№ 7. Апрель. Книжка 1

Осенью минувшего года исполнилось трёхлетие пребывания нового состава миссии Корейской в Сеуле.

Всё время Корейская миссия строго держалась и держится положенного в основу её правила: заниматься только своими прямыми обязанностями – стоять вдали от политических дел в этой стране, где после русско-японской войны население неспокойно и восстание инсургентов почти с ежедневными стычками продолжается и до сих пор. Потому-то Корейская миссия, как проповедница порядка и мира, не только сторонится, но даже избегает подавать повод к подозрению, что она находится в общении с здешними политическими обществами, которые ищут у европейцев всяческой поддержки, обеспечивая им в свою очередь успех миссионерской деятельности.

В политической агитации не раз обвинялись многочисленные в Корее американские миссионеры – обвинялись на страницах японской прессы и даже официальными, высокопоставленными лицами (напр., Министром Вн. Дел Сон). Даже в деле убийства князя Ито, по словам японских газет, замешан бывший американский миссионер редактор-издатель «Korea Review» Mr. Хольберт.

Японцы же при своей удивительной осведомлённости и образцово-поставленном шпионстве едва ли могут быть легко введены в заблуждение насчёт роли тех или других миссионеров... Слава же Богу, что православная миссия сохраняет себя в этом политическом водовороте чистой и устойчивой. Да иначе и не должно быть, потому что, при должном соблюдении вышеприведённого правила, своих обязанностей – своей святой работы оказывается «по горло» и положительно некогда заниматься посторонними делами. Притом православная миссия отнюдь не может верить в прочность и соблазняться теми скороспелыми успехами, которые опираются на политическую агитацию.

Впрочем, и сами иностранные миссионеры в откровенной беседе не скрывают того, что в их общество попадает немало негодных элементов, ничего не имеющих общего с христианством, но они говорят по поводу этого: «пусть! мы теперь кладём только фундамент для будущей церкви... А в фундамент сваливается необработанный камень, крупный и мелкий, не испытавший „обтёски...“»

По нашему же мнению так могут рассуждать не миссионеры, а политические деятели, светские насадители известной культуры, и они со своей точки зрения будут правы. В человеке они ищут и ценят не душу, а «материал», которого можно-де загубить теперь потребное количество, раз от этого дело в общем выигрывает, или хотя выиграет в будущем.

Миссионер же православный обязан сначала «научить»⁸¹ и по возможности убедиться в искренности стремлений оглашаемого и затем уже крестить. Дело миссии прежде всего – дело Божие, а Господь ищет сердце человека, его искренность и преданность Себе и «хощет всем спастися», не желая погубить даже надломленной трости.

Обо всём этом мы почли нужным написать несколько строк по истечении трёхлетия, чтобы выяснить главный принцип нашей деятельности и чтобы не смущались те лица, которые ищут у православной миссии «поразительных успехов» наряду с успехами инославных церквей, забывая, что рост церкви Божией, по слову Основателя её, медлителен и не заметен подобно произрастанию горчичного зерна, не говоря уже о том, что в Корейской миссии нет досель даже штатного иеромонаха, и начальник миссии во многих отношениях является «одним в поле воином...»

При всём том нельзя не сказать, воздавая славу Господу, что дело православной миссии в Корее год от году развивается и Господь благословляет нашу миссию очевидным успехом, невзирая на всевозможные неблагоприятные обстоятельства.

Нужно заметить, что со дня приезда в Корею в 1906 г. новому составу миссии пришлось начинать дело с первого камня, так сказать – «с азов». В Сеуле оставалось только одно семейство крещёных корейцев из тех немногих бывших раньше, которых рассеяла обратно в пределы России последняя война. Всё имущество миссии было разграблено, ризница погибла в Шанхае, а здания с обвалившейся штукатуркой, полами и протекающею крышею требовали серьёзного ремонта.

Сделанные до войны переводы ввиду того, что находились под руководством людей, только что начавших изучать корейский язык, требовали не менее серьёзного «ремонта»: та работа в сущности производилась корейцами с китайских книг механическим путём, т. е. заменой китайских иероглифов корейским надписанием (чтением), причём оставалась даже без изменения китайская конструкция речи, поэтому эти переводы могли быть поняты только образованным корейцем, притом имевшим под рукой китайский подлинник для справок. Нужно было немедленно начинать сначала переводы нужных изданий. Переводческой же работе миссия приписывала самое первое, главенствующее значение по двум причинам: прежде чем приступить к крещению миссия обязана оглашать корейцев, ищущих принятия православной веры, а для этого должна была вперёд перевести на корейский язык необходимые катехизические руководства и сборники молитвословий. Точно так же открыв просветительную деятельность через школу, миссия обязана была не только научить детей знаниям светской школы, но и дать ученикам-язычникам познание истинного Бога и истинной веры, иначе миссионерская школа станет обесцвечивать свою работу и не будет оправдывать своего назначения. А для этого опять-таки нужно было перевести на корейский язык хотя бы краткую священную историю, молитвы и заповеди.

Такая начальная подготовительная работа по переводу книг производится Корейской миссией до сего дня и вероятно будет производиться ещё много лет. За три же первые года миссией переведены и изданы: в 1907 году сборник «От мрака к свету» – 1.200 экземпляров, содержащий в себе: краткую священную историю Ветхого и Нового Заветов; оглашение пред крещением; начальные молитвы; понятия о семи таинствах, двунадесятых праздниках и постах; заповеди с кратким объяснением; поучение новокрещёному о том, как жить в новой вере и проч. В 1908 году издано – «Краткое испытание» (пред крещением), – 1.200 экземпляров, содержащие, главным образом, «начатки православного вероучения» и 1.200 экземпляров стенного календаря с указанием воскресных чтений из евангелия на весь год и пасхальную таблицу на восемь лет. В 1909 году издан сборник – «Свет миру», 1.200 экземпляров, содержащий: православное исповедание св. Димитрия Ростовского (зерцало), перевод литургии Иоанна Златоустого (за исключением тайных молитв) и неизменяемые песнопения всенощного бдения; наставление о таинстве покаяния и вопросы на исповеди; чин погребения усопшего (с некоторыми сокращениями); инструкция катехизаторам об их обязанностях и об организации дела православной миссии в провинциях.

Перечисленные три сборника вполне удовлетворяют в настоящее время нужды миссии и в отношении оглашения язычников, ищущих у нас крещения, и в отношении школьного дела, так как они заменяют нам учебники Закона Божия для всех трёх групп учащихся. Конечно, и выпущенные нами издания, как издания первые, не чужды своих недостатков, главным образом, «топорности языка», но нам дорого то, что они восполняют наши нужды, всем понятны, передают мысль правильно, хотя подчас и в ущерб красоте речи (корейцы, напр., не любят употребления личных местоимений, которые мы во избежание неясности текста употребляем в переводах далеко нередко).

Школьное дело в Корейской миссии идёт хотя и не блистательно, но, надеемся, с немалым успехом, хотя у нас доселе нет даже приличного помещения для школы (в школьном здании помещается теперь церковь, а школа ютится в помещении для кухни, которая в свою очередь помещается в бане).

После русско-японской войны корейцы относились к русской миссии отчасти пренебрежительно, называя её «нищенской миссией», а отчасти с «опаской», избегая иметь общение с миссией, так как боялись японских шпионов, ревниво охранявших в первое время «неприкосновенность» входа в миссию и потому арестовывавших без всяких доказательных причин нашего учителя, нашу прислугу и проч. Потому с трудом удалось открыть школу после нескольких месяцев пребывания в Сеуле и набрать десяток ребятишек, по всей вероятности изгнанных из других школ за малоуспешность и плохое поведение.

Благодарение Богу! Учитель нам попался такой старательный и хороший человек, что положение нашей школы год от году начало изменяться к лучшему: теперь мы можем уже жаловаться только на тесноту и невзрачность училищного помещения. Помимо этого, открыты ещё школы в провинции: в 1908 году в селении Мунь-сан-пхо и в 1909 году в гор. Кёха. В настоящее время учащихся числится: в Сеуле 32 на утренних уроках и 14 взрослых на вечерних; в Мунь-сан-пхо – 35 человек (из них 11 девочек); в Кёха – 20 человек, итого 101 учащихся. Таким образом за три года число учеников удесятерилось. Все ученики не только в Сеуле, но и в провинции присутствуют за воскресным богослужением (в провинции вычитываются и поются всеми присутствующими утренние молитвы, читается положенное евангелие). Литургия в Сеуле совершается на корейском языке, равно и большинство песнопений всенощного бдения.

Исполнив самую необходимую переводческую работу, Корейская миссия только в последнее время могла приступить к созиданию церкви верующих через совершение над ними таинства Св. Крещения. Такая медлительность объясняется и указанным выше политическим состоянием страны, обязывающим миссию быть крайне осторожной в деле крещения корейцев: у нас принято за правило (конечно, с исключениями) выдерживать ищущих крещения в разряде оглашаемых и испытуемых не менее года. Так было поступлено нами и с некоторыми жителями г. Кёха и близлежащих селений Куругай, Ильсан и др., среди которых мы уже имели давно учеников.

Но, наконец, после нескольких произведённых нами испытаний в знании истин веры, в Светлую седмицу минувшего праздника Пасхи совершилось поистине светлое и радостное для Корейской миссии событие – основание православной церкви в провинции. Было окрещено за раз свыше 50 человек взрослых, всё больше домохозяев из г. Кёха и прилегающих к нему селений. Ещё за год ранее этого события мы совместно с оглашаемыми, «сложившись пополам», купили участок в г. Кёха и построили там молитвенный дом с иконостасом.

Всего окрещено в минувшем году мужчин – 36 чел., женщин – 27 чел., итого – 63 челов., а всего с крещёными прежде при Православной миссии христиан состоит свыше 100 человек. Нужно заметить, что распространение православия в провинции нисколько не ослабляется, а наоборот, число оглашаемых всё увеличивается, и это нас радует ещё и потому, что жители в провинции – народ весьма простой, добродушный, трудовой и неиспорченный «европейской культурой», – радуемся, наконец, и потому, что православие начинает распространяться само собой из Сеула на север, где, можно сказать, непочатое поле для миссионерской деятельности и где Сеульская миссия может естественным путём со временем слиться с Владивостокской. Дай-то, Боже!..

Из этого краткого отчёта можно видеть, что Корейская миссия, несмотря на все препятствия и неблагоприятные условия, развивает свою деятельность, постепенно выходя из зачаточного состояния, и по одному этому заслуживает поддержки и удовлетворения её вопиющих нужд, а они следующие:

I) устройство в Корее первого православного храма, вместе с тем и памятника Чемульпосским героям. Храм нам освободит и школьное здание, ныне занимаемое домовой церковью.

II) Открытие при миссии штатного иеромонашеского места и назначение разъездного миссионера для центральной Кореи, иначе крещёные в провинции останутся без надлежащего руководства, потому что одному начальнику миссии не по силам справляться с расширяющейся, разнообразной деятельностью миссии.

III) Открытие миссионерского стана на севере Кореи, где население больше расположено к русским и где очень мало иностранных миссионеров. Стан на севере Кореи будет служить и защитой Владивостокской миссии от инославной пропаганды из-за границы.

Впрочем, все перечисленные здесь нужды служат предметом докладной записки предстоящему Иркутскому Съезду, на который и возлагается нами, можно сказать, последняя надежда. Миссионерскому Съезду и нужды миссий виднее и эти нужды для него ощутительнее и больнее...

1 августа. Хождение на речку Иню с крестным ходом для водоосвящения. Прихожанам Ининского молитвенного дома, в котором не представилось нам возможности служить Божественную литургию, этим торжеством, а также и нашим словом назидания, доставили мы всё же некоторое духовное утешение, за что и получили от них словесное выражение их благодарности. В тот же день ночью прибытие в Чибит. За версту до этой станции мне, келейнику и ямщику угрожала опасность быть изувеченными, а то и совсем убитыми, так как кони наши, спускаясь с горы к перекинутому через р. Чибит мосту, в темноте не попали на оный, а своротили в сторону, остановившись у самого обрыва над речкой, причём от падения коренной лошади переломилась оглобля, так что следовать далее в экипаже не было возможности, а нужно было идти до станции пешком. Но это приключение, не без участия Промысла Божия, конечно, совершившееся, послужило, собственно, мне на пользу, в том отношении, что боль поясницы (мышечный ревматизм), которой я страдал во всю дорогу, с этого момента совершенно прекратилась и уже более не повторялась; так подействовала на организм мысль об угрожавшей нам катастрофе! И это уже не в первый раз хранит меня Господь от смертной опасности. Слава Богу!

2 августа. Воскресенье. Служение в Чибитском молитвенном доме молебна Казанской иконе Божией Матери, коей посвящён храм, с назиданием новокрещёных в вере и жизни христианской. Отъезд, верхом, на Улаган. Ночлег в 40 вёрстах от Чибита, на вершине р. Кубатры в палатке, при сильном холоде и ветре.

3. Приезд на Балыкчу-юл. Служение молебна в недостроенной церкви, которую 20 лет тому назад дал обещание выстроить торгующий здесь Бийский мещанин И.А. Щетинин, а на самом деле строит местное общество новокрещёных, уже израсходовавших на этот предмет 4.000 рублей, из коих 1.000 рублей пожертвованы добрым Митрофаном Макаровым Белеем, представленным ныне нами к серебряной медали за это пожертвование. Любящим благолепие дома Божия оказался и сын его Константин, выстроивший при р. Саратане, впадающей с левой стороны в р. Башкаус, молитвенный дом стоимостью в 600 рублей. И сей представлен к награде (благословению Свят. Синода). К вечеру приезд на Усть-Улаган (миссионерский стан). Вечерня с утреней, а на утро литургия с приличным для новокрещёных поучением. Нарочно остался до следующего дня, чтобы помочь больному миссионеру в составлении отчётов, которых он не представлял не только за 1909 г., но и за 1908 год, но ничего не вышло. Подал прошение об отставке. Заведование станом поручено соседнему миссионеру (80 вёрст) Башкаусскому.

5. Приезд на Иоль-Уузы, отстоящий в 30 вёрстах от Усть-Улагана. Но, прежде чем попасть в этот улус, пришлось совершить крайне тяжёлое пешехождение по горному каменистому перевалу, ехать через который на коне мы не решились ввиду крайней опасности этого пути, идущего по горному карнизу, крутого и обрывистого. На Иоль-Уузе убогий молитвенный домик, в котором и пришлось встретить великий праздник Преображения Господня. Как за всенощной, так и литургией большая часть новокрещёных (здесь русских нет ни одного человека) стояли вне церкви, впрочем, и служба и поучение наши всем были слышны. После обедни приходили в нашу палатку больные и слепые. Первым дано лекарство из походной нашей аптечки, вторым сделано увещание с терпением нести свой крест. Четырём полунагим, в том числе одной вдове, у которой всё имущество заключается в 9 яманушках (домашних козах), дана суровая бязь на белье. И с какой глубокой благодарностью принимали эти бедняки этот дар наш!

6. Ночлег на монастырской границе. Здесь нас встретил Усть-Башкаусский миссионер с избранными прихожанами. И опять больные: животом, глистами и проч. Дано и сим лекарство.

7. Приезд на Усть-Башкаусс. Церковь (крыша) красится. Взялся было за это дело местный учитель, но полетел с крыши, отделавшись, впрочем, не особенно сильными ушибами. Теперь нанят более знающий это дело человек. 8 служил здесь Божественную литургию. Несмотря на будни церковь была полна народом, с глубоким благоговением стоявшим за службой и внимательно выслушавшим наше поучение. В церкви довольно чисто и светло, но сосуды церковные, видимо, давно уже не чищены, на что и обращено нами внимание о. миссионера. Сей последний при отъезде нашем обратился к нам с своею нуждой. По его словам, сейчас пшеничный хлеб можно купить на месте по 1 руб. за пуд, а осенью или зимой тот же хлеб будет продаваться по 2 р. 30 к. Поэтому просил выдать в счёт будущего жалованья за 2-ю половину 1909 года сто (100) рублей. Просьба эта уважена. Усть-Башкаусский стан по своему положению в местности глухой, удалённой от гор. Бийска с одной стороны (через Улаган) на 580 вёрст, с другой (через Телецкое озеро) на 350 вёрст, при самых первобытных путях сообщения, трудно доступен для путешественников, однако и сюда проникает русская свободомыслящая интеллигенция, чтобы соблазнить не единого, но многих из малых сих своим отрицательным отношением к вере в загробную жизнь. Разумею случившееся здесь с месяц тому назад самоубийство студента Томского университета, геолога Василия Васильева Сычинского, командированного в числе других для собирания разных научных коллекций и страдавшего за это время сильным катаром желудка. Наши новокрещёные, находящие утешение в религии при самых тяжких страданиях физических, выразили полное порицание такому расчёту безумца со своею жизнью. Но тут же нашлись русские либералы, которые взглянули на это дело иначе, что видно из следующего восклицания, вырвавшегося с языка одного из таковых: «какая прекрасная смерть – без малейшего страдания»! O tempora, o mores!

8. Приезд в монастырь. Совершено всенощное бдение, а на следующий день (воскресенье) литургия с произнесением слова на тему: «Что требуется для того, чтобы монастыри выполняли своё назначение»? Вечером акафист св. мученику Трифону пред цельбоносной иконой его, от которой местные инородцы получали и доселе получают исцеление от тяжких недугов своих, когда прибегают к св. мученику с глубокой верой и усердной молитвою о помощи. За время пребывания нашего в монастыре, вместе с братией обители сослужил там и Башкаусский миссионер, священник о. Сергий Никифоров. От сего последнего узнали мы нечто новое о зарождении бурханизма на Алтае. По мнению о. Сергия, главным инициатором в этом деле был не Чет-Челпанов, а кузнецкий инородец Кувдий Шабураков, лет 20 тому назад перекочевавший на Алтае из Бочата и поселившийся с разрешения местных зайсанов в 12 вёрстах от Мыютинского стана, в так-называемой татар-чарги (татарской Чарге), много лет ведущий торговлю в Монголии, изучивший язык и литературу монгольские.

Когда ещё не было и слуху о перемене веры, он уже не скрывал своей приверженности к бурханизму, хотя и не пропагандировал оный.

Надо полагать, что он-то и подал Чету-Челпанову, всегда к нему вхожему, мысль выступить перед народом с проповедью о новой вере. Это предположение подтверждается ещё тем соображением, что в летнее время на даче у Шабуракова часто проживали такие горожане, которым ненавистна Алтайская миссия, насаждающая среди полудиких инородцев не только русскую культуру, но и русскую православную веру, и которым естественно было поэтому желать распространения на Алтае ламаизма, в надежде, что таковой заглушит хотя впоследствии чудные всходы посеянного здесь миссионерами семени Евангельского слова.

Эти-то дачники и могли направить Шабуракова на дело пропаганды «новой веры» через посредство подходящих людей, каковым и является в данном случае Чет-Челпанов со своими ярлыкчиларами.

За успех дела ручался авторитет Шабуракова. К его голосу стал прислушиваться весь языческий Алтай с тех пор, как выгнаны были, по суду, из его резиденции, именуемой крещёными инородцами пöру-уйа̀зы (волчье гнездо), поселившиеся там с разрешения Мыютинского миссионера новокрещёные инородцы, ради коих устроен был там и молитвенный дом, ныне пришедший в полное запустение.

Ещё более возвысился Шабураков в глазах народа, когда зайсан китайско-подданных киргиз – названный им свободным султаном, – самовольно поселившийся со своею волостью при Кош-Агаче и грабивший здесь местных инородцев, будучи заключён в Бийский острог, оттуда при его, Шабуракова, содействии (нанимал адвоката в защиту его) был скоро освобождён, за что и уплатил ему 3.000 рублей.

Теперь Шабураков в сознании своей силы дерзновенно говорит язычникам:

«Если хотите, дайте мне только доверенность, и я буду хлопотать об отобрании в пользу вашу монастырской земли: после нынешнего последнего манифеста это дело весьма возможное».

Впрочем, не один только Шабураков, но и русские друзья его стремятся к той же цели: во что бы то ни стало вырвать из рук мешающей им миссии Высочайше дарованную монастырю землю и передать оную... ну хоть бы старообрядцам, давно облюбовавшим этот уголок. Есть у этих радетелей за народ и основательные на их взгляд мотивы к такому отчуждению монастырской земли. «Чолышманский монастырь всегда страдает-де малолюдством и не отвечает теперь своему назначению быть миссионерским, и поэтому пользы от него нет ни Государству, ни церкви». Но не ведают строгие судьи нашего монастыря, что он при малолюдстве своём всё же совершает своё миссионерское служение, утверждая местных инородцев в вере и жизни христианской, исполняя для них безвозмездно все христианские требы при отсутствии ближайшего (Башкаусского) миссионера, отлучающегося нередко на целые месяцы из своего стана по делам службы, – приучая инородцев к разумному ведению сельского хозяйства, снабжая их в голодные годы заимообразно, семенами для засева их полей, а в годины оспенных и других эпидемий являясь к ним на помощь со своими предохранительными мерами и, наконец, устройством детского приюта в 4 вёрстах от монастыря, призирая десятки их детей-сирот, прежде голодных, нагих и невежественных, а ныне сытых, обутых, одетых, просвещаемых светом веры и науки.

9. После литургии – посещение приюта, в котором ныне призревается 15 девочек-сирот. Они поют в своей домовой церкви и уже начинают говорить по-русски. Хлеб у приютских уродился хороший, но табуны монастырские много вытоптали. Скотский пригон выбран неудачно, сырой, от чего 5 коров пали. Указано новое место для оного. Огород очень хороший.

10. Ревизия монастырских приходо-расходных книг.

11. Осмотр всего монастыря.

12. После литургии и напутственного молебна неудачный выезд из монастыря: на взволновавшемся озере стало заливать нашу лодку, пришлось спасаться к берегу и здесь целый день сидеть под проливным дождём в ожидании хорошей погоды.

Ночлег, после небольшого ещё плавания, на берегу же в промокших палатках.

13. С пяти часов утра езда хоть и под дождём, но при тихой сравнительно погоде. Вечером, в 8 часов, приезд на Арту-баш, конечный пункт озера. Здесь один матрос устроил для себя парусный карбас с палубой и наловил 90 пудов селёдок. Здесь же мы узнали, что перед нашим приездом сюда едва не утонули на озере, во время бывшего волнения, путешественники-англичане, хваставшиеся ранее, что мы – де плавали по океану, а потому Телецкое озеро для нас нипочём.

14. Перевал через гору, верхом, по грязи. К вечеру прибытие в Кебезень. Всенощная.

15. Литургия, поучение, молебен. Церковь малая, но была очень просторна, несмотря на двунадесятый праздник и Архиерейское служение. Миссионер объясняет это тем, что большинство его прихожан уехали на ореховый промысел с жёнами и детьми. И в трущобную Кебезень проникла безбожная и безнравственная русская интеллигенция, не ходящая в церковь, никогда не бывающая у исповеди и Св. Причастия, живущая блудно. Пример этих развратителей народных губительно действует на новокрещёных. Так, инородец Кергежской волости Иван Казаков 50-ти лет бросил законную жену и живёт с наложницей. Невенчанными живут и многие другие новокрещёные. На увещания миссионера таковые отвечают: «мы берём пример с русских». Кстати, о Кергежской волости. Число язычников в оной меньше, чем крещёных, несмотря на это и зайсан, и помощник его, и демича – язычники. Так ведётся 9 лет, а ранее эти чиновники выбирались из крещёных. Раскольников в отделении до 130 дворов, из Пермской губернии. Две семьи православных в прошлом году перешли в раскол (австр. секту), а именно: дочь Алексея Казанцева, строителя (ктитора) церкви в Турачаке, солдатка с пятерыми детьми. В Верхне-Пиянковой деревне 80 дворов раскольников. Никто этой деревней не заведует: ни Кебезенский, ни Тайнинский миссионер, и нет о ней сведений в Братстве св. Димитрия.

16. После совершенной нами литургии, за которой ещё менее вчерашнего было богомольцев, хотя день был воскресный, – выезд и ночлег в деревне в Нижне-Пиянковой (60 вер.).

17. Приезд в Паспаул. Служба с обычным назиданием народа. Из рассказов миссионера видно, как попадаются на удочку одесских лжемонахов его прихожане русские и инородцы. Один по указанному «монахами» адресу уже с год тому назад послал на Афон 70 рублей и никакого известия оттуда о получении его денег не имеет, другой 50 руб., и та же история. Но тут ещё не конец проделкам «монахов». Многим предлагают они свои услуги отслужить обедню за них в Патриархии, при участии самого Патриарха, в отпущении всех их грехов: прошедших, настоящих и будущих (в роде индульгенции). И некоторые неразумные действительно заказывают таковые обедни, по 40 рублей, потом уже в свою церковь не ходят, благо все грехи отпущены. Со стороны миссионера принимаются пастырские меры увещания и вразумления поддавшихся обману. Старается миссионер и о своей церкви: приобрёл на собранную им сумму 5 колоколов, из коих старший весом в 30 пудов, две иконы с Афона, некоторую утварь и проч. А церковь мала. Поэтому предполагается прихожанами купить старую, но большую и крепкую ещё деревянную церковь у Николаевского женского монастыря, для которого эта церковь становится уже лишнею после того, как в нынешнем году недостроенный ранее собор увенчался наконец желанным куполом, что даёт возможность монастырю при большем стечении богомольцев в летнюю пору совершать службу уже в этом новом обширном и величественном храме, хотя пока и с временным иконостасом.

18. Выезд из Паспаула, попутное посещение Николаевского женского монастыря и прибытие в Улалу. И Улала просвещается. Отец Настоятель жалуется, что в новой сельской сборне нет иконы и самая сборня не освящена, хотя построена уже несколько месяцев тому назад. А в Чемале, оказывается, ...было устроено дачниками, в отсутствии миссионера, торжественное камлание ночью. Сколько тут соблазна для наших новокрещёных, этих младенцев в вере, да и для самих язычников, могущих подумать, что их религиозный культ по душе многим русским. Да и в самом деле по душе!

20. Выезд из Улалы и благополучное возвращение в Бийск после длинного (на 877 вёр.) и утомительного, но, во славу Божию, совершенного пути!

Письмо преосвященного Сергия к архиепископу Николаю

Ваше Высокопреосвященство,

Милостивейший и дорогой мой

Архипастырь и Отец!

Вот я окончил уже приход о. Иакова Мацуда! Поведаю Вам свои, по возможности кратко, но точно, впечатления от посещения христиан и церквей этого самого южного прихода острова Ниппон.

4 февр. (22 янв.) прибыл я из порта Такахама на острове Сикоку в порт Удзина. Здесь меня встретили о. Иаков и Василий Сугаи, с которыми я при чудной погоде и доехал до г. Хиросима.

Хиросима – громадный город, свыше 120 т. населения; широко раскинулись его улицы. Но мало, очень мало в нём наших православных христиан! Сугаи, Сугие, Баба, Ямамото, Хаяси, – всего лишь пять домов. Не скрою, Владыка дорогой, что не без зависти, не без чувства некоей обиды проходил я мимо грандиозного, например, здания женской гимназии, с церковью, устроенного на свои средства супружеской четой американцев... И лишь воспоминания и о наших успехах в других местах умеряло чувство моей досады...

Итак, – пять домов! Но среди них двое деятели газетные, и как таковые, всегда отсутствуют из дома!.. Посему, хотя и прошёл я Хиросима из конца в конец; но помолиться и преподать наставление и благословение удалось лишь в трёх домах!..

Не очень-то весёлое начало; но – слава Богу – много отраднее было и продолжение, и окончание дела!

Переночевав в гостинице, я в субботу 5 февр. (23 янв.), после полудня, прибыл уже в центр прихода, в с. Окаяма.

О. Иаков только что оправился от перенесённой им тяжёлой болезни, почему работать напряженно ему было бы несколько опасно. И мы исподволь начали посещение христиан, конечно пешим хождением, с субботы же, и продолжали эту работу 6, 7 и 18 числа. Всего посещено нами за эти дни 20 домов. Все христиане встречали меня радостно; но Давид Сатоо и Наталия Фудзивара почти неотлучно дежурили при мне, – а поместился я в церковном наёмном доме. Впрочем, они были не столько поучающимися Мариями, сколько неизменно о чём-нибудь хлопочущими Марфами!..

Но ещё благочестивее их, и ещё больше работает для церкви в Окаяма слепец Пётр Дазай. Как многие слепцы здесь, – он обучает других игре на «кото», обучает, конечно, и будущих учителей, подобных же ему слепцов... Общее горе, или общее дело сближает его со своими учениками-слепцами, не знаю; но благочестие и вера Петра нередко передаются им, и он – слепец больше всего привлекает слушателей Христова учения, направляя их к о. Иакову для подробного научения.

Приехал я в Окаяма в субботу. Вечером, конечно, правилось всенощное бдение. О. Иаков не из певцов. Нет и катехизатора здесь. Но Сатоо Давид и его сын помогали и пением, и чтением, распоряжались и кадилом умело. Однако, всё же – как необходим в Окаяма катехизатор!.. Христиане собрались к службе исправно, и я поучал их нескудно около 40 минут.

6 февраля (24 янв.) утром совершили литургию; а вечером, окончив посещение христиан, я говорил беседу для язычников. Конечно, в тесном церковном доме не могли вместиться сотни, почему широко и не рекламировали мою беседу; но 60 язычников пришло, вместе с христианами церковь они наполнили, а слушали меня, как и везде в других местах, с вниманием поразительным. Начав беседой о бытии Бога Единого, в Трёх Лицах поклоняемого, я говорил о творении мира и человека. Закончил же свою беседу изложением падения человека, его жизни под грехом, его спасения Христом Спасителем, при чём кратко, но по возможности выпукло я изложил и учение Христа Спасителя о жизни... Эту вторую часть беседы я сказал уже 7 февраля (25 янв.), имея опять пред своими глазами до 40–50 слушателей-язычников.

Вообще, Владыка, я свои проповеди в Окаяма считаю очень удавшимися! Одновременно были ещё три собрания в других местах; и тем не менее я не был без слушателей! Божья благодать!..

Не могу не упомянуть об одном случае. Здесь у православной бабушки Анны Накамура живёт внучек, лет 12, добрый мальчик. Не опускает ни одной службы, ни одной проповеди; но англиканин по крещению. Отец – начальник почтовой конторы в Манчжурии..., англиканин. Как-то я, благословив его, и говорю: «ты так хорошо молишься, – почему же доселе не сделался православным, как и бабушка?..» И это так поразило бедного мальчика, что он всю ночь не спал, плакал; и на утро вынуждены были послать в Манчжурию письмо с его просьбой – разрешить сделаться православным!.. Трогательно было, когда милый юноша к обедне пришёл с разгоревшимся лицом и, взяв у меня благословение, – заплакал... Не забыл он меня и в день моего отъезда из Окаяма, забежал пред уходом в школу проститься!.. Добрый будет член нашей церкви! Но был бы добрым и семинаристом...

Итак, – собственно в Окаяма что я сделал? Посетил 20 домов христианских, преподав везде наставление; сказал проповедь для христиан; сказал две беседы для язычников.

Окончив своё дело здесь, – я затем работал в ближайших церквах, имея своим центром – местом отдыха, до 18 числа, всё же Окаяма.

И прежде всего я поехал в г. Цуяма!

От Окаяма до г. Цуяма – часа два езды поездом. Выехав 8 февр. (26 янв.) после полудня, мы около 9 час. дня уже были встречаемы на вокзале представителями почти всех самостоятельных христианских домов. Вместе с ними и проехали в приготовленную для нас гостиницу. Немного отдохнув, пошли посещать христиан. Фамилий христианских здесь, собственно, 14, но домов для посещения – лишь 8. Прочие – или служащие в магазине Фукаи; или – одиночки в языческих домах. Из этих 8 домов наиболее состоятельный дом, благочестивый, украшенный прекрасными иконами в серебряных ризах – дом Иоанна и Ирины Фукаи; в этом доме мы наутро совершили три крещения. Благочестивейший христианин Исидор Усуи и его родственники. Хорошие христиане – и приказчики в магазине Фукаи.

Однако, до сумерек я посетил лишь три дома, после чего возвратился в гостиницу. Сюда принесли св. икону; мы испросили разрешение хозяина гостиницы, и, соединившись в одну семью, отпели вечерню, перед которой я сказал христианам назидание... Да! 8 настоящих домов христианских! В 6 домах уже посеяны семена христианства! И как посему жаль, что нет здесь ни молитвенного дома, ни катехизатора! И здесь, также, как и в Окаяма – он настоятельно необходим. Но... слышу Ваше: откуда катехизаторов взять? Чем их содержать? – Эх, – это горькое, но действительное: откуда и чем!..

После молитвы и проповеди в доме Ока совершили елеосвящение его матери Анны (сестры Усуи), благочестивой женщины... Сильно она страдает. Ночи не спит. Сама пожелала ночного елеосвящения: «всё равно де не заснуть»! И благодатные молитвы так умиротворили болящую, что впервые, после долгих месяцев бессонницы Анна после елеосвящения уснула здоровым сном!

Владыка дорогой! Мир сей так часто «знамений» ищет! Но не есть ли сия милость Анне – чудо Божие, явившееся через елеосвящение?.. Ей, – сие есть чудо!.. Не в грозных силах и знамениях, а в тихом веянии Своей исцеляющей благодати явил Себя здесь Господь!

Усталый я уже лёг спать. И по обыкновению, через 5 мин.. заснул... Слышу я сквозь сон: «сюкео-сан, можно войти?..» Оказывается, уже далеко за полночь Исидор Усуи пришел со своей сестрой Марией Хаяси... Она замужем в языческой семье. Испытывает гонение за веру... Но хранит её твёрдо!.. И вот «нощию пришла», пришла, сказав неправду мужу; пришла «за благословением, за утешением, за крестиком»; пришла, – и поплакала... А если сказать правду: у меня и сейчас слезы на глазах, когда пишу о Марии, а не только тогда! – Господи! Марию поддержи, утешь, лёд сердца её родных растопи, жизнь мирную ей в семье даруй! – И много, Владыка дорогой, таких страдалиц-праведниц у нас в Японии!.. Тяжко отвечать пред Богом те, кои их забудут и на растерзание волкам отдадут!..

9 февр. (27 янв.) я докончил посещение христиан г. Цуяма. Хрисанф Тагуци лишился языка. Предлагал вопросы записками, и так рад был посещению и утешению, что плакал слезами радости! В доме Фукаи совершили крещение трёх детей. Слегка «подправились» чаем. А около полудня, опять провожаемые всеми хозяевами-христианами, уселись в вагон, направляясь обратно в Окаяма.

Обеда там не ожидали. Поэтому за 15 коп. «бенто» довольно-таки сытно напитало нас. Впереди предстояла поездка по деревенским церквам; почему отдохнуть в этот вечер получше было не лишне. И мы с о. Иаковом действительно хорошо отдохнули. А с утра 10 февр. (28 янв.) направились в круговую поездку по деревенским церквам. И прежде всего – в дер. Янаибара.

Полчаса поездом до ст. Курасики, а потом часа полтора на курумах среди полей. К сожалению, хотя было ясно, но ветер, холодный ветер весьма давал себя чувствовать...

В Янаибара прибыли «неожиданно»: уж слишком усердно нас там ожидали, выслав катехизатора для встречи в Окаяма; но мы с ним в поездах разъехались.

И на горке, и в свою очередь под горкой расположился живописно церковный дом. До 20 апельсинных деревьев с плодами красиво наполняют церковный дворик. Тишина деревенская. Простота деревенская!.. Отдохнув немного, пошли было мы с о. Иаковом посещать христиан. Но пришлось возвратиться! 10 февр. (28 янв.) последний день старого года по китайскому календарю; а деревни, и даже некоторые небольшие города придерживаются ещё его. И вот пред завтрашним Новым годом везде в домах производят «оосоодзи» – большую чистку, украшают ворота соснами, толкут рис для «моци» и т. д.

Однако, вечерком собрались все христиане; с ними мы отслужили вечерню, и для них к Новому году жизни я сказал несколько назиданий.

11 февраля (29 янв.) – старый японский Новый год; вместе с тем – «кигенсецу» – 2.670 годовщина существования Японской империи. По случаю последнего праздника отдыхают школы и чиновные люди; по случаю Нового года – три дня (!) празднуют крестьяне. Для посещения домов их – время весьма благоприятное. С утра до обеда я и посетил все 7 домов. Легко было посещать: деревня, – и дома так близко один от другого. Приятное впечатление произвели христиане, – эти «топором обделанные», неуклюжие, но загорелые, здоровые мужики!..

Церковь редкая: пришлецов нет; все – местные уроженцы, все здесь и крестились.

По случаю праздника «кигенсецу» в начальной школе устроен был полугодичный праздник «Гакугейкай». Школа украсилась флагами, – а она, как и везде школы в Японии, занимает лучшее место в деревне. Собрались все дети – 113 мальчиков и девочек. Собрались, вероятно, все отцы, матери, братья и сестры. Пришли гости – учителя соседних школ, некоторые со старшими (6 года) учениками. В школьном зале собралось не меньше 500 человек. Впереди – эстрада, на ней – учитель за несложным пианино. И вот, под звуки особого «школьного марша», задорно отбивая ноженками, входят, делают поклон и останавливаются единицы, пары, тройки, четвёрки, группы детей. Одни рассказывают по назначению статью из пройдённой хрестоматии, другие докладывают географию Японии вкратце, третьи географию губернии Окаяма (своей), четвёртые поют стишки; иные задают и решают задачи; классом, с опущенными благоговейно головами, читают наизусть указ Императора о воспитании и т. д. Всех №№ – пятьдесят, под «марш» войдя, под марш и уходят. Конечно, для 50 номеров нужно время. И «Гакугейкай» продолжается с 11 до 4 час. дня. По внешности – это весёлый праздник «действующих» пред публикой детей. А по существу, конечно, – это самый строгий публичный экзамен и детям и учителям!

Присутствуют не только деревенские, но и уездные власти. Присутствуют родители, сотоварищи. Успех, или неуспех – у всех на глазах!.. Как почётный гость, три часа на «первом месте» сидел и я! И меня этот праздник так поразил своею разумностью, что хочется о нём написать особо, подробно.

Каждая школа устраивает «гакугейкай» в день по своему выбору.

Днём я сходил на школьный и деревенский праздник. А вечером крестьяне и учителя собрались к нам в церковь, и там я поучал язычников вере в Бога Истинного и Его Единородного Сына со Святым Духом. Особо, около часу, беседовал с начальником школы и учителями. И о, если бы не загасла та искра веры, которая зажглась в их сердцах и, видимо, готова была разгореться в пламя немалое!

12 февраля (30 янв.), провожаемый многими христианами, я дошёл версты 1,5–2 до реки: она была границей, остановившей физическое проявление любви братии... Переправился на лодке и через 3–4 минуты, послав последний поклон благодарного сердца всё ещё стоявшим на берегу христианам я скрылся за холмами и, дойдя до курумы, уселся на неё для того, чтобы ехать далее.

Но вместе с этим – преполовился приход о. Иакова... Пусть же преполовится и письмо моё!

Простите пока, дорогой Владыка. Бог помогает, в здоровье сохраняет. Верю – Вашими святыми молитвами. Бодро иду вперёд, не ослабевая ни телом, ни духом!

Сердечно преданный Вашему делу и Вам

Вашего Высокопреосвященства нижайший послушник

Епископ Сергий.

(Очерки и заметки)

Ёлка... одно это слово навевает мне тысячи лучших воспоминаний детства и зрелой жизни... Я в раннем детстве остался круглым сиротой. Из этого периода моей тусклой воспоминаниями жизни более сильным является устройство моим отцом детской рождественской ёлки. Я тогда видел всех радостными, добрыми, любящими. Тогда, помнится, не чувствовалось обид и зависти, сердца всех наполнялись особой святой радостью и общим весельем, памятным, никогда не забываемым... В юности моей мне редко приходилось бывать на ёлках, и в этих редких случаях они не оставляли воспоминаний детства... Я приехал в Обдорск. Род службы заставил меня сходиться с людьми, приспособляться к ним, жить с ними одной жизнью... Радоваться их радостями, плакать с ними в их несчастиях, горевать в их печалях и неудачах.

Для успеха своего дела я должен был стать человеком, могущим понимать чувства и душевное состояние всяких людей: богатых и бедных, честных и воров, счастливых и несчастных...

И мне пришла на помощь ёлка, подружившая меня с детьми, влиявшими в мою пользу и на своих родителей... И в зрелом возрасте, теперь, одно слово – ёлка – заставляет меня невообразимо волноваться и лить слезы радости. Ёлка сделала то, что не в состоянии была сотворить моя любовь к людям...

Уже больше суток я блуждал с ямщиком – самоедом по тундре и никак не мог попасть в чум. Была одна из отвратительнейших непогод в зимнюю пору. Снег крупными хлопьями застилал дорогу, делая её тяжёлой для оленей и мучительной для проводника, то и дело терявшего путь, соскакивавшего с нарты для отыскания направления нашего движения. Чуть не в сотый раз мой ямщик отправлялся в поиски дороги в этот день. Сто раз он находил и столько же раз терял её. Обычно непроницаемое выражение лица моего проводника теперь принимало вид недовольства и досады. «Вот беда, – неоднократно говорил он мне, отплёвываясь в сторону. Знаю, что чум недалеко, а „погода“ держит. Должно, шайтан не позволяет. Что делать? Переждать разве погоду? К утру снег может перестать. Не два же ему дня идти. И так его нанесло в эту зиму столько, что оленям не под силу становится отрывать ягель...»

Я молчал. Что мог присоветовать ему я, мало знакомый с условиями кочевой жизни? Конечно, перспектива выжидания хорошей погоды мне не улыбалась. Я опытно вкусил удовольствие такого сидения, способного свести с ума. Находиться без всякого прикрытия сутки или больше, без всякого дела, с одними думами... Да и они тогда не идут... В голову лезет всякая дребедень и чепуха. Мозги отказываются от работы, а сон не приходит. И вот маешься, маешься в каком-то полуидиотском состоянии. Переворачиваешься с боку на бок, нервничаешь, чуть не плачешь... Самоед, не дождавшись моего ответа, понурив голову, опять пошёл искать пути, а я снова остался один в самом невесёлом настроении. Чем окончатся поиски его? Дорога будет найдена, через пять минут утеряна снова. Кружение на месте. И всё-таки на душе легче, когда дорога отыскивается, когда едешь в неведомую даль. Чего-то ждёшь тогда, на что-то надеешься. И эти надежда и ожидание бодрят и поддерживают настроение. Пускай самоед подольше не возвращается, думал я. Пускай ищет эту глупую дорогу в чум, пока идёт этот несносный снег... Самоеда уже давно не видно. Он чуть не в десяти шагах от меня скрылся за снежными хлопьями, нежными, красивыми, но, к несчастью, почти мокрыми. Мой гусь от этого снега успел отсыреть, моё лицо было мокро, так как мягкие, почти эфирные снежинки от одного прикосновения к нему таяли, с моей бороды текла вода... Несмотря на теплоту температуры (-14 по R.), невзирая на свежесть тёплых малицы и гуся, мне было холодно. Холодно не от мороза, а от сырости, пронизывавшей всё тело. От нездоровой сырости во время снежных оттепелей. Может-быть, ещё от самого мрачного и тяжёлого состояния духа.

Самоед что-то очень долго не возвращался с поисков. Не нашёл ли он чум, подумалось мне. Отчего тогда не является за мной. Не потерял ли он следы своих оленей? Моё положение в этом случае должно было стать ещё более трагическим. Ехать без проводника, на авось, значило проплутать лишних два дня. И мне ужасно захотелось, чтобы проводник скорее вернулся, хотя этого возвращения я в то же время побаивался. А что, если, не найдя дороги, он предпочтёт выжидание, хотя бы самому бесцельному движению вперёд ли, назад ли, кругом ли, Бог весть. Но, ведь, и оленям надо дать передышку. Бедняжки, сегодня целый день провели без корму. Я взглянул на оленей. Из них трое, прижавшись друг к другу, опустив вниз головы, стояли почти не шевелясь. Четвёртый лежал на мягком снегу. Наблюдая за ними, я заметил, что двое из них чуть-чуть повели ушами, насторожили их в прямом от себя направлении. Через пять минут оттуда показалась в мохнатом гусе фигура моего ямщика.

– Что долго бродил, нашёл ли дорогу? – спросил я.

– Дорогу-то нашёл, как и тебя отыскал, а только дальше не поедем. Чум близко, станем его искать, опять заблудимся. Олени устали, им тоже надо передохнуть и попастись немного. Вот доедем только до ёлки, которую сыскал, и там станем ждать утра. Темнеет, ночью всё равно не попадём в чум.

С этими словами, отвязав от нарты оленей, проводник тронулся в путь. Снег залеплял наши лица, быстро наступившая темень не позволяла ничего видеть. Самоед то и дело соскакивал с нарты, чтобы нащупать голой рукой свои следы. Мы ехали крайне медленно, зато не сбивались с должного направления. Через час езды мы подъехали к ёлке. Я её так и не увидел в темноте и, поверив самоеду на слово, что мы около неё, спросил его, почему он рассчитывает на близость чума.

– По свежему оленьему помету, – лаконически ответил он.

– Как же ты умудрился найти следы, когда снег ежеминутно засыпает всякие следы.

– Ощупью. Когда ищешь дорогу, трогаешь снег, местами его разгребаешь. Вот на руку они и попали. По ним-то узнал, что олени проходили здесь часов пять-шесть назад. Хозяева их далеко не могли уйти в такую погоду и поставили чум, конечно, невдалеке отсюда. Утром отыщем.

С этими словами самоед, отпрягши оленей, прикорнул на снегу. Я спать не мог. В такую погоду и с таким настроением сон не идёт, как бы ни был утомившись. Тоже, лёжа на снегу, я стал делать попытку восстановить в памяти впечатления этого путешествия. Я вспоминал свой выезд из Обдорска, боязнь запоздать возвращением обратно к праздникам Рождества Христова. Шатание по тундре. Почти всегда одинаковые наезды к кочевникам-самоедам. Их прокопчённые дымом чумы, внутренней обстановкой схожие, как две капли воды. Обитателей их, влачащих тусклую жизнь, постоянно занятых од ними животными интересами. И эти воспоминания усилили мою нервность. Не знаю, насколько сильно ухудшилось бы состояние моего духа, если бы мои воспоминания, помимо моей воли, не перешли на пережитые чувства от созерцания природы. Я выехал из Обдорска в тёплую погоду, после обильно выпавшего снега. Выехал безлунным вечером, ни светлым, ни тёмным. Уже после 30-вёрстного перегона я ехал лесом. Деревья фантастически убраны были снегом, благодаря полнейшему безветрию, застывшим на ветвях дерев. Белые от снежного покрова, они сливались с гущей ночного мрака. Только пристально всматриваясь вперёд, можно было замечать выступление их из бездонной темноты по мере нашего движения. И какими чудными, чарующими представлялись тогда чахлые северные деревца. Они являлись перед взором в самых разнообразных и причудливых формах... Сильный толчок нарты, мы стремглав летим будто в бездну, миновав благополучно громаднейший ухаб, олени бешено несутся по гладкой поверхности тундры. Я не без трепета смотрю в тёмную даль. Впереди выплывает из темноты какой-то зверь, будто белый медведь, только в три раза больше обыкновенного. Он стоит на задних лапах, с протянутыми в направлении моей нарты передними, готовыми захватить и моих оленей с нартой и самого меня. Вот он ближе и ближе. Совсем близко. Иллюзия исчезает. Один из оленей задевает рогами за ветку дерева, с него с лёгким шумом сыплется снег, и моим взорам представляется невзрачная болезненная берёза. Я с сожалением на неё оглядываюсь и опять начинаю смотреть вперёд. Будто большущими шагами выступает ко мне навстречу исполин с громаднейшей в руках дубиной. На этот раз олени оказываются осторожными. Их рога ловко лавируют между двумя высокой и меньшей лиственницами, и великан быстро пробегает мимо меня. Я опять смотрю вперёд. Вижу целое общество белых мохнатых зверков вперемежку с какими-то маленькими преуморительными уродцами. Все они будто застыли в ожидании моего к ним приближения. Мои олени влетают в самую середину их, меня обдаёт снегом, и низкорослые ползучие берёзки трещат под полозьями моей нарты. Олени точно торопятся выехать из неловкой для их бега полосы кустарников, сворачивают налево, вылетают на ровную равнину и, обдавая меня мокрым снегом, несутся вперёд вихрем. Минуты две продолжается эта скачка неприятная, с могущими быть сюрпризами, вроде налетания на пни или крутые спуски. Тогда и нарта ломается, и ездоку достаётся. К счастью, всё обошлось благополучно. Ровный бег оленей снова направляет мой взор вперёд в ожидании новой картины. Появление её не заставляет ожидать долго. Вдали показался силуэт летящего над землёй человека. На земле, простирая к нему руки, стоят люди в самых фантастических одеждах. Я, не отрывая взора, любуюсь дивным видением около полуминуты. Летящий меняет свои формы и очертания, становящиеся всё более грубыми. Превращается в какого-то урода, опускающегося на землю. Наполовину теряется среди людей, превратившихся в неуклюжих животных и уродцев. Олени будто нарочно задевают его своими крепкими рогами, на меня сыплется масса снегу, и поражавшее моё воображение видение превращается в кривую ёлку... Дальнейшее моё путешествие скрашивалось днём грустными видами пересыпанной снегом тундры, колоритными лесками севера, горами и громадными безжизненными обрывами. Ночами – чудными видами той же тундры, обливаемой холодным, но нежным блеском луны...

Эти воспоминания поглотили всё моё внимание, и я, лёжа на мягком снегу, успокоился, забыв, что причудливая погода может ещё долго заставить меня блуждать по тундре... Меня разбудил самоед, сказавший, что надо торопиться ехать. Нехотя начал я подниматься, и, вытащив из треуха малицы голову, не мог не подивиться перемене погоды. Небо было чисто. Луна лила свет, проникавший всюду. Застывшая белая тундра купалась в нём. Светившиеся на земле снежинки казались волшебными брызгами лунного света. На север была сплошная неясная белая равнина, бесконечная, как море. На запад холмообразная местность, прикрытая редким леском. Юг и восток задрапирован лесом сплошным. Тишина торжественная. А где ёлка, около которой я ночевал, не взглянуть на неё нельзя было. Она была виновницей моей ночёвки здесь. Была исходным пунктом сегодняшнего моего движения, – Бог даст, – удачного и счастливого. Я обернулся в её сторону и, отойдя от неё немного в сторону, остановился в удивлении. Рослая, на редкость у нас прямая, с правильно-расположенными ветвями, ровными, свежими. На ней не видно было сухих веток. Все ветви её, покрытые толстым слоем самого чистого снега, искрились мириадами огоньков. Волшебница луна украсила её ими. Снежинки на ней блистали бриллиантами, перемешанными с зелёным изумрудом, переливались в лилово-нежные аметисты, сверкали красными как кровь рубинами... Недвижно стоявшая в тиши северной ночи ёлка казалась трепещущей, играющей. Я не мог налюбоваться её красотой, красотой величественной и могучей, художником которой могла быть только одна природа. Теперь наступает Рождество. И если бы можно было перенести эту дивную ёлочку во всём убранстве её в комнату и устроить детский праздник, подумалось мне. Тысячи и десятки тысяч всяких украшений со множеством огней не могли дать тысячной доли этого редкого зрелища...

Обратясь к самоеду, я спросил:

– Саво?

– Амгы? последовал вопрос?

– Тюку ходы, – сказал я.

– Ерам, последовал ответ⁸⁴.

Я пристально взглянул на своего проводника. Непроницаемый взор его ничего не говорил о его чувствах. Его ответ мне соответствовал его взору. Очевидно, самоеду не понятны были мои восторги. Дивные картины природы не играли на струнах его сердца. Поглощённый постоянными заботами об интересах животных, он не знал иных возвышенных чувств красоты и изящества, скрашивающих серую, будничную жизнь культурных людей. Он человек исключительно прозаического дела, человек, постоянно, ежедневно, ежеминутно борющийся с природой за своё существование. Он не может видеть в ней ничего красивого, изящного, возвышенного. Для него в природе всё слишком обычно. Она всегда идёт наперекор его желаниям и ожиданиям. Он враг её, как борец за свою независимость и жизнь, думал я, глядя на энергично приготовлявшего оленей к дальнейшему пути самоеда. Но покажите ему, думалось мне, когда я садился в нарту, ту же ёлку, испорченную нашими ёлочными украшениями, и он придёт в восторг. Как вечный, хотя неумелый, практик он скрестит в чувствах благоговения перед этой ёлкой руки. Каждая ёлочная безделушка будет вызывать в нём удивление человеческому искусству...

Ровный бег оленей к чуму настраивал меня на эти размышления, и я до того отдался им, что самый приезд в чум был мне неприятен, так как нарушал течение моих дум. Но делать было нечего. Послышался в воздухе запах человеческого жилья, показались серые олени, залаяли собаки, впереди меня открылась лужайка, и на ней в одну линию пять чумов. Повысыпали из своих убежищ самоеды. Надо было выходить из нарты... В самом большом чуме, принадлежавшем богачу-хозяину, весело трещал огонёк. Я занял одно из свободных мест и, поручив своему толмачу приготовить закуску и чай, сел в ожидании начала какого-либо разговора. Он долго не клеился. Я внимательно стал прислушиваться к говору кочевников. Но и у них не было особых новостей. Все замолчали. Кто сидел, бесцельно глядя на огонь, кто лежал, сосредоточенно глядя в дымовое отверстие чума.

Вскипел мой чайник. Я пригласил своего проводника и хозяина чума разделить мою трапезу. Как и всегда ни тот, ни другой не заставили просить себя дважды. Вместе с тем разговор принял более оживлённый оборот. Даже молчаливая хозяйка стала вмешиваться в него. А её две девочки, подкупленные подаренными им безделушками и конфетами, теперь мне мило улыбались из-за спины своей матери. Я направил разговор на вопрос о необходимости самоедам учиться грамоте. Грамотность, говорил я, подымет вас в умственном отношении, сделает равными с русскими. Самоед-хозяин загадочно улыбнулся. Делая вид, что не замечаю его улыбки, я сказал ему, что он мог бы отдать учиться своих девочек, из которых одной было около 9 и другой около 7 лет. Мать девочек нахмурилась, отец замолчал, а детишки, должно быть, не понимая, что идёт о них речь, продолжали, изредка взглядывая на меня, улыбаться. Мой проводник смеялся. Ему смешна была самая мысль учить грамоте девочек. К чему учить девчонок, чтобы умнее были мужиков? Им всё равно надо выходить замуж. Возьмёт ли кто ещё грамотную. Не дадут полного калыма. Шутя я спросил хозяина, сколько хочет он получить за своих девочек калыма?

– По тысяче рублей за каждую.

– Продай мне за калым. Я обучу их грамоте и отдам тебе обратно.

– Тебе не продам.

– Почему?

– Так.

– Да ведь ты же их после снова продашь, получив от меня теперь калым, но конечно не такой большой, как хочешь.

– Нет не надо.

– Тебе же убыток – сказал я.

– Мне? – удивлённо переспросил самоед. – Посмотри, сколько Бог дал мне оленей. Я не бедный. Могу прокормить своих детей. На что мне твои деньги. Дети мне дороже их.

– Но ведь ты продал бы их теперь, если бы нашлись из среды самоедов жениха?

– Продал бы, – ответил хозяин.

– А почему же мне не продашь?

– А ты самоед разве? Самоеду продам охотно, русскому не уступлю ни за что.

Я рассмеялся, рассмеялись и самоеды, а глядя на взрослых, и девочки. Я поманил их к себе. И они доверчиво пошли, несмотря на суровые окрики матери.

– Приедете ко мне в гости?

– Как отец скажет, – ответила старшая.

– Привезёшь? – обратился я к хозяину.

– Бабье дело, мать спрашивай.

Но она не удостоила меня ответом. Я вновь приглашал девочек, обещав им игрушек. Теперь и они молчали, следуя примеру матери. Обращаясь к отцу-самоеду, я просил в бытность его в Обдорске навестить меня.

– Теперь я у тебя в гостях. А ты приезжай ко мне в гости с женой и детьми. Скоро праздники будут, – говорил я. – На этих праздниках все христиане веселятся. Особенно же хорошо веселятся дети. Приезжай всей семьёй и сам увидишь.

Я хотел рассказать ему о рождественских ёлках, но эта попытка не могла бы удаться. Вместе с тем я вспомнил, что ещё ни разу не устраивал для инородческих детей ёлки и решил устроить непременно это детское празднество. Меня самого тундра подарила несколько часов назад чудным зрелищем ёлки. Ёлка в тундре. Особая ёлка, волшебная, давшая мне возможность на несколько минут забыться в созерцании её зимних украшений. Эти чувства пробудили у меня в памяти мои детские воспоминания об ёлке...

Я ехал в Обдорск без всяких приключений. Скорость движения вселяла в меня надежду благовременного приезда домой к праздникам. 24 декабря рано утром я был дома. Инородческой детворе объявлено было об устройстве для них особого праздника – ёлки. С интересом ожидали дети неведомой им ёлки. Она превзошла их ожидания. Было редкое у инородческих детей заразительное веселье. Приятно было видеть их постоянно угрюмых с горящими от удовольствия ласковыми глазёнками... Прошёл год. Дети-ученики заблаговременно подготовлялись к своему празднику, заучивая басни, стихотворения, хорошие песни. Мне припоминалась ёлка в тундре, и вместе с тем являлось желание доставить инородческим детишкам возможно большее удовольствие на их празднике.

Ёлка удалась на славу. Пышная, нарядная, красивая, она превзошла ожидания с более утончённым вкусом обдорских обывателей. Но инородческие детишки превзошли самих себя. Они сначала конфузились в необычной для них обстановке в присутствии многочисленных русских гостей. Поощряемые же гостями становились увереннее и смелее. Выразительно сказывали басни, прекрасно произносили стихотворения, хорошо пели, и им нельзя было не удивляться. Боязливые и робкие, неуверенные в своих движениях при сторонних, считающие себя хуже детей русских, они, сумев овладеть общим к себе вниманием на ёлке, сделались неузнаваемыми. Награждаемые дружными аплодисментами за хорошо рассказанную басню или прочитанное стихотворение, они удалялись с горящими от удовольствия глазами, с гордо поднятыми головами, с сознанием своего достоинства. Сами фигурки их и походка свидетельствовали, что они считают себя не хуже русской детворы, свысока смотрящей на остяков и самоедов по примеру своих отцов. Хорошо пропетые русские хороводные песни инородческими детьми вызвали общий восторг, сделавший их вполне счастливыми. Родители инородцы с расплывшимся на их лицах блаженством открыто заявляли, что их детишки совсем как русские. Но сами ребятишки не захотели вполне быть схожими с детьми русских обывателей.

Окончив репертуар песен и стихотворений русских, повторив многие из них, развеселившаяся детвора перешла на пение своих отцовских песен и на родные танцы. Раздалось сначала где-то в группе детей тихое заунывное остяцкое пение. Все вдруг стихли. А песня полилась громче и громче. Альт девочки-остячки разносил по зале грустную мелодию. Дружным хлопанием в ладоши всех присутствовавших закончено было пение. Сконфуженную, раскрасневшуюся, со слезами на глазах вывели маленькую певицу на средину залы к ёлке. Она, опустив глаза, стала перед публикой без движения. Её стали просить спеть ещё что-нибудь, но она долгое время отказывалась и уступила общему желанию прослушать её ещё раз только после многократных убеждений. И опять высокий голосок девочки грустно полился на этом детском празднике веселья... После девочки-остячки пел мальчик-самоед. Гнусавые носовые звуки самоедского пения странно раздавались в тиши, освещённой множеством ёлочных свечей залы. Все молчали, почти затаив дыхание, слушая монотонный напев самоедской песни. За мальчиком вызвались петь другие инородческие дети, за ними опять снова и грустное, заунывное и монотонное пение остяцких и самоедских детей вносило в сердца присутствовавших новый элемент участия к пасынкам природы севера. Как гармонировали инородческие напевы грустной, но величественной полярной природе. В их пении сказывалась необъятная, тихая и грустная тундра... Борьба с природой, по прихотям которой гибли предки стоявших перед нами певцов... Их сильная жажда жизни и желание выйти победителями в этой неровной борьбе... Уверенность в победе... Торжество победное, нашедшее выражение в национальных плясках, диких, но свидетельствовавших о гордой мощи... Вокруг ёлки весело вертелись и прыгали инородческие дети, сыны, как говорят, угасающих племён крайнего Северо-Запада Сибири. Детские глазёнки их искрились самодовольствием, уверенностью в себе и в своих силах... Родные песни их всколыхнули. Раскрылись их сердца, крепко связанные с устоями отцовской жизни... Гордо расхаживали около потухшей уже ёлки самоедские дети, живо резвились остяки. Своим природным говором они будто хотели доказать русским гостям, что обученные по-русски всё же остались самоедами и остяками, остались самими собой, верными заветам своих отцов и дедов.

Стоя на стороне, я наблюдал при разборе ёлки интересные картины. Родители инородческих детей, осматривая ёлочные украшения, обращали особое внимание на разных кукол. Перед одной из них, изображавшей «дедушку-мороза», некоторые низко кланялись, произнося приветственные слова... В публике начал было раздаваться смех, но я остановил его, привлёк внимание инородческих детей на их родителей. Детишки с важностью стали разъяснять своим отцам, что эти куклы простые игрушки, не имеющие никакой магической силы; что им не следует поклоняться, что назначены они для забавы маленьких детей. Старцы сначала полуудивлённо и недоверчиво слушали своих детей, а потом убеждённые ими стали ласково смотреть на свою детвору, успевшую публично доказать, что, учась грамоте и живя русской жизнью, они всё-таки ничем не тронутые инородцы, любящие всё своё родное до мало пригодных для жизни юрт и чумов включительно. Родители – остяки и самоеды, довольные всем виденным и слышанным, не скрывали своего восхищения и высказывали, что такое учение их детей хорошо и полезно. Ребятишки, говорили они, сделались похожими на русских, а остались самоедами и остяками...

Меня кто-то тронул за плечо. Обернувшись, я увидел самоеда, у которого гостил год тому назад после ночёвки у ёлки в тундре.

– Здравствуй, друг, – приветствовал я его. – Спасибо, что зашёл на детский праздник, вспомнил моё приглашение. Да, кстати, привёл ли ты сюда свою жену и девочек?

– Нет, друг, я попал сюда один; баба с детьми уехала в тундру.

– Напрасно, – ответил я.

– Я и сам жалею, что отпустил их домой. В тундре ничего такого не встретишь, – промолвил самоед. Я же в этот момент под впечатлением ответа вспомнил ёлку в тундре, под которой ночевал. В моей голове вихрем пронеслись воспоминания о ней красивой, осыпанной драгоценными камнями... Вспомнилась чарующая, тихая, лунная ночь в это время, сделавшая простенькую ёлочку такой волшебно-нарядной и незабываемой, наведшей меня на мысль устройства детских ёлок для инородческих детей в Обдорске. А самоед, прерывая мои воспоминания, начал расхваливать моих учеников-инородцев, утверждая, что толк из них будет. Наши ребята у тебя нашими и остаются. И отдавать тебе ребятишек теперь не страшно.

– А продашь мне за калым своих девочек? – шутливо спросил я.

– Продам, но сойдёмся ли в цене?

– Ну, ладно, после поговорим об этом, – сказал я, рассмеявшись.

Рассмеялся и мой собеседник, много дивившийся всей обстановке детской ёлки и многочисленному собранию гостей. Я же невольно сравнивал чудную ёлку в тундре с этой пародией на неё. Торжественную тишину лунной ночи в тундре с теперешним шумным говором взрослых и детей... И отдавая предпочтение первым, не мог в то же время не сознаться, что ёлочная мишура только что погасшей ёлки, производя впечатление на детей-инородцев, сильно влияла в их пользу на обдорских обывателей, а их восторги на родителей из остяков и самоедов, радостные чувства которых от этого сливались с неудержимым веселием детей. И ёлка, маленькая рождественская ёлка сделала чудо, неосуществимое с помощью лучшего красноречия. Значение ёлки, как детского для инородческой детворы праздника, росло в моём воображении. В мыслях же инородцев стало повышаться значение обучения детей грамотности, которая не только не отбирает у них охоту жить отцовской жизнью, но самую эту жизнь и горькую и радостную, и тяжёлую и лёгкую делает в их сознании привлекательной и дорогой...

«Ты хорошо учишь наших ребятишек», – говорили мне довольные отцы инородцев, а я, пожимая им руки, продолжал вспоминать свой ночлег под ёлкой в тундре и самую разукрашенную снегом ёлочку, чудный вид которой в предрождественскую ночь надоумил меня устраивать ёлки для инородческих детей...

Между тем как Будда боролся с внешними своими врагами, в самом его обществе возникли несогласия и расколы, причинявшие ему ещё более хлопот и огорчений. Молодые бикшу из шакья внесли с собой в братство Будды дух раздора и не совсем строгие правила жизни; им трудно было привыкнуть к нищенской жизни и отрицанию каст между отшельниками, – чем отличалось общество Будды, и потому Будда не раз жалел о приобретении таких учеников.

Всех более беспокойств причинил ему Девадатта, двоюродный брать его. Это был человек замечательный не потому только, что был врагом Будды, но также по самостоятельному и властному характеру. Буддийские писатели, не щадившие самых чёрных красок в портрет Девадатты, отдают, однако же, справедливость его обширному и образованному уму и необыкновенной строгости жизни. Всё зло, какое он сделал, они приписывают глубокой страсти честолюбия, руководившей всеми его поступками. Когда Будда бежал из Капилавасту, Девадатта предлагал Ячжадаре свою руку и сердце, надеясь заступить место наследника престола, однако же без успеха; его заставили поступить в общество бишку. С этих пор он сделался самым опасным врагом Будды. Переселившись вместе с ним к Рачжагрихе, Девадатта в скором времени приобрёл себе сильного покровителя и даже друга в лице Ачжатасатру, сына и наследника Бимбасары, льстя воинственному его духу, и сделался соперником Будды. Последний имел, однако же, более сильного покровителя, самого Бимбасару. Девадатте хотелось, но что бы то ни стало, стать во главе общества бикшу, или, по крайней мере, иметь такое же влияние и пользоваться таким же уважением, как и Будда. Он сосоставил в братстве партию, состоявшую из нескольких бикшу, более или менее образованных и расположенных к нему, и часто склонял и переводил на свою сторону и других учеников Будды, но, при посредстве Шарипутры, действовавшего в пользу Будды, перебежчики снова возвращались к Будде, и попытки Девадатты с этой стороны не удавались. Несколько раз братья мирились и потом снова расходились с враждебными чувствами.

Нет нужды рассказывать подробности преследования, какому Будда подвергся со стороны Девадатты. Пристрастные буддийские писатели, по обыкновению, преувеличивают их жестокость. Так, например, Девадатта, в порыве гнева, бросил в Будду камнем. Биографам Будды это обстоятельство показалось слишком обыкновенным; поэтому они и составили историю гораздо интереснее. Девадатта, по их рассказу, нанял несколько сот плотников и приказал им сделать катапульту (метательную машину) непомерной величины: когда машина была готова, он велел втащить её на вершину Гридракуты, при подошве которой Будда чаще всего находился. С этой высоты Девадатта, посредством катапульты, и пустил в своего двоюродного брата огромным обломком скалы. Удар миновал Будду. Самым важным преступлением Девадатты было то, что он произвёл раскол и ввёл ересь в братство Будды. Его укоряют в неверии и отрицании жизни за гробом; но этот укор со стороны буддистов, желавших очернить память Девадатты, как последователя Локаятики, не оправдывается ничем. Он отличался только тем, что следовал правилам жизни более строгим, чем правила Будды. В пище он довольствовался самым простым; не ел рыбы, говоря, что и она, подобно другим животным, одарена жизнью; не пил молока, потому что оно назначено природой для телят, а не для людей; не употреблял соли, потому что в ней много нечистоты и пыли; носил платье из цельных полотнищ, потому что шитьё его избавляло портного от лишних хлопот, какие он должен был употребить на сшивание лоскутьев; и, наконец, бо́льшую часть времени жил в городах и селениях, чтобы быть ближе к Данапати. Этими пунктами Девадатта уклонился от привычек и правил Будды; за то его провозгласили первым лжеучителем в буддизме. Пять вышеизложенных статей составили отличительный признак так называемого раскола Девадатты. Этот раскол существовал в Индии даже до VIII века после Р.Х., когда открыли его китайские буддийские путешественники.

Судя по положению Будды среди мудрецов Индии, бывших его антагонистами, равно по множеству сутр, приписываемых устному его преданию, можно подумать, что буддисты не без основания превозносят до небес красноречие и обилие слова своего учителя. Однако же несомненные свидетельства, заимствованные из буддийских же преданий, заставляют ограничить отзывы восторженных буддистов. Враги Будды напротив укоряли его в пристрастии к безмолвию. В этом сознавались сами ученики его. «Чем вы хотите заниматься в нашем обществе, спрашивали они желавших поступить в бикшу? У нас два рода занятий: любомудрие и созерцание; одни из нас обогащают свой ум познаниями и приобретают навык к диалектике; другие, и первый из них сам наставник наш, предпочитают безмолвие созерцательной жизни». Будда остерегался проповедовать свои взгляды и убеждения, когда его не просили о том, исключая тех случаев, когда замечательные события подавали ему повод высказывать свои любимые идеи, или когда за оказанные ему благодеяния он платил духовными речами, которые большей частью заключали в себе общие понятия добра и похвалы гражданским и семейным добродетелям, и особенно милосердию. Наконец, слов Будды, при жизни его, никто не записывал; все наставления его и обстоятельства его жизни сохранились в устных преданиях; сведениями о них потомство обязано счастливой памяти Ананды.

Будем, впрочем, справедливы к Будде. Бесспорно, он был одним из самых образованных мудрецов своего времени. Продолжительный навык к суровой жизни не истребил в нём следов хорошего воспитания, полученного им в родительском доме. До наших времён сохранилось довольно буддийских преданий, более или менее достоверных для того, чтобы по крайней мере приблизительно знать характер красноречия Будды. Из этих преданий мы узнаём, что Будда никогда не колебался в ответах на предлагаемые ему вопросы и всегда был готов наделять желающих наставлениями; и что, путешествуя по разным странам Индии, или беседуя с иноземцами, он объяснялся на языке или наречии их страны. Таким образом, сколько известно, он говорил на языках: магадском, дравирском и млеча. Под первым надобно разуметь язык, бывший в употреблении в Магаде, в которой Будда провёл большую часть своей жизни; язык дравирский есть нынешний тамульский. Что касается до млеча, нельзя решительно сказать, что под ним разумеется язык за-индийских варваров; потому что у буддистов страны, лежавшие за пределами Мадьядеши, также назывались Млеча; впрочем, между образцами этих трёх языков, сохранившимися в буддийских сочинениях, не заметно никакого сходства и созвучия.

Будда был индиец; нравы и обычаи его соотечественников оставили неизгладимые следы в духе его учения и сообщили речам его тот оригинальный и характерный тип, который ясно обозначается в произведениях индийских философов и вообще в индийской литературе. В древних собраниях слов Будды прежде всего замечается необыкновенная краткость выражения; судры суть не что иное, как афоризмы, или краткие изречения Будды, заключавшие в себе философские и нравственные положения его учения. Афоризмы Будды сохранили свою краткость и в буддийских преданиях, но уже с присоединением пояснений. Они обыкновенно предлагались в стихотворной форме и состояли большей частью из одной шлоки, или стиха. Таким образом Будда заключил сущность своего нравственного учения в следующем афоризме: не делай зла, делай добро и очищай свою душу. Первые два наставления этого изречения указывают на деятельную часть подвижничества; последнее, то есть очищение души, на созерцание. Теоретическое своё учение Будда выразил в следующем афоризме: всё является от причин и всё уничтожается от причин. Размышляя об этом афоризме Будды, Шарипутра убедился им и, оставив безнадёжные начала Саньчжая, последователя школы Локаятики, присоединился к Будде.

Бо́льшая часть афоризмов Будды облекалась в числительную форму, какую мы замечаем в произведениях и других философов Индии. В те времена, когда сведения хранились и переходили от одного поколения к другому посредством устного предания, числительные формулы были важной помощью для памяти. Такой образ выражения был в большом ходу и в народе индийском; замысловатые пословицы, – насущная мудрость его, носили ту же самую форму. Буддисты, усвоив её своей литературе, сделали всеобщее приложение её к изложению учения Будды; оттого самые образцовые сочинения их страждут одним важным недостатком: отсутствием стройной системы, потому что в числительном способе выражения ряд идей расположенных по числу, представляет чаще общее сродство, чем тесную логическую связь. Из числительных афоризмов Будды мы упомянем о следующем. Три печати моего учения: всякое явление скоротечно; ни в чём нет самостоятельности; нирвана есть покой. Вот ещё два-три примера таких афоризмов, взятые наудачу. Есть четыре способа погребения: в воде, огне, земле и лесу. То есть во времена Будды прах умершего человека или бросался в воду, или, что было всего чаще, сжигали на костре; или зарывали в землю, или, и то было нередко, относили в лес на съедение диких зверей. Бикшу, говорил Будда, не употребляйте четырёх способов пропитания, ища его внизу, вверху, в странах света и углах. То есть истинный ученик Будды для снискания себе пропитания не должен:

1) заниматься земледелием и приобретать какую бы ни было собственность;

2) заниматься астрономией и астрологией, наблюдать течение звёзд и планет и объяснять физические явления;

3) льстить и угождать богачам и вельможам; наконец

4) заниматься ворожбой, чарами и предсказаниями.

Дело бывает двух родов: полное и половинное. То есть, когда человек решится на какой-нибудь поступок, этот поступок имеет всё значение совершенного дела, так что осуществление намерения есть дело уже половинное; поэтому в буддийских сочинениях иногда встречается выражение: полтора дела; под ним надобно разуметь одно и то же дело, в намерении и приведённое в исполнение.

Будда удачно воспользовался поэтическим обыкновением своих соотечественников пояснять и украшать свою речь сравнениями, аллегориями и другими прикрасами, которые невольно привлекают внимание к предметам самым сухим и придают занимательность вещам обыкновенным. Выбирать сравнения было в Индии искусством и одним из правил диалектики; удачное сравнение было уже доказательством. В речах Будды мы встречаем множество подобных украшений. Некоторые употребляемые им сравнения могут легко остаться непонятными для того, кто совершенно не знаком с природой или обыкновениями Индии. Приведём здесь для примера несколько таких сравнений. Сердце человеческое, говорит Будда, то же, что слоновые уши, то есть в беспрестанном движении. Бикшу, говорит Будда, подражайте черепахе, которая прячет свои члены в свой ходячий дом; то есть прекращайте созерцанием действие внешних чувств своих и освобождайтесь от гибельного впечатления внешних предметов, подобно тому, как черепаха, выползая на берег моря, заметив приближение шакала, тотчас скрывает свою голову, ноги и хвост в роговую свою оболочку и тем спасается от зубов хищного зверя. Чистая нравственность, как надутый кожаный мех: повреди его однажды, погибнет. Здесь дело идёт о плавательных мехах, которые богатые люди и купцы имели при себе во время морских путешествий; в случае кораблекрушения, эти мехи, надутые воздухом и герметически закупоренные, служили средством спасения мореплавателей, которые бросались с ними в волны морские и отдавались на их произвол: разумеется, что, если в таком опасном положении мореплаватель по неосторожности делал в меху хотя бы и едва заметное отверстие и воздух выходил из него, то неминуемо погибал. Подобно тому, если однажды удовлетворить порочным наклонностям, уже ничто не может остановить стремления страстей, и человек, предоставленный самому себе, безвозвратно погибает.

Будда часто употреблял способ сравнения, как убеждение, более действительное, чем все доказательства. Вот пример. Будда положительно отказался решить некоторые метафизические вопросы, занимавшие в его время умы других философов. Собственные ученики его настоятельно просили своего учителя объяснить им: откуда произошёл мир и населяющие его существа: есть ли у них начало, или они безначальны: что ожидает за гробом человека, освободившегося от перерождений?

«Подобные вопросы, – отвечал им Будда, – не имеют отношения к обязанностям шрамана: пока вы рассуждаете об этих предметах, драгоценное время пройдёт и наступить смерть, тогда как вы и не приготовились к ней. Представьте себе человека, раненого в грудь стрелой; его спасение зависит от искусства лекаря, который может легко вынуть из груди его смертоносное орудие. Неужели раненый станет наперёд расспрашивать лекаря и говорить ему: прежде, чем ты станешь вынимать стрелу из груди моей, скажи мне наперёд, из какого дерева выточена стрела, какого она цвета, какой птицы перья приклеены к ней, из какого металла её острие? Неужели он станет заниматься подобными вещами, зная, что время между тем проходит и неминуемая смерть грозит ему?»

В другой раз Будда излагает различные мнения других школ о тех же самых предметах. Исчислив эти мнения и представив жаркие споры, возникшие по этому случаю между философами, он прибавляет:

«Это напоминает мне одну давнюю историю про слепцов. Один раджа приказал собрать слепых от рождения, сколько их найдётся, и привести к нему во дворец. Воля раджи была исполнена, толпа слепцов приведена во дворец и представлена к нему».

– Слепцы, – спросил их он, – какого вида слон?

– Махадева, – отвечали ему слепцы, – мы слепы от рождения; откуда же нам знать вид слона?

– Хотите ли узнать его? – продолжал раджа.

Слепцам осталось благодарить его за такое внимание к ним, и раджа приказал конюшему вывести на двор одного слона и подвести к нему слепцов. Когда им сказали, что слон перед ними, они приблизились к нему, и каждый из них начал ощупывать ту часть животного, к которой руки его прикоснулись. Один, ощупывая уши слона, находил в них сходство с решетом; другому хобот показался канатом; иным казалось, что клыки походят на колья, голова на колодезную бадью, шея на бревно, спина на конёк крыши, бока на стены, ноги на брёвна, хвост на короткую верёвку. Когда слепцы кончили ощупывание слона, государь снова призвал их к себе и спросил:

– Ну, что? Узнали ли теперь вид слона?

– Узнали, – отвечал один из слепцов, – слон походит на бадью.

– Нет, – заметил другой, – он похож на бревно.

– Неправда, – вскричал третий, – он похож на канат.

Поднялся шум и крик. Каждый кричал: «слон такого-то вида!»

– Верно ли вы знаете, – заметил им раджа, – что слон такого вида, как вы говорите?

Вместо того, чтобы признаться в своём невежестве, слепцы, закрыв руками лица свои, начали спорить между собой, сначала тихим голосом, потом всё громче и громче, пока наконец дело чуть не дошло до драки. Раджа долго любовался спором слепцов, и, наконец, произнёс им следующий стих:

«Толпа людей, лишённых зрения! К чему безумно спорить о форме слона, когда вы сами не знаете, кого вы ощупывали».

Закон воздаяний лежал в основании учения Будды. Будда при всяком удобном случае обращался к нему, поощряя учеников своих к добродетели и отвращая их от преступлений. Чёрное, говаривал он, оплачивается чёрным, а белое – белым. Дела, к которым прилагался закон воздаяний, служили коренным началом и негибнущей причиной всякого существования. Всё происходило от дел.

«Мы живём, – говорил Будда, – рождаемся и умираем, страдаем и блаженствуем, вследствие дел, совершенных нами в предшествующих перерождениях. Сумма дел, совершаемых существами, поддерживает существование вселенной, со всеми её степенями и разрядами тварей; качество и важность дел существа определяют для него будущую форму перерождения. Между делом и его воздаянием бывает несходство, бывает и сродство. Люди порочные, наслаждающиеся в настоящее время удовольствиями, готовят для себя мучение в будущей жизни; кто поклоняется огню и небесным светилам, или каждый день совершает троекратное омовение в чаянии будущего блаженства, тому не миновать перерождения животным. С другой стороны, есть люди, ведущие странный образ жизни и надеющиеся за то переродиться в жилище духов, они подражают в жизни животным, собакам, коровам и другим, или притворяются немыми. Чем же оканчиваются их труды? Тем, что подражавшие животным или немым в настоящей жизни, в будущей делаются действительными животными и немыми. За преступления – мучения; за добрые дела – наслаждения; но надолго ли эти наслаждения? И что за радость влачиться по перерождениям? Длинна ночь для того, кто не спит; длинен путь для утомлённого путника, длинен ряд перерождений, ожидающих неразумного. Нет, истинное успокоение и блаженство не в перерождениях, а в освобождении от них. Вот к чему должно привести истинное подвижничество, без суеверий и предубеждений. Бикшу! Ты носишь форму человека, форму благородную, в которой только и возможно освобождение от перерождений и которая достаётся в удел существу редко, через тысячи веков. Спеши воспользоваться таким драгоценным даром, прекращая подвижничеством влияние прежних дел и усиленно стремясь к нирване».

При вере в перерождения и в закон воздаяний все события частной жизни, судьба каждого человека, его положение в обществе объяснялись как нельзя лучше; надобно было только одно условие, именно: нужен был человек, который знал бы прежние перерождения свои и чужие. Этот человек нашёлся в лице Будды. Действительно, если верить рассказам буддийских писателей, не проходило ни одного замечательного случая, не осталось ни одного обстоятельства, которого он не объяснил, или не оправдал бы предшествующими своими перерождениями. Воспоминания его в этом отношении были неистощимы. Но надо быть справедливым. Большая часть этих рассказов, или вымыслов, суть произведения буддистов позднейшего времени; досужее воображение их обогатило буддийскую литературу новым родом сочинений, весьма занимательных, а потому имевших большой ход у буддистов. Что касается до Будды, нельзя думать, чтобы он забавлялся выдумыванием басней, или чтобы самообольщение его доходило до убеждения в действительности рассказываемых событий. Всего вернее то, что все подобного рода рассказы, которые можно приписать Будде, он не выдумывал, а брал из народных преданий и что известные события давнего времени он сближал с событиями, которых он был очевидцем или участником. С таким только ограничением можно допустить, что Будда рассказывал некоторые события старины.

Эти рассказы Будды дышат убедительной наивностью и рисуют перед нами картины современных ему нравов и обычаев индийских, потому что, перенося слушателя в глубокую древность, Будда, кроме рассказываемого случая, не выдумал ничего нового; везде и всегда те же обычаи, те же привычки, какие были и при нём. Вот отрывок из одного подобного рассказа:

«Много веков назад тому, как в Бенаресе царствовал государь, по имени Крики⁸⁵. При нём государство наслаждалось довольством и спокойствием; земледелие и скотоводство процветали; народонаселение умножалось; распри и войны утихли; о болезнях, грабежах и других бедствиях не было и слышно; властитель правил государством с мудростью и правосудием. В это счастливое время, один молодой бенаресец, по имени Кумара, сын брахмана, оставил родину и отправился в южную Индию, для дальнейшего образования, под руководством одного знаменитого брахмана. Этот брахман слыл отличным наставником в науках и толкователем вед. Слава об его учёности и талантах распространилась по всей Индии; со всех концов её к нему стекались молодые люди, для слушания его уроков. По прибытии в южную Индию, бенаресец отправился прямо в дом брахмана на личное свидание. Засвидетельствовав почтение хозяину дома, гость сел перед ним с надлежащею скромностью.

– Добро пожаловать, молодой человек, – приветствовал его брахман; откуда и зачем?

– Я родом из Срединного государства (Мадьядеши), – отвечал бенаресец, – и пришёл сюда с желанием пользоваться мудрыми наставлениями у ног великого учителя.

– Чем же ты хочешь заняться? – спросил его брахман.

– Я желал бы под вашим руководством изучить веды.

– Прекрасный выбор, – заметил брахман; – веды более всего заслуживают изучения; так думает и поступает всякий истинный брахман.

После того, бенаресец поступил в число учеников брахмана и начал слушать его уроки»⁸⁶.

(Продолжение следует)

(Продолжение)

... собеседование, которое, по обыкновению, начинается с темы: держать себя и своё жилище в чистоте, иметь заботу о своих кладбищах, на могилах умерших ставить кресты, дабы можно было отличить умерших христиан от нехристиан-язычников. Предлагается неопустительно пред пищей и после пищи осенять себя крестным знамением, а также – в начале каждого дела произносить: «Господи благослови, Господи помоги»; жить мирно и не враждовать между собой, что принесёт пользу как своему обществу, так и в отдельности каждому человеку; что сделано для миссии, сколько стойбищ (и когда) посещено о. А. Рубцовым в отчётном году, из его отчёта не видно. Из статистических данных усматривается, что из 1.427 человек инородцев об. пол. не исповедавшихся более трёх годов 1.350 человек; язычников – 25 человек; начальных молитв не знает ни один инородец; шаманов в приходе – 17; языческих браков – 393.

Миссионером Вознесенского стана с ноября 1907 г. состоит священник Василий Никитин, окончивший духовное училище. Экономическое состояние инородческих семей Вознесенского прихода зависит как от самих инородцев, так равно и от счастливого года в ловле рыбы, промысле соболя, лисы, выдры, хорьков, белки и кабарги. В сей год ловля кеты была, по случаю большего разлива Амура, – неудачная, так что не только на продажу, но даже и на пропитание себя и для корма собакам (которых гольды держат для езды) заготовленной рыбы не хватает, и гольдам приходится уничтожать собак. Соболей и другого зверя было поймано тоже, по-видимому, не особенно много, да к тому же цена на соболя была не высокая, – тем более, что за соболя и других зверей гольды денег на руки и не получают, а всё добытое сдают за долг китайцам, проживающим в гольдских стойбищах и русских деревнях. Огородничеством гольды Вознесенского прихода не занимаются, хотя раньше и были попытки со стороны правительства привить к ним эту отрасль промышленности, но попытки были тщетны: выданные инструменты для огородничества были проданы гольдами в русские деревни, а выданный на семена картофель поеден.

Священником замечено, что в некоторых стойбищах имеются лошади для возки дров к пароходным пристаням и рыбы в город Хабаровск. Так: в станции Чурокане у одного гольда есть 5 лошадей с хорошей упряжью; в станции Дипи у двух – по две лошади, в станции Хумми у одного гольда 5 лошадей; в станции Нэргеке у одного гольда – две лошади.

Китайцы, проживающие в гольдских стойбищах и имеющие значительные склады товаров исключительно китайских, – являются почти полными хозяевами среди гольдов, и гольды видимо им во всём подчиняются и боятся их; китайцы не желательны в стане, ибо они являются противодействующими лицами в миссии; они нарочно внушают гольдам, что гольды – подданные китайские, а не русские; они распространяют между гольдами привезённые из Китая лубочные картины китайских и японских героев, а также картины китайских богов, – эти картины есть в стойбищах: Нэргуль, Болон и Утьках.

Священник Никитин по поводу этих картин спрашивал китайца, торгующего в стойбище Нэргуль, зачем он продаёт эти картины гольдам, китаец, замявшись, ответил, что он никогда им не продавал, а гольды сами достают эти картины из Хабаровска, но китаец конечно лгал.

Гольды устраивают даже маленькие китайские кумирни, в которых наклеены изображения китайских богов; таких кумирен священник нашёл на утёсе в станции Нэргуль – шесть; гольды ему объясняли, что эти кумирни китайцев, но это тоже ложь, так как гольды делают поклонения перед ними вместе с китайцами.

В стойбищах Вознесенского стана часовен нет.

Кладбища есть почти что в каждом стойбище, и где позволил путь пройти к кладбищу, священник Никитин осмотрел сам лично каждое кладбище; кладбища почти все не обгорожены.

В станции Подали священник Никитин нашёл на кладбище несколько гробов не зарытыми и приказал немедленно зарыть, что и было исполнено гольдами.

Во многих юртах у гольдов нет св. икон, тельных крестиков. Священником выдано в течение года до 300 штук. Крестики приходится выдавать ежегодно, так как инородцы не берегут их и постоянно теряют.

Из ближайших стойбищ в великие праздники некоторые гольды посещают приходскую церковь; так, например: на Пасхальной утрени и литургии 1908 года было до 50 человек гольдов и гольдячек из стойбищ – «Дипи», «Куи» и «Хунгари». Грудные дети остались в отчётном году все не причащенными, так как в стойбищах служились только обедницы, а не полные литургии; за обедницами священник Никитин причащал взрослых.

Желательно было бы, пишет о. Никитин, иметь походную церковь для служения в стойбищах литургий, за которыми могли бы быть причащаемы и грудные младенцы.

Постов инородцы не соблюдают и даже не знают о времени их. Праздничные дни большей частью проводят в дневных обычных работах. С просьбой служить молебны, литии, панихиды – никто из инородцев не обращался к священнику, хотя во время объезда по стану он многократно разъяснял им, что по умершим необходимо молиться об упокоении; пред началом каких-либо важных предприятий, как-то: рыбной ловли, охоты за соболем и проч. необходимо просить Бога, чтобы Он помог, и приглашать священника к больному для напутствования; (в отчётном году был только один случай напутствования больного инородца).

Свечей пред иконами гольды не возжигают, хотя об этом тоже неоднократно говорилось священником во время служения в стойбищах – обедниц, утрень и молебнов, всегда предлагалось им брать свечи и ставить их к иконам; но всего было продано гольдам в течение года только 1,5 ф. (90 шт.) свечей. Чтобы уплатить за несколько свеч гольды всегда делали складчину; если было взято ими, напр., 6 свечей, то 30 коп. собирались со всех юрт поровну; иногда приходилось священнику уезжать из стойбища, без получения за свечи денег.

Гольды очень наблюдательны. У них, например, есть очень много примет для предсказания состояния погоды. Но собрать эти приметы и систематизировать священник ещё не успел, хотя поездок по стойбищам сделал в течение года много. Как совершались эти поездки, что делалось во время их на пользу инородцев, можно видеть из следующей выписки из дневника священника Василия Никитина.

«В отчётном году для проповеди и требоисправлений он выехал по стойбищам в первый раз 25 апреля – пятница. С утра дует небольшой низовой ветер, при пасмурной погоде. Всё необходимое собрав и отслужив напутственный молебен Спасителю, Божией Матери и Святителям Христовым: Николаю, Иннокентию и Феодосию, – в 12,5 часов дня, при попутном ветре, под парусом на лодке, выехал на ст. „Хунгари“ (4 версты), в сопровождении псаломщика Илария Коллегова и катехизатора (он же переводчик) Матвея Муска. Прибыв в Хангури (8 юрт) в 1 ч. 40 м. дня, – через гольдского старшину собрал всех мужчин, женщин и детей, всего человек 40 ко кресту, водружённому посредине стойбища. Сначала разъяснял им: о принятии благословения от священника, о правильном перстосложении для крестного знамения и о крестном знамении, затем пред иконами, взятыми с собой из церкви, был с полной торжественностью и неспешностью отслужен молебен с водосвятием; по предложению моему (через переводчика) гольдами были возожжены пред Св. иконами 15 свечей; затем разъяснил им: что такое означает возжжение свеч перед иконами. Все молящиеся подошли к целованию Св. Евангелия и креста. После молебна беседовал с гольдами: о том, чтобы они не призывали на молитвах никаких других богов, кроме истинного Бога, объяснил им о Св. Троице; предупреждал, чтобы не обращались к шаманам, которые только обманывают, но помочь ни в чём не могут; убеждал пред началом всякого промысла обращаться к священнику за благословением и молитвой; объяснил матерям-гольдячкам, дабы они служили примером для своих деток и каждое утро и вечер, пред вкушением и после принятия пищи, сами бы молились Богу пред иконой и детей тому же учили бы. После собеседования, проверил семьи по исповедным росписям и, оказалось, что многие умершие ещё числятся живыми, выдал в каждую семью помянник, в который записал о здравии всех живых в семье, и просил гольдов в случае смерти кого-либо из родных и знакомых, – тотчас же призывать священника для отпевания и погребения, кладбища предлагал огораживать, – старосте предложено за этим следить и заботиться сделать новый крест вместо старого, выкрасить его белой краской и огородить кругом приличной оградой. Наконец, обошёл все юрты с крестным ходом и с пением пасхальных песнопений и окропил Св. водой. В юртах Св. иконы оказались на приличных местах, идолов каких-либо не замечено. Предлагал зажигать свечи пред иконами, в особенности в дни праздников, а дабы узнать день какого-либо праздника, советовал приобретать для каждой юрты или хотя на стойбище один календарь отрывной, в котором праздничные дни напечатаны красной краской. Крестятся гольды неправильно; мной было показано правильное осенение себя крестным знамением; у четырёх гольдов оказалось по две жены: убеждал иметь только одну жену законную. В этом стойбище проживал торгующий китаец Ин-гуй, который здесь поселился ещё до населения Амура русскими; его самого уже нет в живых, – а дети его продолжают вести торговлю, и все гольды как этого стойбища, так и окрестных – ему должны и из долгу никогда не выходят.

Из стойб. „Хунгари“ выехали в 5 ч. вечера, при попутном ветре в ст. „Меньгень“ (переезд 18 в.). В Меньгени 11 юрт. Прибыли сюда в 7 час. вечера. Здесь остановились ночевать у гольда Ивана Джексура. У него выстроена юрта как русская крестьянская небольшая изба, из брёвен. По приезде я был приглашён для напутствования больного гольда Андрея Джексура, которого исповедал и причастил. В 9 ч. вечера окрестил двух младенцев; восприемником был гольд Иван Джексура, который безошибочно и отчётливо прочитал Символ веры ; этот гольд хорошо говорит по-русски, умеет читать и писать.

На следующий день (суббота 27 апреля) в 7 ч. утра служил в этой же юрте обедницу, за которой причастил детей (кроме грудных) запасными Св. Дарами, затем отслужил молебен Спасителю, Божией Матери и Св. Николаю и Феодосию, молящихся было 42 человека, свечей было поставлено 15. После молебна беседовал с гольдами о единосущной Св. Троице и о том, что мы хотя и молимся пред иконами и преклоняемся пред ними, но кланяемся и обращаемся не к дереву, а к тем св. Божиим, кои изображены на иконах. Затем, беседовал о браке, о крестном знамении, о служении молебнов и заупокойных служб.

Проверив исповедные росписи, выдал каждому семейству по одному поминанью, а не имеющим крестиков – крестики. В этом стойбище водружён 8-конечный крест, обнесённый оградкой из тальника, но я просил гольдского старосту сделать крест и оградку новые по выданному мной чертежу (на обратном пути я видел, что крест и оградка оказались сделанными по моему чертежу). В Мэньгене есть шаман, он ко мне не являлся; говорили, что его нет дома, а некоторые говорили, что в их стойбище шаманов вовсе нет и к шаманам не обращаются. Преподав всем благословение, в 11 ч. дня переехал в ст. Чельцы (переезд через протоку 1 вер.) Здесь 16 юрт; собрались на беседу 35 чел. об. пол.; многие были на рыбалках. Выдал неимущим крестики; окрестил 5 младенцев; отслужил водосвятный молебен и с крестным ходом обошёл все юрты стойбища. В некоторых юртах св. икон не оказалось; неимение икон объясняли тем, что иконы были бумажные, но изорвались. Беседы вёл о том, что Бог есть Дух, который любит всё доброе и за добрые дела награждает, а за худые наказывает, что Бог вездесущ и всеведущ, т. е. всё видит и всё знает, что от него укрыться нельзя никуда, что Он троичен в лицах, но есть Бог един; убеждал любить друг друга, помогать друг другу, во всех добрых делах обращаться за помощью к Истинному Богу, а не к шаманам. В этом стойбище проживает шаман Агака, которого мне хотелось увидать, но, при всём моём желании, не мог его призвать к себе; гольды сказывали, что он пьяный спит.

В конце стойбища стоит крест; когда-то он был окрашен, но краска отлиняла; велел выкрасить снова и обнести новой оградкой. Около креста служить не пришлось, так как дул сильный и холодный ветер. Здесь гольдами поставлено во время молебна 7 свечей.

Из Чельцев выехал в русское селение Малмыж (15 вер.) в 3 ч. дня; дул порывистый ветер; Амуром плыть нельзя: свирепствовал вал; свернули в протоку, которой плыть было хотя и дальше, но зато безопаснее. При проезде около Малмыжского утёса, парус был моментально сброшен напором ветра, вал бушевал в очень сильной степени. Благодаря усилиям и ловкости гребцов, доехали благополучно, хотя нашу большую и крепкую лодку бросало как скорлупку. В минуты переезда около утёса все мы чувствовали страх, а катехизатор Муска побледнел, как полотно, и я боялся даже, дабы что с ним не случилось. В Малмыж прибыли в 6,5 ч. вечера, а в 7 ч. уже служил всенощную в Малмыжской часовне. Молящихся набралось до 100 чел. После всенощной многие из крестьян расспрашивали меня, как это мы решились плыть возле утёса в такую сильную бурю, и все благодарили Бога за благополучное наше плавание. 27 апреля в воскресение неделя св. Мироносиц. В 8,5 часов утра служил литургию; и сказал проповедь на читанное евангелие из книги поучений протоиерея Белоцветова. Причастил 25 младенцев; после литургии обходил со св. крестом и св. иконами дома селения, и казармы нижних чинов Малмыжской крепостной артиллерии. В понедельник 28 числа, в 6,5 часов утра на площади перед часовней служил с водосвятием молебен св. великомученику Георгию и окропил весь собранный к часовне скот, а в 8 час. утра в часовне отслужил общую панихиду по умершим и посетил сельское кладбище, где служил литии на каждой семейной могиле отдельно; с 10 час. до 4 час. вечера, по приглашению крестьянского начальника г. Кушнаревского, пробыл на экзамене в Малмыжской министерской школе; допустили к выпуску здесь 5 мальчиков и 2-х девочек, но кончили они очень слабовато; в наших церковно-приходских школах таковых бы никогда не допустили учителя до экзамена.

В 5 ч. вечера с г. Кушнаревским на одной лодке въехали в ст. Нергень (7 вер.), где переменили гребцов и поплыли в Нэргуль (8 вер.), куда прибыли в 10 ч. вечера. Остановились ночевать в китайской фанзе, в которой было и чище и меньше блох, чем у гольдов.

28 апреля. Вторник. В Нэргуле после сходки, собранной крестьянским начальником по тяжебным делам, и по отъезде его из стойбища, я в 9 ч. утра в чистую гольдскую юрту собрал всех гольдов и гольдячек (24 чел.), проверил росписи, окрестил одного младенца и двух женщин гольдячек-язычниц: Веру – 18 л. и Надежду – 21 года. Погружение их совершал в реке. Затем отслужил обедницу, за которой причастил новопросвещённых. Некоторым были выданы крестики, а на каждую семью – поминание. Посреди стойбища креста не оказалось. Приказал водрузить крест по оставленному мной рисунку и сделать вокруг него оградку.

Затем беседовал о вере, о крестном знамении, о св. Троице, о заповедях блаженства, обличал шаманов, убеждал не обращаться к этим обманщикам, а при всяком добром деле обращаться с сердечной молитвою к Истинному Богу. В этом стойбище проживают торгующие китайцы Лу-Мин-Сюнь и У-Кин-Фань; первый здесь торгует 3 года, а второй уже лет 20.

Стойбище это расположено около утёса при устье озера Болонь. Отсюда я предполагал проехать по озеру (70 вер.) в Болонские 10 стойбищ, которые за озером разбросаны на 80-ти-верстном расстоянии; но Нэргульские гольды везти меня отказались, по случаю мелководья озера, а посему пришлось возвратиться к Амуру и посетить стойбища, в которые можно попасть без всякого препятствия. Из Нэргуля выехал в 1 ч. дня в ст. Болонь. Здесь 18 юрт. Проверив все семьи, окрестил 7 младенцев. Крестики тельные выдал здесь последние, оставив только несколько штук на случай крещения младенцев. В юртах только в двух оказались св. иконы. Распорядился поставить посредине стойбища новый крест и обнести его оградкой. Кладбище у Болонских гольдов находится за протокой на другом берегу в 3-х вёрстах от стойбища. В версте от ст. Болонь видна церковь, уже развалившаяся и развалившийся дом священника; всё заросло кустарником. Я полагаю, следовало бы снести эти постройки, а на месте престола водрузить хороший лиственничный крест, с надписью, которая бы свидетельствовала о святости места сего.

После обычных собеседований, я в 7 с половиной часов вечера выехал в стойбище Утьки (3 версты), куда и прибыл в 8 с половиной часов вечера. В Утьках все гольды оказались до сумасшествия пьяными. По рассказам, за час до моего прибытия были у них спиртоносы со спиртом; заслышав о мне, они и удалились из стойбища в Амурские протоки. Узнал через сопровождавшего меня Болоньского гольдского старосту, что в Утьках есть один младенец некрещёный. Приказал старшине распорядиться, чтобы младенца утром привезли в ст. Нэргень для крещения, а сам отправился в стойбище Баочан (в 3 вёрстах). В Баочане две юрты, но людей никого не застал дома: или они были на рыбалке, или же пьянствовали в Утьках. Пришлось плыть при сильной темноте в Нэргень на ночлег. Ночью несколько раз садились на мель, что бывает иногда не безопасно. В 11 ч. ночи приплыли в ст. Нэргень.

30 апреля, среда. Утром первым долгом окрестил 3-х нэргеньских и 2-х, привезённых из Утьки – младенцев; затем, служил обедницу; после обедницы служил молебен водосвятный и с крестным ходом и с пением пасхальных ирмосов обошёл все юрты, окропив их святой водой, после сего, проверив исповедные росписи и выдав в каждую семью поминанья, – вёл беседу в юрте гольда Егора Шабалы, о значении священной воды, о 9-ти блаженствах Евангельских, и обличал шаманов, заповедав, чтобы гольды во всех своих нуждах обращались к Истинному Богу, а не к шаманам, которые всегда стараются гольдов обмануть. При этой беседе был шаман; он потом подходил ко мне под благословение, и я, взяв от него слово, чтобы он этим шаманством дьявольским не занимался и гольдов не обманывал бы своими фокусами и богопротивными кривляниями, – тогда только его благословил. Отсюда в час дня отправился в Малмыж, где переменил подводу и выехал в ст. Нэргеку – в 8 вёрстах выше; туда добрался к 5 с половиной часам вечера. Здесь, в Нэргеке, 14 юрт; между ними оказалась одна изба, выстроенная по типу крестьянской, даже и обстановка некоторого рода русская, а именно: 3 стула, стол, висячая лампа (в роде люстры), часы стенные с боем, швейная ручная машина фабрики Зингер и К°, самовар и разная кухонная посуда, в переднем углу – икона Спасителя. В этой юрте я и остановился; сюда собрались все жители для молитвы; здесь я окрестил трёх младенцев и отслужил молебен св. Иннокентию. После этого обошёл все юрты со Св. Крестом и окропил их святой водой; затем, побеседовал с гольдами о вере, надежде и любви и, преподав благословение, в 10 час. ночи выехал из этого стойбища обратно в Малмыж. Узнав, что в Малмыже никаких треб не предвидится, я, напившись чайку, в 12 с половиной часов ночи выехал в ст. Чельцы, куда прибыл в 2 с половиной часа ночи. Остановился ночевать у того же Ивана Джексура. Утром 1 мая я окрестил 5 младенцев, которые оказались ещё не окрещёнными (в передний путь мне почему-то об них не сказали), и, затем, преподав всем благословение, в 9 с половиной часов утра через ст. Хунгари возвратился домой, в село Вознесенское, куда и прибыл к часу дня. По возвращении пришёл в церковь и отслужил Господу Богу благодарственный молебен.

Пробыв дома 12 дней и проэкзаменовав учеников Вознесенской школы, я 13 мая в 2 часа дня с псаломщиком и катехизатором выехал опять по миссии вниз по Амуру.

В стойбище „Куй“ (2 версты) отслужил молебен и обошёл юрты со Св. Крестом и, побеседовав с гольдами, посетил стойбище Диппи. В Диппях тоже служил молебен, обошёл юрты со Св. Крестом, был на кладбище; затем, поучив народ, отправился в русское село Орловское, куда прибыл к 7 час. вечера; здесь служил в часовне всенощное бдение; после всенощной окрестил младенца.

14 мая в 6 час. утра служил молебен св. великомученику Георгию с водосвятием и после молебна окропил святой водой собранный к часовне деревенский скот. В 7 с половиной часов начал служить литургию, после литургии был отслужен по особой книжице молебен по случаю дня коронования Государя Императора; а затем, со святыми иконами и со Св. Крестом обошёл дома в селе Орловском. В 12 ч. дня выехал в ст. „Хумми“ (23 версты), прибыл к 4 час. Здесь – 7 юрт; остановился в более чистой и просторной юрте, куда собирал народ для поучения и наставления в истинах православной веры; окрестил 3 младенцев; 2 мальчиков и 1 девочку. Здесь, в стойбище, у одного гольда имеется 5 лошадей. Выдав поминания и наделив некоторых тельными крестиками, я выехал в 7 час. вечера в ст. „Беренду“ (7 вер.), отслужил здесь водосвятный молебен, обошёл юрты, окрестил одного младенца и, поучив гольдов вере христианской, отправился в 10 час. вечера в ст. Чуракан (7 вер.). Прибыл сюда в 11 с половиной часов ночи; здесь 8 юрт. В 6 час. утра собрались все жители этого стойбища на молитву, после которой объяснил читанное Евангелие⁸⁷ и говорил, что если случится и гольдам плыть на лодках во время бури, то нужно с чистым сердцем призвать на помощь Господа Иисуса Христа, который укротит бурю так же, как он укротит бурю на море, по призыву апостолов. После обедницы обошёл все юрты со Св. Крестом и пением пасхальных ирмосов, окрестил 4 младенцев и в 10 с половиной часов утра выехал в ст. „Пиван“ (2 версты). В Пиване 2 юрты, здесь служил молебен; молящихся было 1 гольд и 4 гольдячки, после молебна выехал в русское селение Пермское (5 вёрст), где в 5 час. вечера служил в Пермской часовне всенощную. 16 мая служил литургию. По литургии со Св. иконами и крестом обошёл все дома, а потом прошёл и на кладбище; отслужил там большую панихиду. 17 мая в 6 часов утра служил водосвятный молебен св. великомученику Георгию и после молебна окропил весь скот, собранный к часовне. В 2 час. дня выехал в ст. „Джемги“ (8 вёрст ниже). Здесь служил в 4 с половиной часа всенощное бдение и поучал народ; в 8 час. вечера выехал обратно в село Пермское. Утром 18 мая (воскресение) – служил литургию в Пермской часовне; здесь причастил до 10 младенцев гольдских из ст. Джемги, которых приказано было привезти к обедне. После литургии на попутном почтовом пароходе отправился домой, в с. Вознесенское.

В мае же месяце я объехал и по Старому Амуру все гольдские стойбища: „Омми“, „Подали“, „Гавань“, „Шахеренду“ и „Орловскую Синду“. Во всех этих стойбищах, по заведённому мной порядку, с полной торжественностью служил молебны и обедницы, обходил со Св. Крестом все юрты, поучал и наставлял в истинах православной веры, наделял крестиками и поминаньями».

В июне, июле, августе и сентябре священником Никитиным совершены были вторичные поездки по стойбищам и камаранам тоже для проповеди, исполнения треб и богослужений. Зимой по стойбищам о. Никитин не ездил, так как в зимнее время многие гольды уезжают далеко на охоту за соболем, и возвращаются домой только в марте.

Язычников в Вознесенском приходе имеется 18 человек; инородцев, знающих начальные молитвы – 98 человек; языческих браков – 189; шаманов – 9. Обращены в православие две гольдячки: Вера – 18 лет и Надежда – 21 года.

Миссионером Софийского стана состоит с 1902 г. св. Владимир Россин, с образованием 2 класса Самарской духовной семинарии. В Софийском миссионерском стане 5 русских деревень, с населением 221 м. п. и 186 ж. п., и 8 инородческих стойбищ с населением: 239 м. п. и 186 ж. п.

Священником Россиным в течение 1908 года были совершены следующие поездки по стойбищам: стойбище Карги посещено 6 раз; февраля 3–4, марта 9–10, мая 21–22, августа 13–14, октября 2, 3, 4 и 5 и декабря 7–8; Очи – августа 19 и октября 13, 14 и 15; Больба – мая 26–27, августа 20 и октября 15, 16 и 17; Карпоты – мая 28–29 и октября 18–19; Пахта – мая 30–31 и сентября 24, 25 и 26; Анган – мая 8–9 и сентября 15–16; Гавань – мая 5, 6 и 7 и сентября 17–18.

Во время своих поездок о. Россин вёл с инородцами беседы по содержанию 10 заповедей Божиих и Символа Веры.

В религиозном отношении инородцы прихода – тунгусы и гиляки – стоят на разной ступени развития. Тунгусы отличаются очень сильной религиозностью, так что русские в этом краю далеко отстают от них в этом отношении. Тунгусы, хотя и кочевой народ, но обязательно два раза в год – весной и осенью выходят на Амур для исправления религиозных потребностей. Начальные молитвы они знают. Без свеч и ладана тунгус никуда не пойдёт и утром, и вечером, где бы он ни был, во время молитвы он обязательно зажигает свечу. Ссор между собой в тайге у тунгусов никогда не бывает; преступлений среди них не слыхано. Когда они выходят на Амур, то только тогда производят расчёты денежные и разбирают личные обиды и оскорбления. Тунгусы сильно вымирают, так что через каких-нибудь 50 лет от них останутся одни только воспоминания. Это видно из того факта, что на 79 чел. м. п. имеется только 48 женщин, так что на одну женщину приходится почти по два мужчины. Вследствие этого в настоящее время у тунгусов находится 22 чел. холостых и всего только 3 невесты. Искать же невест приходится им чуть не за тысячу вёрст, но и там, говорят, нет. Гилячку тунгус никогда за себя не возьмёт, за её нечистоплотность и за безрелигиозность. Тунгусы между собой всегда вступают в законный брак, а по две жены, как у гиляков, у них не бывает. Детей своих тунгусы в самом малом возрасте приучают к обрядам православной веры.

Священника дети не дичатся и смело подходят под благословение. О часовне своей тунгусы очень заботятся и только плохие года удерживают их от усиленных пожертвований.

Гиляки, напротив, христиане только по имени, а в душе они продолжают оставаться язычниками. Имеют своих шаманов, празднуют праздник медведя, а где имеются китайцы, то вместе с ними празднуют и китайский новый год. Браков, освящённых церковью, между гиляками почти нет, а многожёнство среди них сильно развито. Если у некоторых и имеется по одной жене, то это не означает, что таковые гнушаются многожёнством, а только потому, что нет средств купить себе другую жену.

Юрты их, как летние, так и зимние, отличаются крайней нечистоплотностью. Ест гиляк из той же посуды, из которой кормит собак; при голодовке он не брезгает есть и собак. Белье и одежду с себя никогда не снимает и не моет, а носит на себе до тех пор, пока она не развалится; голову свою гиляк чешет не более одного раза в месяц и почти никогда не моет её.

В Софийском приходе гиляки похожи на людей только в Каргах и то благодаря тунгусам, которые постоянно насмехаются над ними за их нечистоплотность. В Каргах и гиляки, наравне с тунгусами, ходят в часовню, венчаются и исполняют все обряды православной веры, но той чистой, детской веры, как у тунгусов, гиляки не имеют.

В Софийском стане – 12 чел.; инородцев, знающих начальные молитвы – 135 чел.; исповедавшихся в 1908 г. – 120 ч. м. п. и 99 ж. п.; не бывших у исповеди более 3 годов – 45 чел. обоего пола, языческих браков – 52.