли св. Льва не нужно много перелистывать книгу его творений, и из разных отрывочных мест извлекать выводы неверные не только в логическом, но в догматическом отношении. В том же самом слове, где св. Лев хвалит твердость веры св. Петра и показывает его величие, он настоятельно свидетельствует о том, что Господь Иисус Христос есть истинный священник, от которого мы все получаем, и который действует в нас: Он один священник не по чину Ааронову, которого священство было временным служением и кончилось вместе с законом ветхозаветным, а по чину Мелхиседекову, в котором предизображена была форма вечного первосвященника (Евр.7:11),²⁵⁹ что непрестающей умилостивительной жертвой этого всемогущего и вечного Священника, подобного нам и равного Отцу, мы держимся, что хотя Он многим пастырям поручил заботу о своих овцах, но Сам не оставляет оберегать возлюбленное стадо. От главной и вечной твердыни Его мы получили и ограждение апостольской силы, которое никогда не отступает от своего дела: и твердость основания, на котором строится высота всей церкви, не колеблется ни от какой тяжести налегающего на него храма.²⁶⁰ Та же мысль с не меньшей ясностью высказывается и в другом (5-м) слове, где св. Лев приглашает слушателей за все блага воздать благодарение Виновнику их Богу, и причину своего торжества отнести к началу его и Главе, в руке Которого и все степени служений и моменты времен.²⁶¹ Кроме Его нет священника так совершенного и чистого, который бы, принося жертвы умилостивления за народ, не должен был приносить еще жертвы и за свои грехи. Этот верховный Первосвященник, хотя сидит одесную Бога Отца, не отступает, однако от собрания своих первосвященников, и по справедливости поется ему устами всей церкви и всех священников: клятся Господь и не раскается: ты иерей во век по чину Мелхиседекову (Пс.109:6). Он истинный и вечный первосвященник, Которого управление не может иметь ни изменения, ни конца.²⁶²

Но если св. Лев апостола Петра не представляет основанием или основным камнем церкви (основания бо иного никтоже может положити паче лежащаго, еже есть Иисус Христос), то все-таки он выдвигает его из ряда прочих членов церкви и указывает в нем инстанцию высшего иерархического порядка. По его указанию, это учреждение высшей иерархической инстанции в лице апостола Петра есть дело Божие. Апостол Петр по своему значению высший из апостолов и посредник между ними и Господом, держащим в своих руках кормило церковного правления. В нем невольно сказалась воля и мысль Рима, желавшая видимого средоточия церковного единства и облекавшая особенным величием своих представителей. Есть несколько мест в его проповедях, с энергией заявляющих это представление. В слове на страсти Господни,²⁶³ упомянувши об исповедании Петра, св. Лев по поводу слов Господа Иисуса Христа, обращенных к апостолу Петру: плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, иже на небесех, объясняет цель, для которой в сердце Апостола действовал Дух Отца, и указывает ее в том, что «приготовляемый к управлению всей церковью, наперед должен был учиться тому, чему имел учить». Сильнее и подробнее мысль об особенном призвании Петра в церкви Божией выражена в 4-м слове на день посвящения св. Льва. «Из всего мира (говорит здесь св. Лев) избирается один Петр, который ставится во главе (praeponatur) и звания всех языков и всех апостолов и всех отцов церкви, так что хотя в народе Божием много священников и много пастырей, но собственно Петр правит всеми, хотя главным образом ими управляет и Христос. Великое и удивительное участие в своем могуществе сообщило этому мужу божественное благоволение, и если что общего с ним, по изволению Божию, есть у прочих начальников, Бог чрез него только дал то, в чем другим не отказал. Господь всех апостолов спрашивает, что о нем думают люди, и дотоле речь отвечающих обща, доколе изъясняются мнения человеческого неведения. Но где спрашивается, что думают ученики, там первый в исповедании Господа тот, который первый и в апостольском достоинстве»...²⁶⁴. Говоря о власти ключей царства, о власти вязать и решить (Мф.16:19), разделяемой всеми апостолами, но по случаю исповедания веры, выраженного за всех Петром, преподанной в личном обращении к нему одному, проповедник хочет указать особенное преимущество прославляемого Апостола и в отношении к этой власти. «Перешло и к другим апостолам (говорить св. Лев) право той же самой власти, и всем начальникам церкви передана сила этого определения; но не напрасно одному поручается то, что назначается для всех. Петру это потому особенно вверяется, что образ Петра поставляется во главе всех правителей церкви. Привилегия Петра пребывает всюду, где по Его правде изрекается суд. И это и не чрезмерная строгость и не послабление, что нигде ничто не связывается, ничто не разрешается, если чего не разрешит или не свяжет блаженный Апостол»²⁶⁵. Слова эти буквально повторяются в проповеди на день апостола Петра.²⁶⁶ Кенель, чувствуя разногласие подобных указаний с разумом церковных установлений, не оставляет приведенного места из св. Льва без подстрочного замечания,²⁶⁷ в котором старается ослабить резкую мысль римского епископа, и ударяет на то, что изображая власть, данную Петру Господом, св. Лев присовокупляет, что «эта власть дана не одному Петру, но перешла ко всем прочим апостолам: она вручается Петру, но для того, чтобы в нем одном все правители церкви узнали, что им вверено... Лев утверждает здесь, по замечанию Кенеля, как общую всем власть, так и общую всем привилегию, исключая первенства чести. В привилегии Петра, о какой упоминает св. Лев, Кенель видит право суда, принадлежащее всем епископам, – суда справедливого и согласного с канонами: где есть такой суд, там пребывает и привилегия Петра.

Мы не менее Кенеля чувствуем несоответствие указаний св. Льва с разумом установлений, господствующих в православной церкви, и видим в них одностороннее представление, происшедшее от сосредоточенного внимания на том в древнем свидетельстве, что наиболее благоприятствует идее проповедника. Но должны ли мы подчинять своему разуму мысль, принадлежащую прошедшему, и заставлять ее говорить в такт с нашим убеждением? И если мы в своих суждениях опираемся на утвержденных и выясненных правилах церковной жизни, то не будем ли мы виновны в своего рода деспотизме или умственном насилии, когда будем требовать беспрекословного согласия с собой от литературных памятников, и когда будем подводить под свой уровень все разнообразные извития человеческой мысли, какими ознаменовали себя энергические представители старых времен и разных народов? В церкви есть символ, есть догмат, от которого никто не имеет права отступать, но вне сферы догмата есть широкое поле для свободных построений мысли в видах уяснения неопределившихся сторон жизни. Церковь, требуя от своих членов покорности в главном и существенном, получившем высшее определение, со снисхождением всегда смотрела и смотрит на труды и усилия личного ума, направленные к уяснению вещей и положений, нерешенных общим голосом церкви. В церковной письменности, в памятниках отеческой литературы, кроме раскрытия положительного учения церкви, есть богатое разнообразие частных мнений, и каждый сильный писатель, сохраняя свою личность, заявляет себя известными мнениями, ему только принадлежащими или кругу лиц, родственных ему по воспитанию и настроению.

Учение св. Льва Великого о привилегии апостола Петра не догматического свойства. Догматический характер этому учению придали позднейшие его преемники и почитатели его кафедры. В догмате, в его выражении св. Лев был органом церкви, защитником вселенского предания. В вопросе церковного устройства, в определении правил церковной дисциплины он был выразителем мнения не вселенской церкви, а местной и ее членов, находившихся под влиянием сложных и разнообразных причин. Римская почва образовала его мысль по роду своему, и он платил невольную дань тем преданиям, среди которых воспитался. Он во всей силе признавал значение соборов, как высших органов выражения вселенской мысли, и сам в свое время содействовал, тому, чтобы на соборе слышным образом заявлен был чистый голос вселенской церкви о догмате, подвергавшемся нападениям ереси. Но кроме этих чрезвычайных органов вселенской церковной власти в церкви действуют непрерывно постоянные органы, снабженные высшим полномочием, и при установлении отношений между ними в порядке иерархического чиноначалия св. Лев подчиняется идее, подсказанной римским государственным нравом. Для ума, возросшего на почве Италии, Рим был не город только, а всеобъединяющая идея, видимое средоточие жизни. Перешедши в христианство, эта идея привязана была к имени одного из верховных апостолов Петра, послужившего насаждению и устроению римской церкви, и в нем, в его лице, как епископе Рима, позднейшая мысль видела первое олицетворение этой идеи. Отсюда, по воздействию древних преданий самых разнообразных, у св. Льва явились своеобразные определения отношений Петра к апостольскому чину, а чрез него и его кафедры к другим кафедрам, не оправдываемый опытом апостольской церкви, и подтверждаемый только отрывочными местами Писания, толкуемыми довольно произвольно. Личный характер апостола Петра, его горячая и энергическая натура, по которой он выступал представителем всего апостольского общества и прежде других являлся на дело в трудных обстоятельствах, его близость к Господу Иисусу Христу, при которой он удостаивался особенного благоволения своего Учителя, наравне с возлюбленейшим учеником Богочеловека, наконец подвиги и заслуги его по устроению церкви Божией, после воскресения Иисуса Христа, все это давало повод к тому, чтобы поднять его на особенную высоту пред другими, и представить в нем не первенца только церкви, но как-бы её правителя и начальника.

Св. Лев, когда говорил о преимуществах апостола Петра и о преимуществах своей кафедры, был, как мы сказали, выразителем не своей, но общенародной римской воли. От того в его словах, сюда относящихся, нет голоса личной земной страсти. О высоте своей кафедры он говорит с достоинством энергического заступника её, но когда при этом вспоминает о себе, непритворно выражает чувство смирения, чуждое всякой самонадеянности. Слыша этот голос смирения, мы смело можем утверждать, что он в качестве преемника Петрова не принял бы той непогрешимости, какую ныне в смысле догмата признал за папой собор ватиканский. Этот голос личного смирения, при защите, особенного значения учреждения, представляемого римской епископской кафедрой, ослабляет резкость впечатления, производимого сильными и настойчивыми заявлениями о первенстве престола св. Петра, и в читателе вызывает чувство уважения к представителю идеи, которой он был не самозваным проводником и защитником. Говорим это на основании тех же слов, из которых мы привели цитаты, в защиту особенных прав римской кафедры. Во всех них он воздает хвалу Богу за величие дара ему сообщенного, но в тоже время смиренно исповедует свои немощи и слабости. Он чувствует и открыто выражает, что его положение возлагает на него особенные великие обязанности. У него, во-первых, забота общая со всеми епископами, которые должны пещись о своем стаде и которые некогда должны будут отдать отчет о вверенных им овцах. Но кроме этого труда, общего у него с другими епископами, он сознает себя призванным к заботе о вселенской церкви; потому что «к престолу апостола Петра обращаются со всего света, и от нашего домостроительства неотступно требуется попечение о всей церкви, ему от Господа вверенное. Но чем большим мы обязаны по отношению ко всем, тем больше чувствуем на себе бремя, нас подавляющее»…²⁶⁸ «Если мы посмотрим на себя и на свои дела (говорит он в день торжества своего), мы едва ли найдем, чему бы по справедливости могли радоваться. Ибо мы обложены смертной плотью, подлежим слабости тления, никогда так не свободны, чтобы не подвергаться какому-либо искушению, и в этой борьба не одерживается такая счастливая победа, чтобы после торжества не поднялась борьба с новой силой. Поэтому нет так совершенного первосвященника, так непорочного предстоятеля, который бы, принося жертвы за грехи народа, не должен был еще приносить жертвы и за свои согрешения. Но если это касается всех священников вообще, тем больше отягчает и связывает оно нас, для которых самое величие принятого бремени служит весьма частым поводом к преткновению».²⁶⁹ Божественное благоволение (говорит он в другой раз) сделало настоящий день достойным почитания: оно возвело мою низость на самую высшую степень, и тем показало, что не презирает никого из своих. Поэтому хотя необходимо страшиться о недостоинстве, но благочестиво радоваться о даре; потому что Виновник бремени, на меня возложенного, сам и помощник в управлении, и чтобы немощный не пал под величием благодати, ему дает силу Тот, Который возложил, достоинство. Итак, когда по обычному порядку возвращается день, в который Господь благоволил даровать мне достоинство епископскаого служения, для меня есть истинная причина радоваться во славу Божию. Он отпустил мне многое, чтобы я много возлюбил Его, и желая сделать более дивной благодать свою, перенес свои дары на того, в котором не нашел никаких заслуг».²⁷⁰ «Сколько раз (говорит св. Лев в 3-й проповеди) милосердие Божие удостаивает возобновлять дни даров своих, всегда, возлюбленные, есть справедливая и законная причина радоваться, если начало принятого служения относится в похвале своего Виновника. Это обыкновение, приличное всем священникам, я признаю особенно необходимым для себя, который, смотря на слабость своей малости и на величие воспринятого дара, должен возгласить следующее пророческое слово: Господи, услышах слух Твой и убояхся, разумех дела Твоя, и ужасохся (Аввак.3:2). Ибо что так необычайно, так страшно, как труд слабому, высота низкому, достоинство не заслуживающему»?²⁷¹

Третий разряд проповедей св. Льва составляют проповеди о сборе пожертвований на благотворения (de collectis). Этих проповедей немного (всего 6), и содержание их обыкновенный призыв к благотворительности, обставленный благочестивыми указаниями на необходимость, пользу и значение благотворений. С этой стороны проповеди de collectis не представляют ничего особенного. Но повод, по которому они сказаны, выдвигает их из ряда обыкновенных проповедей о милосердии и нашу мысль обращает к одной из основных черт характера и деятельности св. Льва, проходящей по всей его истории, именно к его ревностной заботливости о поддержании внешних полезных учреждений церкви и о сохранении того, что заповедано отцами.

Проповеди de collectis напоминают собой обычай, но которому в Риме установлены были нарочитые дни для принесения пожертвований в пользу благотворительных учреждений церкви, и эти дни были днями отличными от обыкновенных будничных дней. Сбор приношений в нарочитые дни был собственно римским учреждением, отличавшимся от обыкновенных сборов милостыни, бывших в других церквах. Учреждение это шло из далекой древности, и установлено отцами в противодействие особенным языческим обрядам и празднествам, отправлявшимся в Риме. Святые отцы церкви часто переменяли на благочестивые христианские праздники дни, имевшие особенное значение у язычников, и проводившиеся ими с особенным торжеством. Силу учреждения общественного сбора святых приношений высоко ценил и уважал св. Лев римский, и в своих словах весьма ясно указывает на особенность этого обычая, на его древнее и апостольское происхождение, и на те причины, какими он был вызван. «Благочестиво и благоразумно, возлюбленные, (говорит он) установлено святыми отцами, чтобы в различные времена назначались особенные дни, в которые бы благочестие верного народа призывалось к публичному приношению»²⁷² пожертвований, в которые бы «каждый по мере желания и возможности приносил часть от имений своих на нужды и содержание бедных».²⁷³ «Долг христианской любви, возлюбленные, в строгом благочестии сохранять то, что установлено по апостольскому преданию. Ибо те блаженнейшие ученики истины, по учению, вдохновенному свыше, установили, чтобы в те дни, когда слепота язычников являлась изобретательнее в своих суевериях, тогда в особенности народ Божий прилежал молитвам и делам благочестия; потому что нечистые духи, сколько услаждаются заблуждением язычников, столько сокрушаются от соблюдения истинной веры, и умножение правды мучит виновника нечестия... Для разрушения козней древнего диавола, в день, в который нечестивые под именем своих идолов служили диаволу, весьма благоразумно в святой церкви учреждено собрание пожертвований».²⁷⁴ В век св. Льва тьма языческого суеверия исчезла пред светом Евангелия, и тех празднеств, в виде противодействия которым учреждены были дни публичного собрания общественной милостыни, уже не видно было; но св. Лев, упоминая о первоначальных причинах древнего учреждения, говорит, что в видах полезного и благотворного действия его, отцы заблогорассудили сделать его постоянным, хотя и миновали временные обстоятельства, его вызвавшие. «К благочестивому исполнению дел милосердия (говорит он) призывает нас день апостольского установления, в который благоразумно и полезно учредили отцы первое собрание святых приношений, чтобы в то время, как народ языческий суевернее служил демонам, против гнусных жертв нечестивых выставлялось святейшее приношение нашей милостыни. Поскольку это было весьма плодотворно для возрастания церкви, то угодно было сделать его постоянным».²⁷⁵ И еще в другом слове: «сохраняя установления апостольского предания, возлюбленные, пастырской любовью увещаем вас, чтобы день, который они (отцы), очистивши от суеверия нечестивых, освящали делами милосердия, вы прославили соблюдением благочестивого обычая, и показали, что у нас живет авторитет отцов и их учение пребывает в нашем повиновении. Святая польза от этого учреждения была не прошедшему только времени, но и нашему веку: что им содействовало к разрушению нечестия, то нам способствует к возрастанию добродетели».²⁷⁶

По поводу многократных указаний св. Льва на какой-то языческий праздник, вызвавший в Риме особенное церковно-общественное учреждение, Баллерини делают догадки о том, какого рода суеверный обряд заменен сбором пожертвований в христианских церквах, и полагают, что это были игры в честь Аполлона, учрежденные после жестокого поражения при Каннах. Этими играми заведовал претор города. С ними соединялись приношения в честь Аполлона как публичные общенародные, так и отдельные приношения частных лиц. Сначала эти игры не имели определенного дня в году; но в 546 году от основания Рима установили совершать их накануне нон квинтильских или июльских, и с тех пор к этому дню приурочивался праздник Аполлона. Прежде один день назначался для праздника, а потом он продолжался несколько дней (от 2 нон до 4 ид июльских или от 6 до 12 числа июля по нашему счислению). К предположению о том, что церковное учреждение сбора общественных пожертвований явилось в замену именно этих игр, Баллерини пришли на основании одного порядка, в каком помещались поучения св. Льва de collectis в некоторых рукописных лекционариях, располагающих слова сообразно годовому течению дней и праздников. Именно, они следуют за поучениями на день апостолов Петра и Павла и предшествуют поучению (84 в их издании и издании Минье) in octavis Apostolorum Petri et Pauli. В следствие таких соображений Баллерини относят римский праздник приношений к началу июля или к дням непосредственно следующим за праздником Петра и Павла;²⁷⁷ и так как у язычников в древнее время в эти числа были игры Аполлона, то христианский праздник, по их предположению, был именно заменой этих игр.

Дни приношений торжествовались в Риме как праздничные дни. В церквах собирался народ, отправлялось торжественное богослужение, и сам епископ, глава города, принимал участие в этом богослужении. Праздник продолжался не один день, а несколько: в проповедях св. Льва не один раз²⁷⁸ назначается первый день собрания приношений; но за первым днем должны были следовать другие.

Как прежде претор города наперед объявлял день игр Аполлона, так и епископ Рима, еще до наступления дней церковных приношений, являлся с публичным словом, в котором говорил о приближении этих дней и призывал слушателей к исполнению завета церкви, предписанного древними. Проповеди св. Льва были как бы объявлением о наступающих днях приношений, и говорились не в самые эти дни, а пред их наступлением. На это есть ясное свидетельство в проповедях: во всех их встречаются выражения подобного рода: «придет воскресенье, будет сбор приношений»;²⁷⁹ «на понедельник приготовьте доброхотные приношения свои»;²⁸⁰ «во вторник сойдитесь в церквах своих округов с добровольными приношениями»²⁸¹ и т.д.²⁸² Праздник, как видно, всегда был в одинаковые числа года, от того в проповедях, сказанных в разные годы, то воскресенье²⁸³ назначается днем приношений, то понедельник,²⁸⁴ то вторник,²⁸⁵ то среда,²⁸⁶ то опять воскресенье,²⁸⁷ то суббота.²⁸⁸

Рим разделен был на семь церковных округов во время Льва Великого; в каждом из этих семи округов были свои благотворительные учреждения, – больницы, приюты для вдов и бедных. На поддержание этих учреждений и на покрытие других нужд общества и церкви собирались пожертвования. В каждом округе был особый распорядитель, в ведении которого состояли приношения собиравшиеся на эти нужды, и к которому обращались нуждающиеся в помощи и ищущие ее у церкви. На эти округи указывает св. Лев, приглашая любовь своих слушателей собраться в церквах своих округов с доброхотными пожертвованиями на издержки милосердия.²⁸⁹

В содержании проповедей разбираемого нами разряда обращает на себя внимание та особенность, что св. Лев имеет в виду не одну благотворительную цель учреждения, но останавливается своей мыслью на самой форме учреждения, ее хочет поддержать и ее условиям подчинить добрые расположения своей паствы. Защитник строгого порядка и внешнего дисциплинированного строя церковных служений, он не довольствовался одним нравственным стремлением, которое могло любовью покрывать нужды бедствующих. Внешние правила, утверждающие и упорядочивающие это стремление, для него были вещью самой желательной, и когда он встречал учреждение, направленное к упорядочению благотворений частной свободной воли, он отдавал ему все свое внимание, и поддерживал его всей силой своей административной власти и своего влиятельного слова. К тому же, что шло из древности, то пред его сохранительным умом было святыней, которую он благоговейно чтил сам и чтить внушал другим. Вследствие такого настроения св. Льва в словах его о сборе приношений для историка проповеднической литературы первая выдающаяся мысль о важности этого учреждения. Проповедник указывает на спасительное учреждение отцов, уважаемых церковью, на то, что оно основано на апостольском предании, и явилось по воле апостолов, руководившихся божественными внушениями, что оно, по мысли его основателей, есть весьма надежное и спасительное средство к борьбе с врагом, связывавшим нас грубыми суевериями и суетным служением, и к снисканию добродетели и победного венца. Такая мысль встречается во всех словах²⁹⁰ de collectis и есть, можно сказать, их основная идея: ей проповедник хочет расположить своих слушателей к милосердию, и во имя исполнения предписаний, основанных на воле апостолов и соображениях отцов, рекомендует для милосердия установленную публичную общественную форму.

Далее в развитии той темы, какую указывали проповеднику дни сбора пожертвований на благотворительные нужды церкви, и к какой он обращался не при одном особенном случае, представлявшемся в празднике приношений, именно темы о милостыне, нет ничего нового в проповедях св. Льва. Это общее церковное учение, которое встречается у всех отцов, проповедников любви христианской. Но для характеристики св. Льва Великого, для уяснения его личного образа не без значения может быть наблюдение над тем, как в его слове сочетаются обычные представления, какие побуждения к милосердию выдвигаются на вид, и какие чаще других повторяются у него. При внимательном наблюдении такого рода, и в переплетающихся частных представлениях нашего проповедника, избираемых им для раскрытия темы о милосердии, видна воля администратора, воля, упорядочивающая и объединяющая общественные силы. Пред глазами св. Льва, когда он говорит о милосердии христианском, является не столько человек с его единичными нуждами, сколько целое общество во взаимных отношениях его членов, как великий организм, при всем разнообразии его членов сплоченный воедино внутренней силой и высшими законами, управляющими его жизнью. Личное благо в этом органическом соединении единичных сил является только следствием строгого подчинения частных желаний общему благу. В основе общественного устройства, по представлению св. Льва, лежат начала божественного порядка, независящие от воли человека, и не изменяющиеся от его желаний. Земное и вещественное богатство происходит от щедрости того же Бога, который по своей благодати подает нам духовные силы и небесные дары. Щедродатель Бог разделяет земные блага между людьми по своему изволению, и Он не столько дает их людям для владения, сколько поручает для раздавания.²⁹¹ В общественном организме все соединено, и общее благо вытекает из взаимных услуг членов. По силе этой связи богатый обязан помогать бедному, и взамен за свою услугу получает для себя вознаграждение в новой милости. «Каждый из нас себе доставляет то, что разделяет нуждающимся. Сокровище на небе основывает для себя тот, кто в лице бедного успокаивает Христа. Итак, познай в этом благодеяние и устроение божественной любви. Ибо для того (Бог) благоволил ущедрить тебя, чтобы чрез тебя не нуждался другой, и чтобы, исполняя свое дело, ты освобождал бедного от тяжести бедности, и себя от множества грехов. О, удивительное Провидение и благость Творца, который в одном деле благоволил оказать помощь двоим!»²⁹² Сокровище на небе и блаженство заслуживает тот, который разумевает на нища и убога (Пс.40:1).²⁹³ Чтобы сильнее выставить мысль об этих взаимных услугах, св. Лев нарочито останавливается на том, что все мы нуждаемся в милосердии Божием, и все должны искать его, и мы не сыщем его, если бы милостыня не покрывала нашей вины, если бы нужды бедных не были лекарством против преступлений, по слову Господа: блажени милостивии, яко тии помилованы будут. На будущем суде дары милосердия покроют требования.²⁹⁴

Вследствие такого порядка проповеднику кажутся жалкими те богатые, которые плавают в изобилии и только на себя тратят свое имущество, а не помогают бедным и слабым, «от которых не получает выкупа пленный, утешения путник, помощи заключенный». Такие богатые, но словам Льва, беднее всех бедных, ибо теряют те постоянные доходы, какие могли бы иметь..., они снаружи блестящи, а внутри темны, изобилуют временным, а бедны вечным: души свои томят голодом и обезображивают наготой те, которые из хранящегося в земных жилищах, ничего не внесли в сокровищницы небесные.²⁹⁵ Зол для себя тот, кто не добр для другого, и души своей вредит, кто не помогает по мере возможности чужой.²⁹⁶

Чтобы подкрепить подобные представления, проповедник указывает на единство природы человеческой, в силу которого должно быть общение благ земных. В организме общества все члены одного корня и одних существенных свойств, природа богатых и бедных одна и та же; одна и та же бренность человеческая, одно и тоже счастье, не обезопашенное от падений; что ныне постигает одних, того должен бояться всякий. Проповедник напоминает слушателям: «пусть познает себя во всех людях изменяемая и тленная смертность, и по причине общего состояния пусть возвращает общую любовь роду своему, плачет с плачущими, воздыхает с болезнующими, разделяет с неимущими свое богатство...».²⁹⁷

Касательно самого способа милосердия св. Льву не было нужды много распространяться при том случае, какой вызывал его слова. Он говорит только, чтобы слушатели сходились в церкви своих округов и приносили пожертвования, и при этом указывает день для таких собраний. Он приглашает к этим пожертвованиям не одних богатых, но и малоимущих, и количество пожертвований предоставляет усердию каждого. Пусть каждый дает не больше, чем сколько позволяет ему его состояние, пусть каждый сам будет справедливым судьей между собой и бедным. Он не хочет никакого принуждения в деле любви, и указывая на то, что доброхотна дателя любит Бог (2Кор.9:7), просите давать приношения по любви, без всякого сожаления. Бог смотрит не столько на количество приношений, сколько на усердие приносящего, и он равно принимает дар богатого и бедного.²⁹⁸

При этом проповедник поручаете особенной любви слушателей тех бедных, которых скрывает скромность, и которым обращаться за милостыней препятствует чувство чести и стыдливости. «Многие стыдятся явно просить того, в чем нуждаются, и решаются скорее сносить тяжесть скрытой бедности, чем унижать себя публичным попрошайством. Таких нужно узнавать и избавлять от скрытой нужды, чтоб тем больше возрадовались они, когда окажут внимание и их бедности и чувству стыда. Справедливо в нуждающемся и бедном чувствовать лицо самого Иисуса Христа Господа нашего, который будучи богат, как говорит Апостол, сделался беден, чтоб нас обогатить своей бедностью (2Кор.8:3).²⁹⁹

Четвертый последний разряд проповедей св. Льва заключает в себе довольно значительное число проповедей, сказанных в дни постов церковных: 9 на пост десятого месяца (Рождественский), 13 на четыредесятницу, 4 на пост по пятидесятнице и 9 на пост седьмого месяца (Успенский). В этой группе проповедей по преимуществу выражается нравоучение св. Льва, отрывочно встречающееся и в проповедях других отделов. К дням поста, когда св. церковь призывает каждого своего сына к подвигу нравственного исправления и самоусовершения, и налагает на всех обязанность благочестивой сосредоточенности, св. Лев приурочивал особенную учительную деятельность, и что церковь налагает на человека своими установлениями, к тому он побуждал и то он разъяснял проповедным словом.

Соответственно характеру и основному настроению римского епископа, его учение не есть развитие идеи христианской нравственности, примыкающее к общим понятиям и на них опирающееся: оно вытекает из учреждений церковных, и их разъясняет; по своему характеру это учение не отвлеченно нравственное, а дисциплинарно-церковное. Когда мы читаем слова св. Льва, сказанные в дни постов, мы замечаем в них заботу проповедника о поддержании этих дисциплинарно-церковных учреждений, и здесь встречаются указания не незначительные и для истории церкви и для истории этих учреждений.

В век св. Льва уже были освящены давностью все четыре поста, ныне соблюдаемые православной церковью. В своих проповедях на посты св. Лев показывает не только значение этих дисциплинарно-нравственных учреждений церкви, но и древность церковных постов вообще и причины установления каждого из них, и вместе с этим разъясняет благодетельные следствия, какими они сопровождаются в жизни членов церкви.

Дело поста может быть делом личного благочестия человека, и каждый христианин, по побуждению своей совести, может налагать на себя добровольно посты. Но эти частные добровольные посты кажутся невидным, хотя и полезным, делом уму римского первосвященника, всегда обнимающего своим взором целость церкви, а не единичную жизнь каждого члена ее, и стремящегося к объединению частностей в видах более стройного течения жизни и более успешного достижения целей царствия Божия. Ему приятны и для церкви наиболее важны и нужны посты общественные, которыми объединяется и дружно направляется к одной цели деятельность и нравственное поведение всех членов единого стада Христова. И он не раз указывает на преимущественное значение общецерковных постов пред постами частными, – постов, учрежденных церковью, пред постами добровольными. По представлению св. Льва, общецерковные посты – твердыни, свыше установленные для ограждения и защищения падших душ и тел: они учреждены для удобнейшей борьбы с врагом нашего спасения, который прежде воздвигал против христиан казни и преследования, а когда увидел, что эти казни послужили к умножению наших триумфов, то жестокие гонения переменил на скрытое коварство, и кого не мог одолеть голодом, огнем и мечем, тех думает покорить праздностью, страстями и удовольствиями. Для разрушения этих коварных злоумышлений христианский строй, по распоряжению Духа истины, имеет сильные крепости и победоносные оружия»; для того по промышлению благодати Божией установлены святые посты, которые в некоторые дни требуют от всей церкви общей благочестивой бдительности. Ибо хотя прекрасно и похвально каждому из членов церкви украшаться собственными личными добродетелями, но превосходнее действие и священнее добродетель, когда в одном подвиге соединяются сердца благочестивого народа, чтобы тот, кому наше освящение служит наказанием, был побежден не частью, но целым (церковью)».³⁰⁰

Всюду у св. Льва идея церкви и ее единства является главным, заправляющим мыслью, понятием, и все оценивается ей с точки зрения, определяемой этим понятием. Что делается от лица церкви и соединяет во едино частные воли, то делает из людей великий, могущественный, непобедимый народ: представление об этом наш проповедник старается напечатлеть в умах своих слушателей. Здесь исходная точка его учения о постах, молитве и других делах благочестия. «Между всеми подвигами добродетельного благочестия (говорит он) всегда имеет свое преимущество соблюдение божественных установлений, так что священнее совершаемое по общественному закону, чем то, что делается по частному желанию. Ибо соблюдение воздержания, какое каждый себе назначает по собственному изволению, относится к частной пользе; а пост, соблюдаемый всей церковью, никого не отделяет от общего очищения, и тогда является могущественнейшим и народ Божий, когда сердца всех соединяются в единство святого повиновения, и когда в стане воинства Христова везде одинаковое приготовление, везде одинаковое ограждение. Пусть ярится неусыпная злоба жестокого врага, и пусть всюду расставляет она скрытые засады: никого она не может уловить, никого не может уязвить, когда не найдет никого безоружным, никого беспечным, никого безучастным делу благочестия. К могуществу этого непобедимого единства призывает нас, возлюбленные, и настоящий пост седьмого месяца)... Полнейшее уничтожение грехов получается тогда, когда у всей церкви одна молитва и одно исповедание. Ибо если святому и благочестивому согласию двух или трех Господь обещает исполнить все, чего ни попросят они (Мф.18:20), откажет ли в чем народу многих тысяч, равно исполняющему одно благочестие, и согласно молящемуся в одном духе? Великое, возлюбленные, в глазах Господа и истинно драгоценное зрелище, когда весь народ Христов вместе исполняет одно служение, и одним стремлением одушевляются оба пола, все степени и все сословия, когда во избежание зла и в совершении добра у всех равное и одинаковое предприятие, когда в делах своих рабов прославляется Бог, и когда виновника всякого благочестия благословляют в совокупной благодатной деятельности... Итак, возлюбленные, возлюбим блаженную целость священнейшего единства, и вступим в узаконенный пост в согласии общей доброй воли...».³⁰¹ «Общественные посты (говорить св. Лев в другой проповеди) нужно предпочитать частным; и там нужно видеть особенную пользу, где бодрствует общая заботливость. Пусть благочестие каждого соблюдает налагаемое по усердию, и против коварства духовного развращения пусть каждый, испрашивая помощи божественного покровительства, берет небесное оружие. Но церковный воин, хотя бы мог храбро сражаться в частной борьбе, безопаснее и счастливее будет бороться, если выступит против врага явно в строю, где он не со своими только силами вступит в битву, но, под управлением непобедимого Царя, будет вести общую войну в союзе с братскими войсками. С меньшей опасностью многие вместе сражаются с врагом, чем порознь; и не легко подвергнуться ране тому, кого, огражденного щитом веры, защищает не своя только храбрость, но и храбрость других, так что где одно у всех дело, там одна и победа».

Мысль св. Льва о преимущественном значении постов общецерковных пред постами частными, раскрытая так рельефно, и утвержденная на идее церковного единства, простирается до того, что он отрицает значение подвига поста, если он предпринимается человеком, не держащим живого единения с церковью. Церковь одна дает освящение подвигу благочестия человека, и делает его богоугодным. Посты есть у иудеев и еретиков, были и соблюдаются доныне посты у самих язычников, «но у нас вера освящает и ядущего, а у них неверие оскверняет и постящегося: вне церкви кафолической нет ничего праведного, нет ничего чистого, как говорит Апостол: всяко, еже не от веры, грех есть (Рим.16:23)».³⁰²

Общественным постам соблюдаемым церковью, св. Лев приписывает апостольское происхождение и начало их видит в божественной воле и высшем узаконении. На священную древность, на божественное начало и апостольское происхождение постов церковных он любит указывать своим слушателям, выражая в этих указаниях свое уважение к учреждениям церкви, и внушая это уважение другим. Для его веры, обращенной к прошедшему и руководившейся преданием, это была одна из самых родных, любимых мыслей, и с ней он является едва не в каждой проповеди, произнесенной в пост. Он находит особенный смысл в учреждении и существовании именно четырех постов, не более ни менее. Их он приводит в соответствие с четырьмя временами года, и находит основательным и необходимым, чтоб от каждого времени года известные стадии назначались для посвящения Богу. «По учению св. Духа, церковные посты так распределены по кругу всего года, что закон воздержания предписан всем временам: так пост весенний мы соблюдаем в четыредесятницу, летний в пятидесятницу, осенний в седьмом месяце, а зимний в настоящем десятом, зная, что в божественных заповедях нет ничего произвольного, и что по слову Божию к научению нашему служат все элементы, когда страны мира, как четыре евангелиста, непрестанно научают нас тому, что мы должны проповедывать и исполнять».³⁰³

Указавши на мудрое распоряжение, узаконившее в церкви четыре поста, св. Лев показывает частные причины, но каким установлен в церкви каждый из четырех постов.

Самый важный пост из четырех, это пост четыредесятницы. «Во все дни и времена воспоминаются нами некоторые знаки божественной благости, и никакая часть года не лишена священных таинств, чтобы мы всегда сильнее стремились к зовущему нас милосердию Божию, когда всюду встречаются нам знамения нашего спасения. Но все, что в различных делах и дарах благодати приносится для восстановления душ наших, все то яснее и обильнее представляется нам, когда мы призываемся к прославлению не чего-нибудь частного, а всего вместе. При приближении пасхального торжества, наступает величайший и священнейший пост, который от всех верных без исключения требует строгого воздержания, потому что никто столько не свят, чтобы не нужно было быть еще святее, никто столько, не благочестив, чтобы не нужно было быть еще благочестивее».³⁰⁴ Этот величайший и священнейший пост установлен святыми апостолами, по учению св. Духа.³⁰⁵ Цель этого установления – достойное приготовление к величайшему христианскому таинству, к высшему всех праздников, – пасхальному торжеству, которым в церкви Божией освящается достоинство всех праздников,³⁰⁶ и которому предшествует великая тайна страданий Господних.³⁰⁷ Само рождество Господа от матери имеет отношение к этому таинству, и не было другой причины рождения Сына Божия, кроме необходимости быть распяту на кресте для спасения человека. В утробе Девы принята смертная плоть, в смертной плоти совершилось страдание, и по неизреченному совету милосердия Божия оно послужило нам тайной искупления, уничтожением греха и началом воскресения к жизни вечной. Припоминая, что чрез крест Господа спасен мир. мы знаем, что к прославлению дня Пасхи нам нужно приготовиться сорокадневным постом, чтобы достойно присутствовать при божественных тайнах. Не только архиереи или священники, не одни совершители таинств, но все тело церкви, и все число верных должно очиститься от всякой скверны, чтобы храм Божий, которому основанием служит сам Основатель, был благовиден во всех камнях и светел во всей своей целости. Ибо если дворцы царей и претории высших властей всякими украшениями разумно убираются, чтобы быть лучшими жилищами тех, которых больше заслуги, то как заботливо нужно созидать, как честно украшать жилище самого Божества».³⁰⁸

Подобно великому посту Четыредесятницы учрежден апостолами, по внушению Св. Духа, и пост летний, пост Пятидесятницы. «Мы не сомневаемся (говорит св. Лев), что по исполнении апостолов обетованной силой, по излиянии в сердца их Духа истины, между прочими таинствами небесного учения, первоначально по указанию Утешителя принято это учреждение духовного воздержания, чтобы умы, освященные постом, были способнее к употреблению даров, ими полученных.³⁰⁹ Эти учители, которые примером и преданием своим наставили всех сынов церкви, святым постом открыли первое начало христианской брани, чтобы имеющие сражаться против духовных врагов, брали оружие воздержания, которым бы отсекали корни пороков».³¹⁰ Когда в день Пятидесятницы... обетованный Господом Дух Святый исполнил души ожидающих большей силой, чем когда либо, и яснейшим присутствуем своего величия: то открывалось, что между прочими дарами Божьими сообщена тогда благодать поста, который непосредственно следует за нынешним праздником, чтобы как похоть была началом пороков, так воздержание стало началом добродетелей».³¹¹ Этому указанию св. Лев предпосылает общее замечание, которым наставляет слушателей в том, что всякое христианское установление божественного происхождения, и что церковью принято в обычай благочестия, то происходит от предания апостольского и от учения Святого Духа, который через свои установления управляет сердцами верных.

По апостольским постановлениям мы соблюдаем пост для своего очищения и в седьмой месяц.³¹² Причину установления этого поста проповедник не связывает ни с каким особенным событием, но ищет ее в самом распорядке времен года. «Седьмой месяц (говорит он) от начала таинствен по причине седьмиобразного Духа, и освящен самым числом своего порядка»,³¹³ и отсюда он выводит необходимость освящения его плодами воздержания. Проповедник, говоря о начале поста седьмого месяца, своим воспоминанием уносится к временам Ветхого Завета, и не раз замечает, что апостольское установление оттуда заимствовало этот пост, не для того, чтобы подчинить нас бремени закона, а чтобы рекомендовать нам пользу воздержания, которое служит Евангелию Христову; апостолы знали, что Господь пришел в мир не для того, чтобы разорить закон, но чтобы исполнить его, и потому многое из иудейских учреждений предписали соблюдать и христианам.³¹⁴

Пост десятого месяца (Рождественский или зимний) св. Лев в своих проповедях представлял естественной благодарностью со стороны человека Богу. В течение его по собрании всех плодов приносится достойная жертва воздержания Щедродателю Богу.³¹⁵ Этот пост, по представлению проповедника, учредили святые отцы по вдохновению свыше в самое удобное время, чтобы по собрании всех плодов показать разумное воздержание для Бога, и чтобы каждый помнил, как нужно пользоваться изобилием, – быть воздержаннее для себя и щедрее к бедным.³¹⁶ И здесь, как при показании начала поста седьмого месяца, проповедник восходит к временам ветхозаветным, и припоминает, что из Ветхого Завета многое принято в Новом такого, что относится к правилам нравственности или к простому служению Богу: все, сюда относящееся, у нас сохраняется в той же форме, в какой первоначально явилось. «Оттуда и обычный пост десятого месяца, который нами должен быть соблюдаем каждый год; потому что дело благочестивое и справедливое воздавать благодарение божественной щедрости за плоды, которые земля произвела на пользу человека по устроении божественного Провидения».³¹⁷

В проповедях св. Льва на посты, при объяснении их происхождения и начала, не может не обращать внимание читателя старание проповедника сближать учреждения двух заветов, показывать согласие между предписаниями ветхозаветного закона и установлениями евангельскими и апостольскими, и авторитетом одного завета утверждать важность установления, принятого в другом. Это у нашего проповедника выражение общего настроения его мысли. Такое настроение мысли могло возникать у св. Льва в следствие противодействия манихеям, которые унижали Ветхий Завет, и в его время тревожили спокойствие римской церкви. Но еще более оно утверждалось на основной идее его сознания и на его воле, старавшейся все объединять и приводить в согласие. Величественный образ церкви, обнимающей собою все места и все времена, одушевляемой единым Духом от первого дня до последнего, был главной и руководящей его идеей, которая определяла собой направление его мысли и деятельности и давала ему точки опоры при изъяснении разных предметов подпадающих его исследованию. Эта идея собственно побуждала его указывать гармонию в двух заветах и представлять единство церкви в ее разновременных учреждениях. Величественному образу церкви был бы нанесен ущерб, по мысли проповедника, если бы он не простирал его широты за пределы обновления мира христианством.

В чем сущность поста, по указанию проповеди св. Льва Великого?

Посты св. Лев представлял не только временем воздержания, но и временем особенного духовного бодрствования. Они, по его словам,³¹⁸ твердыни, поставленные на пути жизни христиан: в эти твердыни церковь приглашает христиан для большего сосредоточения сил духовных, для защиты от соблазнов и развлечений мира, а главное от нападений коварного и злобного врага нашего спасения. Потому не к одному внешнему воздержанию от пищи призывает свою паству римский епископ в своих проповедях на дни поста, а к усиленному бодрствованию над своей душой, к исправлению своего сердца и к трудам по снисканию добродетели. Потомок воинственных предков любил представлять жизнь постоянной борьбой, и мысль о враге нашего спасения³¹⁹ не оставляет его ни на минуту когда он говорит о подвиге, указанном человеку его назначением. Бдительность и духовное мужество – главные свойства, под которыми он изображает долг человека, призванного в общество христианское. Диавол постоянно оспаривает у человека его право на блаженство; нападения на нашу душу могут быть каждый день; в его руках множество орудий, которыми он старается наносить нам раны и смертельные удары. Бдительность нужна нам против нападения врага. Но в обыкновенное время, при отсутствии внешних напоминаний, легко предаться беспечности и забыть о необходимости заботливо охранять достояние души нашей. Чтобы пробудить от этой беспечности или не допустить до нее церковь, по внушению свыше и апостольскому преданию, и установила дни поста, в которые, ограничивая произвол нашей воли и меру наших наслаждений, зовет нас тем к сосредоточению и напоминает нам об опасности и нашем долге. В соответствие этому намерению церкви, христианин в дни поста должен напрягать все силы своей души, чтобы облегчить и очистить себя от тяжести и скверны греха и поставить на безопасной высоте по отношению к соблазнам мира и нападениям врага. Нравственное напряжение и духовная бдительность тем более нужны в это время, что враг наш, замечая нашу осмотрительность, со своей стороны употребляет все усилия к тому, чтобы овладеть нашей волей и выбить нас из безопасных твердынь, указываемых нам церковью.³²⁰ Возбуждая бдительность благочестия, проповедник дает разуметь слушателям, что нет границ коварству и дерзости диавола, и в пример представляет историю искушений самого Господа, к которому приступал со своими обольщениями диавол, не смотря на известное ему божественное величие Господа Иисуса Христа, и его нечестие не отчаялось в искусстве своей злобы после того, как Господь сорокадневным постом показал ему свою силу в борьбе с искушениями.³²¹

При общей духовной бдительности, требуемой церковью от каждого во время поста, какое значение имеет внешнее воздержание? И для чего оно предписывается церковью? Внешнее воздержание, по толкованию св. Льва, согласному с учением церкви, не бесполезно для целей нравственного воспитания: оно обуздывает вожделение плоти; закон воздержания, ограничивая нашу волю, учить нас подчинять свою свободу и деятельность высшим распоряжениям божественной воли, и отрывая нас от ежедневных привычек, напоминает нам о высшей деятельности по закону, часто забываемому нами при обыкновенных заботах и хлопотах. Для врага нашего это ограничение, налагаемое на нашу плоть и наши желания, служить неприятным явлением, на которое он смотрит с боязнью и отвращением. Но само в себе воздержание плотское только начало пути, но не весь путь, и кто на нем одном остановится, тот не достигнет победного венца. Борьба наша – борьба духовная, и с врагами спасения мы должны бороться духовным оружием. Буква убивает, а дух животворит, говорит проповедник, апостольским словом разъясняя сущность христианского воздержания (1Кор.8:1). Указывая часто начало постов христианских в учреждениях церкви ветхозаветной, св. Лев иногда замечает при этом, что указанием на ветхозаветное происхождение постов он не подчиняет христиан игу иудейского закона и не поставляет образцом для этих обычаев плотского народа; христианское воздержание должно превосходить посты иудейские, и отнюдь не должно сосредоточиваться на одной внешности, на которой останавливалось благочестие иудеев. Они принимали на себя мрачные лица (Мф.6:16), надевали траурные одежды, босыми ходили в церковь, со всей тщательностью выполняли все подробности внешнего воздержания, но посты их, на этом останавливавшиеся, были постами праздными и суетными.³²²

Характер духовного бодрствования, требуемого от человека церковью в дни постов, намечается нашим проповедником только в общих чертах. Назидательное слово его как-бы только напоминает своим слушателям об обязанностях, им давно известных, и часто в одной короткой тираде сокращенно представляет всю полноту требований закона. «Пусть всякая душа христианская (говорит, например, он) внимательно смотрит кругом себя и строго испытывает внутреннее своего сердца. Пусть она наблюдает, нет ли где раздора, не скрывается ли где страсть. Чистота пусть далеко гонит нецеломудрие, и свет истины пусть рассеивает тьму лжи. Пусть смирится гордость, успокоится гнев, пусть сокрушатся вредоносные копья и обуздается злословие языка. Пусть умолкнет мщение и предадутся забвению обиды. Пусть наконец искоренится всякое растение, которое насадил не Отец Небесный (Мф.15:13). Тогда в нас хорошо питаются семена добродетелей, когда с поля сердца нашего исторгается всякое внешнее терние».³²³

Между добродетелями, которыми, по нравоучению св. Льва, нужно наиболее украшать свою душу, его проповедь рядом с постом ставит молитву и милосердие, и о последнем, как лучшем выражении чистого настроения духа, как выполнении закона любви, он говорит особенно часто, так что проповеди о посте есть вместе и проповеди о милосердии».³²⁴ К благочестивым действиям (говорит он) принадлежать главным образом три добродетели, то есть молитва, пост и милостыня; для упражнения в них всякое время удобно, но особенно на это должно быть отделяемо то время, которое для пас освящено апостольскими преданиями: так например, настояний десятый месяц приносит с собою древле установленный обычай, по которому мы прилежнее должны подвизаться в тех трех добродетелях, которые я перечислил. Молитвой снискивается милость Божия, постом исправляется похоть плоти, милостынями заглаждаются грехи (Дан.4:24); чрез все же (три добродетели) вместе восстанавливается в нас образ Божий... Это троякое благочестие обнимает собой сущность всех добродетелей. Оно возводит нас к образу и подобию Божию, и приближает нас к Духу Святому; потому что в молитве пребывает правая вера, в постах невинная жизнь, в милостынях добрая душа».³²⁵

Мы не считаем нужным раскрывать все дробные частности, в каких выражается нравоучение римского епископа: они не прибавят ничего в характеристике изображаемого нами проповедника. В кратких поучениях его нет строгого и подробного развития нравственного начала. В них встречаются указания обязанностей и добродетелей, наиболее необходимых для христианина, вызываемые случаем и высказываемые тоном положительного наставления авторитетного лица. Объединяя эти указания, рассеянные во множестве поучений св. Льва, мы уловляем руководящие мотивы его наставительной мысли. Область нравственной деятельности человека наш проповедник подчиняет строгой дисциплине и благоговеет пред внешними уставами и учреждениями церкви, но при этом он отнюдь не хочет внушать своим слушателям соблюдение только внешнего благочестия. Он ведет волю и мысль слушателей к потребностям внутреннего благочестия и говорит им о необходимости обновления и восстановления духовного человека. При мысли об этом обновлении и внутреннем самоусовершении у него редко заходит речь об уединенных, так сказать, кабинетных добродетелях: его любимые добродетели, – добродетели социальные, общественные. Человека он представляет всегда как члена общества, как одного из великой семьи Божией, вместе с другими разделяющего труды жизни, и в соединении с другими достигающего целей жизни. Если он и требует от него не внешнего, а внутреннего благочестия, то благочестия видимого, осязательного, сопровождающегося благотворными результатами для жизни общества. В посты, по смыслу учреждений церкви, человек призывается к внутреннему самоограничению, умерщвлению плоти и духовному самососредоточению; но св. Лев в дни постов зовет человека служить обществу, и о делах милосердия, прощения обид, помощи бедным, говорит едва ли не чаще,³²⁶ чем о воздержании и его разных степенях и видах. Милосердие – лучшее украшение поста; а без милосердия и пост недействителен: росток добра, пускающий корень в душе человека, тогда только заявляет свою жизнь и силу, когда в делах любви делается заметным для других. Спасение душ наших (говорит он во второй проповеди на пост десятого месяца) приобретается не одним постом; дополним пост свой милосердием к бедным. Употребим на добродетель то, что отнимем у удовольствия. Пусть воздержание постящегося послужит к облегчению бедных. Позаботимся о защите вдов, о призрение сирот, об утешении плачущих, о примирении ссорящихся. Пусть найдет приют у нас чужестранец, помощь утесненный, одежду нагой, попечение больной, чтобы каждый из нас от праведных трудов принес жертву благочестия Виновнику всех благ Богу, и заслужил у него награду царства небесного».³²⁷ Направляя во дни поста к делам любви волю христиан, св. Лев стоит на почве положительного закона Божия; но раскрывая положительную заповедь закона евангельского, проповедник для возбуждения большей ревности к исполнению этой заповеди, готов указывать и на требования закона человеческого. Так, например, в словах о милосердии он обращает внимание своих слушателей на благочестивый обычай римских императоров, которые в честь страданий и воскресения Господа склоняли, по выражению св. Льва, высоту своей власти, и смягчая строгость своих законов, оказывали милость и снисхождение виновным преступникам, и указанием на это убеждает христиан подражать своим государям, – отпускать вины, прощать оскорбления, оставлять мщение: неприлично частным законам быть строже государственных.³²⁸