№ 12. Декабрь

Бл҃говѣсти́те де́нь ѿ днѐ сп҃се́нїе Бо́га на́шего, возвѣсти́те во ꙗ҆зы́цѣхъ сл҃вꙋ Е҆гѡ̀, во всѣ́хъ лю́дехъ чꙋдеса̀ Е҆гѡ̀.

(Пс.95:2–3).

Ше́дше наꙋчи́те всѧ̀ ꙗ҆зы́ки, крⷭ҇тꙗ́ще и҆́хъ во и҆̀мѧ Ѻ҆̀ца и҆ Сн҃а и҆ Ст҃а́го Дх҃а, ᲂу̑ча́ще и҆́хъ блюстѝ всѧ̀, е҆ли̑ка заповѣ́дахъ ва́мъ.

(Мф.28:19–20).

Свѣ́тъ Хрⷭ҇то́въ просвѣща́етъ всѣ́хъ.

Рцы́тс во ꙗ҆зы́цѣхъ, ꙗ҆́кѡ Гд҃ь воцари́сѧ.

(Пс.95:10).

В настоящее дни у всех мысли и дела направлены на приготовление к великому празднику. У некоторых эта забота о приготовлении столь велика, что им грозит опасность, как бы среди попечения о многом не опустить из виду существенного; среди суетливых приготовлений к празднику Христову, не забыть о Самом Христе; чтобы среди забот, сделать праздник как можно более приятным для себя, не забыть сделать что-либо угодное для Христа; чтобы, среди приготовление к приёму гостей, не забыть сделать должное для встречи Христа.

Но если бы кто, хотя бы в тайниках своего сердца, подумал: «попразднуем и одни – с друзьями и гостями; с ними весело будет, а без них и праздник не праздник будет» и, таким образом, совсем устранил бы из мыслей и из сердца своего Христа; кто думал бы найти веселье без Него, тот горько ошибся бы. Будет он праздновать, но радости сердцу не найдёт; будет с друзьями веселиться, но от тоски сердечной не освободится, пред глазами будет всего много, но на душе – пусто; в доме увеселения будет светло, но на душе – темно. Отчего? Оттого, что не будет с ним Того, Кто Один может насытить ничем земным ненасыщаемое сердце человека, не будет с ним Христа, обещавшего к любящим Его прийти, обитать в них, питать их манной сокровенной, отереть всякую слезу, успокоить всякого труждающегося и обременённого.

Что же нужно сделать?

Нужно сделать то, что особенно приятно для Христа. А Ему всего желательнее от человека то, для чего Он приходил к человеку на землю. А Он приходил ради нашего спасения. Итак, Ему всего приятнее, когда и сам человек желает и ищет своего спасения. А первое условие для спасения есть очищение человека от греха. Итак, вот что желательно Христу Спасителю от человека – чтобы он сознал свой грех, очистился от него. Чем же он мог бы очиститься от греха? Тем же, чем очистился блудный сын, чем очистился мытарь, чем очистилась жена-блудница и разбойник на кресте, – т. е. исповеданием грехов, слезами раскаяния и обещанием исправления. Но одни слёзы, одно раскаяние не отмоют уже содеянных грехов, если к слезам грешника не присоединены будут слёзы Иисуса Христа Праведника, если скверна греха не будет омыта кровью Сына Божия. Итак, кающемуся для очищения от греха нужны ещё слова прощения, чтобы грешнику Спаситель Сам сказал: прощаются тебе грехи. Но где мы найдём Его, чтобы услышать от Него прощение? Обретёшь Его в лице всякого иерея, которому дана от Христа власть: им же простите грехи, простятся им.

Итак, нужно покаяние в грехах и иерейское разрешение от греха.

Получивши сие, приими и врачевство от твоих душевных недугов в причащении Тела и Крови Христовых. Кто приобщается Тела и Крови Христовой, тот наилучшим образом сретает Христа; он не только сретает Христа, но принимает Его Самого к себе; Христос ходит с ним, живёт в нём; смотрит его глазами, слышит его ушами, говорит его языком, действует его руками. Вот какая честь причастнику Св. Таин Христовых! Нужно ли говорить, сколь и как свято должен проводить эти дни удостоившийся такой чести? Он не только в эти дни, но и после, и во всю жизнь должен беречь себя.

Если пожелаешь, то укажем ещё некоторые дела, приятные для сердца Христа.

Волхвы принесли дары Новорождённому Младенцу Христу; и ты принеси Ему какой-либо дар. Если принесёшь для храма Божия свечу или ладан, или священное одеяние для храма и для служителей храма, то это будет то же, что ладан, принесённый волхвами. Если принесёшь для Церкви добытую праведными трудами лепту, то это то же, что злато, принесённое волхвами. Хотя ты принесёшь и не злато, а малую лепту, но и за это удостоишься такой же похвалы, как оная вдовица, которая принесла малую монету и опустила её в церковную сокровищницу. Господь похвалил её за это малое приношение, ибо она принесла свою жертву с усердием; одна лепта и была у неё, и она не пожалела отдать последнее; поэтому, Господь и сказал, что она положила всё имение своё, всё, что было у неё. Но если ты принесёшь что-либо в храм, и вспомнишь, что брат твой нечто имеет на тебя, если ты его обидел, или он обманул, а ты гневаешься на него, то оставь дар твой и поди прежде примирись с братом, а потом приди и принеси этот дар.

Если ты накормишь голодного, оденешь нагого, посетишь больного, сходишь к сидящему в темнице, то это будет так же приятно Господу, как если бы ты Ему Самому всё это сделал.

Итак, приготовляясь встретить праздник Христов, не забудем, среди приготовлений наших, Самого Христа. Если забудем Его, то и Он не посетит нас, а без Него и праздник будет не в праздник.

Ответ г. Фетлеру.

Вильгельм Фетлер, известный пропагандист баптизма в России, в своём журнале Гость, в ноябрьском номере (№ 11) дал место статье некоего Гедеонова, в который в ругательно-грубом тоне выражается крайнее неудовольствие по поводу моих проповедей, статей и заметок, касающихся баптизма. Баптизм я называю «немецкой» верой, верой головной, выдуманной, не историческим, а поддельным христианством; я считаю её духовным авангардом германизма; я утверждаю, что эта секта по существу своему противогосударственная и носит в себе скрытые начала анархизма, коммунизма и антимилитаризма; я утверждаю, что баптизм, в целях ослабления и духовного разложения России, поддерживался и поддерживается ныне в России на немецкие деньги.

Г. Фетлер через посредство г. Гедеонова, к сожалению, в статье совершенно бессистемной, в которой логика заменена ругательствами, даёт ответ на некоторые из перечисленных пунктов моих воззрений на баптизм и особенно возмущается по поводу указания на немецкие деньги.

Он утверждает, что баптизм – не ересь, что баптистов нельзя обвинять в отсутствии патриотизма, что баптизм никогда никаких пособий от немцев и иностранцев (денежных) не получал.

Я оставляю в стороне и без разбора и возражения грубые, ругательные выражения статьи; по поводу их могу сказать только одно: и здесь видно, что баптисты – хорошие ученики Лютера, известного своими грубостями и ругательствами; они – хорошие ученики и немцев, показавших теперь во время войны свою грубость и бесцеремонность; хочется ещё прибавить старую пословицу: «Юпитер, ты сердишься, следовательно, ты – неправ». Брань – не доказательство. Посему я буду отвечать только по существу, не касаясь тона статьи г. Гедеонова – Фетлера.

Вильгельм Фетлер устами Гедеонова уверяет, что баптизм – не ересь, и в доказательство приводит то, что баптисты поклоняются Богу в духе и истине, признают Троицу и собираются для чтения Евангелия, «вместо того, чтобы проводить время за вином и карточной игрой». Кто знает баптистов с их постоянными уверениями, что они – святы, тому этот тон постоянного самовосхваления очень знаком, тому ясно и то, что между строк здесь – намёк на православных. Однако, в первый раз мы слышим, что есть христианская или не христианская вера, которая учит такой «ереси»: «проводить время за вином и карточной игрой». И во-первых, ересь относится к области догматических разностей, а не к области жизни и поведения, она есть грех ума, а не воли. Во-вторых, неужели в тот день, когда несколько баптистов изобличены будут в питье вина и карточной игре (а случаев этих – сколько угодно), то, по мнению Фетлера, баптизм станет ересью? Если же так, то пусть Вильгельм Фетлер обратит внимание на солдат и офицеров Вильгельма кайзера: они сражаются пьяными, они пьянствуют и играют в карты во время постоя в захваченных местах Бельгии и Польши, они грабят мирных жителей, разрушают города, расстреливают детей, стариков, насилуют женщин. А ведь это всё – лютеране, подобно баптистам, уверяющие, что и они спасены верой, и что они – святы. В этом пункте баптизм, выродившийся из лютеранства, от него не отличается. Итак, г. Фетлер, сделайте теперь сами вывод о ереси ваших единомышленников, следовательно, и баптистов. Вывод этот сделать нетрудно для здравой логики.

Фетлер скорбит, что баптистов в России обвиняют в недостатке патриотизма и в сочувствии Вильгельму кайзеру и немцам. Полно, г. Фетлер: можете ли вы по существу не сочувствовать немцам? Вы обижаетесь, что вам указан случай молитвы немцев за Вильгельма в Нейбаде, недалеко от Риги. И вот, что буквально пишется в вашем Госте г. Гедеоновым в оправдание того, чего нельзя оправдывать: «Относительно молитвы за Вильгельма я не знаю, имела ли она вообще место... Но если имела, то легко себе представить, как и почему молились о Вильгельме, а именно: чтобы Бог вразумил Вильгельма, если возможно ещё, чтобы смирил его и удержал его от ужасной мировой войны (которая уже началась...)» «ведь это, – рассуждает далее автор, – не только не делает человека изменником своему государю, но ещё более доказывает его преданность к родной (какой? немецкой?) стране и ко всем своим ближним»... Хочется спросить: вы – ребёнок, г. Фетлер, или мы – дети, которых легко убаюкать пустыми фразами, общими, сантиментальными и ничего определённого не говорящими? Итак, пусть баптисты теперь молятся за Вильгельма. Г. Фетлер доказал, что это – признаки самого настоящего и высшего русского патриотизма.

Но вот недоуменные вопросы: автор статьи пишет, что он ещё не уверен, «имела ли место молитва за Вильгельма», а, между теми, содержание её так твёрдо знает! Сколько здесь правды и искренности? И затем: неужели г. Фетлеру неизвестно, что молитва подобного рода о Вильгельме относится к области молитвы частной и личной, а не к области общественного богослужения? Да и в личной молитве есть грани: «есть грех к смерти, не о том говорю, чтобы молиться», пишет апостол любви св. Иоанн Богослов (1Ин.5:16).

Ещё. У штундо-баптистов в домах с конца 80 гг. и доселе в комнатах развешаны портреты Вильгельма кайзера, а на устах, при беседах с православными, постоянные угрозы, что придёт царь немецкий, завоюет Россию и даст свободу штундо-баптистам, а православных подвергнет гонению. Об этом единогласно свидетельствуют все исследователи штундо-баптизма. Не может ли г. Фетлер и здесь столь же тонко, как и относительно молитвы за Вильгельма, объяснить, в какой мере здесь проявляется русский патриотизм?

Ещё. В том же № 11 Гостя г. Фетлер призывает Америку и Великобританию «воспользоваться психологической стороной настоящего момента», и потребовать от русского правительства прекращения «варварского», «средневекового» обращения с баптистами и дать им свободу пропаганды. Такое обращение к чужестранцам использовать трудные обстоятельства войны и оказать давление на Россию, – в какой мере патриотично, г. Фетлер?

Ещё. Мы читаем баптистские журналы. Право, г. Фетлер, бывают моменты, когда о людях судят не по тому, о чём они говорят, а по тому, о чём они умалчивают.

И что же? Одни баптистские журналы совершенно молчат о войне, как будто её нет, а другие делают ещё хуже: они лицемерят и пробавляются неопределёнными фразами, часто чрезвычайно двусмысленными. Так, я утверждаю, что ни г. Фетлер в Гость, ни Степанов (потом Смирнов) в Друг Молодёжи ни разу не употребляют, говоря о молитве за Россию, выражения: «даровать России победу над врагами», и намеренно этого выражения избегают!. Друг Молодёжи приглашает молиться о том, чтобы «Господь даровал родине полный мир» (№№ 8–9); кроме этого пожелания журнал ни звуком не обмолвился о войне. То же видим в Госте самого г. Фетлера. В июльском номере только печатается манифест Государя о войне, помещаются текущие телеграммы о войне без всякого толкования и указания, на чьей же стороне сочувствие журнала (в немецких газетах Германии тоже напечатано, конечно, всё это в порядке и в целях осведомления), и печатается объявление г. Фетлера о днях, когда он будет «молиться о Государе»; относительно молитвы о победе русского оружия – ни слова. В августовскому номеру – одни военные телеграммы. В сентябрьском номере читаем призыв Фетлера ко всем баптистским общинам молиться, но не о победе над врагом, а о «благословении Господом нашей родины», и призыв к устроению лазаретов (каковые устраивают и посылают к нам и японцы, не доказывая этим, конечно, своего русского патриотизма, устраивают и американцы одинаково для Германии и России, следовательно, не по чувству русского патриотизма...) Впрочем, в этом номере, в котором не нашлось места для пожелания России победы, нашлось место для статьи о таком важном событии, как празднование дня рождения г. Фетлера 15 июля. В этот день, повествует журнал, г. Фетлер утром «был разбужен сердечным пением» братьев, пришедших его поздравить и заставших в кровати, а потом (очевидно, когда Фетлер встал и оделся) читавших поздравительное, надо сознаться, поражающее безграмотностью и бессодержательностью стихотворение. Тут же в номере печатаются письма двух «пресвитеров» баптистских, взятых на войну; они просят молитв о себе, но и в письмах, и в примечании редакции по поводу писем сквозит пассивное подчинение суровому закону о воинской повинности, – и только; не видно ни тени воодушевления и патриотического подъёма, ни желания подвига и победы, а только общее и неопределённое благожелание им и «всем, находящимся в таком положении».

В октябрьском номере Гостя г. Фетлера читаем опять призыв к молитве о Государе. О чём же надо молиться? Ответ совершенно неожиданный: 17 октября рекомендуется молиться о расширении свободы совести в России, а 24 октября... надо молиться о Фетлере, в канун суда над ним в Москве по обвинению его в нарушении 90 ст. Основн. Законов Росс. Империи (в пропаганде баптизма). Тут же – указание путей воздействия некоего «доктора» Мак-Артура на Государя Императора через русского посланника в Вашингтоне и министра иностранных дел в Петрограде и относительно «дарования» полной свободы религиозной совести баптистам, (разумей предоставление права, сверх данного уже права свободного отправления молитв и богослужебных собраний, – полной свободы пропаганды, следовательно, изменение Основных Законов Империи). Это, очевидно, из области использования «психологической стороны» переживаемого военного времени, о чём в номере 11 г. Фетлер уже откровенно проговаривается.

В том же номере характерное «нам пишут» из Балашова; пишут, что в Балашове во время войны «собрания проходят благочестиво (а как в другое время?), в единодушной, тихой молитве» (в другое время, какая молитва, не тихая?), «вознесены сильные духом молитвы к Господу о Государе». О чём же молились о победе и одолении на врага? Нет, молились «о ниспослании Божией помощи Государю и даровании Ему свыше мудрости выйти из настоящего трудного для Него положения» (!).., и о «даровании Божеской тихой и безмятежной жизни, во всяком благочестии и чистоте»... Как хочешь, так и понимай эту молитву в дни войны! Но к чему эти общие места, фразы и неясности? Отвечаю без неопределённости: баптизм в основе и по существу есть секта противогосударственная и антимилитаристическая. Такой она является и исторически: выродившись из анабаптизма Мюнцера (проповедовавшего, что люди все равны не только в отношении религиозном, но и в политическом, требовавшего социалистического устройства и вызвавшего революционную крестьянскую войну) и из менонитства, – она была гонима в Германии, перешла в Англию, где действовала под руководством Д. Смита, и где её последователей сожигали на кострах за противогосударственное учение, ушла потом под водительством Р. Вилгамса в свободную Америку и уже здесь, в обработке Гилло, Буфа, Фуллера и друг., баптизм, для безопасности и для виду, отказался от тенденций противогосударственных¹⁰⁰⁶. Но эти тенденции тайно, как зерно, в нём живут неистребимо. Вот почему и вот откуда эти двусмысленности баптистских журналов относительно текущей войны, это уклонение от прямого слова, эти ширмы общих фраз, за которыми ничего не поймёшь. А вот в доказательство реальные факты. В Москве, в одном из лазаретов местный баптистский проповедник, допущенный к раненому баптисту, после двух посещений его стал вести в лазарете речь, обращённую ко всем раненым солдатам, – с отрицанием войны; в Меленках, Владимирской губернии, местный баптист, провожая своего племянника, взятого на войну, в присутствии односельчан молился о том, чтобы «ни одна стрела не коснулась его (взятого на службу), и чтобы никто не погиб там от его руки», причём публично советовал племяннику во время сражения «стрелять в воздух». Может быть, эти факты раскроют нисколько смысл замысловатых и двусмысленных фраз г. Фетлера о молитве за Государя и родину во дни настоящей войны!..

Закончим обозрение Гостя. В том же номере десятом, где так мало говорится о войне и ничего о патриотизме, читатели в тяжкие дни войны, вероятно, утешатся важным известием о том, что у г. Фетлера... родился сын; об этом особая статья в журнале! В одиннадцатом, ноябрьском, номере, в котором помещена направленная против меня вышеупомянутая статья Гедеонова, всего нисколько строк – известие о мировой войне, без всяких откликов на неё со стороны редакции, без руководящих указаний читателям. Зато здесь – ламентации по поводу стеснений баптистов, именно по поводу осуждения известного «пресвитера» Павлова в крепость на один месяц (как осуждён в Москве и сам Фетлер), но не за содержание баптизма, не за отправление проповеднических и богослужебных обязанностей для единоверцев (что законом разрешено), а за пропаганду и совращение православных в баптизм (что воспрещено ст. 90 Основных, пока ещё не отменённых законов). Тут же статья: «Чего ждут от России англичане в Великобритании и Америке?» Нетрудно предугадать ответ: конечно, они ждут права полной свободы пропаганды для баптизма. Можно подумать, что из-за этого они и войну ведут... с Германией! За статьёй следует то примечание редакции, о котором мы уже упоминали, и в котором даётся совет «распознать психологическую сторону настоящего момента», причём редакция просит «доктора» Мак-Артура, редактора бапт. газеты, выходящей-де в Америке, но самой распространённой в Англии (отсюда, вероятно, и вывод, чего ждут все англичане в Англии и Америке) – начертать план деятельности, чтобы оказать давление на Россию и дать свободу баптистам (свободу не одного содержания и отправления веры, но, главное, пропаганды). «Того же мнения, – замечает редакция, – держится и „официоз“ (!) английских баптистов The Baptist Times в Лондоне». Итак, две баптистские газеты и их пожелания, по мнению г. Фетлера, представляют собой всех англичан в Великобритании и Америке! Отсюда теперь легко заключить и англичанам, что все редакторы русских газет, и вообще все русские желают теперь одного – скорейшего расширения прав баптистов на пропаганду, и в доказательство этой мысли привести мнение «русского» журнала Гость, «официоза» русских баптистов и «доктора» Фетлера... Такова эта удивительно изворотливая логика! Кого хочет г. Фетлер запугать и ввести в заблуждение своей не то наивной, не то хитрой аргументацией и громкими словами о докторах, официозах, англичанах и американцах? Право, всё это не так страшно! Но зачем же оскорбляется Фетлер, слыша о том, что баптистов считают худыми русскими патриотами, если доказательств их патриотизма нет, а доказательств отсутствия патриотизма так много и в том, о чём баптисты говорят, и в том, о чём они умалчивают?

Переходим, наконец, к вопросу о немецких деньгах, отпускавшихся для поддержания штундо-баптизма в России. Гедеонов и Фетлер это отвергают. Гедеонов ставит мне несколько вопросов и требует пояснения и доказательств моих положений. Иначе он грозит считать меня «клеветником». Мнение г. Гедеонова не столь страшно, но для уяснения дела я постараюсь ответить по этому пункту подробнее. Буду следовать в своём ответе течению мыслей г. Гедеонова, и посему заранее извиняюсь за некоторую бессистемность предстоящего изложения своих мыслей: она зависит от порядка, точнее, от беспорядка суждений моего вопрошателя. «Во-первых (оговариваюсь, – в дальнейшем изложении г. Гедеонова уже нет, ни „во-вторых“, ни „в-третьих“), – пишет г. Гедеонов, – ужели у Вильгельма II не было Берлина, где издавать на свои средства русский журнал, раз он этого хотел?». Так не совсем грамотно спрашивает г. Гедеонов. Дело касается того, что Вильгельм II издавал журнал во Львове для пропаганды протестантских сект среди русских. Отвечаю: Вильгельм издавал журнал во Львове, вероятно, потому же, почему он теперь издаёт журналы и газеты в Риме, Бухаресте и Константинополе, издаёт, очевидно, с той целью, чтобы сеять ложь политических известий там, где она, по расчётам Вильгельма, приносит пользу Германии. И журнал для совращения русских в протестантские секты он издавал во Львове, чтобы сеять ложь религиозную среди тех, кого он хотел уловить. В Галичине 4 миллиона русских униатов, забитых, приниженных, разделённых между собой: жатва достаточная. Неужели этого не понимает Вильгельм Фетлер? Почему он сам издаёт «Гость» в Петрограде, а не в другом каком-либо городе? Вероятно, это объясняется не одним только местопребыванием г. Фетлера... А вот и описание внешнего вида львовского журнала: заглавие: Russische Rundshau; приложение: Ukrainiche Revue. Издатель Кушнир. На обёртке карта Европы, в коей Германия протянулась до Волги и Сарепты... В журнале проводится мысль Вильгельма кайзера: Украине надо дать унию, но не с католичеством, а с протестантством. Особо любопытное замечание: развозили журнал гамбургские баптистские миссионеры и особенно русские штундо-баптисты. Ещё замечание: во Львове считалось тогда только 80 протестантов; спрашивается, для кого же из местных протестантов издавался дорогой и прекрасно оборудованный журнал? Может быть, эти косвенные соображения, вместе с картой Германии до Сарепты, и наведут недогадливого г. Гедеонова на какие-либо выводы и признания?

Далее Гедеонов, не без язвительного намёка относительно моего невежества насчёт различия марок и франков, видит неправду моей «возмутительной» выдумки насчёт отпуска Бисмарком миллиарда франков из взятой с Франции контрибуции на нужную ему пропаганду в России – в том, что Бисмарк платил бы марками, монетой Германии, а не франками; доказательство неправды видит он и в том, что сумма в миллиард франков уж очень большая. Но я не виноват, что Франция, конечно, уплатила контрибуцию Германии в 1870 году франками, т. е. своей, а не чужой монетой; для успокоения г. Гедеонова прибавлю, что я не сомневаюсь, однако, в том, что Бисмарк немецким проповедникам в России мог отпускать субсидию марками, русским проповедникам, шпионам и колонистам – рублями, как и теперь итальянских журналистов подкупают немцы лирами, а турецкого Энвер-пашу, вероятно, тоже лирами, но уж не итальянскими, а турецкими, которые подороже итальянских... Как может видеть г. Гедеонов, и я мог просветиться насчёт названий и стоимости иностранных монет, посмотрев в первый календарь, а главное, – сила доказательств г. Гедеонова оказалась очень слабой.

Что касается величины суммы, то это, г. Гедеонов, понятие весьма относительное. На такое дело, как создание духовного экономического и военного авангарда в Россы со стороны германцев в виде немецких сект, немецких колоне, немецких шпионов, немецких банков и промышленности, 250 миллионов русских рублей номинальных и около 400 миллионов по курсу – уже не такая сумма, пред которой Германия, отправляющая теперь вагоны золота в Турцию и великодушно отдающая ей броненосцы, могла бы долго задумываться... Вероятно, платилось и отпускалось всем таким почтенным труженикам и радетелям германизма гораздо больше!

Г. Гедеонов предлагает мне, далее, доказать и указать, кому из русских баптистов был выдан миллиард франков, потом, противореча себе, требует назвать того русского баптиста, который получил хоть один сантим из бисмарковских миллионов. Не знаю, чего хочет г. Гедеонов. Думаю, он хочет, чтобы я предъявил ему расписки получившего миллиард или получившего сантим. Но расписки получает и хранит, как, вероятно, и г. Гедеонову известно, не тот, кому дают деньги, а кто их отпускает... А Бисмарк умер, да и Вильгельм II, вероятно, этих расписок не печатает в газетах!

К счастью или несчастью, и пастор Бенекемпфер, 50 лет занимавшийся пропагандой сектантства на юге России при посредстве немецких колоний и на немецкие деньги, тоже умер. Я не рылся в его архивах и не видел переводных бланков и писем. Но пусть г. Гедеонов мне предоставить расписку Энвер-паши в получении денег от Вильгельма кайзера, или расписки редакторов тех немецко-турецких газет, которые теперь объявляют Вильгельма исконным другом и защитником мусульманства, или осмелиться отрицать подкуп Вильгельма только потому, что расписок подкупленных лиц Вильгельм никому не показал, а вернее, с них расписок и не брал. Неужели г. Гедеонов не понимает, что в делах подобного рода имеют значение не формальные доказательства, а доказательства по существу дела, и часто не прямые, а косвенные. Последние мной представлены в изобилии в моей статье «Немецкая вера»; кратко повторяю их и ещё дополню новыми сведениями.

Баптистская литература на русском языке в последние 25 лет в огромном количестве доставлялась в Россию из Гамбурга: мы вправе поинтересоваться и спросить недогадливого г. Гедеонова, на чьи средства она издавалась и доставлялась в Россию?

На первых порах, когда штундо-баптистов из русских в России было мало, кто и на какие средства издавал им книги, сборники песен и молитв? Можно догадаться по авторам, которые писали, точнее сказать, переводили с немецкого эти молитвы и стихотворения. Авторы не подписывали своих фамилий, но довольно мне привести несколько строф одной только штундо-баптистской духовной песни, и все сразу догадаются, кто авторы:

«Дух святой, Дух святой!

Светлость мой, сиянье твой!

Освящай душа мой

Благодательный Христовой

И буду вечно с Тобой!

Дух святой, радость мой,

Усилися ты со мной

И внутренный грехов мой

Очищай лучшем твою радость;

Твою нонче мой».

Довольно! Спросите любого человека: кто писал эти стихи? Всякий скажет: немец. Но г. Гедеонов потребует в доказательство, вероятно, не только указания автора, но и автографа.

Извиняемся. Таких доказательств мы привести не можем.

Ещё из той же области. Известно, что «пресвитер» Павлов и подобно ему другие русские юноши отправляемы были для обучения в Гамбург. Павлов был бедный юноша; был он приказчиком у Воронина в Тифлисе. На какие средства он ездил, жил и учился в Гамбурге? На русские деньги или немецкие? Пусть ответит г. Гедеонов.

В постановлениях съездов и конференций штундо-баптистов, бывших в Таврической губернии в 80 и 90 гг., указано жалованье проповедникам баптизма, посылаемое от немецких альянсов (четырёх), имеющих прямой задачей распространение баптизма в России: ответьте, г. Гедеонов, какие это деньги: русские или немецкие?

Г. Павлов на «конгрессе» баптистов в Берлине всего несколько лет тому назад заявлял, что пресвитеров, разъездных проповедников и т. п. приходится в России один приблизительно на 40 баптистов. Неужели баптисты отпускают по крайней мере по 50 рублей каждому на содержание, и сверх того крупные суммы на разъезды проповедников и на раздачу ими литературы? Опять спросим: откуда эти деньги?

Позвольте теперь представить самые ценные и неопровержимые данные из американской печати.

Г. Фетлер в 1911 году был на «всемирном конгрессе» в Филадельфии, в Америке, вместе с другими русскими баптистами. Там они много и долго жаловались на Русского Царя и русское правительство. В газете «Филадельфийская Пресса», которую конгресс объявил своим официозом и в конце своих занятой благодарил за «подробный и точный отчёт» о всех суждениях и постановлениях, мы читаем:

«Сегодняшнее собрание открылось обращением доктора Маршалля; доктор высказал мнение, что заграничные миссионеры (где же заграница, и где, собственно, митрополия баптизма, – ясно всякому) ожидают поощрения более существенного, нежели только словесного, в смысле похвал». Сказано, надо признаться, не без ясности... Ещё яснее говорили русский «доктор», баптистские проповедники, небезызвестный Павлов; он, нарисовав ужасы гонений на баптистов в России, – приводит буквально сообщение официоза, – говорил о настоятельной нужде в средствах на распространение баптизма в России и в заключение протянул к слушателям руки и воодушевлённым голосом воскликнул: «Придите все и помогите нам!» В ответ послышались восклицания: «Мы поможем».

Послушаем, что было и случилось дальше: «Доктор Майер встал и поднял руки, взывая к порядку. Когда последний был водворён, доктор Майер обнародовали проект в последующие 20 минут собрать 100.000 долларов (около 200.000 руб.) на богословскую баптистскую семинарию в России. Тут опять послышался взрыв одобрения».

Двадцать минут – время не долгое; деньги, однако, по волшебному мановению, сразу собраны... Доктор Майер продолжает: «Доктор Конуэль и я согласны отправиться в Россию и лично видеть Царя, чтобы получить разрешение на постройку семинарии». Подумаешь, как всё это просто! Есть упоминание и о докторе Фетлере: «Фетлер от имени своих прихожан подписывает 1.000 долларов». За 20 минут он, как видно, уже успел получить и деньги, и полномочия от своих «прихожан». Кто же хоть на миг усомнится в том, что пред нами грубейшая комедия, и поставлены слишком прозрачные ширмы подкупа?! Но дальнейшие сведения ещё поучительнее: «Вильгельм Фетлер сказал, что около 20 русских делегатов, владеющих английским языком (интересно, кто эти 20 делегатов, знающих английский язык? Уверяем, – их нет; это опять комедия), останутся в Соединённых Штатах ещё несколько недель для произнесения проповедей. Он надеется, что проповеди русских (?) принесут материальную пользу русскому (?) делу».

Пусть же г. Гедеонов после вышесказанного ответит: какие здесь деньги: русские или не русские у гг. баптистов?

Теперь посмотрим далее, какие планы наметил филадельфийский конгресс. Вот какие: «Начинать с России. Установление религиозной и гражданской свободы... Центром этого движения, идущего во все наши, будет Россия. С этой целью будет вестись грандиозная кампания самого решительного характера». «Восемь баптистских лидеров будут руководить этим огромным предприятием»; в их числе и Фетлер. Эти избранники «принимали участие в конференции в баптистском храме „Благодати“, приготовляя, как они выражались, взрывчатое вещество. Так велики и ясны были их планы, что у немногих присутствовавших в заседании пробегала дрожь от сознания важности обсуждаемого предположения». Деятельность начнётся прежде всего с России. Доктор Мак-Артур и некоторые другие лидеры временно переселятся в центр деятельности, чтобы им было удобнее оттуда «распределять удары».

Лаконичное, но знаменательное постановление в конце конгресса:

«Следующей съезд союза соберётся в Берлине в 1915 году»... Не рисовалась ли лидерам теперешняя война, и не здесь ли заключалось «взрывчатое вещество», вызвавшее дрожь удовольствия у слушателей: после разгрома России собраться в победоносном Берлине и диктовать русскому народу требования уж не одной только свободы для баптизма, но и чего-либо другого?

Это, конечно, в области предположений, а в области фактов пусть г. Гедеонов по чистой совести ответит: на «огромное движение», на «огромное предприятие» нужны ли деньги, и откуда думают их взять русские баптисты для сосредоточения деятельности именно в России? И какие это деньги, – русские или не русские? И ещё: что это за гражданская свобода, которую религиозный баптистский союз думает устроить в России? Ведь это называется политический переворот, притом революционный! В этой области нужны ли средства или нет? И откуда, от кого они придут? Право, г. Гедеонову лучше бы не поднимать этого вопроса: он ведь привёл нас к тому, что мы устами самих баптистов вскрыли те революционные начала и вожделения Мюнцера и изначального анабаптизма, которые неистребимо лежат в глубине баптизма... Сказалось то, что чёрным по белому, яснее ясного заявлено в журнале Баптист в № 35 за 1911 год: «Мы, баптисты, – наследники славного анабаптистского движения, мы – потомки по прямой линии самой радикальной партии английской революции» (запятнавшей себя убийством короля).

Продолжим. В статье моей «Немецкая вера» я привожу факты, именно, цифры немецкого подкупа русских баптистов. Так, Л. Оржеховский в письме к брату в д. Топиловку, Чигир. уезда, Киевской губ., свидетельствует, что закавказским баптистам, в их поселении «Бедекер через Тер-Асатурова присылали из-за границы ежемесячно тысячу рублей»; «Павел Однолько схлопотал баптистам жалованье из-за границы», «Иванов в Елисаветополе раздаёт сектантам деньги». Однолько обвинял Кальвейта в утайке денег, полученных в пособие баптистам «от обер-пастора закавказских немецких колоний». Иванов сам письменно сознаётся, что получал от заграничных комитетов тысячные суммы в «пособие сектантам».

Воронин и Павлов, живя в ссылке в Оренбурге, поссорились из-за утайки «пособий, получаемых из-за границы».

Полагаю, что факты вразумительны, и факты эти, добавляю, я опубликовал 6 лет тому назад в статье «Сети ловчи», причём в виде брошюры раздавал эту статью на съезде баптистов в Москве в 1911 году, где присутствовали и Фетлер, и Павлов. Опровержения этих сведений тогда не последовало, хотя некоторые из названных мной лиц, например, Павлов, доселе живы и здравствуют. Опровержение понадобилось только теперь в виду изменившегося положения: прежде близость к немцам ставилась баптистам в заслугу, потому что в русском обществе высоко ценилась немецкая культура, а с нею и немецкая вера, теперь же под влиянием войны, в русском обществе явилось глубокое разочарование в немцах, в их культуре и религии.

Добавляю к приведённым выше фактам факты новые. Русский «Евангельский Союз» (замаскированный баптистский), разрешённый по недоразумению русской властью в 1908 году, есть немецкий союз (учредители германские подданные Арндт, Гроте и др.) и пользуются материальной поддержкой Deutsche Orient-Mission в Берлине (W. Lutzowufer, 5). Пропаганда баптистов, направленная против войны, замечена теперь в 139, 140 и 141 полевых подвижных хлебопекарнях. На вормском конгрессе 1905 г. заявлено было о тождестве протестантизма и пангерманизма, и проповедь этой идеи конгрессом поручена была «Евангельскому Союзу», по отношению к которому «Русский Евангельский Союз» является единомышленным отделом. При этом один из ораторов на конгрессе, г. Галле, заявил, что протестантство – тот же германизм, «основа культуры будущего», а штунда – сколок протестантства. Что же удивительного в том, что теперь в м. Бородянке (Киев) штундо-баптисты отказались дать жертвы на лазареты для русских раненых солдат, а когда из м. Бородянки выслали немца-аптекаря, не скрывавшего своего тяготения к Германии, то баптисты открыто выражали ему сочувствие и говорили: «Пусть бы и нас заодно выслали с ним». Баптисты душой – заодно с немцами, и если бы немцы оказались победителями и дошли до внутренних городов России, баптисты служили бы немцам свою службу так, как это делают теперь немцы-колонисты и евреи в Царстве Польском...

Пусть же после всех этих фактов г. Фетлер не возмущается утверждениям одной газеты, уверяющей совершенно справедливо, что «баптисты – это авангард германизации, и во всех отношениях в высшей степени вредная и опасная секта, для последователей которой выше всего стоит император Германии». Г. Фетлер устами Гедеонова проговаривается, по незнанию русского языка: «Всякий баптист, – пишет Гедеонов, – не замечая, что сам себя топит, – разумеется, наивно посмеётся, читая это»... Да, наивный баптист, обманутый Фетлером, действительно посмеётся, но хоть несколько вдумчивый и способный разбираться в явлениях жизни, если будет смеяться, то уж не наивно, а с самым злостным намерением сознательной измены и предательства родины. Честный же баптист и верный родине – отвернётся от баптизма.

Г. Гедеонов, в качестве последнего аргумента против моих статей, выставляет меня нарушителем завета Государя Императора «забыть внутренние распри» во время войны: «Священнослужитель, – пишет Гедеонов, – обязанный быть миротворцем, поднимает меч на других верноподданных Царя (баптистов) и производит среди других возмущение и недовольство». Итак, баптист становится в новой роли – исполнителя и проповедника Царских предначертаний. Не лучше ли гг. Гедеонову и Фетлеру, если они уж так ревнуют об исполнении Царской воли, прежде исполнить основные законы, утверждённые Государем, и, оставив незаконную пропаганду баптизма среди православных, не призывать баптистов к молитве за Фетлера, обвинённого в нарушении законов, не выставлять и Павлова, присуждённого к заключению за нарушение закона Царского, мучеником и подвижником. Единение – вещь добрая. Но если единением называют измену, предательство, служение немцу и состояние в наймитах у немца за немецкие деньги, и если, прикрываясь именем единения, требуют от нас попустительства и молчания, – то такого единения да не будет! Оно – от лукавого.

«К кому возопию, Владычице, к кому же прибегну в горести моей, аще не к Тебе?

Кто плач мой и воздыхание приимет, аще не Ты, Пренепорочная!».

И в ответ на вопль сердца, Церковь зовёт скорбящих: «Притецем, людие, к тихому сему и доброму пристанищу... к покрову Девы»...

И слышится умиленная песнь:

«Заступница усердная»...

В дни печали отрада наша, утешете сердца – Богоматерь.

«Ты же, яко всемилостивая, всех притекающих к Тебе Помощнице, заступай нас во всех скорбех и нуждах, бедах и напастях, да зовем Ти: Радуйся, Заступница усердная рода христианского».

В дни печали не одно сердце с тревогой и печалью раскрывается пред Ней, молясь за себя, молясь за тех, кто сердцу близок, кто теперь далеко. Кому же лучше поведает сердце скорбь свою и где найдёт утешенье? Молиться Ей – о чём? о чём молились, чего искали в молитве перед Нею в былые годы, в дни печали? Наступил тяжёлый для России 1611 г. – смутное время. Поляки разбрелись по стране нашей, засели в самой Москве, взяли святыню нашу – Кремль. Тогда, в дни печали, молитвой тёплой молились перед Ней, и память тех молитв до наших дней – Казанский Собор Богоматери, у ворот Кремля, и празднование Её св. иконе – 22 октября.

С тех пор ещё более глубокая связь сроднила св. икону с русской душой – связь страданья, связь молитвы. Нам дорога́ святыня наша. Нам дорога́ она особенно теперь, как и тогда, во дни войны, как дорога́, как необходима сердцу молитва в скорбные дни. И сколько слёз, одиноких, тайных слёз прольётся пред Нею в страхе за живых, в тоске за умерших! И эти слёзы от отчаянья спасут, и сердцу принесут они – мир. Потому сейчас хочется поговорить об этой св. иконе, не касаясь, впрочем, более 1612 года: события эти слишком известны, слишком близки нам по недавнему юбилею. Оглянемся ещё далее назад. Вернёмся к тем далёким временам, когда «как светлый луч, икона Богоматери явилась в Казани, в непросвещённом магометанском краю». Явление иконы – всегда событие в жизни религиозной. Свои радости и печали спешат излить пред новоявленной иконой верующие сердца. Явление иконы в Казани, в сутолоке магометанского мира, имело и другое, более широкое – миссионерское значение. 1579 г. подходил к концу. Тяжёл был этот год для Казани: частые и сильные пожары почти уничтожили город, особенно пострадала русская его часть. Магометане торжествовали, видя в этих бедствиях торжество своей веры. А в это время девятилетней русской девочке – Матроне в чудесном сне явилась Богоматерь и велела ей поведать людям о Своей иконе, чудесно сокрытой на месте пожара в земле. Матрона стала рыть землю и, полная радости, увидала святыню. Так явилась чтимая Россией икона простой маленькой девочке, дочери Казанского стрельца.

«Сила Вышнего благодатию Богоматере умудри и укрепи отроковицу к исканию многоценнаго Божия дара, и та, с верой дерзающи о Господе, приступи к труду, и скрытое в земли обретши сокровище святые иконы Богоматерни, радостно возопи к Богу: аллилуиа»¹⁰⁰⁷.

Тогда с крестным ходом икона была торжественно перенесена в храм. Скоро в Казани явился новый храм и женская обитель. Матрона посвятила себя Богоматери в Её обители. Монахиня Мавра (в миру Матрона) была первой монахиней, а затем и игуменьей Казанского монастыря. Такова краткая история явления св. иконы в городе Казани. В чём же значение, миссионерское значение этого явления. Акафист в кратких, но сильных чертах даёт ответ на этот вопрос.

«Видящи, Всенепорочная, с высоты небеснаго жилища Своего, идеже с Сыном Твоим в славе пребывавши, скорбь рабов Твоих в новопросвещеннем граде яко гневного ради Божия посещения вера Христова поругаема бывает Агарянским зловерерием, благоволила еси явити икону Свою, чудесы ю прославляющи, да утверждаемы знаменьми Твоея благодати, Христолюбивы людие верно вопиют Богу: аллилуия»¹⁰⁰⁸.

Явление Казанской иконы Божией Матери имеет, таким образом, значение немаловажное в истории православной миссии. Оно завершило и укрепило то, что было уже отчасти здесь сделано в пользу распространения православия среди магометан. Оглянемся потому несколько назад.

В 1552 году царство Казанских татар присоединено к России. В 1579 году явилась здесь Казанская икона. Что же было в промежутке между этими годами? Что дали эти годы в смысле распространения православной веры в новом русском краю? Святые Гурий, Варсонофий и Герман, просветители Казанской земли, жили и трудились в эти годы. Об их жизни и апостольских трудах мы и вспомним сейчас, говоря о Казанском краю и о Казанской иконе.

В 1564 г. скончался святитель Гурий; после него епископом был св. Герман в течение 5 лет и скончался в 1569 г.; святитель Варсонофий преставился в 1576 г.; никто не дожил до явления иконы в Казани¹⁰⁰⁹, но все жили незадолго до этого времени, и жизнь и деятельность их тесно связаны с этим явлением. Поговорим о каждом отдельно.

Св. Гурий, 1-й свят. Казанский. Боярский сын, он презрел «благая и красная мира сего» и удалился в суровый Волоколамский монастырь. Боярский сын стал строгим подвижником. Между тем, в Казани была открыта епархия. Первым епископом Казанским был св. Гурий. С нетерпением ждали его там, с радостью встретили православные. Такой именно человек нужен был здесь в то время. В 1552 г. завоёвана Казань. В 1555 г. открыта в ней епархия – через три года. В эти три года что могло измениться в этом магометанском мире? Магометан было много, были и язычники; те и другие были упорны в своих заблуждениях, и православные были чужими среди них. Первый святитель был и первым просветителем Казани. Явился он – и с ним словно солнце проглянуло с небес на тёмную землю.

Прошло 9 лет. Скончался святитель, и об его отошедшей душе молились его духовные дети – тысячи обращённых им душ, тысячи крещёных язычников и магометан. Скончался 4 дек. 1564 г.

Св. Герман, второй святитель Казанский. В Волоколамской обители при игумене Гурии и под духовным руководством его подвизался инок Герман. Из знатного боярского рода, он оставил богатство и мир и удалился в обитель. Здесь образованный инок занялся списыванием книг. Но когда в 1555 г. игумен Гурий был призван на епископскую кафедру в Казани, и ученик его оставил обитель и свой мирный труд: др. послушание было возложено на него, другое более широкое дело духовное ждало его. Подобно своему учителю, и он призван был потрудиться на миссионерской ниве. На правом берегу Волги скоро возвысился каменный храм, создалась св. обитель. То был Богородицкий Свияжский монастырь – миссионерский монастырь, православный светоч магометанского края. Первым игуменом и строителем обители был Преп. Герман. Он же руководил отсюда, как из второго православного миссионерского центра Казанской епархии, и миссионерским делом, являясь, т. обр., ближайшим помощником своего бывшего игумена. Здесь, в обители на берегу Волги, в своей убогой кельи, тосковал миссионер о бедных душах, не знающих Христа, и молился за них пред своею келейной иконой, пред иконой Богоматери, Ей вверяя души их. И они приходили сюда. Язычники и магометане шли в обитель, привлечённые молвой о строгой жизни подвижника и о доброте его, и уходили, согретые его лаской, его живым словом о живой вере. Уходили и приходили вновь, чтобы принять крещение во имя Христа.

Отсюда, из тиши иноческой кельи, через 8 лет был вызван игумен – миссионер на епископскую кафедру в Казань, а скоро (менее чем через четыре года) – и в Москву в митрополичий дом, на кафедру митрополита, и скончался в Москве 6 ноября 1569 г.

Св. Варсонофий, игумен-строитель Спасо-Преображенского миссионерского монастыря в Казани. Сын священника. Дома получил духовное образование, по обычаю того времени. Странно сложилась жизнь его. Великие скорби встретили его при вступлении в жизнь и вели в обитель. Юношей был отведён в далёкую татарскую неволю, стал пленником и рабом. Но годы плена, как годы молитвы, терпения, смирения и труда, были благотворны для молодой души. Кроме того там будущий просветитель татар «извык до конца бесерменский язык и грамоту срацынскую»¹⁰¹⁰, узнал народ, изучил язык и мог впоследствии, беседуя и сближаясь с магометанами, говорить с ними, проповедовать им на их родном языке. Прошло 3 года, и юноша вернулся из плена. Но не в дом родительский, не на пиры и забавы, не к товарищам спешил он – спешил в мирную обитель. Затем 1555 г. и для него был началом его миссионерской деятельности для Казанского края. В этот год св. Гурий был назначен епископом Казанским, св. Герман – игуменом Свияжского монастыря, а игуменом будущего Спасо-Преображенского Казанского монастыря – пр. Варсонофий. Загорелась работа. Начал созидаться монастырь – первый в Казани. И засиял отсюда благодатный свет, свет – Христов – тьму язычества, тьму магометанства озаряя. И стал Спасский монастырь в Казани, как Богородицей в Свияжске, монастырём миссионерским. И игумен Спасский, подобно игумену Богородицкому, – «Бе и неверные приводя в Христову веру», как говорит о нём св. Гермоген, «бе стязаяся с неверными и укоряя их и препирая и ко крещению приводя, уча и наказуя веровати во Св. Троицу, Отца и Сына и Св. Духа». Пример строго подвижнической жизни, знание татарского языка, наконец, умение врачевать недуги, – вот что влекло иноверцев в православный монастырь, к проповеднику. Затем игумен Спасского монастыря был переведён в Тверь, на епископскую кафедру, но 80-ти лет удалился на покой – снова в Казань, в свою родную обитель. Здесь, приняв схиму, ожидал, в тишине и безмолвии, дня последнего успокоения и скончался тихо: причастился, простился с братией и почил в молитве. Это было 11 апреля 1576 г. Погребён в своём Спасо-Преображенском монастыре. Там же почивает и святитель Гурий. Жизнь соединила их души в одном общем, живом, прекрасном деле; смерть соединила их и в могиле. Тесная духовная связь соединила души их. Тесная духовная связь соединяла первого святителя и миссионера Казани с его помощниками-миссионерами. Эта связь с пр. Германом началась ещё в Волоколамском монастыре, в трудах строгого послушания. Эта связь с пр. Варсонофием закончилась здесь, на земле, у самого порога смерти, на смертном одре. Святитель умирал. Тогда, по его желанию, св. Варсонофий обрёк его в схиму. Миссионер умирал, и покойна могла быть душа его, бросая последний прощальный взгляд на землю, на минувшую жизнь: дело жизни, дело любимое оставлял он, как бы завещал своим любимым ученикам. И скончался святитель. Тогда подошёл к почившему арх. Варсонофий и тихо закрыл глаза ему.

Дальнейшая судьба Казанской миссии связана с дорогим для нас именем патриарха Гермогена. Имя это известно каждому, но известно оно в связи со смутным временем и с мученической кончиной патриарха в подземелье Чудова монастыря. Важна была и предшествующая деятельность его в мирное время в Казани. Деятельность эта также носила миссионерский характер. Близкое участие принимал будущей патриарх в торжествах, связанных с явлением иконы Божией Матери в Казани, и описал затем это событие, а оно имело, как мы видели, большое значение в деле привлечения мусульман к православной Церкви, в деле противомусульманской миссии. Потому же воздавал должное будущий святитель и предшествовавший недавней миссионерской деятельности святых Казанских – Гурия, Варсонофия и Германа и заботился об их прославлении, чтобы память о них среди просвещённого ими края не умирала. Наконец, и сам работал в их духе под св. покровом Богоматери.

Что же мы видим в наши дни? Недавно праздновала Церковь трёхсотлетие со дня кончины св. Гермогена. Что же теперь, каково состояние противомусульманской миссии в настоящее время? Недавно прочитала книгу: «Воинствующий ислам» преосв. Алексея, еп. Саратовского и Царицынского (теперь Владимирского и Суздальского) – и грустное впечатление произвела она на меня, уже с первых строк: «У нас принято думать, – так начинает преосвященный, – что ислам – религия отживающая, если уже не отжившая» и пр. И далее: «Но было бы большой ошибкой полагать, что наступил час предсмертной агонии ислама: влияние Магомета на его последователей не прекратилось»... Уже самое заглавие: «Воинствующей ислам» указывает на пробуждение и рост мусульманства или «панисламизм», как называет это движение автор. Вопрос современный и слишком близкий Церкви, потому, говоря о прошлом Казанской миссии, о зарождении её, скажу и о состоянии магометанства в наше время. (Буду пользоваться той же книгой).

Сильно это движение её не только в России: мусульмане мечтают о всемирном мусульманском конгрессе в Каире¹⁰¹¹, не довольствуясь всероссийскими мусульманскими съездами. Видное, главное участие принимает в этом движении, конечно, Турция, её самое движение – панисламизм – определяется, как «объединение всего мусульманского мира под эгидой Турции». Движение это захватывает широкие области и может быть названо не просто религиозным, но и культурным в широком смысле слова. Последнему в движении отводится главное место, как могущественному средству объединения мусульманского мира. «Объединение должно произойти, говорит автор, по мнению мусульманских реформаторов, на почве единства религии, языка и культуры». Потому познакомимся с мусульманским движением с этой стороны.

Не буду вдаваться в подробности. Интересен не подробный план действий мусульман, а общая схема движения. Замечается, во-первых, усиленная деятельность мусульманских писателей-публицистов. Они же работают и в пользу предполагаемого общемусульманского конгресса, пишут о панисламизме, говорят о широкой проповеди своей религии, даже в пределах Дальнего Востока, и пр. специальные комиссии заняты работой над Кораном.

Возникает ряд благотворительно просветительных обществ – всё с той же целью объединения мусульманского мира при помощи образования, проникнутого духом ислама. Эти образовательные общества имеют целью заботы об устройстве школ, о развитии литературы и распространении книг. Мечтают как о начальных школах в мусульманских деревнях, так и о своём университете в Тифлисе¹⁰¹². Мало того, русские татары желают внести образование и в среду киргизов, ногайцев и персов. Вообще, на школьном вопросе мусульманские деятели останавливаются подробно, но я намечаю лишь главное. Желающих отсылаю к указанной книге. Здесь, повторяю, я намечаю лишь общий план этого движения, указываю, насколько оно энергично и опасно.

Так действуют мусульмане. Что же должны делать православные? Укажем на выводы преосвященного Алексия, как близко знакомого с данным вопросом. Три рода мероприятий указывает он. «Эти мероприятия должны быть религиозные, школьно-образовательные и административные». И далее поясняет каждое мероприятие в отдельности: «Первые должны направляться к тому, чтобы оградить православных инородцев от перехода в ислам». «Школьно-образовательное дело у мусульман должно быть поставлено так, чтобы оно служило целям обрусения их» (здесь автор, главным образом, против общетюркского школьного языка). «Административные меры должны быть направлены к тому, чтобы, по крайней мере, удержать мусульманскую прессу от намерений и попыток привить народному сознание мусульман стремление к мусульманскому объединению». Затем следует перечисление ряда мер в этом общем направлении.

Я упоминала уже о грустном впечатлении, которое производит эта книга, рисующая рост антихристианских верований. Вспоминаются слова акафиста Казанской Божией Матери: «Видяше, Всенепорочная, с высоты небесного жилища Своего скорбь рабов Твоих, яко гневного ради посещения Твоего, вера Христова поругаема бывает агарянским зловерием, благоволила еси явити икону Свою».

Эти слова – и укоризна и утешение, – указывают на грехи, как на причину, и на покаяние, как на средство, указывают и на лучшее утешение, – Помощницу православной миссии – Заступницу усердную рода христианского.

Что же делают православные в ответ на такое движение мусульман? Казанская миссия, миссия противомусульманская, расширяет свои пределы, не ограничиваясь одной Казанью, простираясь и на Кавказ, как миссия осетинская, как миссия возрождения православия на Кавказе, а через Кавказ связывается отчасти и с далёкой миссией Алтайской в лице общего деятеля (ныне почившего), начальника Алтайской миссии, а после епископа Кавказского, преосвященного Владимира (о противомусульманской миссии писал первый начальник Алтайской миссии, митрополит Макарий Глухарёв). Но если магометанство растёт, если оно является, как воинствующий ислам, то Церковь православная, помимо дела миссии, имеет и другое средство борьбы, средство, указанное в том же акафисте – в примере того, кого свято должен чтить православный миссионер. Что делал в дни скорби народной, в смертные дни, великий патриарх?

Патриарх Гермоген, списатель чудес Твоея, Богомати, иконы, слезно пред Нею моляшеся. Молиться же может всякий, участвуя тем в деле миссии, хотя и не миссионер, но молиться молитвой слёзной, с сердцем сокрушённым и смиренным, в чувстве покаяния и любви, как дитя перед матерью любимой:

«Заступница усердная рода христианскаго!

К кому возопием, Владычице,

К кому же прибегнем в горести нашей,

Аще не к Тебе, Пренепорочная»?

Губ. гор. Владимир. Мужская гимназия.

В ожидании совершенного воцарения Иисуса Христа, – человеческий род находится в борьбе и колеблется между добром и злом. Но так как вследствие похоти, любовь ко злу преобладает в людях над любовью к добру, то в помощь человеку для его освящения, то есть для возрождения и обновления греховной природы человека послан от Бога Отца и Сына 3-е лицо Пресвятой Троицы Дух Божий, имеющий с Ними одну сущность. Отсюда следует, что для человечества Дух Святой есть «Животворящее начало: ибо Он в своём влиянии есть источник возрождённой жизни».

Бог Дух Святой, – как и Бог Сын, – происходит от единственного Начала или Отца, через вечное действие, называемое исхождением. При этом не до́лжно смешивать этого внутреннего действия, через которое исходит Святой Дух, и которое есть Личное действие Отца, с другим действием – внешним, общим Отцу и Сыну, которое состоит в послании Святого Духа для внешнего действия. Эти два действия ясно обозначены в словах Иисуса Христа, сказанных Им в Своей прощальной беседе с учениками: «Когда приидет Утешитель, которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, который от Отца исходит». (Ин.15:26). Дальше эти слова Господа с одной стороны служит доказательством Божества Святого Духа, ибо исхождение от Бога Отца ясно показывает, что Дух Святой есть одной природы со Отцем, точно так же, как и Бог Сын, рождающийся от Отца есть одной с Ним природы; с другой указывают на отличительное свойство Духа Святого от Бога Отца и Бога Сына. Таким образом, личным свойством Святого Духа признаётся исхождение, точно так же, как за личное свойство Сына Божия признаётся рождение, кроме этого личного свойства Бог Дух Святой ничем не отличается от Бога Отца и Бога Сына и есть с Ним – единый Истинный Бог. Сущность того и другого свойства Лиц Пресвятой Троицы и различие между Ними для нашего разума непостижимы, и потому принимаются одной верой. Никейский собор в точности заимствовал слова Господа Иисуса Христа об исхождении Святого Духа и перенёс их в символ веры, и к выражению «который от Отца исходит», ничего не прибавил, – по убеждению, что к откровенному Богом не должно быть прибавляемо ничего вымышленного человеческим умом.

По единству естества Божеских лиц, в деле нашего освящения участвуют все лица Пресвятой Троицы: Бог Отец есть источник нашего освящения (Ин.17:11, 17). (1Фес.5:23); Бог Сын есть виновник нашего освящения, но Самим Совершителем нашего освящения является Бог Дух Святой. Он потому и называется «Святым», что всё освящает. Сошедши на апостолов в день пятидесятницы, в знамении огненных языков, Духа Святой освятил в них естество человеческое, чтобы усвоить ему благоволение Отца и заслуги Сына, да будем «причастницы Божественного естества» (2Пет.1:4). И с тех пор постоянно пребывает в Церкви Христовой, возрождая и освящая верующих своею всесильной благодатью.

Дух Святой, как единый со Отцем и Сыном Бог, должен быть наравне с Ними покланяем и славим. Этому научает нас Иисус Христос, повелевший «крестить во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф.28:19).

Утверждаясь на священном писании, святая Церковь усвояет Святому Духу свойство Божественных сообщений человечеству, что и выражается словами символа «глаголавшего пророки». Священное Писание точно свидетельствует, что Дух Святой говорил через пророков. Св. Ап. Пётр говорит об этом так: «ни бо волею бысть человеком пророчества, но от Святого Духа просвещаеми глаголаша святии Божии человецы». (2Пет.1:21) и ещё: «Пророком открыся, яко не им самим, но нам служаху сия, яже ныне возвестишася вам, благовестившими вам Духом Святом посланным с небесе». (1Пет.1:12). Из этих слов Апостола ясно видно, что Дух Святой говорил и через Апостолов. Святая Церковь верует, что Святой Дух продолжает говорить миру через Церковь, которую Он облекает непогрешимостью. Но это направление Церкви Святым Духом не есть проявлявшееся в ветхозаветных пророках вдохновение, ибо Церковь поспешествуется Духом Святым не в доставлении миру новых откровений, а единственно в сохранении учения Иисуса Христа в его начальной чистоте. Итак, Божественное вдохновение Церкви есть непрерывающееся направление и содействие Святого Духа в достижении поставленной ей цели. Ранее, в отделе о Троичности Божества, мы видели, что в области основного христианского догмата о Свят. Троице Коран впадает в очень большие несообразности. В частности о третьей ипостаси Святой Троицы христианства Мухаммед, как видно из Корана, имел самые туманные и сбивчивые представления: то как будто он представлял её, как личность, подобную ангелам и вместе с ними подчинённую Богу, – это особенно в меккских главах (Коран 97, 4; 70, 4); то считал её просто за олицетворение акта вдохновения, – это исключительно в мединских главах. (Коран 2, 81; 58, 83). Причины этому заключаются в том, что как «дитя природы», Мухаммед был совершенно неспособен постигать вообще отвлечённые истины Богооткровенных писаний, а отчасти и в том, что он и не знал истинно христианского учения об этом предмете, а слышал о нём лишь самые разнообразные суждения современных ему многочисленных еретиков Аравии. Как строгий монотеист, он, естественно, прежде всего увидел в христианском догмате о Троице прямое противоречие своим излюбленным идеям о едином Боге. Ему казалось возможным одно из двух: или Бог один, или три Бога, мысль же о возможности совмещения единства и троичности в Боге, как мысль, превышающая границы естественного ума, представлялась ему, как и многим еретикам христианским, не иначе как самопротиворечием; потому-то христиан, учивших о Боге, Едином по существу и троичном в лицах, он называл людьми подобными многобожникам. Слыша от христиан, что Иисус Христос был Сын Божий воплотившийся, лжепророк арабской никак не мог примирить такого учения с понятием о Боге, как бесконечно возвышенном над миром существе, не имеющем ничего общего с людьми. И вот он на верование в Сына Божия стал смотреть только с антропоморфической точки зрения и, как такое, считал достойным полного осуждения от Бога. «Читающие писание! – говорит Мухаммед, обращаясь к христианам, – не допускайте излишества в вашу веру; говорите о Боге только истину. Мессия Иисус сын Марии, есть только посланник Бога, есть слово Его, низведённое им в Марии... не говорите Троица... Бог есть только единый... Не может быть, чтобы у Него были дети»... (Коран 4, 169). «Не веруют те, – говорит он, – которые говорят: „Бог есть третий в трёх“» (Коран 5, 77) и мн. других напр. (Коран 5, 19. 76; 9, 30; 19, 92–93; 5, 116–118). Сильно вооружаясь против христианского учения о Св. Троице, Мухаммед в существе дела и не знал, что такое Троица, по учению истинного христианства, что ясно и показывает в Коране: «Вот Бог скажет: (на страшном суде) говорит Мухаммед в Коране, – Иисус сын Марии! говорил ли ты людям: кроме Бога, почитайте ещё меня и мою матерь двумя богами?» (Коран 5, 76). Итак, Мухаммед думал, что в Троицу христианскую наряду с Богом Отцом и Сыном Божьим входит Пресвятая Дева Мария. Сознавая грубую ложь и явную измышлённость этого представления Мухаммеда о христианской Троице, мусульманские толковники в оправдание слов своего пророка говорят, что он в указанных выражениях Корана обличает христианских сектантов, бывших в его время в Аравии, именно против коллиридиан и филомарионитов. Но думать, что Мухаммед писал специально против этих двух сект нет никаких оснований. По крайней мере в самом Коране нигде не говорится о каких-либо христианских сектантах, а везде обвинения Мухаммеда направляются на всех христиан вообще. Из того обстоятельства, что какая-то очень маленькая община еретиков боготворила Пресвят. Деву Марии далеко ещё не вытекает, что и все христиане боготворили её. Если же Мухаммед не сумел отличить истины христианского учения от ереси, или что то же – золота от грязи, то ясно, что он был не пророк, а лишь обманщик, ложно выдававший себя за пророка. Отсюда же необходимо вытекает и то, что и Коран Мухаммеда не божественное откровение, так как всякому понятно, что Бог не мог открывать Мухаммеду вместо христианских истин учения еретиков. К сказанному не лишне будет прибавить и то, что Мухаммед отчасти, просто даже намеренно искажал христианское учение о Св. Троице, особенно в то время, когда он отрешился от общения с христианами и придумывал только разнообразные способы к тому, чтобы так или иначе обличить и обвинить их, как своих противников. Примером таких ни на чём не основанных и лживых измышлений может служить обвинение Мухаммедом иудеев в том, что они признавали Ездру за Сына Божия, как христиане признают Иисуса Христа за Сына Божия, и иудеев и христиан вместе в том, что «они опричь Бога своих учёных и своих подвижников принимают за Господов, и Мессию, сына Марии». (Коран 9, 30–31).

Господь Иисус Христос своими искупительными заслугами избавил нас от греха и следствий его, примирил нас с Богом, открыл нам вход в царство небесное и приобрёл нам право соделаться чадами Божьими и жить вечно в теснейшем единении с Богом. Но все эти блага, какие заслужил и приобрёл Господь Иисус Христос, должны быть добровольно приняты и усвоены нами, сделаться собственностью нашей. Без этого усвоения искупительных заслуг Иисуса Христа мы ещё остаёмся грешными, виновными пред Богом, чадами гнева Его и, как таковые, не можем иметь общения с Богом. Ибо «не имать во блаженный град внити всяко скверно, и творяй мерзость и лжу» (Откр.21:27). Как детям падшего Адама, нам вновь нужно родиться, чтобы сделаться чадами Божьими; нужно затем употребить много усилий, чтобы при помощи Божией, искоренить в себе семя греха и смерти и возрастить семя новой духовной жизни во Христе Иисусе: «совлечься ветхого человека, тлеющего в похотех прелестных, и облечься в нового человека, созданного по Богу в правде и в преподобии истины» (Еф.4:22–24). Это возрождение и обновление нашей духовной природы совершается не вдруг, а постепенно, в течение всей нашей земной жизни, и совершается с одной стороны, силой Божиею, благодатью Святого Духа, а с другой – усилиями самого человека – его верой и жизнью по вере или добрыми делами (Ин.3:5, 6:44; 1Кор.12:3; Евр.11:6: Рим.11:20, 12:6; Иак.2:26).

Благодать, как показывает самое название, есть благое даяние, или благой дар, который подаётся по единой милости благого Бога, без всякой заслуги лица, принимающего этот дар. В этом смысле всё, что ни подаёт нам Бог – самое бытие, жизнь, силы и способности наши, употребление их, внешние блага и пр. – есть дар Божий, или благодать. Но в собственном смысле, именно в том, в каком учение о ней составляет догмат православной веры, – под именем благодати разумеется особенная сила Божия, которая, сообщаясь человеку, ради искупительных заслуг Иисуса Христа и по вере в Него, возрождает человека к жизни духовной и подаёт ему силу и крепость в истинно-Богоугодной жизни и спасительной деятельности, – иначе, освящает его, делает праведным и святым. Отсюда видно, что наше оправдание и освящение с одной стороны благодатью Божьею, а с другой – усилиями самого человека.

Образ действия благодати Духа Святого на человека непостижим для нас. Спаситель сравнивает это действие с веянием ветра, которое хотя бывает и ощутительно для человека, тем не менее о нём нельзя сказать, откуда оно приходит и куда уходит (Ин.3:8). Однако, несомненно, что, действуя на человека, она не уничтожает и не стесняет его свободы (Откр.3:20). Так как «Бог всем человеком хощет спастися и в разум истины приити» (1Тим.2:4), то Он и готов подать всесильную благодать Свою всякому ищущему и желающему принять её. Но благодать Божия действует в человеке только тогда и постольку, когда сам человек покоряется её действию. Но он может и противиться действию благодати и отвергать её (Деян.7:51). Главные виды благодатных действий Св. Духа следующие:

1) Призывание человека ко спасению. В этом случае благодать даёт познать человеку его гибельное положение, восчувствовать нужду в спасении и, указывая на Иисуса Христа, как единственного ходатая спасения, возбуждает к вере в Него и, таким образом, указует истинный путь спасения и обращает к нему. По этому её действию благодать Божия называется предваряющей.

2) Призвавши человека ко спасению, благодать далее возрождает его для новой духовной жизни по Христе Иисусе, очищает его от грехов, облекает в правду Иисуса Христа и делает его невинным, чистым и правым пред судом Божьим. Благодать оправдывающая.

3) Усвоив человеку оправдание искупительными заслугами Иисуса Христа, благодать, далее, освящает его, подаёт ему «вся божественныя силы, яже к животу и благочестию» (2Пет.2:3) и приводит его в теснейшее единение с Богом. (Благодать освящающая). Благодать Божия не оставляет человека, ищущего её во всю его земную жизнь, помогая ему более и более укрепляться в добродетели, приходить «в меру возраста совершенна» и т. обр. достигнуть вечного спасения. Таким образом, без благодати Божией, сам человек не может ни обратиться к Богу и уверовать в Него, ни утвердиться в вере и добродетели, по обращении к Богу, ни сохранить эту веру и возвышаться нравственно во всё последующее время до конца жизни. Во всех случаях жизни ему нужна благодать Божия. Эту истину ясно проповедует нам и слово Божие: «Никто же может прийти ко Мне, говорит Спаситель, аще не Отец, пославый Мя, привлечет его» (Ин.6:43). «Никто не может даже рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым» (1Кор.12:3). Сами по себе «мы не можем творить ничесоже» (Ин.15:5). Поэтому все добродетели возрождённых называются «плодами Духа» (Гал.5:22).

Ортодоксальные мусульмане не признают свободы воли человека и не имеют понятая о дарах Св. Духа, так как по их учению человек является не более, как какой-то куклой, с которой Бог делает всё, что ему угодно. Подробное учение мухаммедан об этом изложено и разобрано нами в §§ «о предопределении», и «о промысле Божием». К сказанному ранее следует прибавить, что разница между христианским и мухаммеданским учением о спасении заключается ещё и в том, что, во-первых, по христианскому учению: для спасения человека требуется истинная вера в Бога и во всём сообразная с верой жизнь и добрые дела, а мусульмане учат, что для спасения человека нужна только вера в Бога и Его посланника Мухаммеда. «За одно исповедание единства Божия, при отсутствии всех добродетелей, всякий мухаммеданин, по учению мусульман может быть несомненно уверен в наследии рая, и напротив, и при всех возможных для человека нравственных совершенствах, но при отсутствии только исповедания единства Божия, человек не избежит ада» (Противомус. мис. сбор., стр. 30, выпуск II-й); во-вторых, по христианскому учению, люди сами приобретают себе спасение: – они трудятся для этого и просят у Бога себе помощи, благословения и проч. Мухаммедане же учат, что спасение человека и его погибель всецело зависят от Бога (Коран 16, 95; 16, 9; 32, 13), ибо «Бог есть творец дел человеческих, всех дел: неверия и веры, покорности и неповиновения», и всё это делается по предопределению и написано в небесной скрижали «Ляух-уль-Махфуз», и потому, по их учению, крайне недостойно просить Бога на молитве о своих нуждах, и они строго запрещают делать это. Это учение мусульман с одной стороны развивает в них фатализм, а с другой – допущение учения о прощении грешников за одно исповедание ислама ведёт к разложению нравов; так как грешный мусульманин, который заранее знает, что он будет прощён в загробной жизни, никогда не покается в своих грехах и не захочет усовершенствоваться в добре и благочестии. Кроме того, лишённые благодати Святого Духа, освящения и усыновления Богу, мухаммедане не имеют единения с Богом, и как рабы находятся всегда вдали от Него. Правда, они Ему молятся, но, чуждая любви к Богу, молитва их полна лишь рабского страха пред Ним, всегда бывает холодна, ибо не согревается ни любовью, ни внутренним расположением сердца и является для них тяжёлым трудом наёмника, и как таковая, всегда безотрадна и пуста. Эта пустота и скудость молитвы, состоящей только из выполнения внешних обрядов, без всякого внутреннего содержания, без малейшего участия сердца, – вызвала среди мухаммедан реакцию, – у них явились факиры, дервиши. Они вместе с учёными мухаммеданами, так называемыми «суфиями», не удовлетворились одним внешним исполнением молитвы и других религиозных обрядов и предписаний и, чувствуя потребность во внутреннем единении с Богом и нужду в нравственном совершенстве, – понимают и толкуют Коран в аллегорическом смысле; стараются осмыслить и одухотворить и самые обряды; как, напр., учат, что человек, делая омовение, должен понимать омовение за слёзы покаяния, и под чувственными наслаждениями разуметь наслаждение от нравственного совершенства и т. п. Но, во-первых, это учение не ортодоксальное, а во-вторых, и при таком учении, для его исполнения, как мы видели из Откровения Божия, необходимы дары Св. Духа, а их-то в исламе нет, да и быть не может. А без благодати Божией у них нет ни единения с Богом, ни внутреннего расположения, ни помощи свыше, а потому вся их религиозная жизнь поневоле сводится к одному наружному и бездушному исполнению известных религиозных обрядов и формальностей. Исполняя эти религиозные формальности без всякого внутреннего расположения, ортодоксальный мусульманин может в одно и то же время и молиться и слушать разговоры и пр. и пр. Наглядными доказательством такого чисто формального отношения ортодоксальных мухаммедан к исполнению религиозных обязанностей служит то, что и самый пост является у них не временем покаяния и нравственного исправления и физического воздержания, а просто превращением дня в ночь и временем самого сильного разгула и всевозможных излишеств. Что касается до факиров, дервишей и других мистиков в исламе, то хотя они признают необходимость Божественной помощи, верят в нравственное возвышение человека и стремятся к единению с Богом, но с одной стороны они являются еретиками по отношению к ортодоксальному учению мухаммедан-суннитов, а с другой – лишённые всякого руководительства в духовной жизни и не зная определённого пути к нравственному совершенству, они не знают, чем и как оно достигается и, предоставленные в этом сами себе, не только часто сбиваются с надлежащего пути, но в своём учении нередко так заблуждаются, что доходят до полного отрицания Бога.

Пророки были люди святой жизни, которые по внушению Святого Духа прорекали, то есть, предсказывали будущее, возвещая людям волю Божью, учили их вере и благочестию и творили силой Божьей разные знамения и чудеса. Пророки не слышали от Святого Духа никаких слов, но чувствовали в своей душе особенную силу. Будучи просвещены Духом Святым, они знали то, чего не знали прежде, пока им в душу не входила эта сила; понимали то, чего прежде не могли понять. О будущем они предсказывали не от себя, а от Святого Духа. Дух Святой действовал на пророков, и они говорили с людьми. Таким образом, Бог даёт пророкам особый дар, но не лишает их воли; будучи пророками, они вместе с тем остаются и обыкновенными людьми и сохраняют все свои человеческие способности и природные наклонности.

Все святые пророки Божии отличались совершенным самоотвержением, бескорыстием и пламенной ревностью о славе Божьей и о спасении ближних. Тотчас после своего призвания к пророческому служению, они оставляли свои обыкновенные житейские заботы, часто даже своё семейство, имущество, самый край родной и начинали бедную, скитальческую жизнь, переходя со своей проповедью из города в город, из села в село. Слово Господне они возвещали и в царских чертогах (2Цар.12:1–14; Ис.38:1–4), и в домах ремесленников (Иер.18:1–5), и во дворе храма, в присутствии многочисленных слушателей (Иер.26:2–7), и среди домашней беседы (3Цар.13:20–22) и даже в темничном заключении (Иер. 33:1). Никому не было пощады от их правдивого грозного слова; они не знали потворства людским страстям; не умели льстить сильным и знатным; смело обличали самих царей. В борьбе со злом и нечестием и в проповедовании небесной истины они совершенно забывали о себе, о своих телесных нуждах, даже о своей личной безопасности. Напрасно развращённые современники преследовали их угрозами, упрёками, интригами (Иер.11:21, 20:10), заключали в темницы (3Цар.22:27), подвергали различным истязаниям (Иер.20:2), ничто не могло заградить уста рабам Божьим, творившим волю своего Господа, и многие из них кровью своей запечатлели верность своему призванию (Иер.26:20–23; Мф.23:29–30; Евр.11:37).

Учение о способах откровения подробно изложено в § «о богодухновенности свящ. Писания». В добавление к сказанному здесь мы кратко изложим и разберём учение мухаммедан о пророках.

Говоря в Коране о ниспослании Богом откровения разным избранным людям и о необходимости веровать в эти откровения Божии, сам Мухаммед, как видно из Корана, не имел настоящих понятий об откровении. Невежество его в этом отношении простиралось настолько, что, подобно безграмотному простолюдину, он не отделял понятия об откровении, от понятия о книге, и потому оба эти понятия у него обезразличиваются. По смыслу многих выражений Корана выходит, что Бог сообщал разным пророкам не откровения, а прямо самые книги или свитки¹⁰¹³. Так, обращаясь к Иоанну Крестителю, Мухаммед от лица Бога говорит: «Иоанн, крепко держись книги» (Коран 19,13); Иисус Христос говорит о себе в Коране: «Он (Бог) дал мне писание, т. е. евангелие и поставил меня пророком» (Коран 19, 31); сам Мухаммед называет себя «читающим знамения Божьи» (Коран 62, 2), учение своё называет не иначе как Кораном, а его выдаёт за копию с небесной скрижали. На то же указывают и те места Корана, в которых откровение, передаваемое Мухаммедом, считается копией «со скрижали, хранимой на небе» (Коран 13, 39; 56, 76. 77). Так поняли Мухаммеда не менее его невежественные последователи его, вот почему у них и составились целые сказания о том, что на престоле Аллаха лежит истинный оригинал Корана в прекрасном сафьяновом переплёте, который при жизни Мухаммеда сносился с 7 неба и один раз в год показывался Мухаммеду. Отсюда и обоготворение Корана в мухаммеданском мире. По представлению Мухаммеда, ни один пророк немыслим без книги. Каждый передавал её содержание людям. И Мухаммед принёс книгу от Бога. Различие её от прочих книг пророческих, по словам Корана, в том, что те сообщались за один раз полностью, а Коран сообщался по частям (Коран 25, 34). Мухаммед не знает даже и того, что Евангелие есть книга, написанная не Самим Иисусом Христом, а Его учениками апостолами и уже после Его вознесения на небо. По мнению Мухаммеда, как Коран принадлежит ему самому, закон – Моисею, псалтирь – Давиду, так Евангелие – Иисусу Христу. Кроме того Мухаммед за божественные книги принимал не канонические книги Священного Писания, признанные св. Церковью, а всевозможные апокрифические свитки, носившие имена разных более уважаемых теми или другими сектантами и еретиками патриархов и пророков. По смыслу Корана, Бог слишком далёк от мира и человека, а человек сам по себе слишком слаб и забит своим положением, чтобы своими силами узнать путь, ведущий к Богу и к успешной борьбе со своими врагами демонами. Требуется такая или иная помощь со стороны самого Бога. Эта помощь и состоит в повременном ниспослании Богом «книги» или «писаний» – особым избранным людям, известным под именем посланников и пророков. Учение о пророках, как и всё учение веры, развивалось у Мухаммеда постепенно¹⁰¹⁴. На первых порах Мухаммед был Кагином. Затем он увлёкся иудейско-христианскими воззрениями на откровение и учил, что пророческое достоинство составляет привилегию только потомства Авраама (Коран 29, 26; 45, 15). Наконец, мало-помалу отрешился и от этих воззрений, потому что увидел в них препятствие для своей пророческой репутации, и начал проповедовать, что единственным условием для пророка служит ислам (Коран 21, 92); что пророки являлись между всеми народами из среды их самих (Коран 10, 48; 7, 83) и говорили с ними на их родном языке (Коран 14, 4; 13, 38). Но, несмотря на такой широкий взгляд Мухаммеда на пророчество, он, как имеющий очень ограниченный сведения о пророках и слабую память, едва мог насчитать в Коране 28 пророков, включив в это число не только патриархов и царей еврейских, но некоторых язычников и лиц, совсем не имеющих никакого отношения к библейской истории и даже совершенно неизвестных ни по каким документам. Таковы: Гуд, Салих, Шогаиб, Дзуль-Карнейн (Александр Македонский), Дзуль-Кифль, Локман. Послание пророков началось с Адама, и он по Корану считается первым из пророков. Общей задачей деятельности пророков, по Корану, было возвещать людям то, что открывал им Бог по изволению своему (Коран 42, 51), а именно: проповедовать ниспосланное писание и содержащуюся в нём истину (Коран 2, 209), утверждать учение о едином Боге (Коран 21, 25), уничтожать языческие заблуждения (Коран 2, 146), возвещать знамения Божьи (Коран 7, 33), побуждать людей к исполнению повелений Божьих, обещая верным награду, а злым угрожая адом (Коран 34, 36, 37), вообще быть свидетелями, угрожателями, благовествователями, призывателями к Богу, просвещающими светильниками (Коран 5, 22; 33, 44–45; 4, 163). Пророки, по Корану, были такие же люди, облечённые плотью, нуждавшиеся в пище, подверженные смерти (Коран 21, 7–8), имевшие жён и детей, претерпевавшие насмешки от людей (Коран 13, 38). Как прямые возвестители воли Божией, пророки всегда были самыми ненавистными врагами диаволов и гениев, которые всячески старались искушать их (Коран 6, 112). Но Бог всегда оказывал им своё особое покровительство и защиту и «своими знамениями» доказывал их божественное призвание (Коран 3, 179–181). Из Корана видно, что Мухаммед не знал достаточно истории ни одного пророка, а потому, говоря о разных пророках, он всех их подводит под одну мерку, действия и слова их передаёт почти в одних и тех же чертах, делая их по большей части выразителями своих собственных воззрений и влагая в уста их свои собственные одни и те же выражения. Учения и пророчеств, содержащихся в Свящ. Писании, Мухаммед также совершенно не знал.

Ко всем пророкам Мухаммед сначала относился совершенно одинаково, и, считая их и себя провозвестниками одной истины, учил не делать между ними, как и между их писанием и Кораном, никакого различия (Коран 2, 130); и тех из людей, которые делают такое различие, называет неверными, и грозит им наказанием. (Коран 4, 149–151). С течением же времени Мухаммед, очевидно, позабыл, что он сам в принципе отвергал всякое различие между пророками и стал допускать такое различие и учить, что некоторым из них Бог даёт преимущество пред другими, некоторых возвёл на высшие степени (2, 254). Причём Коран указывает на трёх великих пророков: Моисея, Иисуса Христа и Мухаммеда, которые следовали один за другим преемственно и, запечатлевая откровение предыдущее, восполняли его новым. «Мы (говорит в Коране Бог Мухаммеду) ниспослали Закон (т. е. закон Моисея): в нём правота и свет. Пророки, которые были покорны ему, по нём судили иудействующих (Коран 5, 48). По их стопам следовать велели мы Иисусу сыну Марии, подтвердившему то, что пред ним было в законе, и мы дали ему Евангелие; в нём правота и свет, подтвердившие то, что прежде него было в законе; руководство и учение для богобоязливых» (Коран 5, 50). Наконец, пришёл Мухаммед. В главе о Коране мы подробно указывали, как изменялся взгляд Мухаммеда на Свящ. Писание, пророков, себя и Коран. Здесь скажем только, что взгляд этот прошёл три стадии развития. Сначала Мухаммед говорил, что писание удостоверяет Коран; потом – наоборот, что Коран удостоверяет и подтверждает писание и, наконец, что писание испорчено, и цель посланничества Мухаммеда в том, чтобы указать «людям писаний» (т. е. иудеям) многое из того, что они скрыли из Писания и отменить многое. Сообразно с этим и сам Мухаммед из посланника к арабам язычникам (Коран 3, 96; 4, 135) превратился в посланника и к людям писаний, т. е. к иудеям и христианам (Коран 5, 18, 22) и даже к гениям (Коран 72, 1–2; 13–15). В нём, Мухаммед, пришёл от Бога свет и ясное писание... (Коран 5, 18) отселе Мухаммед уже величайший из посланников Божиих, запечатлевший собой всю пророческую иерархию (Коран 33, 40), и самое послание его рассматривается уже как особенная милость мирам (Коран 21,107). Некогда, по словам Корана, Бог даже заключил завет со всеми пророками относительно того, что все они должны веровать и помогать Мухаммеду – последнему из пророков (Коран 3,75). В учении о Мухаммеде и заключается оригинальность мухаммеданского учения о пророках. Можно сказать, что вся теория о пророках имеет для мухаммедан значение постольку, поскольку она завершается учением о Мухаммеде. И сам Мухаммед при жизни своей говорил о пророках с той целью, чтобы довести слушателей до убеждения в своём собственном пророческом достоинстве.

В мухаммеданском мире из благоговейного отношения к основателю ислама возникла целая литература, имеющая своим предметом исключительно личность лжепророка и дошедшая в своих панегириках ему до чудовищного абсурда. Создалась особенная теория о так называемом «Мухаммедовом свете», из которого будто бы произошёл Мухаммед, и писатели один пред другим стараются щегольнуть выдумкой какого-нибудь нового объяснения и добавления к прежним.

В мусульманской догматике есть догмат, по коему пророк должен быть абсолютно безгрешен. Он не может сделать ни одного проступка, достойного порицания. Не может даже, идя полем, сорвать колос ржи с чужой полосы. По этому догмату пророк не поражается немощами, слабостью, безумием; не бывает уродлив, горбат, хром и вообще должен быть чужд всех недостатков, которые вызывают смех, страх, осуждение и отвращение в людях. Пророк должен быть также справедлив и передавать людям всё, что ему откроет Бог. Но, во-первых, изложенное учение мухаммедан о пророках несогласно со свидетельством свящ. Писания, из которого видно, что многие пророки впадали даже в очень тяжкие грехи. Так, напр., пророк Давид неоднократно и тяжко согрешал пред Богом, прежде отбив у Урии хеттеянина жену его Вирсавию, а потом отдав приказание хитростью погубить его на войне с врагами (2Цар.11:2–17); и свои эти грехи всенародно исповедал перед Богом в псалме 50-м. Далее, Лот имел грех со своими родными дочерями (Быт.19:30–38); Соломон также тяжко согрешал пред Богом (3Цар.11:1–11). А так как все эти лица признаются за пророков, то мусульманам остаётся одно из двух: или признать несостоятельность своего учения о безгрешности пророков, или признать, что Лот, Давид и Соломон – не пророки, а простые грешные люди, и тем обвинить Коран и его автора Мухаммеда во лжи, ибо Коран всех их называет пророками. Ссылаться на то, что свящ. Писание у христиан и евреев в сказании об этих пророках испорчено, мухаммедане не могут, потому что по их учению порча эта состояла лишь в том, что из свящ. Писания исключены все места, говорящие о Мухаммеде, а здесь до Мухаммеда дело ничуть не касается. А во-вторых, если теорию о безгрешности пророков применить к Мухаммеду, то мы увидим, что Мухаммед далеко не отвечает тем требованиям, каким по этой теории должен удовлетворять пророк. Так, в Коране Мухаммед сам себя называет грешником (Коран 48, 2; 110, 3). Мухаммедане силятся объяснить это скромностью Мухаммеда и говорят, что это-де так только из скромности Мухаммед называет себя грешником, тогда как на самом деле он есть величайший праведник и чужд всякого греха. Но это толкование мухаммеданами указанных стихов Корана несостоятельно, ибо явно противоречит словам и повелению Самого Бога в Коране, где Бог прямо предписывает Мухаммеду «просить прощения грехов своих» (Коран 40, 57; 47, 21). А так как Бог лжи говорить не может, то, следовательно, и греховность Мухаммеда, как засвидетельствованная самим Богом, не может подлежать ни спорам, ни сомнению, – это с одной стороны; а с другой – не согласно это утверждение мухаммедан и со свидетельством их же истории и Корана о жизни и деятельности Мухаммеда, коими Мухаммед уличается:

а) в бесчестии, коварстве и хитрости, которые проявил Мухаммед в насилии над караваном корейшитов в долине Нахлю, который по секретному приказанию Мухаммеда Абдаллах ограбил во время священного месяца Раджеба. Это коварство и насилие Мухаммеда со всех сторон вызвало против него ропот и осуждение, как поступок самый бесчестный, так что Мухаммед, для поддержания своего авторитета как пророка, вынужден был этот свой низкий и по общему сознании бесчестный и недостойный поступок оправдывать Кораном (Коран 2, 214–215).

б) В злобе, мстительности, которые довели Мухаммеда до крайнего позора, ибо из личной мести Мухаммед унизился до того, что запятнал себя тайными убийствами людей, для него почему-либо неприятных. История подпольных убийств Асмы, Абу-Афака, Кааба и Соллама, двукратное посольство убийц к Абу-Софиану показывают до каких пределов злобы, мстительности, низости и коварства изощрялся хитрый и низкий Мухаммед (Асбабуль-Нузуль на 8, 27);

в) Пророк, по мусульманскому учению, должен быть чужд всего, что вызывает со стороны людей осуждение, а Мухаммед снаряжает разбойнические шайки против караванов мекканцев и сам принимает участие в этом позорном ремесле; оскверняет кровопролитием священный месяц и издаёт под видом откровенных приказания о войне с многобожниками; чем отовсюду и вызывает против себя ропот и справедливое осуждение. Такое поведение Мухаммеда было очень соблазнительно для евреев, и они на приглашение Мухаммеда веровать в него отвечали: «пророки не были грабителями, они другой давали пример, да и учили другим отношениям» (Асбабуль-Нузуль на 2, 91).

г) Пророк, по учению мусульман, должен быть справедлив, а Мухаммед отличался крайней несправедливостью и пристрастием. Так напр., истории известны случаи, когда последователи Мухаммеда, зная его злобу против евреев, в угоду ему подкидывали краденую вещь еврею, а потом обвиняли его пред Мухаммедом, и он осуждал невинного. Такой случай рассказывают: Бейзавий, Джеляледдин и Яхъя (Коран Сейля 4, 106).

д) Жизнь пророка, по учению мухаммедан, «не должна представлять повода к нареканиям на него и через него на Бога, его пославшего». А, между тем, семейная жизнь Мухаммеда много раз служила явным соблазном для всех арабов. Мусульманские биографы Мухаммеда свидетельствуют, что он имел в Медине 15 жён и одновременно держал при себе 11 женщин; и по мере развития в нём чувственных страстей он становился всё надменнее, жесточе, властолюбивее и мстительней. За такое сладострастие современники, напр., Абу-Сафиан называли его «разнузданным припускным верблюдом» (maraccius). Иудеи о нём говорили: «Мухаммед самый низкий человек, имеет девять жён и старается только жениться» (Асбабуль-Нузуль на 4, 57).

Скандальная женитьба Мухаммеда на жене приёмного сына своего Зейда, его позорные отношения к Марии Коптянке явились большим соблазном для всех арабов и послужили причиной многих стихов Корана, в коих Мухаммед, от лица Божия, оправдывал своё унизительное и совершенно недостойное пророка Божия поведение и разрешал себе разврат и клятвопреступления (Коран 24, 11–20; 66, 1–5).

Но грех и позор Мухаммеда были так очевидны, что и это «откровение» слабо действовало и не достигало цели. Недаром остроумная Айша говорила Мухаммеду: «твой Бог, пророк, спешить изъявить согласие на твои удовольствия». И толковники Корана никак не могут оправдать целесообразности этого откровения. Тут сам «пророк посрамил себя любовным приключением, сам очернил свою репутацию; и некоторые из толковников, напр., Бейзаве, Джеляледдин, Хусейн и Аль-Камалян поведение Мухаммеда прямо считают грехом» (Толков. на 48, 1; Коран Сейля и Уерри).

е) Далее, из истории и Корана известно, что Мухаммед отличался полным отсутствием нравственного принципа и крайним бесчеловечием, о чём ясно говорит факт избиения им на площади Медины 700 евреев из племени Бени-Караидов, и уверение Мухаммеда, что приговор этот сошёл с 3 неба, хотя и произнесён то он был не Мухаммедом, а Саадом Ибн-Моадом. О тех же злобности, коварстве и кровожадности Мухаммеда говорит и то, что Мухаммед сам выгонял, избивал и мучил иудеев, и издевался над трупами своих врагов, да ещё утверждал, что Бог на помощь ему в этом деле посылал ангелов (Коран 3, 122).

ж) Пророк, по мусульманской догматике должен «передать всё, что он получил от Бога», – но стоит лишь вспомнить историю признания Мухаммедом трёх языческих богинь: Уззы, Аллаты и Менаты, чтобы ясно видеть, что он не исполнил этой миссии. Состоит эта история в следующем. В один день, читаем мы у Вакиди и Табари, возле Каабы собрались, по обычаю, начальники Мекки рассуждать о городских делах. Явился Мухаммед, сел с ними в кружок и начал читать вслух 53 главу Корана. Сура начиналась описанием первого явления Гавриила Мухаммеду и последнего видения им этого ангела, причём Мухаммеду будто бы были сообщены некоторые тайны.

Размышляли ли вы об Аллате, Уззе¹⁰¹⁵ и Менате, третьей особой? – продолжал он. Но когда он прочитал этот стих, говорят биографы, диавол внушил ему выражение помыслов, которые за несколько дней овладели душой его, и вложил в уста его слова примирения и компромисса, которым он считал откровением от Самого Бога, именно:

«Это суть существа женского пола; поистине на их ходатайство можно надеяться».

Те же биографы говорят, что Мухаммед скоро почувствовал беспокойство и возвратился домой в тревоге; а на следующий день к нему явился Гавриил, велел прочитать 53-ю суру и сказал: «ты прочитал то, что я тебе, никогда не сообщал, кто тебе дал эти слова?» Мухаммед сильно опечалился, у него явился страх пред Богом, он сказал с раскаянием: «я прочитал о Боге то, что Он мне не говорил». Мухаммедане говорят, что Бог сжалился над пророком, восстановил в нём присутствие духа и заменил роковой стих истинным чтением, каковое и содержится теперь в 19–23 ст. 53 гл. Корана.

Хотя сам мнимый пророк и постарался скрыть следы своей постыдной уступки язычеству, но факт её остаётся позорным клеймом на его памяти. Мусульмане сознают, конечно, значение этой прискорбной для них истории и придумывают разные способы смыть позор со своего пророка: одни из них или по невежеству и полному незнанию истории своего пророка или со слов мулл – чаще всего отрицают самый этот факт. Но это безуспешно, потому что отрицаемый факт признаётся и рассказывается такими авторитетами в исламе, которыми, можно сказать, держится самый ислам, таковы: Табари, Ибн-Саад, Багави, Вакиди, Ибн-Исхаль, Джаннаби, Бейзаве, Яхъя, Джиляледдин. (Русский перевод рассказа Табари и Ибн-Саада приводится в 17 вып. Мис. Сборн. стр. 243. О прочих смотри у Шпренгера т. 2, 56–59; Мюир т. 1, 73; т. 2, стр. 149–158; Сейль в примеч. к Корану на 17 гл. 75 стр. и 22 гл. 51 стр.). Не доверять таким историкам и толковникам Корана для мусульманина значить усомниться в самом исламе и отвергнуть его. Другие из мусульман, с целью оправдать Мухаммеда и освободить его от всякой вины за признание языческих идолов и даже от возникновения в нём грешной мысли и желания относительно уступки язычеству, не отрицают самого факта, но всю вину сваливают на сатану и говорят, что когда Мухаммеду захотелось примириться с корейшитами, сатана и произнёс слова: «это богини ходатаицы пред Богом», – произнёс устами Мухаммеда, но так, что их слышали только корейшиты, а сам Мухаммед узнал о них уже после от ангела Гавриила. (Уерри в примеч. к Корану на 22 гл. стр. 51–53). Но такое объяснение подрывает авторитет Мухаммеда как «посланника» не менее, чем самый скандальный факт. В самом деле, – где же тогда основание для отличения в Коране того, что̀ говорит сам Мухаммед, что̀ Гавриил и что̀ сатана! Из этого объяснения всякий поймёт, что Мухаммед не только подвергался диавольским внушениям, но и не сознавал, когда диавол говорил его устами. Кроме того, как же, спрашивается, Мухаммед прочитал Гавриилу на другой день позорный стих, если он был произнесён диаволом устами Мухаммеда тайно от него? Несостоятельность такого объяснения даже теоретически очевидна; но в особенности полная несостоятельность как этого, так и других мухаммеданских объяснений, обнаруживается из того, что все они находятся в полном противоречии с Кораном, в коем сохранилось множество стихов, которые явились по поводу этого факта и которые ясно свидетельствуют о раскаянии в этом грехе самого Мухаммеда (Коран 39, 46; 17, 75–77; 22, 51 и мн. др.). Поэтому мусульманин, если он остаётся верен Корану, должен признать и этот тяжкий грех Мухаммеда, а если он отвергает этот грех, то должен отвергнуть и Коран. Другого выхода нет. Из указанных стихов Корана и из тех объяснений, какие дают на них авторитетные толковники Корана, ссылаясь на верный иснад (т. е. на преемство предания от асхабов, что и делает самое предание авторитетным в глазах мусульманина) видно:

а) что отрицать факт падения Мухаммеда нельзя;

б) что он сам раскаялся в своём поступке;

в) мучился совестью;

г) и нашёл успокоение в той мысли, что не он один, а и все пророки были соблазняемы сатаной (Джеляледдин Асбабуль-Нузуль на 22 гл. 51 ст.). Таким образом, признак Мухаммедом богинь Уззы, Аллаты и Манаты есть действительный факт, имевший большие последствия для Корана, как причина к обнародованию многих стихов. Это была попытка со стороны Мухаммеда примириться со своими врагами на почве языческих верований, попытка, вызванная тяжёлым положением Мухаммеда в Мекке, доведшая его до глубокого раскаяния и потому в высшей степени неудачная.

Это была прямая измена Мухаммеда самому себе, своим священнейшим убеждениям и чувствам. Объявить себя пророком, посланным для того, чтобы: обличить своих соотечественников в языческом нечестии, доказать им ложь многобожия, научить истинной вере в единого Бога, – и в то же время самому согласиться признать каких-то языческих богинь высокими существами и заступницами пред Аллахом, – это значило для Мухаммеда уронить весь свой моральный кредит, окончательно уничтожить всё значение своей проповеди и подорвать всякое своё значение как пророка. В самом деле, можно ли считать за пророка человека, который, соблазнившись морской выгодой, неспособен твёрдо держаться, проповедуемой им самим, божественной истины, и поддаётся на приманку многобожников? О таком пророке можно сказать словами Корана, что он «ничтожной ценой оценивает знамения Божии» (Коран 9, 9), и что он «взял себе ложь взамен истины: не прибыльна его торговля» (Коран 2, 15). Приведённый факт уступки язычеству, действительно, очень неприбылен как для самого Мухаммеда, так и для ислама, ибо он всякому беспристрастному человеку ясно показывает, что Мухаммед не был вдохновлён никаким божественным откровением, а находился в полной власти обстоятельств, и влияние этих обстоятельств представлял себе то диавольским наваждением, то внушением архангела Гавриила.

Сравните его с действительным божественным посланником Иисусом Христом – и какой контраст! Из евангелия мы знаем, что Иисус Христос подвергался действительному и серьёзному искушению диавола, который предлагал Ему: и все житейские блага, и власть над миром, и полнейшее подчинение всех сил природы; и из всех этих искушений Иисус Христос вышел полным и торжественным победителем (Лк.4:1–14). Мухаммед же не выдержал борьбы даже с людьми, ибо, подвергшись их преследованию, в целях заслужить расположение этих людей, – унизил себя до признания языческих богинь, т. е. до признания истинности идолопоклонства. Если в истории религий нельзя найти большего контраста, чем сравнение Иисуса Христа с Мухаммедом, то и в исламе нельзя найти большего противоречия догматическому учению о пророках, как вся греховная и соблазнительная жизнь Мухаммеда и приведённая история его падения. Мы уже говорили, что по мусульманскому догматическому учению необходимыми для всякого пророка качествами являются: истинность, праведность и полное сообщение того, что открыто им Богом для сообщения людям. Ни одному из этих качеств Мухаммед не удовлетворяет, ибо признание им языческих богинь существами не только действительными, но и высокими пред Богом, отрицает в Мухаммеде: и истинность, – так как это было его душепагубное заблуждение, и праведность, – так как это было результатом его соблазна и сближения с нечестивцами, – отрицает и «полное сообщение богооткровенного учения», – так как приписать Богу таких ходатайниц, как Узза, Аллата и Маната, о которых Мухаммед сам же впоследствии говорил в Коране, что они «одни только имена» (Коран 53, 23) и «не могут отклонить милости или гнева Божия» (Коран 39, 39) – значит не вполне разъяснить людям истину единства Бога. Но этого мало. В прямую противоположность этому Мухаммед обнаружил в себе ложь, преступность и скрытие того, что повелено Богом сообщать людям, а все эти качества, по мусульманской догматике, считаются невозможными для пророка, ибо с их точки зрения, возможными для пророка считаются только такие случаи, которые не унижают его высокого сана. А из истории жизни Мухаммеда мы видим, что Мухаммед по своему зазорному поведению далеко не свободен от порицания, порицание же для пророка является уже тяжким грехом. Объясним это примером: вот пред нами человек частной жизни, т. е. такой, который не занимает никакой ни частной, ни общественной должности и не несёт на себе никаких обязанностей, так, если такой человек любит поесть, попить, поспать и проводить время в праздности, то его поведение хотя и неодобрительно, а всё же все к нему относятся снисходительно, и такого его поведения никто частному человеку в тяжкую вину не ставит. Но если так вести себя будет какой-либо общественный деятель среди общественного бедствия, или во время войны полководец, то такое их поведение будет уже тяжким преступлением, и таких людей не только все в один голос будут осуждать, но их подвергнут даже уголовной ответственности. Если так различаются слабости в отношениях к частному и должностному человеку, то тем более они должны различаться в отношениях между простым грешным человеком и пророком; и всё то, что для простого человека является лишь вполне извинительной слабостью, то для пророка является уже тяжким преступлением. Что же сказать о том пророке, который в своей жизни проявляет много такого, что является тяжким смертным грехом даже и для простого человека. А в Мухаммеде мы и видим такие именно грехи, которые особенно тяжки пред Богом; его поступки, как выше мы видели, прямо унижают нравственное достоинство пророка и дают повод к нареканию на него и на пославшего его Бога. Всякий согласится с тем, что факт признания Мухаммедом языческих богинь есть поступок, унижающий достоинство не только пророка, но и простого верующего человека. Если к этому прибавить, что учёные мусульманские богословы установили, как догмат, то положение, что всякий пророк, а тем более Мухаммед, как печать пророков, обладает даром предостережения и предохранения от какого-либо соблазна, – что и называют они «исматун», – то поведение Мухаммеда будет ещё более предосудительным, грехи его ещё более тяжкими, а грех признания языческих богинь не имеющим ни малейшего оправдания, так как с точки зрения мусульманской догматики на этот поступок Мухаммеда нельзя смотреть, как на обыкновенное искушение человека диаволом. Всё сказанное ясно показывает, что Мухаммед по своей жизни и учению совершенно не удовлетворяет основным положениям мусульманской догматики о пророках. Его тяжкие грехи, его явные пороки, наконец, его поступок при чтении 53 гл. Корана наносят смертельную рану учению о нём, как о безгрешном и всегда находившемся в состоянии вдохновения пророке и снимают с него тот самый венок, который так старательно сплетали ему его усердные поклонники, и взамен этого покрывают его тем большим позором, чем большей славой силятся увенчать его пристрастные последователи (Противомус. сборн., вып. 19, стр. 117–128). Современные нам мусульмане слепо верят в личность Мухаммеда и в Коран, который, по их догматике, не простая книга, и даже не книга, написанная Мухаммедом по какому-нибудь вдохновению Божию, а есть слово Божие. По их учению, Коран от вечности существует на престоле Божием и лишь по частям был продиктован Мухаммеду архангелом Гавриилом. Знаменитый и известный всем мусульманам их учёный Абу-Ханифа, по имени которого наши мусульмане и называются ханифитами, так определяет Коран: «Коран есть слово Бога, Его вдохновенное слово и откровение. Он необходимый атрибут Бога. Он не Бог, но не отделим от Бога. Он пишется в книге, читается языком, запоминается сердцем. Его запись, его гласные и согласные буквы, его стихи сотворены, потому что это дело человека и его необходимости. Но слово Божие не сотворено; оно скрыто в существе Божественном, и тот, кто скажет, что слово Божие сотворено, – неверующий». Таким образом, по учению мухаммедан Коран – книга божественная, в которой всё до йоты сверхъестественно, и в которой об элементе человеческом не может быть и речи.

Так верят мусульмане, а в действительности при внимательном изучении Корана мы видим, что между обстоятельствами жизни Мухаммеда и сообщёнными им откровениями в Коране существует самая тесная связь. Так:

1) страна, в которой жил Мухаммед, своими впечатлениями на него положила неизгладимую печать не только на язык и выражения в Коране, но и на самую мысль и на догмат вероучительной книги ислама.

2) Арабско-языческие, иудейские и христианские элементы исчерпывают собой почти всё содержание Корана с сохранением следов самого способа ознакомления с ними Мухаммеда. Своеобразная же комбинация этих элементов в Коране объясняется различными обстоятельствами в жизни основателя ислама.

3) Перемена в общественном положении Мухаммеда с переселением его из Мекки в Медину сопровождалась такой переменой в его откровениях, что причинная связь между ними делается несомненно. И это изменение откровений касалось не только содержания, но и формы, внешней отделки их. Различный отношения между Мухаммедом и иноверцами в разное время вели его к разным взглядам на их учение, на религию вообще и на собственную миссию.

4) В истории пророков Мухаммед вносил черты из собственной деятельности. В изображение всеобщего суда и загробной жизни он перенёс картины из испытанной им действительности.

5) Семейные обстоятельства Мухаммеда послужили не поводом, а причиной многих стихов Корана, в коих изложены разные законы и его взгляды на супружеское счастье, и увещания к его жёнам.

6) Разные случайные обстоятельства, как-то: советы, жалобы, улики, слова и поступки разных современных Мухаммеду лиц и разные приключения в походах были для Мухаммеда причиной, а не поводом к объявлению очень многих стихов Корана.

7) Черты жизни, способностей и характера Мухаммеда отобразились в Коране, как в зеркале и проявились не только в изложении его, но и в содержании. И недаром у арабов сложилась пословица: «его (Мухаммеда) характер – Коран». (Мюир. Т. 1, стр. 27), а мусульманское предание говорит, что когда Айшу спрашивали арабы: «скажи что-нибудь о характере Мухаммеда» – она отвечала: «Или ты не имеешь Корана, – или ты не араб и не знаешь арабского языка»? А когда ей отвечали положительно, она говорила «так зачем же ты беспокоишь меня такими вопросами? Характер пророка есть ни что иное, как Коран». Это предание прекрасно характеризует, как понимали отношение Корана к Мухаммеду самые близкие к нему люди.

Сказанное не оставляет сомнения, что учение мусульман о Коране как «вечном и несотворенном слове Божием», или как о «копии со свитков, находящихся на небе», – учение, с точки зрения которого не должно быть и речи о каком-либо постороннем влиянии на Коран, – находится в противоречии с действительностью и мусульманским же преданием и не имеет основания. Факты говорят, что Коран должен быть признан произведением самого Мухаммеда. (Противомусульманский сборн., вып. 19, стр. 378–380).

Защищая свою веру в Коране, мусульмане силятся поставить Коран в аналогию со Свящ. Писанием христиан. Но делать этого они решительно не имеют никакого права: во-первых, потому, что наши свящ. книги не имеют подлинника на небе, они – не копии чего-нибудь, а живое слово. Во-вторых, в наших священных книгах мы читаем слово Божие, но слово не какое-то «не сотворённое», «не отделимое от существа Божия», – как учат мусульмане о своём Коране, а слово Божие, открываемое людям Духом Святом и передаваемое богодухновенными людьми людям же. По христианскому учению, священный писатель в состоянии богодухновенности, хотя «возвышался своим сознанием над самим собой и приближался к мыслям Духа Божия», но «сохранял при этом даже все свои личные особенности в образе понимания и представления вещей», и «хотя высказывал не свои мысли, а мысли Божии, не свои личные слова, а слова Господни», но «высказывал свойственным ему языком человеческим и под ограниченными и временными образами доступных его сознанию и свойственных ему представлений». («Опыт Правосл. Догмат. Богословия». Арх. Сильвестра. Т. 1, стр. 286–287, 1884 г.).

Поэтому для понимания Свящ. Писания нам вполне естественно оказывается необходимым изучать все условия жизни боговдохновенного писателя. Ничего такого нельзя сказать о Коране с мусульманской точки зрения. Всякое влияние на него со стороны каких-либо временных, случайных и частных условий уже разрушает веру в него со стороны мухаммедан. И, наконец, в-третьих, в нашем Свящ. Писании влияние посторонних условий на Св. Писателя можно находить только в способе выражения известной божественной мысли, – на содержание же этой мысли это влияние не простирается. В Коране же, как мы видели, самое его содержание зависит и самая мысль его страдает от условий жизни передатчика Мухаммеда. Так, напр., под влиянием природы Аравии Мухаммед часто выражается так, что у читателя, живущего в стране с умеренным или холодным климатом, является невольное подозрение в его умственном недомыслии и недозрелости. Так, к числу наград он относит прохладу, холодную воду, а перечисляя разные несчастия, Мухаммед никогда не говорит о страданиях человека от холода, потому что его нет в жаркой Аравии, а если бы Мухаммед был знаком с холодом, то он не опустил бы его, потому что у нас он нередко является бичом, от которого страдает множество людей (Коран 20, 116–117; 35, 20; 16, 83), а равно, знал бы и то, что прохлада и холодная вода среди людей, живущих в холодном климате, никак не могут почитаться за райскую утеху и награду.

Это принципиальное различие в учении о Свящ. Писании христиан с мухаммеданским учением о Коране, с одной стороны, показывает полную несостоятельность их учения о своей законодательной книге, а с другой – определяет действительное отличие Свящ. Писания от Корана и его превосходство над последним.

Учение о безгрешности пророков мухаммедане ввели потому, что слышали от христиан о безгрешности Иисуса Христа, и перенесли её на всех пророков, в особенности же на Мухаммеда, – «печать пророков», – в целях показать его превосходство пред всеми пророками и Иисусом Христом. Выше мы видели, что это учение мусульман об абсолютной безгрешности пророков не выдерживает критики. Если же христиане признают такую безгрешность Иисуса Христа, то, во-первых, это учение имеет твёрдое основание в Свящ. Писании, а во-вторых, Иисус Христос был не пророк, а Бог, исполняющий пророческое служение.

А что касается до пророков, то, по христианскому учению, пророк нравственно согрешать может; в богодухновенном же писании грешить не может, потому что свои священные книги пророки писали тогда, когда находились в состоянии богодухновенности, то есть откровение Божие они писали по внушению Святого Духа и говорили в них не свои слова, а слова Самого Бога.

В противоположность этому грехи и ошибки со стороны пророка возможны только тогда, когда оставляет их Дух Божий. Это отчасти можно пояснить примером. Если, например, пред человеком, обладающими хорошим зрением и понимающим дело, поставят картину в красках и заставить его описать её, то, смотря на эту картину, человек без особого труда опишет её содержание и, разумеется, опишет правильно и верно, ибо будет писать только то, что он видит и понимает. Но если человек закроет глаза или совсем потеряет зрение, то, не видя картины, он, разумеется, не может её и описывать, ибо, с потерей зрения, он теряет и способность к описанию и, таким образом, лишается возможности исполнить данное ему поручение. Так и пророки. Пока они имеют правую веру в Бога и сообразные с верой добрые дела и горячую любовь к Богу, – их духовные очи бывают открыты, и они, укрепляемые и руководимые Духом Святом, бывают способны к принятию откровения Божия, и пишут то, что открывает им Дух Святой, и потому в изложении Божественных откровений погрешать не могут. Но коль скоро пророк уклонит своё сердце ко греху и удалится от Бога, то грехом он закрывает и ослепляет свои духовные очи и через то делается уже совершенно неспособным к принятию откровения Божия, и тогда и писать ему будет нечего. При этом надо знать и твёрдо помнить, что Писания пророческие, как написанные по внушению Святого Духа и содержащие в себе непреложную истину, не теряют своего значения и достоинства от того, что пророк впоследствии подвергается какому-либо греху. Это опять-таки можно подтвердить примером. Коперник, например, открыл закон тяготения и записал открытие в книгу, которая особенно ценна для науки – астрономии. Так сколько бы кто ни доказывали астрономам, что Коперники очень худой человек, а, следовательно, и его книга написана очень безнравственным человеком, то от этого ни открытие Коперника, ни его книга ничуть не потеряют своего высокого достоинства и своего значения для науки вообще и в частности для астрономии.

Понятие о церкви и различные наименования её. Основание церкви.

Совершив дело спасения рода человеческого и для усвоения его даровав благодать Святого Духа, Господь Иисус Христос непрерывно продолжает это дело и будет продолжать его до скончания века. Для этого Он устроил на земле Церковь Свою, в которую, как в некую сокровищницу, заключил для верующих в Него все благодатные средства ко спасению. Церковь есть от Бога установленное общество людей, соединённых Православной верой, законом Божьим, священноначалием и таинствами.

Так как первое действие, которое должно совершиться с каждыми при вступлении в Церковь, в священном Писании называется духовным рождением (Ин.3:5), то Церковь по справедливости называется «матерью верующих» (Гал.4:26), а члены Церкви – сынами её. Церковь есть нежно-попечительная мать для всех сынов и дщерей её потому, что она всегда учит их, руководить в христианской жизни и подаёт им все нужные средства и силы для духовного возрастания и усовершенствования. Посему иметь Церковь своей щедродательной матерью есть величайшее счастье, а не иметь или лишиться её, значит впасть в духовное сиротство, в тяжкое одиночество и в беспросветный мрак жизни, в которой не видно никаких истинных светочей жизни и никакой путеводной нити и даже цели. Кому Церковь не мать, тому и Бог не отец, – сказал один древний знаменитый святитель. А жизнь без Бога и

Церкви не имеет и смысла, притом не только в отношении к Богу, но и к людям. Ибо человеческая жизнь имеет высший смысл во взаимности услуг и самопожертвований для нуждающихся, во имя любви к Богу.

Церковь же упорядочивает всё взаимные отношения людей, – поставляя их под высокий Покров Божественного Правления и Христовой любви, научающей нас полагать жизнь свою за други своя, как и Христос положил жизнь Свою за Церковь, чтобы «представить её чистой, славной, не имеющей порока» (Еф.5:27).

В Свящ. Писащи Церковь Христова называется ещё и другими именами, указывающими на те или на другие её свойства и отношения верующих её членов к Богу и между собой. Так, она называется: «домом Божьим», т. е. как бы семейством Его (Тим.3:15), «телом Христовым» (Кол.1:24; Еф.1:22–23; 1Кор.12:12–27), «невестой Христовой» (Откр.19:7, 21; Еф.5:13); Иисус Христос в своих притчах называет её: «стадом Своим» (Ин.10), «виноградником» (Мф.20), «полем», «зерном горушечным» и «семенем», «неводом» (Мф.13; Мк.4), называется она также: «Царствием Божьим» (Мф.4:17), «царством небесным» (Мф.13:24, 31, 33, 47).

Первая церковь на земле была ещё в раю, то есть церковь безгрешных прародителей. После грехопадения прародителей, в обетовании Божием о Спасителе положено было новое основание церкви спасаемых верой в Искупителя. Эта церковь, обыкновенно, разделяется на «ветхозаветную» и «новозаветную». Члены ветхозаветной церкви спасались верой в Грядущего Искупителя, а члены новозаветной церкви спасаются верой в Него, – как пришедшего. Следовательно, к составу Церкви Христовой принадлежат не только все православные христиане, живущие на земле, но и все скончавшиеся в истинной вере и святости.

Такое понятие основывается на следующих словах ап. Павла христианам: «приступите к сионстей горе, и ко граду Бога живаго, Иерусалиму небесному, и тьмам ангелов, торжеству, и церкви первородных на небесех написанных, и Судии всех Богу, и духам праведник совершенных и к Ходатаю завета нового Иисусу» (Евр.12:22–24). В этом смысле Церковь разделяется на «воинствующую», к коей принадлежат живущие ещё в здешнем мире, ибо они пребывают ещё в борьбе со злом; и «торжествующую», к коей принадлежат кончившие здешнюю жизнь, принятые на небо, – как уже получившие венец, обещанный за верность.

Начало и основание Церкви новозаветной положил Сам Господь наш Иисус Христос, как об этом и Сам Он сказал: «созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют ей» (Мф.16:18). Для этого Он Сам установил в Церкви всё необходимое для её непоколебимого существования. Указав цель и назначение её, определив её права, Он поставил особых священноначальников, в лице избранных Им апостолов, облёк их властью учит, священнодействовать и управлять Церковью, учредил в ней таинства и всё необходимое для существования Церкви. По вознесении Своём Он послал Духа Святого, Который выну пребывает в Церкви и пребудет до окончания века, даруя ей все необходимые средства ко спасению верующих членов её. Вместе с тем Господь и Сам невидимо присутствует в Церкви Своей, согласно Своему обещанию апостолам: «Се аз с вами есмь во вся дни до скончания века» (Мф.28).

Слово церковь мухаммедане понимают так же в смысле, собрания. Но у них нет церкви, да и быть её не может. Собрание у них действительно есть, соединение верой также есть, но нет главного: нет иерархии и таинств. Если же ныне, мы и видим у мухаммедан некоторое подобие духовного чиноначалия, то его установил вовсе не Бог и даже не основатель ислама – Мухаммед, а русское, для мусульман иноверное, правительство и то только в пределах России. Здесь правительство придало мухаммеданскому обществу некоторое подобие устройства Русской Православной Церкви: правительство дало мухаммеданам азанчей, мулл, и даже верховное духовное лицо – муфтия, учредило при нём духовное правление, выдало муллам метрическая книги для записи родившихся и пр. и приравняло их к православному духовенству. В мусульманских же странах востока мы этого не видим; там есть только имам – предстоятель молитвы, но он ничем не отличается от других рядовых мусульман, ибо самое предстоятельство на молитве поручается ему только потому, что он старший из всех молящихся; если же в собрание на молитву явится более старый и уважаемый мусульманин, то этот имам уступает ему своё место. Таким образом, мулла в исламе есть не столько религиозное иерархическое лицо, сколько гражданский чиновник. В настоящее время более чем когда-либо сознаётся, что, дав организацию исламу и через то объединив всех его членов, русское государство совершило громадную ошибку, которую давно необходимо нужно бы исправить. Жаль, что на этот важный предмет до сих пор не обращается должного внимания.

Из христианского учения о Церкви видно, что православная Церковь не только не гражданское учреждение, но даже и не учение только, а есть живое тело, – глава которого Христос, а сила оживляющая его – есть Дух Святой, подающий каждому члену Церкви разные дары, необходимые для духовной жизни.

Поэтому желающему быть в Церкви недостаточно знать истину, возвещаемую ею, но он должен быть её полноправным членом, для чего он должен родиться в ней духовно и жить её духовной жизнью, особенно обильно проявляющеюся при восприятии св. Таинств, различно обнимающих духовные потребности лиц на пути их жизненного усовершенствования. Имея все необходимые истины и подавая все средства к спасению, Церковь есть посему такая богатейшая сокровищница духовных дарований, что с её богатством, а вместе и с достоинством, честью и славой, не может сравняться никакое богатство дарований, никакое могущество и слава; ибо что может быть дороже верного познания Бога, благоугождения Ему и спасения души для жизни вечной – небесной? А всё это удобно достигается через жизнь церковную, под её руководством и её духовными дарованиями.

Ничего этого в мусульманстве нет, там нет не только церкви и даров Святого Духа и истинного познания о Боге и жизни духовной, но, за отсутствием иерархии, можно сказать, нет даже и религиозного общества, способствующего спасению своих членов. Для существования какого бы то ни было общества необходимы цель и средства, связующие его членов, нужен известный уставь и пр. и пр. Для пояснения мысли приведём аналогию. Для того, например, чтобы вступить членом в страховое общество, необходимо внести пай, нести известные обязанности, подчиняться известному уставу и в качестве вознаграждения получать известные %%, – в этом получении пользы заключается и самая цель вступления в общество. У христиан есть все условия такого общества:

1) чтобы быть христианином и членом Церкви Христовой, человек должен креститься, – это крещение есть дверь в общество христиан;

2) должен нести известные обязанности, и исполняя уставы и постановления Церкви, должен: поститься, молиться, подавать милостыню и пр. и пр. Барышами %% является благодатная сила Божия, сообщаемая верующему в Таинствах церкви, что и приближает человека к достижении цели, всей его жизни, заключающейся в нравственном совершенстве и вечном спасении.

В исламе далеко не то, – до сих пор там нет каких-либо определённых условий, для вступления в их общество, если не считать произнесения их символа веры: «Нет Бога, кроме Бога, Мухаммед посланник Бога», но мы уже говорили, что символ этот крайне бессодержателен, и его может сказать человек любой религии, по-своему только комментируя слово посланник.

Далее, и вступив в общество мусульман, человек получает только одни обязанности, состоящие в исполнении известных религиозных обрядов, поста, молитвы и пр., но не получает никакой пользы, ибо даже самое усердное исполнение этих обязанностей не приносит мусульманину никакой пользы, так как никакая молитва и пост мусульманина всё равно не могут изменить вечных и безусловных предопределений Бога, и потому в существе дела они являются для мусульманина трудом совершенно напрасным. Таким образом, при существовании в исламе веры в безусловное предопределение, при полном отсутствии благодатной помощи и освящения никому и нет ни смысла, ни цели, ни нравственных побуждений для вступления в общество мусульман.

Наконец, очень существенная разница между православием и исламом заключается в том, что в Православии область Церкви и область государства представляются отдельными, различными, хотя и не противоположными до непримиримости. Каждой из них отдано своё место, и обе они в отношении друг к другу являются гармонически связанными и одинаково подчинёнными закону веры и любви Христовой. При различии свойств и отправлений между обоими учреждениями существует полная гармония, оба они друг другу помогают, оба друг друга охраняют и поддерживают. Государство, в некотором смысле, служит подготовительной школой для Церкви, и, как юридическое учреждение, оно до тех пор необходимо, пока закон во всех людях не сделается внутренней силой любви, и пока не нужно будет никаких внешних пособий и руководств.

Церковь, как учреждение, состоящее выше всего временного и земного, уживается и живёт при всякой законной форме государственного правления, при всяком нормальном политическом строе, во всяком случае содействуя только тому, что более соответствует исторически сложившимся отношениям и потребностям известного народа, что, следовательно, есть относительно лучшее, и, во всяком случае, сообщая всему свой нравственный и гуманный дух. Она внутренним образом облагораживает законы и учреждения гражданские и ведёт к тому, чтобы создать гармонию между ними и религиозно-нравственными законом. Она побуждает и ведёт к такому устройству общественной жизни, в которой все силы должны быть разделены соразмерно, права всех и каждого сохраняться неприкосновенно, – к устройству, которое легче всего содействует индивидуальным личностям в вернейшем достижении религиозно-нравственных целей. Поэтому если Церковь и подвергает кого-либо из своих членов наказанию, то не только никогда не наказывает телесным наказанием или заключением в тюрьму, ссылкой в Сибирь и пр. и пр., но, налагая ту или другую епитимию, состоящую чаще всего в исполнении каких-либо нравственных правил или упражнений, всегда имеет не телесное или душевное озлобление человека, а единственно его пользу и спасение.

Последователи Мухаммеда напротив смешали гражданскую власть с духовной, и преступления против религиозных правил и уставов карают тяжкими телесными наказаниями до смертной казни включительно; причём и самые такие наказания в исламе имеют своею целью вовсе не нравственное совершенство человека, а именно телесное озлобление. Так напр., преступления против поста у них наказывается плетью; преступление, состоящее в небрежности в исполнении обрядов молитвы, также влечёт за собой телесное показание. «Вору и воровке Кораном предписано отсекать руки» (Коран 5, 42), а прелюбодеев подвергать: «или ста ударам» (Коран 24, 2), или даже смертной казни. В результате гражданское общество ислам совершенно подавил, а церкви не обосновал. Оттого-то христианство и ислам имеют совершенно противоположное влияние и на жизнь исповедующих эти религии народов.

Христианство, проповедуя любовь и братство между всеми людьми, впервые возвестило людям идею общей, всемирной цивилизации с её неистощимой будущностью и сделало возможным тот дружный труд на общую пользу, которым связаны теперь отдалённейшие страны и самые разнообразные племена человечества. И вот мы видим, как с каждыми годом эта идея реализуется в жизни народов христианского мира, как цивилизация всё глубже и глубже проникает в массы народные и разрастается всё более и более. Христианство в своём духе и сущности служит основанием, на котором утверждается, и центром, вокруг которого безостановочно вращается развитие христианского человечества, и источником, из которого черпаются животворные струи, освежающие и укрепляющие неутомимых деятелей на пути этого развития. Оттого-то мы видим, что жизнь христианских народов течёт ровным и сильным, всегда одинаковым потоком, постепенно расплываясь и воспринимая в себя всё новые и новые силы; и таким образом, христианская религия служит источником жизни, а христианская культура служит венцом, украшением и славой человеческого рода.

Напротив того, ислам своей проповедью войны с неверными, со своим безотрадным учением о безусловном предопределении совершенно подавляет всякую энергию в людях, убивает в них всякую мысль о движении вперёд, о труде на общую пользу человечества. Ислам, по определению учёных, есть «полнейшее отрицание цивилизации и прогресса; ислам есть фанатизм и фанатизм, какого ещё не знали люди; ислам есть отвращение к наукам, упразднение гражданского общества, это тиски, сдавливающие человеческий мозг, закрывающее ему доступ ко всякой самостоятельной мысли, ко всякому умозрительному изысканию, и взамен того предлагающий ему тавтологию: „Бог есть Бог“»¹⁰¹⁶.

Поэтому-то мы и видим, что в то время, когда народы, исповедующие христианство, процветают, – народы, исповедующие ислам, заключены в крепкие оковы восточной спячки и дошли до полного падения, так что в лице лучших своих представителей едва могут отстаивать своё политическое существование.

По внешнему своему составу, Церковь разделяется на две части: иерархию и паству. иерархию в Церкви установил Сам Господь. Сначала в Церкви Своей Христос Спаситель устроял всё Сам: учил людей и утверждал их в истине. «Я на то родился и на то пришёл в мир, чтобы свидетельствовать об истине» (Ин.18:37). «И другим городам благовествовать Я должен Царствие Божие, ибо на то Я послан» (Лк.4:43). Но потом своё божественное право учительства Он передал Своим ученикам, которых Он избрал из среды Своих последователей (Лк.6:13). И сказал им: «не вы Меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас, чтобы вы шли и приносили плод» (Ин.15:16). Избрав этих двенадцать апостолов, Иисус Христос особенным образом подготовлял их к высокому служению. Им только сообщал Он высшее «ведение и тайны Царствия Божия» (Мф.13:11; Деян.1:3). Только им обещал высшее право свидетельствовать о Себе вместе с Духом Святом (Ин.15:26–27). О них особенно молился в Своей первосвященнической молитве к Отцу: «Освяти их истиной Твоею. Как Ты послал Меня в мир, так и Я послал их в мир» (Ин.17:17–18). Им только дал Он право: учить, священнодействовать и управлять в Церкви Своей (Мф.28:18–20; Ин.20:21–23). Вместе с тем, обещав быть с апостолами «во вся дни до скончания века», Он изъявил Свою волю, чтобы служение апостолов, в лице их преемников, непрерывно продолжалось в Церкви во все времена. Поэтому ап. Павел ясно приписывает Самому Иисусу Христу постановление пастырей в Церкви, как в начале, так и во все времена (Еф.4:11–13).

Свято соблюдая волю своего Божественного Наставника, св. апостолы сначала сами только исполняли это прямое служение Церкви, а затем, с умножением числа верующих, согласно той же воле Господа, они, основывая в разных местах церкви, рукополагали для служения в них пресвитеров, а где нужно было и епископов (Деян.14:23, 20:28), с той властью и правом, какие сами получили от Господа Иисуса Христа, удостоверяя, что поставляет их в Церкви Сам Дух Святой (Деян.20–28). Вместе с тем они заповедовали епископам передавать, через таинственное рукоположение, божественную власть и иным, нарочито избранным и приготовленным лицам (2Тим.2:2; 1Тим.1:5). Людям же, не облечённым законной властью священнодействовать, апостолы строго запрещали присвоять себе эту власть (Рим.10:15; 1Кор.12:29; Евр.5:4–5).

Богоучреждённая иерархия церковная издревле разделялась на три степени: епископскую, пресвитерскую и диаконскую. Из них высшая степень епископа, вторая, подчинённая ей – пресвитера и низшая – диакона. Апостольское происхождение епископской степени, отличие её от пресвитерской и превосходство пред нею ясно можно видеть из 1 послания к Тимофею, где ап. Павел заповедует ему рукополагать пресвитеров и диаконов (1Тим.3:5, 22), наставлять их (5:1–2), судить (5:19) и награждать (5:17), а также из его послания к Титу, которому апостол также предоставляет право поставлять пресвитеров в Крите и управлять ими (1:5). Из указанных мест усматривается, что епископ есть главный учитель в своей частной церкви не только пасомых, но и пастырей, – он есть также главный и священнодействитель. Некоторые священнодействия предоставлены исключительно только ему одному, именно: право рукополагать во священника и прочие чины церковные, право освящать миро и жертвенник или антиминс, наконец, он есть и главный правитель в своей частной церкви.

Пресвитеры при своём рукоположении от епископа, получают от него право и власть учить вверенных им пасомых, совершать таинства и вообще священнодействия, кроме исключительно принадлежащих епископу, и пасти вверенную ему паству: но в прохождении этих обязанностей они подлежат надзору властей и суду епископа. Некоторые из них, избранные, допускаются, по воле епископа, нести с ним и бремя церковного управления.

Диаконы поставляются епископами только служить при совершении таинств и вообще священнодействия, а совершать их они не имеют права. Пример диаконов Стефана и Филиппа показывает, что они могут проповедовать слово Божье, но к исполнению этой обязанности они допускаются не иначе, как с соизволения епископа, под руководством священника.

Так как епископы, занимающие высшую степень иерархии, все равны между собой, получили от Господа через апостолов одинаковую честь и власть, то над епископом может иметь власть только собор епископов. Поэтому по правилам апостолов и соборов вселенских и поместных, только от собора епископов он приемлет рукоположение, и собор только может производить суд над ним (Правило ап. 1; Соб. Ник. 4; Лаод. 12; Карф. 13). В связи с этим и несколько частных церквей, в их совокупности, подчинены собору своих епископов (или собору поместному). Вся же вообще Христова Церковь подчинена всем епископам или собору вселенскому. Таким образом, священноначалие вселенского собора простирает своё действие на всю кафолическую Церковь. На вселенских соборах решаются дела, касающиеся всей кафолической церкви, и определения этих соборов безусловно обязательны для каждого члена Церкви: не признающий же их и сознательно противящийся им отлучается от общения Церкви. Вследствие такого устройства вселенской Церкви Христовой происходит совершенное её единство, как в учении и священнодействиях, так и в управлении.

Вверив видимое управление Своей Церковью епископам, которые, дарованной им властью, связуют всех верующих во единый союз внешний, Господь Иисус Христос невидимо Сам держит кормило правления Церкви, как истинная её глава, и, оживляя её единой благодатью Св. Духа, соединяет всех членов Церкви союзом внутренним. (Прав. Исп. ч. I, отв. на вопр. 85; Посл. вост. Патр, о пр. вер. чл. 10). Таким образом, Церковь Христова находится в самом тесном и неразрывном союзе с Самим Иисусом Христом. В силу такого тесного союза, и св. Писание называет Церковь – телом, а Иисуса Христа – главой её. Ап. Павел говорит: «Христос есть Глава Церкви, и той есть спаситель тела». (Еф.5:23). Как Глава Церкви, Иисус Христос Сам живёт в ней и с нею и Сам подаёт ей от Себя жизнь, так что вне его нет жизни и Церкви. Особенная эта теснейшая связь, полное движение Христа с Церковью и каждым членом её является в таинстве евхаристии: здесь каждый христианин приискренне приобщается плоти и крови Христовой, и каждый может сказать с апостолом: «живу не к тому аз, но живёт во мне Христос». (Гал.2:20).

У мухаммедан нет иерархии, нет передачи духовного начальствования от одного лица к другому, как это мы видим в других религиях. В виду такого полного отсутствия иерархии в общепринятом смысле, как в других религиях, в виду отсутствия какого-либо посвящения и таинства, ислам и является не столько религиозной, сколько гражданской общиной. То, что исполняет мулла, все религиозные обряды одинаково может исполнить и всякий мусульманин, если только он умеет это делать, т. е. если он грамотный и знает обряды и молитвы, других каких-либо полномочий на это не требуется.

Мулла – это то же, что наставник у беспоповцев-раскольников, и для исполнения духовных обрядов от своей общины он не имеет никаких духовных полномочий, и на должность муллы поставляется не духовным, а гражданским, – у нас христианским, начальством (губернское правление), – следовательно, людьми, исповедующими другую религию, и, разумеется, уже без всякого посвящения. Вот почему мулла всегда и может в своё отсутствие передать да часто и передаёт своё должностное исполнение религиозных обрядов азанчи или какому-либо другому лицу.

У нас иерархия необходима для совершения таинств, епископ или священник есть посредник между Богом и людьми, через таинства св. Церкви он низводит на верующих дары Святого Духа. У мухаммедан же никаких таинств нет, благодатная помощь отсутствует, и мулла не сообщает им никаких даров благодати Божией. Брак их является скорее нотариальными договором, чем религиозным обрядом; при заключении брака жених по отношению к невесте обязуется выполнить то-то и то-то – и только. При погребении просто читается молитва, да погребсти мухаммеданина можно и без муллы.

В православной Церкви учение Спасителя может раскрываться математически и, вследствие такого раскрытия, делаться всё более и более ясным и доступным пониманию каждого. В случаях же появления ересей для поверки и восстановления истинности православного учения и обличения ересей составлялись вселенские соборы, на которых ереси были всесторонне и тщательно рассмотрены, обличены и отвергнуты; то же может быть и в будущем. Поэтому и Церковь православная должна рассматриваться как Церковь живая и действенная. Церковь есть хранительница истины, и всякий ищущий истины может найти её только в Церкви, ибо она, по слову апостола, есть «столп и утверждение истины» (1Тим.3:15).

Истина – это то, что действительно было, есть, что должно быть и будет. Кто может знать истину так широко понимаемую? Нередко мы не знаем точно и того, что совершается пред нами! Как же знать всё бывшее и будущее, а равно и то, что должно быть? Только Тот, Который был, есть и будет, Сущий, может знать всё это! Свидетельствовать об истине и явился на землю Богочеловек Господь Иисус Христос, Единородный Сын Божий, Которому Бог Отец открыл всё, что подобало сказать человечеству о сущей истине, которая вполне ведома одному только Богу, ибо Он Сам есть первая и наивысшая истина. И Ему же всё открыто и возможно. Вот почему Господь Иисус Христос, как воплощённая истина, сказал, что Он есть путь, истина и жизнь (Ин.14:6). Поистине, только через Бога произошла жизнь, и в Нём она совершается правильно, а потому Ему только доподлинно известно, как она направлялась и должна направляться, или что то же – только следуя Его указаниям, можно иметь правильный путь жизни и вообще в Нём можно иметь истинное руководство (Ин.15:5). Но так как люди суть существа телесно-духовные, посему Бог вручил их человеческому руководству, только такому, которое состоит из совокупности истинно верующих всех времён и всей вселенной, свято соблюдающих Господне учение и таинства, преподанные по священному преемству от апостолов, и всегда пребывающих под невидимым главенством Пастыреначальника нашей веры и учредителя Церкви – Господа нашего Иисуса Христа.

Если для обыкновенного свидетельства, напр. о факте судебном, достаточно двух-трёх-четырёх свидетелей очевидцев, и о предметах научных и философских удостоверение нескольких опытных в познании лиц, то в предметах высшего порядка, истин духовных, такого свидетельства недостаточно; здесь должно быть непререкаемое свидетельство от всей вселенной – собрания верующих, или представителей их, что и было на семи соборах вселенских. Выше этого свидетельства и нет, и не может быть в смысле человеческом. А так как наша Православная Церковь «утверждается на здании апостолов и пророков, сущу краеугольну Самому Иисусу Христу», и так как в ней всё существенное бывает по вселенскому руководству церковному, то мы веруем и исповедуем, что наша Православная Церковь поистине есть «Церковь Бога жива, столп и утверждение истины». А потому и говорим: кто хочет знать истину, – иди в Церковь и там постигнешь истину. Для всякого здраво мыслящего учение Церкви есть идеал, к которому только может стремиться верующий разум, конечный край высшей мысли, руководственная звезда, которая горит на высоте неба и, отражаясь в сердце, освящает разуму путь к истине.

Ничего такого в исламе нет. У мухаммедан нет иерархии, а без неё нет и церкви, – нет, да и не может быть и соборов, хотя сами мусульмане и не раз чувствовали нужду в них. Соборы у них называются словом «Джимагат», но их у мусульман нет. Бывали иногда собрания халифов, но эти собрания и по мусульманскому учению не могут быть признаны непогрешительными в делах веры. Вследствие отсутствия соборов у мухаммедан нет решающего голоса, определяющего истину или ложь и ересь того или другого учения или толка. А так как мухаммеданство распалось на множество сект и толков, и каждая из них считает за истину только своё учение, и разобрать их и указать правду, разделить истину от лжи некому, то ни один мусульманин и не может быть уверенным в ортодоксальности исповедуемого им известного толка или учения в исламе.

Далее, раз у мухаммедан нет церкви, то они не могут ни поверить ни, тем более, раскрывать своего учения. А так как это существенно необходимо, то учение мухаммедан, обыкновенно, объясняло не собрание мусульман, а какой-нибудь один толковник или халиф. Причём нередко случалось, что если халиф был в чём-нибудь убеждён, то хотя бы это его убеждение было и несостоятельно и лживо, всё же его должны были принимать и разделять с ним всё, в противном случае происходила резня несогласных, и в результате целые тысячи людей совершенно напрасно погибали насильственной смертью. Из истории известно, что почти со дня самой смерти основателя ислама – Мухаммеда среди его последователей появились ереси и расколы. Представители ортодоксальной общины не могли ничем защитить истину своего учения, а потому и не пытались даже бороться с противниками силой убеждения, а обращались с просьбой к представителю гражданской власти с просьбой о защите своего учения мечом. Отсюда у них вошло в обычай бороться с религиозными заблуждениями не силой убеждения, а силой меча. И если сам халиф принадлежал к ортодоксальному учению, то издавал эдикт в защиту своей веры, а всех несогласных с ним подвергал преследованию, а непослушных предавал смерти. Нередко бывало и наоборот, – главы религии халифы сами были еретиками, и тогда преследованию подвергались уже ортодоксальные общества, а еретическое учение признавалось за истину. Следовательно, ортодоксальность учения в исламе утверждала не истина самого учения и не вселенское свидетельство общества верующих, а случайная сила сторонников известного толка, кто победил, тот и прав, а побеждённые признавались еретиками, и если победителями являлись в действительности еретики, то ортодоксальная община признавалась еретической.

Таким образом, поверка учения у мусульман есть дело частное, а вследствие этого и самое учение их уже не может иметь под собой твёрдых оснований, так как всякий человек, кто бы он ни был, может ошибаться.

Кроме того самое вероучение мусульман теперь уже не подлежит раскрытию, – они теперь в своём вероучении довольствуются только тем, что дала им богатейшая арабская литература в период своего цветущего состояния – 11 и 12 века (Бейзавий, Замахшаре, Багавий, Джелаль-Эдден и другие). Со второго века своей эры, все последователи Мухаммеда, частью вследствие различных общественных, частью по причине разности убеждений относительно веры разделились на две половины – шиитов и суннитов¹⁰¹⁷, из которых каждая подразделилась ещё на несколько толков.

У суннитов вскоре одна за другой появились шесть школ или сект, из которых четыре главные и доселе составляют учение большей части последователей Суннита. Учредителями этих школ были:

1) Нюман-бен-Сабит Абу Ханифа, который по старшинству называется ещё Имам Агзам, т. е. старший Имам (умер. 150 г.),

2) Имам Ма́лик (ум. 179 г.),

3) Имам Мухаммед Аш Шафия (ум. 204 г.),

4) Имам Ахмет-бен-Хан-бель.

Последователи этих учителей получили название ханифитов, к ним принадлежат казанские татары, маликятов, шафштов и ханбелитов. Все эти секты считаются у мухаммедан правомыслящими, и последователи каждого толка хотя и считают разномысленные положения других толков неправильными, но утверждают, что исполнение этих неправильных положений угодно Богу, который приемлет искренность самих основателей толков и усердие их последователей. Учёные труды этих имамов, в которых принимали участие и их ученики, сообщили мухаммеданскому вероучению полный, определённый и окончательный вид, какой оно должно сохранить навсегда; ибо всякое новое исследование и пересмотр источников учения считается прекратившимся.

Этим учением мухаммедане с тех пор и удовлетворяются, и в настоящее время даже и не пытаются раскрывать его, так что в мусульманских школах учитель, когда преподаёт своим ученикам науку Ильми-тафсир, т. е. науку толкования Корана, ограничивает теперь своё дело одним простым повторением мнения принятого в руководство толкователя, – а такой застой свидетельствует об отсутствии жизни общины и о несостоятельности самого учения, – вследствие чего обществу мухаммедан, если бы его даже и можно бы признать за церковь, должно рассматриваться, как церковь мёртвая, не действенная, она застыла в одном положении да так и осталась; и притом так, что если бы вероучение мухаммедан стало раскрываться, то, с ортодоксальной точки зрения мухаммедан, самое это раскрытие было бы ересью, которая ортодоксальными мусульманами была бы необходимо отвергнута.

(Продолжение следует).

При изучении различных религий мира часто приходится констатировать, что народы разных типов и при совершенно различных условиях жизни имеют общие религиозные обряды, хотя, конечно, с разным внутренним, сообразно религии, смыслом. Так, язычники покланялись востоку, стране, где восходит солнце – начало и необходимое условие жизни растительной и физической, и христиане имеют свои храмы, обращёнными на восток, как страну, где воссияло вечное Солнце Правды – Христос Иисус. Таких обрядов можно указать много. Равным образом, немало можно указать и предметов, общих многим религиям, как напр., чётки, лампады и т. п. В настоящий раз мы возьмём вопрос о чётках, встречающихся во всех трёх мировых религиях: буддизме, мухаммеданстве и христианстве. Рассмотрим последовательно историю появления чёток и их религиозного употребления в каждой из указанных религий, из чего будет ясно: в какой религии их существование имеет более оснований.

1. Чётки весьма распространены в буддизме. Они в самом широком употреблении не только среди бесчисленного духовенства, но и среди мирян. Появление чёток у буддистов современно возникновению буддизма, и самое изобретение их приписывается основателю буддийской религии – Сакья-Муни, жившему за 500 лет до Рождества Христова. В сказаниях буддийских можно найти следующие данные о появлении чёток. Один индийский раджа, по имени Рури, был так обременён государственными делами, что не имел свободного времени для молитвы и исполнения разных религиозных обязанностей. Он отправил к Сакья-Муни посла спросить у великого учителя, нет ли какого способа к тому, чтобы среди самых занятий государственными делами можно было исполнять обязанность веры и через то достигнуть блаженства. Сакья-Муни посоветовал достать семена двух священных деревьев – Мокурен-дзю и Бодай-дзю, взять их в количестве 108, просверлить, нанизать на нитку, постоянно держа её в руке, в свободное время перебирать зерно за зерном, читая в то же время молитву: «Намо Буддха! Намо Дхарма! Намо Сангха! По прочтении 108 раз уничтожаются 108 греховных желаний, а по прочтении десяти тысяч раз по 108 получается полное спасение». Семена дерева Моку-рен-дзю чёрного цвета и обладают, по понятию буддистов, силой прогонять бесов. Под деревом Бодай-дзю Сакья получил высшее озарение и познание пути спасения и стал Буддой, т. е. озарённым и Муни – святым. Но кроме зёрен этих двух священных деревьев, чётки у буддистов приготовляются также из шелковичного, чёрного, красного, розового и других красивых деревьев, а также из горного хрусталя, сердолика, агата, коралла, жемчуга, янтаря, мелких раковин и других, более или менее ценных, изящных и подходящих для того предметов. Число зёрен в чётках в большинстве – 108, хотя есть чётки и по 159 зёрен и по 143, и по 98, и по 50, и по 33, даже по 27 зёрен. Число 108, почитаемое у буддистов священным, есть сумма двенадцати девятимесячий, равная девяти солнечным годам и составляющая полный круг зачатий и рождений, повторяющиеся затем постоянно из года в год в одном и том же порядке. В Японии, кроме обыкновенных ручных чёток, употребляемых каждым буддистом и в домашней молитве, и в храме, есть ещё особые, большие народные чётки, употребляемые на всенародных празднествах и молениях по случаю какого-нибудь общественного бедствия: засухи, голода, пожара, эпидемии, какой-нибудь болезни и т. п. Эти чётки имеют по нескольку сажен в окружности и состоят из 108 больших шаров, величиной с самый большой апельсин, продетых на толстую верёвку. По ним молится в храме, сидя на полу и перебирая шары, весь народ, а во время молитвенных хождений по городу или селению в праздники или ради избавления от постигшего бедствия, их несёт весь народ, на ходу перебирая шары обеими руками и громко восклицая: «Наму Амида Буцу»! Часто такие народные чётки состоят из 108 чёток, соединённых в одни, по 108 шаров в каждых и называются «великие чётки». Обычные чётки в Японии называются – шары внимания. У буддистов чётки служат для чтения по ним следующих кратких молитв:

«На́мо Буддха! Намо Дха́рма. Намо Са́нгха!

Намо Амидо́ Буддха!

Аум Маки́ па́дмэ хгум!»

Смысл всех трёх молитв следующий: «Покланяюсь, Учитель! Покланяюсь, Закон! Покланяюсь, Община!» «Покланяюсь вечный учитель! Покланяюсь, Путь света, Учение цвета!»

Кроме чёток у буддистов существует ещё другая молитвенная машинка, это – вращающаяся на железной оси катушка, обвитая длинной бумажкой или матерчатой лентой, на которой написана одна или несколько буддийских молитв, или же отрывок из священных книг. Такие молитвенные машинки бывают разной величины: ручные, величиной с обыкновенную катушку для ниток; домашние – с кулак и больше, и церковные, стоящие в храмах у самого входа в них – величиной с самый большой барабан. Такого рода молитвенная машинка приводится в движение рукой, и кругооборот такой катушки или барабана заменяет самое произношение или чтение молитв. Есть такие молитвенные машинки ветряные: они выставляются на длинных шестах на горах, на могилах возле домов и крышах, близ храмов и вообще на открытых местах и приводятся в движение ветром, посредством особо приспособленных небольших крыльев – наподобие крыльев у ветряных мельниц. Иногда это просто исписанный молитвами лоскут полотна, прикреплённый к длинному шесту и развевающийся по ветру. Есть и водяные, приводимые в движение водой: они ставятся на реках и ручьях. На особенно почитаемых горах под открытым небом, часто ставится молитвенная машинка в виде большего железного колеса, утверждённого на камне и вращающегося на железном стержне, с навитой на обод колеса лентой, на которой написана молитва. Приходящее богомольцы вертят колесо рукой. В богатых буддийских монастырских храмах нередко можно встретить молитвенную машинку и иного устройства – в виде большего вращающегося восьмиугольника. Это, иногда громадных размеров, книжный шкаф, наполненный во всех восьми отделениях с низа до верха буддийскими священными книгами. Четыре отвратительных страшилища держат на своих плечах всю тяжесть этого книжного шкафа. В круговое движение он приводится посредством верёвки вершка полтора толщиной и до 50 саж. длиной, сплетённой из волос многочисленных богомольцев, которые, в количестве 50.000 человек ежемесячно приходят поклониться богу огня – «Фудо» и срезают свои волосы для умилостивления божества, чаще же во исполнение обета принести свои волосы в жертвы этому богу, если он спасёт от пожара, или другого какого-нибудь бедствия. Когда верёвка сделается достаточно длиной, она продаётся монахами владельцам лодок, как спасительная от несчастий на воде. Часто громадная толпа, держась за верёвку общими, усилиями, иногда в течение довольно порядочного времени вращает восьмиугольник с книгами, громко и в один голосе при этом читая молитвы, повернуть известное число раз такой шкаф с книгами – всё равно, что прочитать такое же число раз самые книги. Вообще, вертеть катушку, барабан, колесо и восьмиугольник с книгами, как и ставить их так, чтобы они могли приводиться в движение постороннею силой – ветром или водой, по понятиям буддистов – дело богоугодное, вполне заменяет самую молитву и чтение священных книг и ведёт ко спасению души¹⁰¹⁸.

2. Невозможно установить время появления чёток в исламе.

В Коране упоминания о них не встречается. Имеющиеся предания по этому вопросу крайне противоречивы. Так, передаётся, что после смерти Мухаммеда среди его имущества были найдены – один список Корана и двое чёток. Подобное предание явно тенденциозного характера, так как Коран, как это известно, не был собран до времени Абу-Бекра, а вместе с этим и история употребления самим Мухаммедом чёток тоже похожа на выдумку. Другое предание, приписываемое самому Мухаммеду, таково. Передаётся, что когда он увидел одну женщину, считающую свои молитвы при помощи камешков, то запретил делать так, советуя ей считать молитвы только на своих пальцах.

Это предание показывает, что должно было быть какое-либо основание для того, чтобы чётки могли найти себе место в исламе.

Да и вполне естественно было бы ожидать, что такая обрядовая религия, какова религия ислам, будет счётом молить Бога и Мухаммеда, чтобы снискать любовь Бога. В исламе на счёте покоится и самая молитва: необходимо молиться пять раз в день: перед рассветом, тотчас после полдня, между полднем и закатом солнца, по закату солнца и, наконец, при наступлении ночи. Самая молитва состоит из известных телодвижений, называемых рикаатами, которых в каждой молитве должно быть строго определённое количество¹⁰¹⁹.

Абду-ль-хакк, толкователь Мишкату-ль-Масабиха, говорит, что в первые дни ислама мухаммедане считали молитвы к Богу при помощи маленьких камешков или на пальцах¹⁰²⁰, на суставах пальцев. С этой целью были даны каждому суставу специальные имена. Единицы и десятки считались на правой руке, сотни и тысячи на левой руке. Абу-Дауд передаёт, что Абдаллах бен Амра ибн эль Ааса свидетельствует, что сам Мухаммед пользовался пальцами для счёта своих молитв к Богу. Мухаммеду приписываются даже следующие слова: «Храни молчание и читай молитвы; вспоминай Аллаха и Его святость и не забывай Его, или ты будешь забыть в Его милости. Считай их (молитвы) на вершинах твоих пальцев, потому что они ответственны, как если бы они были действительно понимающие; в день суда они будут свидетельствовать против тебя».

От такой практики был только один шаг до употребления камешков, как бы в помощь памяти, а отсюда и чёток. Вопрос только в том, самостоятельно ли они появились в исламе, или же были заимствованы откуда-нибудь со стороны? Мы склонны думать, что они заимствованы мусульманами от одного из народов, с которыми им приходилось сталкиваться при распространении ислама оружием.

Так как чётки существовали за тысячу с лишним лет до Мухаммеда в Индии у буддистов, то нужно думать, что мусульмане познакомились с ними впервые при покорении Индии, в царствование династии Оммайядов (661–750 гг.), столицей которой был Дамаск; входить же в употребление чётки стали при династии Аббасидов (750–1070 гг.), царствовавшей в Багдаде, в век наивысшего могущества мусульман и процветания у них наук, искусств, промышленности и торговли. Распространителями чёток в это время надо признать богомольцев-мусульман из Индии, направляющихся на поклонение в Мекку через Дамаск и Иерусалим; бывшее вскоре затем (в XI веке) движение из Туркменских степей, сопредельных Индии новых завоевателей – турок Сельджукских, покоривших постепенно всю Малую Азию (1050 г.) Палестину (1074 г.) и Сирию (1086 г.), вероятно, окончательно упрочило употребление чёток у мухаммедан.

Заимствованный характер чёток открывается и из того факта, что были сильные протесты очень влиятельных лиц против употребления при молитве камешков¹⁰²¹. Так, Абдаллах, сын халифа Омара, сделал суровый выговор одной личности за употребление их, говоря: «Не делай то, что ты делаешь; это от диавола». Абу Абд-арь-Рахман также восставал против счёта камешков, советуя считать свои грехи. Но, несмотря на такие протесты, успех новшества продолжался. Около 3 столетия гиджры мы находим чётки во всеобщем употреблении в исламе. Есть интересный факт от второй половины второго века гиджры: Аббасидский халиф аль-Гади (169–170 гг.), запретив своей матери иметь дальнейшие политические интриги, сказал ей: «не дело женщины вмешиваться в вопросы управления. Ступай и занимайся своей молитвой и своими чётками». Когда известного аскета Абу-ль Касима аль Джунеида (297 г.) обвиняли в употреблении чёток, он оправдывался, говоря: «Я не могу отказаться от вещи, которая приближает меня к Богу». Из этого мы видим, что и аскеты в исламе также были любителями чёток. Постепенно, несмотря на сильное противодействие, чётки, благодаря частным набожным подвигам, стали употребляться даже при общественном богослужении в мечети.

Абу Абдуллах Мухаммед аль Абдари, родившийся в Марокко, протестовал против всяких новшеств восточного ислама, ставя в пример относительную чистоту ислама его собственной консервативной страны. В своей книге «Аль Мадхаль» (Александрия, 1293 г. гиджры) он говорит следующее. Среди новых обычаев до́лжно упомянуть чётки. Для них существует особая маленькая сумочка, для хранения и ношения которой назначается особый человек. Употребляются они при Зикре¹⁰²². «Есть даже особый шейх, с титулом шейх ас субха, и служитель, называемый кадим-ас-субха. Это, действительно, новые вещи. Долг имама мечети – употребить всю силу и влияние на то, чтобы уничтожить эти вещи». Даже и по настоящее время, несмотря на всеобщее употребление в исламе чёток, всё же по временам раздаются протесты против чёток. Так, издатель Каирского журнала «Манар» в ноябрьской книжке 1912 года заканчивает статью по этому вопросу следующими словами: «Счёт отводит вас прочь от Бога, и вы не можете сделать Его своим предметом».

Мусульманские чётки состоят, обыкновенно, из 99 шариков¹⁰²³ в соответствие 99 именам Божиим, а в кисточке находится сотый шарик, как бы в указание сотого имени Божьего – неизвестного¹⁰²⁴. Употребляются чётки мусульманами при чтении 99 имён Божиих, а также для чтения по ним кратких изречений; – «Эль-хамду лилляги» (Хвала Богу), «аллагу акбар» (Велик Бог), Ля иляга илля-ль-лягу. (Нет бога, кроме Аллаха). «Ля иляга иллялягу ва Мухаммеду – расулюлляги». (Нет Бога, кроме Аллаха и Мухаммед посланник Божий).

3. Чётки с давних пор известны и христианскому миру. По своему устройству, это или верёвочка, со сделанными на ней многими узлами (называется отсюда – вервицей); или нить с нанизанными на неё шариками из более или менее ценных предметов: из масличного, шелковичного, чёрного, красного и другого дерева, янтаря, коралла, горного хрусталя, сердолика, гранита, аметиста и других драгоценных камней (называется чётками, от слова считать); или же, наконец, это узкая кожаная полоска, шириной в палец, с нашитыми на ней в равном расстоянии кожаными же пластинками, свёрнутыми трубочкой и от внешнего вида их называемыми обыкновенно «бобочками» (называется лестовкой, от вида подобного лестнице, по-славянски – лествице¹⁰²⁵. Концы такой верёвочки с узлами, или нити с шариками, или кожаной полоски с бобочками, соединяются один с другим, образуя через это круг или кольцо, или как бы венок, оканчивающейся в месте соединения верёвочки или нити крестиком или кисточкой, или крестиком и кисточкой вместе; соединённые же концы кожаной полоски с бобочками всегда оканчиваются кистью, состоящей из четырёх треугольных лопастей; эти последние знаменуют собой 4-х евангелистов, а обшивка их – евангельское учение.

С положительной точностью нельзя сказать, как древне и откуда ведёт своё начало употребление чёток при молитве в христианском мире. Одно несомненно, что их не употребляли ни Иисус Христос, ни апостолы, и что они совершенно не были известны христианами первых веков. Их не знали устроители монашества Антоний Великий (умер 356 г.) и преподобный Пахомий Великий (умер 348). Относительно Павла Фермийского, Египетского аскета конца IV и начала V веков известно, что он положили себе за правило читать ежедневно по 300 молитв; для этого он набирал в пазуху 300 камешков, которые и выбрасывал по одному, по прочтении каждой молитвы. В псалтири, изданной Москов. Синод. типографией в 1880 г., читаем следующее молитвенное правило, которое дал, будто бы, ангел Господень Великому Пахомию. «Начало такое: Трисвятое по Отче Наш; Господи помилуй 12 раз; Слава и ныне, приидите поклонимся, трижды; псалом 50-й: помилуй мя, Боже; Верую... сто молитв: Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя Грешного, и по сем – Достойно, и отпуст, – и всё это одна молитва. 12 таких молитв повелел ангел совершать Пахомию днём и 12 ночью»¹⁰²⁶. В Номоканоне, печатаемом при Большом Требнике, есть приписываемое Василию Великому завещание монахам относительно их молитвенного правила, в котором упоминается о чётках. Вот что мы читаем здесь. Ст. 87. «Аще не книжный есть монах, да творит на всяк час поклонов пятьдесят, глаголя: Господи помилуй, на всяк час сорок. Аще ли не может творит поклонов, да глаголет пятьсот молитв на час, глаголя со вниманием: Господи Иисусе Христе Богородицей помилуй мя грешного».

«Паки тогожде Василия Великого другое завещание».

«Да творит бескнижный монах за полунощницу вервиц десять; за утреню вервиц двадесять; за часы вервиц десять; за девятый час и вечерню – десять; за повечерие – десять. Вервица же да имать узлы сто и три; на всяком же узле да чтет преднаписанную молитву. Канон же им есть: сущим убо малого образа поклонов триста, схимником же поклонов шестисот»¹⁰²⁷.

Не касаясь вопроса о подлинности и достоверности приводимых двух последних данных, относительно всех трёх, скажем, что правило о 100 молитвах, данное Пахомию Великому, положенное самим себе Павлом Фермийским правило о 300 молитвах в день и завещание, приписываемое Василию Великому, показывают, что чётки зародились в христианской Восточной Церкви именно в эти века. А когда упрочились в ней чётки современные, об этом, к сожалению, в литературе указания мы не нашли.

В Западной церкви чётки впервые появились и стали распространяться только с началом крестовых походов и были принесены на запад с востока Петром Пустынником, уроженцем амиенским, ходившим в Иерусалим на поклонение святым местам. Очевидно, при посещении св. земли, Пётр Пустынник нашёл чётки уже в употреблении у восточных христиан; и по всей вероятности он приобрёл их себе «на память» об Иерусалиме, как это делают и доселе паломники, приобретая образки, крестики, чётки и другие вещицы «на память» о святых местах. Таким образом, время появления чёток на западе падает на конец XI и начало XII веков¹⁰²⁸.

Число зёрен (узлов, шариков или бобков) в чётках у православных народов употребляется 100 или 103 (из них 3 в кисточке); десятки оттеняются зёрнами покрупнее. Число сто или сто три признано удобным для совершения молитвенного правила, которым предписывается исполнять известное число молитв и поклонов, считаемых, обыкновенно, сотнями; хотя бывают чётки, состоящие из 50 и даже 33 зёрен. У католиков употребляются чётки в 33 зерна в память 33 лет жизни Иисуса Христа, употребляются также в 100, 50 и 150 зёрен.

Чётки в христианской Церкви употребляются как светскими, так и духовными лицами, но преимущественно-монашествующими¹⁰²⁹. Из чина пострижения иноков известно, что чётки (вервица) даются в настоящее время монахам при пострижении при словах постригающего: «Брат наш (имярек) приемлет меч духовный, иже есть глагол Божий, во всегдашней молитве Иисусовой; всегда имя Господа во уме, в сердце, в мысли и во устех своих имети должен еси, глаголя присно: Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешнаго».

Назначение чёток (вервицы), как видно из этих слов, состоит в том, чтобы иноки совершали ими молитвенное «Правило», коим предписывается исполнять известное число поклонов и молитв, чтобы инок приобрёл навык всегда пребывать в молитве. Вервица своими шариками, составляющими как бы ступени бесконечной лестницы, символически указывает иноку на то, чтобы он, постоянно пребывая в подвиге молитвы, совершенствовался всё более и более, как бы восходя по ступеням лестницы. Вервица даётся по посвящении архиерею, в знак того, что он при всех заботах о пастве будет непрестанно молиться Богу.

4. Мы проследили историю происхождения и религиозное употребление чёток в буддизме, мухаммеданстве и христианстве. В какой же из этих трёх религий оправдается существование и религиозное назначение чёток?

По учению буддизма, по прочтении человеком 108 раз кратких молитв «Намо Буддха! Намо Дхарма! Намо Сангха»! – уничтожаются 108 греховных желаний; а по прочтении 10 тысяч раз по 108 получается полное спасение человека. К чему же тогда все остальные подвиги? Не лучше ли употребить всё старание, прочесть молитву 10 тысяч раз по 108 и получить полное спасение? Думается, что здесь слишком большое значение придаётся счёту. Самая молитва получается, как нечто механическое, и даже отходит на второй план: было бы соблюдено число. Вот почему у буддистов и находим такие приспособления при молитве, как упомянутые выше катушки, а также барабаны, колеса и восьмиугольники.

Не высокой важности также и употребление чёток в исламе. Зависит это от сущности молитвы мухаммеданства. В буддизме при всей указанной странности употребления чёток, всё же произносимые частицы заключают в себе нечто молитвенное: покланяюсь... Молитва, как беседа души с Богом, в исламе отсутствует. Ничего не говорят уму молящегося и те краткие изречения, при которых употребляются чётки: «Велик Бог», «хвала Богу»; «нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед посланник Божий». Особенно не высокой ценности чтение 99 имён Божиих, в соответствии с которыми и чётки употребляются о 99 шариков. Вот эти имена: Милостивый Милосердный, Царь, Святой, Умпритель, Верный, Защитник, Державный, Крепкий, Превознесённый, Зиждитель, Творец, Охотно прощающий, Покоряющей, Дарующий, Снабжающий, Открывающей, Возвеличивающий, Уничтожающий, Слышащий, Видящий, Судия, Правосудный, Милующий, Ведающий, Кроткий, Верховный, Прощающий, Благотворитель, Вышний, Великий, Наблюдающий, Назирающий, Защититель, Величественный, Щедрый, Страж, Внимающий, Объемлющий, Мудрый, Любящий, Славный, Воскрешающий, Свидетель, Истинный, Попечитель, Сильный, Непоколебимый, Помощник, Хвальный, Наперечёт знающий, Возобновляющий, Возвращающий, Оживляющий, Умерщвляющий, Живый, Присносущий, Обретающий, Досточтимый, Единичный, Единый, Нетленный, Мощный, Могущественный, Предваряющий, Отсрочивающий, Первый, Последний, Внешний, Внутренний, Правитель, Превозносимый, Благодетельствующий, Благопреклонный к кающемуся, Отмщающей, Извиняющий, Благий, Царь Царства, Владыка славы и величия, Правдивый, Собирающий, Богатый, Обогащающий, Удерживающий, Вредный, Полезный, Свет, Прямоводящий, Создатель, Вечный, Приемлющий в наследство, Указатель прямого пути, Терпеливый.

Какой смысл имеют чётки при перечислении указанных имён Бога? Едва ли погрешим, если скажем, что не только чётки, и самые имена, т. е. перечисление их мухаммеданами, не имеют никакого молитвенного значения. По понятиям буддистов перечисление известных кратких молитвенных изречений уничтожает 108 греховных желаний. То же самое почти мы находим и в учении мусульман об именах Божиих. Так, относительно имён «Святой» и «Единый» мусульмане веруют, что «кто сто раз произнесёт имя „о, Святой“, того сердце будет чисто от печали и черноты»; «кто, сидя в уединении, тысячу раз произнесёт слово „о, Единый“, тот ясно увидит и поймёт следы ангелов».

В христианской религии, как религии духовной, и молитва есть нечто духовное. Выражаясь словами епископа Феофана – существо молитвы (состоит) в возношении ума и сердца к Богу. Но в христианстве, при такой молитве, чётки, как пособие при молитве, более уместны, чем в буддизме и мухаммеданстве. В Канонике (Москва, 1651 г.), читаем такое правило для некнижных монахов: за весь псалтирь 6.000 молитв Иисусовых, за кафизмы 300 молитв, за славу (в кафизмах) 100; за полунощницу – 600 молитв, за утреню – 1.500 молитв, за часы без междучасия – 1.000 молитв, с междучасием – 1.500 молитв, за вечерню – 600, за великое повечерие – 700, за малое – 400 молитв, за канон акафистов с икосами – 300 поклонов (лист 9). Там же находим и правило иноку грамотному: читать повечерие и полунощницу, потом класть 300 поклонов и читать 600 молитв Иисусовых, 100 молитв Богородице (лист 8-й). Конечно, при таких келейных правилах чётки оказываются незаменимым пособием для молящегося. Преосвященный Феофан говорил по поводу употребления чёток следующее. Есть какая-то непонятная странность. Когда, например, занимаемся чем-нибудь внешним, то часы проходят будто одна минута. Но когда становимся на молитву, то и минуты не пройдёт, а уж кажется, что молились долго-предолго. Это помышление не причиняет вреда, когда совершают молитву по установленному правилу. Когда кто молится, только поклоны кладя с коротенькой молитвой, то она представляет большое искушение и может прекратить молитву, едва начавшуюся, оставляя обманчивое уверение, что молитва прошла как следует. Вот добрые молитвенники и придумали: чтобы не подвергаться этому самообману, чётки, которые и предлагаются для употребления тем, кто полагает молиться не молитвами молитвенника, а сам от себя. Употребляют их так: скажут, Господи Иисусе Христе помилуй мя грешного, или грешную, и переложат чёточку между пальцами; скажут так в другой раз и ещё переложат, и так далее; при каждой молитве поклон, кладут – поясной или земной, как охота, или при маленьких (чёточках-шариках) поясной, а при больших земной. Правило всё при сем состоит в определённом числе молитовок с поклонами, куда вставляются и другие молитвы, своим словом сказываемые. Как видно из этого рассуждения преосвященного Феофана, чётки являются сильным педагогическим средством для молящегося христианина, чего нельзя сказать в отношении молящихся (буддиста) ламаита и мухаммеданина. Молитву христианина по чёткам нельзя назвать механической молитвой. Назначение чёток при такой молитве в том и состоит, чтобы ум молящегося не отвлекался от содержания молитвы в сторону счёта. Существо молитвы, по епископу затворнику, в возношении ума и сердца к Богу; а все подобные правила идут только в пособие.

1) Д. Смирнов. «Чётки. История их происхождения и религиозное употребление у разных народов». Петроград, 1905 г. 1–83 стр. 1/16 листа.

2) Г.С. Саблуков. «Сличение мухаммеданского учения о именах Божьих с христианским о них учением». Казань. 1872 г.

3) «Что есть духовная жизнь и как на неё настроиться». Письма епископа Феофана. Москва. 1904 г.

4) М. Побединский. «Словарь слов и выражений, встречающихся в Богослужебных книгах Православной Церкви». Томск. 1899.

5) The rosary in islam, see: «The moslem world», july, 1913 г.

6) «А dictionary of islam, by Thomas Patrick Hughes». London, 1885 г.

Казань. 1914, V, 17.

Последней период древнегреческой жизни характеризуется, между прочим, окончательным упадком как религии, так и нравственности греков. Потеря политической независимости служила ясным доказательством, что нравственные силы Греции истощились и неспособны были уже подняться до той высоты, которая проявлялась в ней раньше, и благодаря которой её политическое могущество и культура достигли в короткое время необыкновенного развития. Наступила пора всеобщего изнеможения как политического, так и духовного. Всюду воцарились пустая форма без существенного содержания, утончённость и внешний лоск рядом с пошлостью и грубостью помыслов, роскошь и изнеженность вместе с жестокостью и приниженностью всех человеческих отношений. Народная религия, подорванная уже раньше философскими системами, перестала быть для народа сдерживающей силой и утратила всё своё благотворное влияние на его нравственность.

Прекрасный мир греческих богов был беспощадно уничтожен трезвым мышлением великих умов. Взамен его был создан, правда, более возвышенный, но в то же время слишком отвлечённый мир сухих и смутных религиозных представлений, не имевший в себе достаточной жизненной силы, чтобы служить для массы путеводной звездой. Религиозный страх и сознание ответственности за гробом потеряли теперь всякое значение. Ничто уже не сдерживало порочных и преступных порывов человека, для которого весь интерес жизни состоял лишь в том, чтобы как можно больше доставить себе чувственных наслаждений в течение своего земного существования. Простая масса, правда, ещё продолжала держаться древних религиозных верований, но она уже не могла почерпать в них нравственную силу для своей деятельности, так как высшее общество, всегда служившее образцом для массы, не только скептически относилось к этим верованиям, но даже открыто подвергало их всеобщему осмеянию. Лучшие люди того времени провозглашали за религию выводы своих метафизических умозрений, в истинности которых и сами они не были достаточно убеждены. Рядом со скептицизмом господствовало грубое суеверие и мистицизм, чему особенно содействовало более близкое знакомство с восточным миром: верили во всевозможные чудеса, колдовство, влияние созвездий, талисманы и т. п.

О глубокой нравственной испорченности греческого народа в эту эпоху достаточно свидетельствует уже один тот факт, что суровый цензор римский П. Катон его, главным образом, влиянию приписывал начавшееся при нём разложение римских нравов и падение древне-римской доблести. Точно также не в пользу греков служит и следующий отзыв о них римского оратора Цицерона: «Этот народ не придавал большего значения ни добросовестности свидетельств, ни благонадёжности их, и вообще он не сознаёт, какая нравственная сила, какая важность, какое величие скрываются во всём этом».

Всеобщему нравственному растлению соответствовало и религиозно-нравственное воспитание этого периода, дошедшее теперь почти до степени полного падения. Ни семья, ни школа, ни общественная среда уже не заключали в себе тех здоровых элементов, которые могли бы оказывать на детей благотворное воздействие. Семейные основы были окончательно расшатаны, общество перестало жить возвышенными интересами, а в школах стали преследовать почти исключительно утилитарные цели. Тем не менее стремление к религиозно-нравственному воспитанию не могло совершенно исчезнуть. Трудно сразу искоренить то, что освящено преданием и долговременной практикой. Обычаи старины в глазах массы никогда не утрачивают вполне своего авторитетного значения, а прошлое Греции было слишком славно для того, чтобы греки позднейших поколений могли отнестись к нему с пренебрежением. Напротив, в этом прошлом они старались почерпнуть утешение и ту живую силу, которая необходима им была для того, чтобы наполнить пустоту своей духовной жизни. Поэтому произведения прежних выдающихся поэтов и философов в эту эпоху подверглись тщательному изучению и разъяснению. По-прежнему в классах выставлялись статуи богов и героев, этих славных представителей блестящей древности. Знаменательно мнение географа этой эпохи Страбона, по которому преподавание следует начинать с мифов, потому что миф представляет необычайное событие и тем именно возбуждает любопытство человека, усиливаемое ещё удовольствием, какое порождает в нём всё чудесное и непостижимое.

Религиозное воспитание по-прежнему поддерживалось гимнастическими играми и пышными процессиями во время праздников, в которых выдающуюся роль играли эфебы.

В надписи города Сеста, относящейся к этому времени, содержится следующий почётный отзыв некоему Мекасу: «Он радушно обращался со всеми слушателями лекции... Он пёкся о развитии эфебов и молодых людей и вообще заботился о благонравном поведении в гимназиях. Он устраивал состязания в честь Диониса и Геракла». Праздничные игры в это время отличались бо́льшим великолепием и повторялись чаще, и число самих праздников было увеличено. Так, в Афинах были установлены празднества в честь Птолемея и Диогена, основателей гимназий. Музыка и пляска, а также сцена продолжали служить делу религии, хотя весьма широко применялись и для нерелигиозных целей. В ионийских городах возникли особые товарищества (σύνοδοι) дионисовых художников, которые во все великие праздники устраивали музыкальные и сценические представления.

Идеал молодого человека в эпоху оратора Аристида (во 2 веке по Р.X.), пользовавшегося высоким уважением со стороны императора Марка Аврелия, представляет нижеприводимый очерк в надгробной его речи над рано умершим юношей Этернеем. В ней сказано: «Среди своих сверстников он являлся прекрасным, статным и вполне развитым юношей... В поступках своих он был чрезвычайно скромен и прямодушен, отличаясь как благородной величавостью, так и простотой, и трудно было решить, отрок ли он ещё, или юноша, или зрелый муж. В нём совмещались естественность отрока, полный цвет юноши и разум старца. Надо было удивляться, что при таком уме в душе у него не было ничего строптивого, дерзкого, высокомерного, а, напротив, всегда царило спокойное самообладание и благоразумие; в существе его не было заметно ничего вялого, неловкого, неуклюжего, а, напротив, как в благодатном весеннем воздухе, в нём были слиты резкое, живое и бодрое с кротким и нежным, так что благоразумие у него не было в ущерб грации, ни последняя – в ущерб первому».

Педагогические теории и в эту эпоху находятся в связи с философскими умозрениями, воспитательное значение которых проявляется тем более, что философы старались теперь придать своим взглядам практически характер и потому занимались больше этикой, чем разрешением метафизических вопросов. Конец этой эпохи, однако, опять выводит философию на широкий путь метафизических спекуляций и притом в духе чисто религиозном, что, конечно, должно было в известной степени повлиять и на характер религиозного воспитания. К началу этого периода относится возникновение школ стоической, эпикурейской и скептической, а к более позднему времени относятся системы представителей неопифагореизма и неоплатонизма. Конечно, помимо этих школ продолжали существовать и старые школы. Между прочим, следует отметить Полемона, представителя старейшей академии. Он заявил требование, чтобы юноши скорее обучались праведным поступкам, чем диалектике.

Стоицизм. Учение стоиков было особенно полезно для целей религиозно-нравственного воспитания, благодаря своему высоконравственному характеру и участию в нём религиозного элемента. Основателем этой школы считается Зенон (ок. 300 г. до Р.X.), избравший местом для своей деятельности один из портиков в Афинах (στοὰ ποικίλη). Стоическая философия находится в непосредственной связи с жизнью и является, таким образом, учением практической мудрости, в котором первое место отводится добродетели. Бог, по этой философии, есть непрестанно действующая и образующая сила вещества, ему присущая и неразрывно с ним связанная: мир – тело Божие, а Божество – душа мира. Таким образом, строение вселенной представляет собой разумный, в силу Божией мысли установленный уряд. К этому всеобщему уряду, к мировому закону и мировой гармонии должна строго применяться и человеческая жизнь. «Следуй природе» или «живи согласно природе» – таков высший устав стоической морали. Жить добродетельно – значить жить согласно с требованиями природы, вселенной, так как наша собственная природа есть только часть всеобщей природы. Эта сообразная с природой деятельность человека или добродетель и есть благо, довлеющее для нашего счастья; внешние же блага представляют нечто нравственно-безразличное и потому не должны быть предметами наших стремлений. Только поступок, только подвиг бывает хорош, а не то, на что направлен поступок, особые же цели и блага, как-то: здоровье, красота, богатство и т. п., сами по себе ничего не стоят: в конце концов они могут уклониться или к добру, или к злу, и их лишением не нарушается счастье добродетельного человека. У добродетели нет ступеней, как и у истины: все добрые поступки, как проявление разумной воли, одинаково добры, а все зловредные, как вытекающее из неразумного побуждения, одинаково зловредны. Идеал добродетели представляет истинный мудрец: он свободен даже в оковах, так как действует самостоятельно, не поддаваясь ни страху, ни вожделению. Он истинный богач, жрец, прорицатель и поэт. Добро есть излияние разумного убеждения, и с сознанием добра связано также и исполнение его. Добродетель нуждается в изучении. По словам Эпиктета, человек путём учения должен возвыситься до богоугодности и до истинной свободы. Истинно свободен только тот, кто пользовался хорошим воспитанием и обучением. При этом весьма важную роль играет самовоспитание. Чтобы достигнуть полной нравственной свободы и истинной мудрости, каждый должен предложить себе вопросы: какого мнения я сам о себе? Свободен ли я от пустой мечты, будто я уже достаточно образован? Сознаю ли я своё неведение и стараюсь ли преодолеть его? Хожу ли я для этой цели в школу философии, как к оракулу? и т. п. Энциклопедическое образование стоики считали бесполезным, признавая цену лишь за философским образованием. Хрисипп требует, чтобы юношество слушало сначала логику, этику и физику, а под конец приступало к учению о богах. Не привычка, а сознательное суждение должно руководить человеком во всех обстоятельствах жизни. Философское образование и является средством для борьбы с привычкой, часто бывающей препятствием к нравственной жизни. Впрочем, Музоний Руф (ок. 65 г. до Р.X.) всё-таки требует, чтобы добродетель укреплялась упражнением, так как одна наука о добре недостаточно сильна для того, чтобы без помощи навыка вести к нравственности. Он же советует не только упражнять ум в размышлениях и память в усвоении добрых поучений, но вместе с тем приучать себя также и к перенесению телесных тягостей. Брак он считает основой семьи, общества, государства и всего человеческого рода и потому осуждает подкидывание детей. Такого же взгляда придерживаются и другие стоики. Хрисипп советует выбирать для детей умных кормилиц и возлагает на последних обязанность успокаивать малюток песнями, стихами и другими средствами, способными уже на первых порах заложить в душу добрые семена. Особенного внимания заслуживают следующая педагогическая воззрения царственного стоика Антонина Пия: Всякий, действующий по неведению или по недоразумению, заслуживает сострадания, помощи и поучения. Но наставлять следует не горячась, не насмехаясь, не в тоне превосходства, но всегда спокойно и с любящей душой. Обуздывая страсти, следуете сохранять над самим собой власть царственного разума. Только тот, кто сам таков и действует так, и есть настоящей учитель. Преподавание, законодательство и авторство можно доверить лишь мудрецу.

Стоическая философия старается сделать своих приверженцев равнодушными к внешним условиям жизни, спасая их от распавшегося политического мира вовнутрь собственной души. Потому-то их начала воспитания направлены, главным образом, не на развитие человека в члены семьи, государства и общества, а на образование одностороннего ригоризма и полной апатии ко всему окружающему, которая, однако, не выдерживает крайне тяжёлых жизненных перемен и в этом случае переходит в самоубийство, оправдываемое стоицизмом. Апатия, по мнению стоиков, наделяет человека спокойствием и через то делает его счастливым, а счастье и составляет конечную цель жизни человека.

Эпикуреизм. Особенное внимание на счастье человека обращали эпикурейцы. На нём сосредоточен весь центр тяжести их философских спекуляций. По мнению Эпикура (342–271 г. до Р.X.), философия есть деятельность, которая посредством понятий и доводов даёт человеку возможность наилучшим образом устроить себе счастливую жизнь. Содержанием такой жизни должно служить возможно большее число удовольствий. Все животные инстинктивно стремятся к наслаждению; человек же должен сознательно делать то, что животные делают по инстинкту. Однако он должен помнить, что высшее удовольствие заключается не в распутстве и сладострастии, а в непоколебимо спокойном настроении души, в чувстве собственного достоинства и твёрдой готовности ко всем ударам судьбы. Минутные наслаждения не могут доставить истинного счастья человеку. Ценно только то наслаждение, которое может наполнить всю жизнь. Притом кратковременные удовольствия часто сопровождаются большими огорчениями. Истинный мудрец предвидит последствия своих действий, а это даёт ему возможность не только избегать наслаждений, влекущих за собой печальные результаты, но и переносить те страдания, за которыми следует превосходящее их своей силой удовольствие. Таким образом, Эпикур приписывает большое значение добродетели воздержания. Сам он, как говорят, употреблял простую пищу и в умеренном количестве. Не воспрещая роскоши, Эпикур находил, однако, что без неё удовольствие чище и продолжительнее. Вообще он не настаивал на ограничении наслаждений; напротив, он настаивал на том, чтобы человек умножал их всякими средствами; но при этом он хотел, чтобы человек способен был довольствоваться малым, так как это даёт возможность легче переносить бедствия и возвышает цену удовольствий вследствие их редкости. Мудрец даже в муках живёт счастливо и не страшится самой смерти, так как, пока мы существуем, её нет, а когда она наступила, то нас нет уже, и мы не ощущаем её, потому что с нею прекращаются всякие ощущения.

На воспитание Эпикур смотрит как на средство к достижению счастья. Так как это счастье, по его мнению, зависит с одной стороны от знания природы, а с другой – от невозмутимого состояния духа, то естественные науки и философию он считает самыми необходимыми учебными предметами для юношества. Знакомство с природой предохраняет человека от суеверия и разных нелепых представлений, философия же научает его без страха взирать на будущее и сохранять душевный покой среди всех превратностей жизни. Для последней цели сам Эпикур создал первое руководство к философии. Помимо естественных наук и философии он советует также заниматься музыкой и поэзией, считая их искусствами, украшающими жизнь и доставляющими чистые наслаждения.

Существенный недостаток эпикурейской морали составляет её крайняя неопределённость, так что ею одинаково могут руководиться как добродетельный, так и порочный человек. Считая счастье высшей целью жизни, она оставляет открытым вопрос, насколько это счастье обусловливается нравственными отношениями человека к обществу. Можно даже думать, что эпикурейцы к этому вопросу относились отрицательно, так как высшее удовольствие они находили в грубом самоуслаждении и бесчувствии по отношению к окружающей их среде.

Метафизические представления эпикурейцев сильно напоминают собой воззрения Демокрита и подобно последним характеризуются материалистическим направлением и отсутствием религиозного элемента...

Скептицизм. Завершением крайне субъективного направления греческой философии является скептицизм, основателем которого можно считать самого старшего представителя его Пиррона (ок. 340 г. до Р.X.). Главные положения скептической школы суть следующие:

Ни наши чувства, ни наше мнение о вещах не дают нам истинного знания. На каждое учение, на каждое заявление можно возразить противоположным учением и противоположным заявлением. Поэтому самое правильное отношение философа к вещам состоит в полном воздержании от всякого суждения. Эта-то воздержность от суждений является для человека источником блаженства, заключающегося в непоколебимом спокойствии духа при всех жизненных обстоятельствах (ἀταραξία). Проводя последовательно те же начала, основатель «Новой Академии» Аркезилай (316–241 г. до Р.X.) отвергает всякий критерий достоверности человеческого познания и утверждает, что мы ничего знать не можем, не можем знать даже того, что мы ничего не знаем.

Нечего и говорить, что для религиозно-нравственного воспитания скептическое учение могло иметь только вредные последствия, так как, отрицая достоверность всякого знания, оно отрицало вместе с тем и всякую цель воспитания. Все стремления скептиков в этой области сводились к утилитарной педагогике, считавшей праздным занятием всё, что выходит из пределов действительных явлений, и преследовавшей чисто практические цели.

Гален. Вообще утилитарное направление в воспитании в эту эпоху всюду стояло на первом плане. Врач Гален (II в. по Р.X.) считает исследования о Боге и Его отношении к миру бесплодным мудрованием и полагает, что полезны лишь применимые к жизни искусства. Отвергая, таким образом, религиозное воспитание, Гален, однако, признавал важным развитие в детях чувства благородства и стремления к добродетели. Так, он советует уже на первых порах воспитания выбирать кормилиц с крайней осторожностью и охранять детей от сильных душевных и телесных волнений, а сверх того от дурных привычек в отношении пищи, питья, слуха, зрения и пр. С семилетнего возраста он предлагает начинать умственное образование, содержанием которого должны быть благородные знания, которыми бы возбуждалось чувство приличия. От четырнадцати до двадцати одного года следует заботиться преимущественно о нравственном благородстве и добродетели, хотя и свойственной некоторыми детям от самой природы, но в сущности всё-таки приобретаемой через воспитание, обучение и навыки.

Неопифагореизм и неоплатонизм. В конце рассматриваемого нами периода вследствие постоянного взаимодействия между культурами греческой и восточной в некоторых благочестивых умах пробудилась сильная потребность философскими исследованиями успокоить своё религиозное чувство, которое уже давно не могло удовлетворяться первобытными религиозными верованиями народа с одной стороны и неопределёнными метафизическими мечтаниями – с другой. Попытку удовлетворить этой потребности взяли на себя школы неопифагорейцев и неоплатоников, средоточием своим имевшие город Александрию. Характерными особенностями этих школ служат вера в божественное откровение, в чудеса и пророчества, обращение верующих к аскетизму и наклонность к мистике и символике.

Неопифагорейская школа в сущности мало отличается от старой школы Пифагора и своими названием обязана отчасти возрождению последней, отчасти примеси к её древнему учению некоторых новых воззрений восточных мыслителей. Наиболее известными представителем этой школы является Аполлоний Туанский, живший в I веке по Р.Хр. Они старался согласовать свою жизнь с пифагоровскими правилами и, по рассказам древних, отличался строгой аскетической жизнью и высокими нравственными убеждениями. Современники питали к нему глубокое уважение, приписывали ему дар чудотворения и даже сопоставляли его личность с личностью Иисуса Христа.

Философия неоплатоников представляет собой слияние платоновского идеализма с иудейским религиозным миросозерцанием. Для истории религиозно-нравственного воспитания особенно важное значение имеет неоплатоник Филон. Он был родом из евреев и родился в Александрии незадолго до Р.Хр. Здесь он получил греческое образование и познакомился с высоким учением Платона. Усвоив себе взгляды этого великого мыслителя, он постарался дать им дальнейшую обработку в духе чисто религиозном, опираясь по преимуществу на веру в божественный авторитет свящ. писания. Вот его мысли, которыми в достаточной степени характеризуется его религиозно-философское миросозерцание:

Выше всякой человеческой науки, которая в состоянии представить Бога лишь в призраке Его, выше также всякого искусства стоит истинная мудрость, изложенная в свящ. писании. Все другие науки служат лишь средством для объяснения и оправдания её. Цель науки та, чтобы увериться, что мы ничего не знаем, ибо один лишь мудр, единый Бог. Он один лишь дарует знание истины, которого мы достигаем путём благочестия и веры, а также путём непосредственного внушения Божьего. Мудрость – это небесный покой души, погружение её в Боге. Сущность Бога не может быть постигнута человеком при помощи разума (ὁ δ’ ἄρα οὐδὲ τῷ νῷ καταληπτός). Однако знать, что Бог существует, уже значит знать, что Он един, совершен, однороден и неизменен. Он не может быть иным, если Он существует. Так как Бог непостижим и недоступен нашему пониманию, то между Ним и человеком должен быть некоторый посредник, благодаря которому мы всё-таки можем хоть в слабой степени приблизиться к познанию божественной сущности. Такой посредник, называется у Филона «Словом» (Λόγος), которое он отожествляет с божественной мыслью, воплотившеюся в мире. Высшая мудрость заключается в познании божественных свойств и в добродетельной жизни. От природы человеку дана на то способность, и такое непосредственно от природы данное понимание есть выше всего, так как оно составляет дар Божьей благодати; кто благодаря врождённому таланту без труда достиг мудрости, тот обладает вполне даром Божьим. Природные способности, однако, следует укреплять и развивать путём упражнения и научного наставления.

В деле воспитания Филон советует обращать особенное внимание на детей по достижении ими семилетнего возраста: до этого возраста дети подобны мягкому воску, и все впечатления, воспринимаемые ими в это время, скоро изглаживаются. С исходом же отроческих лет впечатления западают глубже в души детей, причём, обыкновенно, дурные привычки берут верх над хорошими. Поэтому для того, чтобы невидимый дух человека стал достойным жилищем невидимого Бога, наука должна указать ему его ничтожество и наделить его способностью постичь высшую истину.

Взгляды других представителей неоплатонизма в существенных чертах сходны с взглядами Филона: они также характеризуются сильным преобладанием в них религиозного элемента и необыкновенно возвышенным представлением о Божестве. Это обстоятельство даёт нам повод заключить, что и влияние их на религиозно-нравственное воспитание современников, внимавших их учению, не могло остаться без благотворных последствий. Возвышенность их религиозного мировоззрения и чистота их нравственной философии подкупала даже последователей христианского учения, и первые христианские богословы с особенным уважением относились к неоплатонизму, находя в нём немало элементов, отвечающих духу новой религии.

Таким образом, неоплатонизм является как бы посредствующим звеном, связывающим языческое воспитание с христианским.

Жажда знания прирождена человеку и обнаруживается с самого нежного возраста в детском любопытстве. Удовлетворение этой жажде есть насущная потребность каждого из нас и ей удовлетворяют больше или меньше все, кто имеет возможность. Но нужно твёрдо помнить, что истинное знание, истинное просвещение только тогда приносят полезные плоды для жизни и деятельности, когда вырастают они на почве Богооткровенного христианского учения. Вне этой почвы древо познания приносит горькие плоды. Правильный рост душе и настроение, сообразное с назначением человека, даёт только доброе христианское воспитание. Воздействуя на все силы и способности души, оно сообщает им ту стройность, от которой зависит счастье жизни. Одно обучение наукам и искусствам, одно внешнее образование без внутреннего, без воспитания сердца в духе веры и благочестия, никогда не может сделать нас счастливыми и годными для Царствия Божия. Мало ли бывает односторонне образованных несчастными именно потому, что в сердце их не укоренены добрые начала воспитанием и потом самодеятельностью?

Детский и отроческий возрасты – это самое важное и самое удобное время для насаждения в нашем сердце истины веры и благочестия и всего доброго и полезного, когда наши чувства отличаются наибольшей впечатлительностью и восприимчивостью. Кто из нас по личному опыту не знает, как сильны и глубоки впечатления детства, как тверда печать, положенная первым воспитанием, остающаяся большей частью неизгладимой на всю жизнь?! Могущественны, властны впечатления детства: они дают душе основной религиозный тон на всю последующую жизнь. Никакими событиями жизни не вытравить их. Как бы намеренно ни заглушал в себе человек эти впечатления детства, рано или поздно они непременно проявят свою властную и руководящую роль. Вот почему мы видим, что почти все великие учители Церкви благословляли имена своих благочестивых матерей и сестёр, давших им первые религиозные впечатления, которыми определялась вся их последующая деятельность. Св. Златоуст благоговейно вспоминает свою мать, св. Василий Великий – сестру, св. Григорий Богослов – также мать. Насколько важно после этого с самого раннего возраста воспитывать детей в духе веры и благочестия?! Не важно, что дитя не имеет настолько развитого ума, чтобы могло усвоить самые истины веры: здесь нужен не столько ум, сколько сердце. Что же касается до чувств сердца дитяти, то они у него гораздо чище и светлее, чем у взрослого. В детском возрасте сердце ещё не затемнено беспорядочными страстями и не дышит злобой и ненавистью: оно чисто, мягко и нежно и потому свободно и легко может воспринять всё доброе.

Сам Божественный Учитель Иисус Христос заповедал, чтобы не препятствовали детям приближаться к Нему. Из только что прочитанного Евангелия (Мк.10:13–16) вы слышали, что когда родители подносили к Спасителю детей, чтобы Он благословил их, апостолы стали не допускать их; благоговея пред своим Учителем, они опасались, как бы возложение рук на каждого из младенцев не причинило ему утомления после Его продолжительного собеседования с народом. Но Иисус Христос заметил ученикам своим: оставите детей приходити ко Мне и не браните им, таких бо есть Царствие Божие. Аминь глаголю вам: иже аще не приимет Царствия Божия, яко отроча, не имать внити в не (14:15).

Только в истинно христианском воспитании детей и состоит истинная любовь родителей к детям, потому что только такое воспитание делает истинно счастливыми как родителей, так и детей. Напротив, как несчастны те родители, которые не оживотворяют сердце своих детей с самого юного возраста любовью к Господу Иисусу Христу и не укореняют в душе их спасительного страха Божия: они принуждены бывают большей частью горько плакать потом об их нравственных недостатках. «Хочешь ли, – говорит св. Иоанн Златоуст, – чтобы сын твой был послушен? С детства воспитывай его в наказании и учении Господнем» (Еф.6:4). Не думай, чтобы слушание божественных писаний было для него делом излишним. Там он услышит прежде всего: чти отца твоего и матерь твою, слова, направленные к твоей пользе. Не говори: «это слушание Писание – дело монахов: ужели мне сделать его монахом? Нет надобности быть ему монахом. Что это в тебе за страх, боишься того, что преисполнено многих выгод? Сделай его христианином. Ибо и мирянам весьма нужно внимать учению, заключающемуся в Писании, а особенно детям, так как в этом возрасте многого ещё не знают... Не безрассудно ли учить детей искусствам, посылать их в школы, ничего не жалеть для такого их образования, а о воспитании их в наказании и учении Господнем не заботиться? За то сами мы первые и пожинаем плоды такого воспитания детей своих, видя их дерзкими, невоздержными, непослушными, развратными!»...

Многому в школах учат для того, чтобы забыть выученное; но вера Христова должна оставаться живой в человеке во всю его жизнь. Сколько бывает в жизни обстоятельств, когда уменье и знание не в силах помочь человеку, и когда помогает лишь вера! Знание и умение часто служат только для корыстных целей, для прибытков, для пустого тщеславия и эгоизма, и часто потворствуют лжи и обману. Могут и они низводить благословение на людей, но в том лишь случае, когда сами будут находиться под управлением и руководством веры. Вера Христова есть родоначальница всего поистине великого и божественного; из её недр истекают правдивость, добросовестность, чистота нравов, короче – всё, что может быть названо честным и достопочтенным в жизни человеческой. Потому-то и нужно воспитывать детей так, чтобы с самого раннего возраста они приучались искать прежде всего Царствия Божия и правды Его (Мф.6:36). Закон Божий есть основание всякого воспитания. «Вера Христова исходит от Бога и ведёт к Богу. Она сообщает людям истинное человеческое достоинство, делает их чадами Божьими, наследниками неба и соединяет всех верующих во взаимной любви между собой. Где она обитает, там обитает полнота божественного благословения, благословение в сердцах, в семействах и в целых государствах. Она есть компас, управляющий плаванием человека по бурному и опасному морю жизни». Вследствие такого великого жизненного значения Закона Божия в ряду учебных предметов он должен занять преимущественное значение; действительно, может ли быть для детей что-либо важнее Закона Божия и достойнее их изучения? Что такое все предметы, изучаемые в школе, без Закона Божия? «Вот этот человек умеет превосходно писать и считать, но жизнь его исполнена всякого нестроения. Он очень искусен в разных вещах, умеет составлять прекрасные письма по всем правилам языка, разрешает труднейшие математические задачи, может по пальцам пересчитать все города, реки, горы, моря и страны во всей Европе,: но всё это принесёт ему более вреда, чем пользы, если над всеми этими знаниями не возвышается Закон Божий. Да, именно возвышается. Мало того, чтобы Закон Божий считался только в ряду учебных предметов; необходимо, чтобы он быль душой всякого обучения, чтобы все другие учебные предметы находили в нём исходное начало и конечную цель; как сердце в живом человеческом теле даёт движение крови, так и Закон Божий должен приводить в движение всю умственную и нравственную деятельность учащихся. Устраните из школы Закон Божий, в ней иссякнет всякая жизнь, и выходящие из неё воспитанники вынесут много знаний, но это будут люди односторонние и самонадеянные, люди бесполезные для общества, со слабым характером, без твёрдых убеждений» (Педагогический словарь Мюнха).

Такое великое значение имеет Закон Божий в жизни школы, среди других учебных предметов. Освещая их светом высшего озарения, сообщая им истинную жизнь и направление, он не только не стесняет их, а, напротив, даёт им полный простор и самым существенным образом содействует успешному их преподаванию. Св. Златоуст, указав превосходство духовного образования пред светским, делает, между прочим, такое замечание: «говорю это не с тем, чтобы запретить светское образование, но для того, чтобы не привязывались к нему исключительно». «Светские науки, – по словам св. Василия Великого, – подобны листьям, которые служат украшением для древа христианского познания и охраной для плодов его».

(Краткий исторический очерк).

Во всеподаннейшем отчёте о состоянии Оренбургской губернии за 1897 год г. Оренбургским губернатором было высказано пожелание, в целях привлечения, инородцев в лоно св. православной Церкви, об устройстве миссионерского стана в центре инородческого населения Оренбургской губернии. На отчёте сем последовала Высочайшая Его Императорского Величества отметка: «к обер-прокурору Святейшего Синода».

На сделанное по означенному предмету обер-прокурором сношение Его Преосвященство, Преосвященнейший Владимир, епископ Оренбургский и Уральский сообщил, что с своей стороны он признаёт необходимыми для ослабления татарской мусульманской пропаганды между инородцами Оренбургского края, с каждым годом усиливающейся и угрожающей религиозному и политическому положению края, – учредить миссионерский стан с миссионерским училищем, типа второклассных церковно-приходских школ, и инородческой школой, типа начальных церковно-приходских школ, в русском поселении, именуемом «Преображенский Завод», Орского уезда, и находящемся приблизительно в центре местности, занимаемой башкирами, на что потребуется единовременно до 51.000 рублей и ежегодно, – на содержание личного состава служащих при стане, учителей миссионерского училища и инородческой школы и учеников в них до 16.750 рублей.

Председатель Православного Миссионерского Общества, Преосвященный митрополит Московский, с коим сделано было Святейшим Синодом сношение по вопросу об осуществлении указанных предположений Преосвященного Владимира, уведомил Синод, что по заключению Совета Православного Миссионерского Общества:

1) нет особенной надобности в устроеныии миссионерского училища в Преображенском Заводе, Орского уезда, для приготовления псаломщиков и диаконов в инородческие приходы, а также учителей в школы грамоты и миссионерские школы, ибо местные инородцы, желающие впоследствии послужить духовному просвещению своих сородичей, для приготовления к таковому служению могут поступать и поступают в Оренбургскую духовную семинарию, при коей существует особая кафедра арабского языка, истории и обличения магометанства;

2) но, признавая безусловную необходимость усиления миссионерской деятельности в Оренбургской епархии среди тамошнего инородческого населения, необходимо, кроме открытых в течение последних пяти лет шести миссионерских станов, открыть ещё один миссионерский стан в сей епархии, именно в Преображенском Заводе, Орского уезда, с ежегодным ассигнованием на его содержание, по скудости средств Общества, не свыше 3.900 рублей.

Обсудив изложенное и принимая во внимание, что учреждение миссионерского стана в Преображенском Заводе, Орского уезда, в виду особливой важности миссионерской деятельности в Оренбургском крае, признано необходимым, как Преосвященнейшим Владимиром, епископом Оренбургским и Уральским, так и Советом Миссионерского Общества, Святейший Синод согласно с заключением Хозяйственного Управления (от 20 апреля – 5 мая 1901 г.) постановил:

1) предоставить Оренбургскому Епархиальному Начальству учредить миссионерский стан в посёлке, именуемом «Преображенский Завод» и

2) на содержание сего стана, применительно к отпускаемому Православным Миссионерским Обществом содержанию других станов в сей епархии, ассигновать по 3.920 рублей в год, в том числе жалованье миссионеру и толмачу – 820 рублей, на разъезды миссионеру и его помощнику – 400 рублей, в пособие новокрещёным инородцам – 300 рублей, в жалованье учителю миссионерской школы – 300 рублей и его помощнику – 100 рублей, на содержание интерната на 25 мальчиков, считая по 60 рублей на каждого, – 1.500 и на другие надобности (отопление миссионерской школы, освещение, на прислугу, учебники и пособия и проч.) – 500 рублей, с отнесением сего расхода, со времени открытия означенного стана, на счёт капитала на распространение православия между язычниками Империи. О чём и послать Преосвященнейшему Владимиру, епископу Оренбургскому и Уральскому, указ для зависящих распоряжений.

По получении сего последнего, Оренбургский Епархиальный Комитет Православного Миссионерского Общества журнальным определением своим от 25 июня 1901 г. постановил войти с ходатайством в Святейший Синод о разрешении:

1) открыть первый миссионерский стан в Оренбургской епархии, приурочив к поселению, именуемому «Преображенский Завод», с начала 1901/1902 учебного года и. отпускать с сего же года ассигнованную на его содержание сумму в количестве 3.920 рублей, с предоставлением употреблять имеющийся быть остаток по содержанию стана на постройку миссионерских зданий и

2) так как на этот последний предмет средств Святейшим Синодом не отпущено, в силу чего открытие первого и единственного стана в центре инородческого населения губернии (башкир, нагайбаков и чуваш) отлагается на неопределённое будущее время, а нужда в стане, как просветительном центре для инородческого населения, давно и настоятельно чувствуется, и так как, кроме того, при личном осмотре Его Преосвященством поселения «Преображенский Завод» там не нашлось подходящих домов, где можно было бы на первых порах поместить миссионерскую школу и служащих в стане, то временно, пока не будут изысканы достаточные средства и выстроены здания для миссионерского стана в Преображенском Заводе, поместить миссионерскую школу с интернатом, заведующего и учителей в имеющихся свободных и удобных помещениях при загородном Оренбургском Богодуховском мужском монастыре, предоставленных в пользование Комитета Преосвященным председателем оного, а Совет Православного Миссионерского Общества просить отпустить на постройку миссионерских зданий в поселении «Преображенский Завод» 10.000 рублей, на каковую сумму имеют быть выстроены: каменная церковь-школа, с приспособлением для интерната на 25 мальчиков, и помещения для миссионера, заведующего станом, и учителей школы.

Совет Православного Миссионерского Общества в собрании своём 21 сентября 1901 года, рассмотрев вышеозначенные ходатайства Оренбургского Епархиального Комитета, постановил:

1) разрешить временно открыть миссионерский стан в Оренбургском Богодуховском монастырь и

2) на возведение зданий для миссионерского стана в Преображенском Заводе, Орского уезда, назначить 6.000 рублей, причём половину сей суммы выслать в 1901 году, а другую – в следующем 1902 году.

По получении означенного разрешения резолюцией Преосвященнейшего Владимира, епископа Оренбургского и Уральского, от 3 октября 1901 года, заведующим и миссионером «Преображенского стана» был назначен священник Оренбургской тюремной церкви и благочинный нагайбакских приходов Оренбургской епархии о. Иоанн Спиридонов, по происхождению из старо-крещёных татар Казанской губернии, а по образованию из Казанской учительской семинарии; учителем – Яков Панфилов, тоже из крещёных татар, кончивший курс той же семинарии, а помощником – учитель, окончивший курс в Оренбургской регентской школе Феодор Сергиенко. Для обучения учеников пению Его Преосвященством назначен регентом диакон Градо-Оренбургской Покровской церкви Стефан Плотников.

По личному приказанию Его Преосвященства в конце сентября 1901 года священником Спиридоновым были разосланы всем священникам инородческих приходов извещения об открытии стана с предложением приглашать инородческих детей учиться в миссионерской школе. Ученики начали съезжаться с 13 октября, и к 20 октября съехались 17 нагайбакских (крещено-татарских) мальчиков из разных уездов Оренбургской губернии; все – из казаков, возрастом от 12 до 15 лет и учившихся в казачьих поселковых школах не менее 2 лет.

Для практического упражнения в изучении русского языка (разговорного) инородческими детьми в школу принято было десять русских мальчиков, из коих один приходящий, а девять на казённом содержании.

23 октября 1901 года, по случаю пребывания Табынской чудотворной иконы Божией Матери в Оренбургском Богодуховском монастыре, Его Преосвященством была совершена в монастыре Божественная литургия, после которой Преосвященнейший Владыка обратился к предстоящим в храме с речью, в коей подробно выяснил цель открытия стана, необходимость и важное значение религиозного просвещения инородцев для св. церкви и государства. Затем о. Спиридоновым было сказано нагайбакским детям краткое поучение о пользе учения вообще для всех и в особенности для инородцев, не вполне понимающих истину Христова учения и находящихся под влиянием ислама. После литургии Его Преосвященством был отслужен молебен перед началом учения с провозглашением обычного многолетия. С 24 октября начались учебные занятия в школе по утверждённому Его Преосвященством расписанию недельных уроков, по программе одноклассных церковно-приходских школ. Так состоялось открытие Преображенского миссионерского стана и школы при нём.

В 1902 году Преосвященнейшим Владимиром, по неимению земли в Преображенском заводе под здания миссионерского стана, дороговизне строевого материала и недостаточности ассигнованной Советом Православного Миссионерского Общества суммы (6.000 руб.) на постройку миссионерских зданий, а также в видах лучшего епархиального надзора за деятельностью стана, возбуждено было пред Святейшим Синодом ходатайство об оставилении временно открытого в заштатном Оренбургском Богодуховском мужском монастыре противомусульманского миссионерского стана на постоянное в том монастыре пребывание. Ходатайство это было Св. Синодом удовлетворено, при чём 6.000 рублей, ассигнованные Советом Миссионерского Общества на устройство стана в Преображенском заводе, разрешено употребить на приспособление для стана миссионерских зданий.

По получении указа о сем свободные дачные здания монастыря были заново отремонтированы; кроме того, было куплено за 900 рублей дачное помещение купца Смирнова, находящееся рядом с монастырём; место, занимаемое этой дачей, в количестве 1.500 кв. сажен, Оренбургской Городской Управой было отведено под постройку собственного здания миссионерского стана. Новоприобретённое здание также было отремонтировано, и в нём помещены классы. В этом же году существовавшая при стане одноклассная церковно-приходская школа Комитетом преобразована была в двухклассную для приготовления детей крещёных инородцев к учительской деятельности среди инородцев и в псаломщики в нагайбакские и чувашские приходы.

В 1901 году умершей вдовой полковника Оренбургского казачьего войска Матроной Яковлевой Новокрещеновой в пользу Совета Православного Миссионерского Общества было завещано находящееся в г. Оренбурге дворовое место с возведёнными на нём домом, флигелем и надворными постройками с тем условием, чтобы в завещанном доме была устроена миссионерская школа с интернатом для новокрещёных киргизов, татар, нагайбаков, башкир и других инородцев края. Но в виду того, что завещанное Новокрещеновой дворовое место с домом и флигелем находятся на тесных и людных и вследствие того шумных и пыльных улицах, самые дом и флигель без пристроек малопоместительны для школы с интернатом и ветхи, дворовое место незначительно, домашнего храма, для совершения богослужения на инородческом языке, устроить в них не представлялось возможным, а вблизи не было подходящих для этой цели приходских храмов, Епархиальный Миссионерский Комитет обратился в Совет Общества с просьбой исходатайствовать Высочайшее соизволение об изменении пункта завещания М. Новокрещеновой относительно устройства миссионерской школы в её именно домах в том смысле, чтобы дома эти отдавать в наём под квартиры, а доход, от сего получаемый, в размере от 700 до 1.000 рублей в год, употреблять в качестве источника содержания упомянутой в завещании миссионерской школы, самую же школу с интернатом как в целях гигиенических, так и воспитательных, поместить в свободных зданиях Оренбургского Богодуховского мужского монастыря, где, помимо дарового помещения, она будет иметь и особый храм для богослужений на инородческом языке.

Святейший Синод, куда поступило это ходатайство, затруднился принятием мер к удовлетворению его и поручил г. Товарищу Обер-Прокурора просить Оренбургский Епархиальный Комитет, не найдёт ли он возможным изыскать какой-либо иной способ приведения в исполнение воли завещательницы Новокрещеновой, выразившейся в заботе её о новокрещёных инородцах.

По личному распоряжению Его Преосвященства, Преосвященнейшего Владимира, епископа Оренбургского и Уральского, с 1 сентября 1902 года в Богодуховскую миссионерскую школу, сверх 25 учеников, содержимых на синодальные средства, впервые было принято 15 добавочных учеников-инородцев на доходы от домов Новокрещеновой, чем и был предрешён вопрос об исполнении воли завещательницы. Этот способ использования пожертвованных домов определением Комитета от 12 декабря 1903 года утверждён навсегда.

Озабочиваясь постройкой собственного здания для миссионерской школы, Оренбургский Епархиальный Комитет в 1903 году возбудил пред Советом Православного Миссионерского Общества ходатайство о дополнительном ассигновании на эту постройку 4.000 рублей, в виду недостаточности ранее отпущенных 6.000 рублей. Но в удовлетворении этого ходатайства Советом Общества, за скудостью средств, было отказано, и Комитет вынужден был приступить к изысканию местных средств на этот предмет. Так как места под постройку школы было отведено Городской Управой недостаточно, то в этом же году была приобретена Комитетом за 2.000 рублей дача купца Баландина с усадебным местом в 2.000 кв. сажен, рядом со школой. Это место на правах аренды было уступлено Управой в пользование стана.

1 мая 1903 года состоялась закладка здания миссионерской школы, а в декабре месяце сего же года Богодуховский стан, помещавшийся в течение двух лет в зданиях заштатного Богодуховского монастыря, переведён был в собственное здание. Здание это каменное, трёхэтажное, под железной крышей, длиной снаружи 13,5 сажен и шириной 5,5 саж. Внутри здания все стены и потолки оштукатурены, в подвальном этаже полы асфальтовые, а в двух верхних этажах – деревянные. Здание для двухклассной церковно-приходской школы довольно поместительное: в нём имеются две больших классных комнаты для учащихся, а также квартиры для заведующего и одного учителя.

Первый выпуск учеников Богодуховской двухклассной миссионерской школы состоялся в ионе месяце 1904 года, окончили курс 9 человек. По особому разрешению Епархиального Комитета все они были оставлены при школе ещё на один год для приготовления к испытанию на звание учителя сельской школы и в следующем 1905 году выпущены с аттестатом об окончании курса второклассной школы.

В виду крайней надобности в учителях-инородцах для миссионерских школ Оренбургской Епархии Комитет журнальным постановлением своим от 27 января 1905 года признал весьма полезным и желательным преобразование двухклассной Богодуховской школы во второклассную и поручил особой комиссии из лиц, известных своей педагогической деятельностью, представить по сему вопросу свои соображения.

Комиссия, в составе ректора Оренбургской Духовной Семинарии протоиерея о. А. Дмитревского, Епархиального Наблюдателя церковных школ священника М. Немечек и преподавателя противомусульманских предметов в местной семинарии протоиерея А.И. Архангельского, представила в Комитет особый проект преобразования Богодуховской школы из двухклассной во второклассную, с примерным планом распределения уроков для четырёхгодичного курса (в виду того, что в ней будут обучаться инородцы) и со введением особого предмета – обличения мусульманства с изложением его вероучения, а также и татарского языка. Проект этот Комитетом признан целесообразным и вполне отвечающим потребностям местного края; но так как местных комитетских средств на проведение реформы в жизнь было недостаточно, то журнальным определением от 3 ноября 1905 года было постановлено войти с ходатайством пред Св. Синодом об отпуске потребных сумм на приспособление Богодуховской школы к разряду второклассных школ.

Необходимость подобного преобразования была сознана и особым совещанием об изыскании мер к укреплению православия в инородческих приходах и к улучшению постановки вообще миссионерского дела в Оренбургской епархии, состоявшимся под председательством местного Преосвященного 17 марта 1906 года при участии чиновника особых поручений д. с. с. И.А. Износкова, с этой целью командированного Св. Синодом в Оренбург, и при участии местных представителей Министерства Народного Просвещения, наиболее знакомых с этим вопросом.

Но Училищный Совета при Св. Синоде, в виду сокращения кредита на устройство и содержание второклассных школ в Империи с 1904 года по случаю войны с Японией, значительности расходов на удовлетворение самых неотложных строительных и иных нужд уже открытых второклассных школ и ограниченности имеющихся на этот предмет средств, в ассигновании потребных сумм на преобразование Богодуховской миссионерской двухклассной школы во второклассную, отказал. Последующие неоднократные ходатайства о сем также остались без удовлетворения.

В 1907 году был выдвинуть вопрос о преобразовании Богодуховской второклассной (фактически, официально же двухклассной) школы в церковно-учительскую миссионерскую, с введением в курс её миссионерских предметов – расколоведения и мусульмановедения. Особой комиссией был составлен и проект этого преобразования, но, к сожалению, ему не дано было почему-то надлежащего хода, хотя и сам Комитет признал весьма желательным учреждение церковно-учительской миссионерской школы взамен второклассной для местного инородческого края.

С целью практической подготовки воспитанников школы к учительской деятельности с 1907 года при Богодуховском стане открыта начальная церковно-приходская школа с тремя отделениями, где воспитанники старшего класса второклассной, практически знакомятся с методами преподавания всех предметов школьного курса.

Заведующим Богодуховским миссионерским станом и второклассной инородческой школой при оном со дня открытия стана и до сентября месяца 1911 года состоял священник о. Иоанн Спиридонов, а с 27 сентября 1911 года состоит священник Николай Крамаренко, русский, окончивший курс учительской семинарии и Миссионерские Курсы при Казанской Духовной Академии по татарскому отделу; он же состоит законоучителем школы и преподавателем татарского языка, истории и обличения ислама; жалованья получает по стану 1.000 руб. в год при готовой квартире, отоплении и освещении.

Старшим учителем с 13 октября 1911 года состоит учитель Михаил Пушкин, вторым с 1 сентября 1913 года – Иван Кузнецов и третьим с 1 же сентября 1913 г. – Гавриил Петров; все трое – окончившие курс церковно-учительской школы; жалованья получают: старшей учитель – 540 руб., а остальные двое по 480 руб. в год при готовой квартире, отоплении и освещении.

Учебные предметы по программе второклассных школ распределены между преподавателями следующим образом: старшей учитель преподаёт дидактику, русский и славянский языки; второй – арифметику, геометрию, географию, физику, естествоведение, гигиену и чистописание, и третий – русскую историю, церковное пение и все предметы в образцовой школе; он же состоит регентом школьного хора.

К 1 апреля 1914 года всех учащихся в школе состоит 62; в том числе в первом классе – 22, во втором – 19, в третьем – 8 и в образцовой школе – 13; из них интернов – 57 и 5 приходящих; по национальности учащиеся распределяются так: русских – 22, нагайбаков – 24, чувашей – 9, мордвы – 6 и калмыков – 1.

При школе имеется пансион для 40 учащихся; из них 25 содержатся на синодальные средства (ежегодно ассигнуется из сумм Синода – 3.887 руб. 40 коп.) и 15 – на средства местного Епархиального Комитета Православного Миссионерского Общества, именно – на доходы от домов, завещанных в пользу Комитета умершей вдовой полковника М.Я. Новокрещеновой.

К 1 апреля с. г. казённокоштных учеников в школе состоит 39, своекоштных (с платой по 50 руб. в год и с правом пользования помещением, столом и учебниками) – 18 и приходящих – 5.

По личному распоряжению Его Преосвященства в школе, со дня открытия её и доныне, соблюдается следующей порядок: в 6 часов утра ученики встают от сна; в 6,5 час., утренняя молитва в храме по чину церковному; в 7 часов утренний чай; с 7–8 час. приготовление уроков: с 8 часов утра до 1 часу дня – классные занятия, причём бывает пять уроков и между ними перемены: после первого, второго и четвёртого уроков – 10 минут, а после третьего – 30 минут; в 1 час дня обед, затем до половины пятого прогулка; в 4,5 часа – вечерний чай; с 5 до 8 час. ученики под наблюдением дежурного учителя готовят уроки к следующему дню; в 8 часов вечера – ужин и тотчас же – вечерняя молитва; не позднее 10,5 часов все ученики ложатся спать.

Учебниками, учебными пособиями и книгами для внеклассного чтения учащихся школа снабжена не вполне достаточно по причине скудости отпускаемых на её содержание средств. По этой же причине в школе, миссионерской по названию и по характеру, кроме двух экземпляров Корана на русском и арабском языках, одного выпуска миссионерского сборника и мелких брошюр на татарском языке (издание Православного Миссионерского Общества) совершенно не имеется миссионерской библиотеки. Весьма желательно было бы приобрести, по крайней мере, все выпуски «Миссионерского противомусульманского сборника», изданные до сего времени при Казанской Духовной Академии.

Преподавание в Богодуховской школе ведётся по программе второклассных школ; сверх сего, в I и II классах преподаётся татарский язык, а в III – история и обличение магометанства. Эти последние предметы введены в курс школы с целью дать учащимся в ней инородцам возможно обстоятельные сведения об исламе и сделать их способными не только к проповеданию веры христианской между своими слабыми в вере крещёными сородичами-инородцами, но и к отражению нападок на христианство со стороны инородцев мухаммедан. Но на преподавание этих предметов, к сожалению, уделяется слишком мало времени, именно, один час в неделю в каждом классе, поэтому и успехи учеников по ним слабоваты; увеличить же число уроков по этим предметам нет возможности за недостатком свободных часов.

Кроме недостатка времени, большим тормозом к достижению успехов, в частности, по изложению и обличению ислама служит ещё и то, что до сего времени в миссионерской противомусульманской литературе не существует ни одного специального учебника по обличению ислама. А посему и преподавание по сим предметам приходится вести без строго определённой системы, большей частью параллельно христианскому вероучению и нравоучению.

Нужда в специальном противомусульманском катехизисе, по образцу катехизисов противосектантских, давно уже назрела и с нетерпением ждёт своего удовлетворения от специалистов миссии, людей науки и знаний. До тех же пор, пока такого катехизиса не будет, нельзя ожидать от учеников миссионерских школ и основательных систематических знаний по миссионерским предметам.

В целях достижения успешности обучения вообще в школах с инородцами-учащимися, необходимо курс таких школ увеличить на год, т. е. вместо трёхлетнего сделать четырёхлетним. Общепризнанный факт, что программа второклассных школ слишком обширна для трёхлетнего курса и не выполняется, как следует, даже в русских второклассных школах; учебный материал, за недостатком времени, приходится проходить быстро и, следовательно, неосновательно. Тем более это нужно сказать по отношению второклассных школ инородческих, к каковым принадлежит и Богодуховская. Многие ученики-инородцы поступают в эти школы, плохо владея русским языком, и подчас со слабой подготовкой, а, между тем, отказать им в приёме нельзя, так как школа специально для них учреждена. И приходится употребить массу времени и труда, прежде чем они приучатся хоть сколько-нибудь сносно мыслить и выражаться по-русски; времени же для прохождения курса школы остаётся мало; по этой же причине и процент неуспевающих учеников-инородцев довольно значительный. Вот почему належит неотложная нужда в преобразовании Богодуховской школы в школу с четырёхлетним курсом. Лишний год пребывания учеников в школе, без сомнения, повысит общее развитие и успехи их и, кроме того, даст возможность усилить преподавание специальных предметов – татарского языка и обличения магометанства, так необходимых для будущих просветителей инородцев и борцов против ислама.

Побудительной причиной к увеличению курса Богодуховской школы на год может служить ещё и следующее весьма важное обстоятельство, с которым Оренбургской противомусульманской миссии необходимо считаться: известно, что, пока существовали в пределах Оренбургской епархии инородческие Братские школы (содержимые на средства местного Михаило-Архангельского Братства) и школы грамоты, ученики Богодуховской школы по окончании курса обычно почти все устраивались на учительские места в сих школах. Ныне и те, и другие упразднены и заменены церковно-приходскими, занять место учителя в которых могут только лица, имеющие учительское звание. Вот почему в последние годы окончившие курс школы ученики очутились в безвыходном положении: как имеющим звание лишь учителя школы грамоты, им почти невозможно получить места в церковно-приходских школах, а посему приходится или устраиваться на частных должностях, или же оставаться совсем не у дела. Такое положение вещей, конечно, не замедлит отразиться на отношении инородцев к школе: видя, что школа ничего не даёт их детям, что эти последние после четырёх- и пятилетнего пребывания в школе, вынуждены снова возвращаться в свои семейства и служить лишь обузой семьи, как отвыкшие уже от крестьянских работ, они перестанут посылать их в школы. А это весьма нежелательно. Нужно всеми мерами поддерживать среди инородцев то доверие к школе, какое она с большими усилиями внушила им к себе.

Достигнуть же этого можно только путём увеличения курса школы на год и прибавления четвёртого дополнительного класса, ученики которого должны держать выпускные испытания в совете местной духовной семинарии, от которого и получать свидетельства на звание учителя церковно-приходской школы. При таких условиях питомцам Богодуховской школы легче будет получать учительские места её не придётся скитаться по году её более в поисках дела. Только при условии осязательной пользы от школы можно рассчитывать на дальнейшее доверие к ней инородцев.

А что доверие это, действительно, существует, доказательством сему служит из года в год прогрессивно увеличивающееся число желающих поступить в школу детей инородцев. В первые годы существования школы инородцы весьма неохотно отдавали в неё своих детей, так что при всех усилиях нельзя было занять все 40 стипендий инородцами, и приходилось чуть не половину их предоставлять русским. За последние годы картина резко изменилась: наплыв инородцев в школу стал так велик, что не только не остаётся стипендий на долю русских, но приходится ежегодно отказывать в приёме не менее, как 15–20 инородцам. Явление весьма прискорбное: пробудив в инородцах жажду к свету, школа не в состоянии удовлетворить её; а, между тем, по своему назначению она должна бы всем жаждущим света знаний инородцам дать приют в своих стенах; двери её должны быть для них открыты настежь. Для достижения этого необходимо увеличить количество стипендий в школе, по крайней мере, до 60 и соответственно сему расширить, конечно, и самое здание школы (проект и смета на расширение школы уже имеются в комитете). И чем скорее это будет сделано, тем лучше. Всякое промедление в этом вопросе будет преступлением против сидящих ещё во тьме меньших братий наших – инородцев, которых мы обязаны привести ко Христу.

К числу неблагоприятных обстоятельств в смысле успешности обучения в Богодуховской школе принадлежит и то, что для образцовой школы при ней не имеется отдельного учителя. Первые три урока, когда во второклассной школе занимается законоучитель, учитель образцовой школы бывает свободен, и потому эти уроки он ведёт сам; четвёртый же и пятый часы у него заняты во второклассной школе, и ведение уроков (последних двух) в образцовой школы поручается ученикам-практикантам, которые и ведут их вполне самостоятельно, без всякого руководства и наблюдения со стороны учителя. А посему сплошь и рядом случается, что на последних уроках разрушается то, что создано было на первых; успехи школы, таким образом, тормозятся; кроме того, ведение уроков практикантами без всякого наблюдения вредно и для них самих, как будущих учителей, ибо они, уча других, сами не учатся, и, следовательно, цель открытия образцовой школы не вполне достигается. Далее, слабая подготовка учеников образцовой школы тормозит потом успехи их во второклассной и, таким образом, влияет на весь ход обучения. Вот почему весьма желательно, в целях достижения большей успешности обучения и лучшего приготовления учащихся к учительской деятельности, назначение в образцовую школу, если не отдельного учителя, то хотя бы опытного помощника учителя с жалованьем от 120–180 руб. в год. Эту должность можно бы предоставить одному из бывших учеников школы, уже зарекомендовавших себя усердными и опытными учителями.

В текущем году исполнилось тринадцать лет существования Богодуховского стана и школы. За это время в последней окончило курс около 80 человек; из них один состоит священником в переселенческом приходе Тургайской области, в центре киргизской орды, один учится в Оренбургской пастырско-миссионерской школе, несколько человек состоят псаломщиками в крещено-татарских приходах, а остальные служат или учителями русско-татарских школ, или же занимают учительские должности в школах православных инородцев – татар и чуваш. В медвежьих уголках обширного Оренбургского края, среди инородческого населения, они часто являются единственными культурными (конечно, по сравнению с окружающей их массой) работниками на ниве народной, и нужно сказать, что население относится к ним с большим доверием и уважением, как к людям, вышедшим из их же среды, чего нелегко достигнуть среди них русскому учителю. В деревнях и хуторах, далеко отстоящих от храма, эти учителя труженики по воскресным и праздничным дням отправляют в школах для своих учеников и их родителей часы, читают и объясняют праздничные евангелия с догматическими и нравственными выводами, доставляя им духовное утешение и заменяя, таким образом, в некоторой степени священника, не имеющего иногда возможности часто посещать различные части своего прихода по дальности расстояния и многосложности пастырских обязанностей. Для надлежащего приготовления питомцев школы к таковой полезной деятельности законоучителем её один час в неделю (по субботам) уделяется на объяснение воскресных и праздничных евангелий для всех трёх классов вместе.

В целях большего воздействия на питомцев в духе православной Церкви, как будущих помощников приходских пастырей, и весь внутренний строй жизни в школе носит на себе печать церковности: день начинается и оканчивается общей молитвой, совершаемой в школьном храме по чину церковному; ею же предваряется и заканчивается и каждый урок. В воскресные и праздничные дни все ученики неопустительно присутствуют при богослужении, в зимнее время в церкви стана, а в летнее – в храме Богодуховского монастыря, исполняя по очереди обязанности чтецов, причём ученик старшего класса руководит чтением остальных; в пении же участвуют все, исключая совершенно обездоленных в отношении голоса и слуха. В зимнее время часть учеников посылается для чтения и пения в монастырский храм. Христианский долг исповеди и св. причастия учащими и учащимися исполняется дважды в год: на первой и Страстной неделе Великого поста.

С ноября месяца 1909 года при Богодуховском миссионерском стане существует ремесленный класс, открытый и содержимый на средства Оренбургского Михаило-Архангельского Братства, в котором ученики, под руководством мастера, обучаются столярному и токарному ремёслам. Преподавание ведётся по заранее выработанной программе с соблюдением строгой последовательности в отношении трудности работ, и результаты достигаются вполне удовлетворительные. Работают ученики в столярной мастерской с большим усердием и любовью. После пятичасового умственного труда в спёртом воздухе занятия в мастерской служат для них истинным удовольствием и как бы отдыхом. Не говоря уже о пользе занятий физическим трудом для здоровья учащихся, они полезны также и в отношении воспитательном, приучая детей к постоянному труду и отучая их от праздности – матери пороков; кроме того, вливая в организм их бодрость и энергию и содействуя здоровью их тела, они содействуют и здоровью духа, ибо только в здоровом теле – здоровый дух, залог успеха всякого обучения вообще.

В заключение нельзя не высказать ещё одного пожелания на благо инородческого населения Оренбургского края, именно пожелания скорейшего открытия в г. Оренбурге инородческой церковно-учительской школы. Соответственное постановление о сем было сделано ещё на Казанском миссионерском съезде, но о проведении его в жизнь, к прискорбию, до сих пор ничего не слышно. А, между тем, край этот давно нуждается в таком учебном заведении, ибо только школьным путём можно пролить свет Христов в тёмную инородческую массу.

Самым удобным и выгодным пунктом для открытия Оренбургской церковно-учительской школы, по назначению миссионерской, по составу русско-инородческой, по справедливости до́лжно считать Богодуховский миссионерский стан, отстоящий от города на получаса езды (7 вер.). Каменный трёхэтажный дом, в котором помещается Богодуховская миссионерская школа с квартирами заведующего и учителя и с интернатом учеников на 55 человек, а также два отдельных деревянных жилых флигеля при школе – все эти постройки в своей совокупности могли бы составить половину того здания, которое потребуется для помещения учительской школы с квартирами учителей. Усадебная земля, отведённая для стана и школы в количестве 4.000 кв. сажен, и вся окружающая местность представляют около степного, пыльного и сухого Оренбурга единственный счастливый, живописный и здоровый уголок, расположенный на высокой горе. «Маяк», при слиянии двух рек – Урала и Сакмары, окружённый с двух сторон лесами и лесными порослями, чередующимися с луговыми полями. Одно только неудобство представляет эта местность, именно, что она безлюдна и пустынна; но это можно сказать лишь относительно зимнего периода, в летний же она является излюбленным местом дачников. С другой стороны, в нынешнее мятежное время уединённость места школы есть не недостаток, а скорее преимущество.

Но преобразование Богодуховской миссионерской школы в церковно-учительскую возможно лишь с тем непременным условием, что одной из второклассных школ епархии будет придан миссионерский характер и направление, чтобы противомусульманское отделение при церковно-учительской школе не пустовало, а имело достаточный приток имеющих право на поступление в школу инородческих детей.

Медлить с проведением в жизнь вышеуказанных мероприятий нельзя, особенно принимая во внимание широко организованную мусульманскую пропаганду среди крещёных инородцев края. А посему, чем скорее Богодуховская школа будет так или иначе преобразована, тем лучше для дела христианского просвещения края, в котором «жатва воистину многа, но делателей мало».

О приготовлении этих-то делателей на ниве Христовой и надлежит позаботиться тем, кто поставлен во главе христианской миссии среди инородцев нашего обширного отечества.

Июля 31 дня 1914 года.

Насколько многочисленно и разнообразно на севере царство разных зверей и животных, настолько же многочисленно и разнообразно здесь и царство пернатых.

Всех птиц, какие только встречаются на севере, собственно можно разделить на два разряда: на постоянных и прилётных. К первым должны быть отнесены те, которые всегда живут здесь и зиму, и лето. Таковы: рябчики, куропатки, глухари, тетерева и другие. Ко вторым же должны быть причислены те, которые бывают на севере только весной и летом, а на осень и зиму улетают на юг, в тёплые страны. Таковы: утки, гуси, гагары, лебеди, чайки, кулики, журавли и разные другие. Все птицы, причисленные нами ко второй категории, более или менее известны всюду. Поэтому мы не будем останавливаться на описании их и скажем несколько слов лишь только о птицах первой категории и то не обо всех, а только о некоторых и именно о тех, которые водятся преимущественно, если только не исключительно, на севере. Сюда принадлежит прежде всего ряб. Рябы, вопреки обычаю других пернатых соседей, живут парами. Они мало держатся одного и того же места. Обычно, в половине марта ряб прилетает на опушки леса, поближе к лугам и полянам, где растёт любимая их пища: кислица, щавель и трифоль.

Во второй половине июля самки отделяются от самцов и улетают для вывода детёнышей. Для этого они выбирают преимущественно такие места, где протекала бы речка, и где росли бы молодой березняк, ольха и мелкий кустарник. В сентябре, когда уже бывает выведено молодое поколение, рябов становится такое множество, что гулкий шум от их перелётов часто заполняет собой весь лес. На зиму ряб улетает в самую глушь леса, где во время сильных морозов целыми стаями зарывается прямо в снег.

Мясо рябчика, сравнительно с мясом другой лесной дичи, отличается особенной белизной и поэтому ценится довольно дорого.

Сюда же, далее, принадлежит и тетерев.

Сравнительно с рябом, это – очень большая птица. Его постоянным жилищем служат по преимуществу лесные боры. Здесь-то ранней весной и происходят его знаменитые любовный игры «на-току». Дерзко выступая вперёд гордой походкой, подобно индийскому петуху, эта очень большая птица, распустив веером хвост, токует, зазывая самок, то есть, пыхтит и бормочет далеко прежде, чем заря возвестит о наступлении дня. Он машет при этом крыльями, надувает горло, судорожно шевелит его длинными чёрными перьями, семенит ногами взад и вперёд и ворочает, как опьянелый, глазами. Глаза в окружном кольце красных бородавок придают ещё более свирепый вид и без того величественной фигуре. Только это время благоприятно зоркому охотнику, потому что токующий тетерев легко на этот момент изменяет себе и перестаёт сторожиться. Ещё мгновение – и он снова придёт в себя, и опять нервозно чу́ток и беспредельно осторожен. Чу́ток особенно токовщик-запевала, старая птица, которая собирает других самцов на птичий праздник. Если он попадётся опытным охотникам живьём в силки, его тотчас же выпускают: иначе разлетится всё стадо, и ток (обыкновенно на прогалине), на котором вся трава вытолчена и гладко утоптана птицей, опустеет. В мае самка, разлучившись с самцом, ищет укромного и тенистого места в вереске, где невидимо и уединённо она выводит цыплят¹⁰³¹.

Сюда же относится, наконец, и белая куропатка. Эта сравнительно небольшая беленькая с чёрными лапками птичка в прежние времена громадными стаями наполняла собой наши северные тундры, но за последнее время, вследствие неразумного хищнического пользования богатствами тундр со стороны зырян и русских промышленников, количество её становится всё меньше и меньше.

Этими немногими словами мы и ограничим наш краткий обзор птичьего царства на севере и перейдём затем к краткому же обзору рыбных богатств севера. Северный Ледовитый океан, Карское море, реки: Кулой, Мезень, Печора, Кара, Обь, Надым, Пур, Таз, Хатанга, Енисей и другие, всё это такие вместилища, где всякая рыба водится в громаднейшем изобилии. Здесь можно встретить почти все роды рыб: и стерлядь, и осетра, и леща, и судака, и щуку, и карася, и окуня, и ряпушку, и ерша, и язя, и налима, и сельдь, и нельму, и навагу, и хариуса. Впрочем, все эти только что перечисленные нами роды рыб находятся не только в реках нашего севера, но и во всех прочих реках, как востока, так и запада и юга России, и, несомненно, известны всем и каждому, а поэтому мы и опустим описание их и скажем несколько слов лишь только о тех родах рыб, которые свойственны исключительно только рекам севера и нигде, ни в каких других реках, более не водятся. Это – сёмга, голец, сиг, омуль, пелядь и чир.

Сёмга, это – весьма бойкая морская рыба, имеющая снаружи тёмно-серебристый, а внутри бледно-красный цвет. Величина её обыкновенно простирается от одного до полутора аршин. «Когда наступает ей пора метать икру, она целыми стаями передвигается вдоль морского берега до тех пор, пока не достигнет устья какой-нибудь реки. В эту реку она тогда входит и передвигается против течения на значительное расстояние от устья, не останавливаясь ни перед какими препятствиями; даже пороги, которые почти всегда встречаются близ устья северных рек, не могут остановить этого движения, и через них она ухитряется перебираться, пользуясь своей силой и ловкостью»¹⁰³². Семгу ловят различными способами; но главным образом посредством заборов и поплавей. На Печоре и в её устье практикуется последний из этих указанных способов.

Голец, это род сёмги, водится, главным образом, в Ледовитом океане и преимущественно около Новой Земли.

Омуль (Salmo autumnalis) очень похож на сига: «голова острая, нижняя челюсть длиннее, спина желобоватая; впрочем, вкуснее сига и разнится от последнего только по наружному виду: клеек – чешуя омулей мельче сиговой, на боках чёрные точки; продаются солёными, но большею частью известны всем мёрзлыми. Омули, только что выловленные, дают превосходную икру. Омули – не речная рыба: они приходят в Печору также из моря, большей частью в первых числах августа. Ловят их сетиями и поплавнями, какие употребляют в Усть-Цыльме для сёмги, с той только разницей, что семужьи поплавни плетутся из конопляных ниток, а омулевые из льняных и потому эти нитки потоньше. В омулевой поплавне ячеи в 3 к 4 пальца, сложенных вместе»¹⁰³³.

Сиг (Печорский) – небольшая серебристого цвета рыбка (величиной 6–7 вершков). Водится он исключительно в реке Печоре. «Для ловли сигов употребляют так называемые пущальницы в 30 сажен „провязи“ (длины) и 15 „насаду“ (глубины), внизу „хобота“ (мешка) приделывают каменницы (камни) на расстоянии одно от другого, сажени на наверху в тетиве (верёвке) привязывают поплавки – берестяные трубки. Пущальницы употребляются чаще по зимам и только около Пустозерска»¹⁰³⁴.

«Чир (Salmo nasus) с чешуёй мельче сиговой, с сизой спиной и белым, как серебро, брюхом; нос горбом простирается до глаз; вкусом лучше всех печорских рыб и в этом отношении с ним соперничает разве. одна только пелядь (Salmo coregonus), отличающаяся толстой и горбатой спиной, тупым рылом и конической головой»¹⁰³⁵.

Таковы рыбные богатства нашего крайнего приполярного русского севера!

Из всего вышесказанного, таким образом, вполне очевидно и ясно, что, несмотря на все свои геологические богатства, несмотря на все разнообразие, как животного, так и растительного царств, несмотря, наконец, на все своё изобилие в отношении всякой рыбы и птицы, наш крайней русский север всё-таки – край дикий, край суровый. В той своей части, где в нём тянется громадная полоса тёмного, непролазного леса, он в высшей степени мрачен и глух; а там, где широкой гладью легли в нём пустынные тундры, он мёртв и безлюден; наконец, там, где он кончается, и где начинается беспредельная ширь Ледовитого океана, и где слышится один лишь только дикий неистовый рёв морского прибоя, там он и совсем уже ужасен и страшен. Царством смерти назвал бы его поэт, если бы он попал сюда в особенности в зимнюю пору; царством ужаса слывёт он в скандинавских сагах... Не считают его ни тем, ни другим только его исконные хозяева, – только унылые самоеды, для которых здесь, в этих топких необозримых тундрах сосредоточиваются все радости их убогой, скитальческой жизни. Любят они (самоеды) этот свой край, беззаветно любят свои унылые тундры, – и никуда ни за каменные твердыни Урала, ни в лиственную дрёму зырянского края и ни в одинокие посёлки русского колонизатора не тянет их из этих их тундр.

Но кто же собственно такие эти самые самоеды? Что же это за народность такая?

Самое слово «самоедин» объясняется весьма различно. Есть мнение, что слово это финского происхождения и составилось из двух финских слов: «соомо» – болото и «ово» – одно, так что слово «самоедин», по этому мнению, буквально означает: «одно болото», или «одна тундра». Но никаких доводов и оснований защитниками этого мнения в пользу его не приводится, и поэтому оно должно быть признано крайне произвольным и ни на чём не обоснованным. Другое мнение утверждает, что название «самоеды» или «самоядь» обязано своим происхождением тому обстоятельству, что самоеды, пожирая сырое мясо и будучи, таким образом, сыроядцами, будто бы не отказывались и от более утончённой кухни, поедая своих врагов и самих себя. По-видимому, в пользу этого мнения говорят и некоторые данные. Так, например, указывают на одно предание о старом самоедине. Содержание этого предания таково: «во времена оны, удручённый летами самоедин, чувствуя себя неспособным промышлять и ездить на оленях, считал жизнь свою в тягость себе и детям. Вследствие, как этого, так и убеждения, что в загробной жизни он может быть купцом, приказал себя убить – что предвещало счастливую жизнь его потомству, а тело его съесть. Этот обряд дети исполнили при шаманах со всеми религиозными церемониями и труп старика съели благоговейно»¹⁰³⁶. Далее, среди остяков ещё существует такой рассказ, что будто бы раз, когда к самоедам прибыл за сбором ясака один казачий сотник, по фамилии Какаулин, то самоедский старшина, желая прилично угостить его, позвал его к себе в чум и при нём приказал младшей дочери своей раздеться; показал ему тело её, которое было жирно и бело. После того старшина убил дочь и, отрезав у неё груди, вынул сердце, положил то и другое в котёл. Какаулин, разумеется, испугался и убежал¹⁰³⁷. Затем ещё рассказывают, что будто бы в сороковых годах прошлого столетия один самоедин, «руководясь примером своих предков, съел свою мать, старую и неспособную к труду, за что судился и в наказание содержался в Тобольских арестантских ротах»¹⁰³⁸.

Но, приводя все эти рассказы, мы должны заметить, что самим-то самоедам они, – эти рассказы, совершенно неизвестны, так что с полной уверенностью можно думать, что все такие рассказы есть ни что иное, как только сплошной вымысел тех древних и новых ушкуйников, которые, стараясь сохранить за собой полную монополию по части выгодного приобретения от самоедов разных дорогих звериных шкур, и распускали про бедных «хасеово» такие вопиющие небылицы и нелепости. Помимо всего этого не могут самоеды быть людоедами и в силу своих религиозных убеждений. Их древняя языческая религия не позволяет им ничего подобного. Даже больше того: у самоедов-карачаев, живущих по ту сторону Урала, есть предание, что Бог – Нум поразил смертью стадо оленей, семью и самого хозяина за то, что он со злости стал грызть голову убитого им врага.

Таким образом, мнение, что название «самоедин» обязано своим происхождением будто бы людоеству самоедов, в высшей степени шатко. По свидетельству г. Носилова, даже сами самоеды очень обижаются тем, что русские с этим названием их соединяют такую мысль, что будто бы они (самоеды) едят людей. «Когда, – говорит Носилов, – мне приходилось с ними говорить на эту тему, то они всегда настойчиво уверяли меня, что они никогда, даже в старину, не были людоедами. Однажды на мой вопрос одному самоеду: почему их так назвали русские, он, подумав немного, остроумно ответил: „вероятно, потому, что мы сами едим, нас никто не кормит“». И «мы, – продолжает г. Носилов далее, – долго смеялись этому остроумному объяснению и не могли не сознаться, что, пожалуй, оно и верно, если не филологически, то в отношении того, что это племя, действительно, само питается и меньше всего пользуется помощью со стороны»¹⁰³⁹.

Более же всего вероятным и справедливым представляется то мнение, которое слово «самоедин» производит с самоедского же языка. Как известно, сами себя самоеды называют: «хозово» или «хасеово», то есть «хозяева», «мужики».

По объяснению людей, знающих самоедский язык, слово «хозово», как составленное из двух слов – из «хоз» – сам и «ово» – один, буквально значит: «сам – один» или «само – един» и указывает на кочевой, номадический образ жизни того, кому это название усвоено.

Самоеды составляют из себя вполне самостоятельное племя, занимающее среднее место между племенами финским и монгольским. Они обитают в тундрах Мезенско-Печорского края, Архангельской губ., и на северо-западе Сибири от Уральского хребта почти до Саянских гор, в верховьях системы реки Енисея¹⁰⁴⁰. Что касается собственно пределов Архангельской губернии, то необходимо заметить, что область распространения здесь самоедов в прежние времена была «значительно шире, чем в настоящее время: они кочевали в Архангельском, Онежском и Кемском уездах, доходили даже до Онежского озера, как свидетельствует духовное завещание св. Лазаря, основателя Муромского монастыря на Онежском озере»¹⁰⁴¹. Первые исторические сведения о самоедах, как об особом, отдельном от других народе, мы находим в летописи преподобного Нестора, который, со слов Новгородского купца Гуряты Роговича, пишет: «се же хощу сказати, яже прежде сих четырех лет сказал мне Гурята Рогович, новгородец: послах отрока своего в Печору, людие же суть дань дающие Ново-городу и пришед отрок мой к ним оттуда иде в югрь; югра же суть язык нём и соседят с самоядью на полунощных странах»¹⁰⁴².

То было в далёкие древние времена. И самоеды были тогда единственными и полными хозяевами тундр. Никто в это время не оспаривал у них их прав на обладание унылым полярным краем, никто не отбивал у них промысловых угодий... С юга ещё не приходил зырянин, с запада не вторгались ушкуйники. Напротив, самоеды тогда ещё сами обижали своих соседей: они делали набеги на югру, дрались с сибирскими своими единоплеменниками – карачаями, разоряли вогульские городки и т. д.

Но вот, наконец, им пришлось встретить и помериться своими силами и с такими храбрыми и воинственными противниками, каковыми были отважные новгородские ушкуйники. Превосходя самоедов в своём хищничестве, ушкуйники в то же время превосходили их и в ратном деле. Они тотчас же подчинили всех самоедов Мезенско-Печорского края под власть «Господина Великого Новгорода» и обложили их данью, которая взималась песцами – по два песца с каждого лука.

Пока Новгород сохранял свою самостоятельность, эта дань вся целиком поступала в его казну; но, после его падения, когда все его владения отошли от него и вошли в состав Московского государства, самоеды стали значиться уже под властью Московского государя, и вся означенная выше дань, таким образом, стала поступать в Москву. Между тем, с сокрушением могущества Великого Новгорода, когда отношения Новгородцев ко всем прочим вообще их людям стали много сдержаннее, а управлявшая всем высшая государственная власть отодвинулась ещё дальше от самоедов, эти последние стали уже слабее чувствовать свою зависимость от русских и начали пытаться выйти из-под власти Московских государей и совершенно освободиться от всякой им дани. В тундрах начиналось глухое волнение. Тогда Московское правительство в видах успокоения волнующихся самоедов и для предупреждения каких-либо мятежнических замыслов их в будущем, начало селить среди них (самоедов) своих русских людей. Так, например, благодаря этому, на самых низовьях Печоры был основан Пустозерский острог. Но эта мера Московского правительства – помещение в тундрах русского элемента далеко не оправдала всех тех надежд, какие им на неё возлагались. Дело в том, что поселенные в тундрах русские люди в своих отношениях к самоедам не особенно-то стеснялись с ними: они захватывали себе их угодья, их тони, их промыслы и вообще постоянно чинили им множество разных обид и огорчений. Вследствие всего этого, со стороны самоедов в Москву постоянно поступали разные просьбы и жалобы. Московские государи милостиво внимали тем жалобам и нередко выдавали самоедам свои жалованные грамоты, в которых неоднократно подтверждали права самоедов над тундрой, как над своей полной собственностью, и всячески стремились к пресечению тех притеснений, которые чинились над ними со стороны русских. Но так как в отдалённейших захолустьях нашего русского северо-востока некому тогда было следить за исполнением этих царских указов, то естественно, что положение самоедов нисколько не сделалось лучше: они всё так же терпели от русских промышленников и ловцов.

Наконец, не дождавшись со стороны государственной власти никакой себе защиты от произвола проживавших в тундрах русских людей и потеряв всякое со своей стороны терпение, самоеды решились уже сами и только своими собственными силами вернуть свои исконные, но незаконно захваченные пришельцами, права на полное обладание тундрой. Собравшись в громадном количестве и вооружившись, кто чем мог, они сначала опустошили несколько русских селений, а затем осадили и самый Пустозерский острог. И натиск их сюда был так силен, что для отражения его понадобилась довольно значительная по тому времени военная сила... Предания, дошедшие до нас от этих времён, говорят нам, что самоеды действовали тогда с крайней жестокостью. Эти весьма смирные и кроткие ныне номады живьём сжигали тогда своих недругов, а купцам, которые обманывали их, они отрезывали уши, языки и носы, выкалывали глаза и в таком виде отпускали их на все четыре стороны. Многие исконные мезенские роды насчитывают десятки своих предков, замученных тогда озверевшей самоядью. Теперь можно безоружному объехать все тундры, не встретив нигде даже попытки на грабёж. Ещё в Большеземельской тундре, около Урала, случались убийства между самоедами, поддерживающими тут постоянные сношения со своими братьями по ту сторону гор – карачаями. Но русский между ними совершенно безопасен. Безопаснее, чем у себя дома...

В социальном отношении самоеды занимают очень низкое место, так как ещё до сих пор вполне сохранили свой кочевой быт. Как племя кочующее, владеющее тундрой с незапамятных времён, давшее свои чисто самоедские названия разным её урочищам и, наконец, как уплачивающее за неё свой особый ясак, самоеды являются настоящими хозяевами тундры. И эти права их не раз подтверждались разными, как выше нами об этом было уже сказано, жалованными грамотами великих князей и царей Московских, а затем и разными также позднейшими узаконениями и сепаратными правительственными распоряжениями.

Остановимся на некоторых из сохранившихся до нас из этих грамот и узаконений.

«В 1545 г. была дана Канинским и Тиманским самоедам, по жалобе их на притеснения, жалованная грамота Иоанном Грозным. По этой грамоте самоедами велено владеть всеми звериными промыслами и рыбными ловлями, какими владели раньше, с тем, чтобы Печоряне и Пермяки, т. е. Пустозеры и Зыряне, не смели вступаться в их права, также Пинежским волостелям запрещено было судить самоедов в каких-либо делах, кроме убийства и кражи с поличным, и притеснять их; суд же над ними представлен даньщику, который собирает с них подать на Государя»¹⁰⁴³.

В 1688 году царями Иоанном и Петром Алексеевичами и царевной Софьей дана была грамота на Кевролу и на Мезень стольнику и воеводе Михаилу Романовичу Воейкову. Эта грамота дана в защиту тиманских самоедов от нападения югорских и лесовых, то есть большеземельских, которые сильно обижали тиманских: «летом рыбные промыслы их отнимают, и грабят и Тиунскую (тиманскую) самоядь побивают до смерти, и малых ребят воровски уносят, и работать им на своих промыслах и зимой на тундре в их угодьях не дают и всячески изобижают и разоряют»¹⁰⁴⁴.

Самоеды, как было выше сказано, только одни платили всегда дань – ясак за тундру. Эта дань, под названием луковой дани, взыскивалась с самоедов при царе Иоанне Грозном в следующих размерах: с пустозерских самоедов по два песца с лука, то есть с каждого человека, могущего владеть луком, а за неимением денег – по алтыну за песца; с югорских самоедов и самоедов иных земель – по соболю; с канинских и тиманских самоедов с 1688 года собиралась луковая дань деньгами, по пяти алтын с лука. В 1767 году сбор ясачной подати производим был в следующих размерах: с самоедов пустозерских по 3 песца с души, усть-цылемских и ижемских – по 15 белок или 4 горностая, а с канинских и тиманских вместо ясака деньгами, – с обеих земель по 16 руб. 48 коп. в год. С 1797 г. с канинских и тиманских самоедов вместо ясака деньгами сбор производим был лосиными или оленьими кожами, а где олени и лоси не ловятся – другим зверем или деньгами. Наконец, в 1818 году отменен был сбор кожами или зверем и переложен на деньги, причём самоеды были уравнены с крестьянами; теперь же они пользуются привилегией вместо всех сборов платить 1 руб. с души. Ясак собирался через особых даньщиков из самоедов же; посредством такого устройства правительство хотело предупредить злоупотребления и лихоимство разных воевод и волостелей. Но далее правительство само открыло широкий путь для злоупотреблений учреждением откупа на дань: из указа 1748 года видно, что собирание дани с самоедов было отдано откупщику, которому и позволялось брать из казны известное количество вина для продажи в тундре. Этими распоряжениями положено было основание двух зол, против которых само же правительство должно было ратовать впоследствии всеми силами: первое зло – произвол и притеснения при взимании податей, и второе – введение к самоедам спиртных напитков, имевшее гибельное влияние на их благосостояние.

И, действительно, самоеды сделались жертвами злоупотреблений как со стороны администрации, так и со стороны частных лиц – русских и зырян, которые допускали в отношении к самоедам не только захваты их собственности – тундры и её угодий, но часто даже явное насилие и грабёж, против чего самоеды не могли защищаться собственными силами, а просить защиты было не у кого. Наконец, в 1835 году последовало административное устройство самоедов, которое должно было положить конец всем злоупотреблениям и дать самоедам прочные гаранты безопасности и неприкосновенности их прав.

Издан был самоедский устав, предоставлявший самоедам многие важные права, например, свободу от разных повинностей, лежащих на податном сословии, собственное управление и суд; восстановлены их законные права на владение тундрой, захваченной пришельцами. Всё, что могло служить для блага самоедов и предохранить их от какого бы то ни было произвола и стеснения, было предусмотрено этим уставом. По этому уставу, самоеды причислены к разряду бродячих инородцев или ловцов; они составляют особенное сословие в равной степени с крестьянским, но отличное от него в образе управления. Им назначается вся полоса земли в Мезенском уезде, ныне ими занимаемая и известная под именем Тиманской, Канинской и Большеземельской тундр. Последняя тундра разделена на три ведомства: пустозерское, усть-цылемское и ижемское.

Чтобы предупредить дальнейшие захваты тундры русскими, устав постановил отмежевать на каждую душу из русских, поселившихся в тундре, по 60-ти десятин около мест, занимаемых ими. Русским позволено также брать самоедские земли в оброчное содержание, но не иначе, как по условиям с обществами. Строго запрещено русским ввозить и продавать горячее напитки на стойбищах и чумах самоедских, но сами самоеды могут покупать вино в местах откупной продажи, провозить его к своим семействам для домашнего употребления и перепродавать другим самоедам на домашний обиход. Самоеды управляются по обычаям их. Родовое управление самоедов в каждой тундре – Тиманской, Канинской и Большеземельской, – состоит из одного старшины, избираемого по обычаям их через каждые три года и именуемого в сношении с правительством старостой. Староста самоедский получил значение старшего, «как будто бы род составлял одно семейство». (Устав принимает только три рода, по числу тундр, между тем как родов несколько в каждой из тундр): «он производит все дела словесно. Местная полиция действует в тундрах через старост и все сведения о роде, тундру населяющем, заимствует из их показаний и донесений». Для удобства торговли и для сдачи ясака назначаются в разных местах тундры ярмарки и сугланы. Суглан есть мирское собрание самоедов. Самоедские старосты и их помощники непосредственно подчиняются земскому или отдельному заседателю, если таковой будет назначен.

Разъезды чиновников и рассыльщиков земской полиции по тундрам самоедов допускаются в следующих случаях:

1) для поверки порядка по управлению,

2) для следствий,

3) для сбора ясака,

4) для надзора за порядком на ярмарках.

Вообще, устав старался как можно уменьшить круг отношений самоедов с местной администрацией. Самоедам дано было также право собственного суда. Постановлено было по общим законам «судить их только в преступлениях тяжких, каковыми в отношении их признаются:

1) возмущение,

2) умышленное убийство,

3) разбой,

4) насилие,

5) делание фальшивой монеты и вообще похищение казённого и общественного имущества».

Все прочие дела, не исключая и кражи, пока нравы их образованием не смягчатся, считаются исковыми.

Самоеды, как выше сказано, управляются по их обычаям; но для отвращения сбивчивости и неопределённости сих обычаев, сохраняющихся через одни изустные предания, местному начальству предоставляется «собирать от почётнейших людей полные и подробные по сему предмету сведения, рассмотреть оные в особом временном комитете, составленном под председательством гражданского губернатора, из вице-губернатора, председателей палат, губернского прокурора и совестного судьи, смягчить в самоедских обычаях всё дикое и жестокое и отменить несообразное с другими установлениями»¹⁰⁴⁵. «Гражданский губернатор обязан один раз в год сам лично или через доверенного чиновника, по своему выбору, посещать места, с которыми удобнее самоеды могут иметь сообщение, подробно входить в их дела, внимать их жалобам и нуждам, доставлять удовлетворение, прекращать беспорядки, отсылать виновных к суду за злоупотребления, или о чём нужно, представлять высшему начальству».

Устав для управления самоедов, одушевлённый такими прекрасными намерениями правительства, издавшего его, хотя и поставил некоторый препятствия эксплуатации самоедов их соседями, но далеко не пресёк её. Известный путешественник Кастрен так рисует положение дел и значение устава: «чтобы положить конец постыдным притеснениям и вместе с тем приучить самоедов к некоторой гражданственности, правительство недавно издало устав, который, по моему понятию, – идеал совершенства. Но, само собой разумеется, что око закона, как бы бдительно ни было, не может усмотреть всего, что случается в глуши самоедской пустыни. Притеснения продолжаются беспрерывно, реже под видом разбоя, но чаще под видом обмана»¹⁰⁴⁶.

Через два года издан был и судебный устав... Комитет, составлявший устав, стал на ложную дорогу, положив представить эти обычаи в облагороженном виде. Оттого самоеды руководствуются во взаимных отношениях не правилами устава, а настоящими своими обычаями, не облагороженными; устав же только применяется к решениям дел, возникающих между самоедами и русскими. Священник И. Синцов, который имел полную возможность основательно изучить быть самоедов в течение своего долгого пребывания в Неси в Канинской тундре, говорит о судебном уставе, что он есть «прямо начертание начальственного распоряжения, а не правила или свод их управления или закон, истекающий из их природного ума»¹⁰⁴⁷

Таков был в общих чертах изданный Правительством и распубликованный им в 18-й день месяца мая 1835 года сепаратный устав об управлении самоедами, обитающими в Мезенском уезде, Архангельской губернии. Этот устав совместно с судебным уставом представлял самоедам, как это явствует из всего вышесказанного, очевидно, очень и очень многое: они получили своё особое управление, свой особый суд и разные другие важные льготы.

В этнографическом отношении все самоеды делятся между собой по родам, и это деление на роды у них имеет громадное бытовое значение. При вступлении в брак самоедин из своего рода по мужской линии не может взять жену – это считается преступным кровосмешением, но из женского колена берёт самых близких родственниц. Самоеды точно знают свои роды и их подразделения. Они гордятся происхождением от того или другого колена и в счетах между собой не забывают этого.

Но сколько всего самоедских родов, этот вопрос – вопрос спорный. По одним сведениям, все самоеды, обитающее, как в Европейской России, так и в Сибири, разделяются только на три главных рода, по другим же сведениям только одни Большеземельские самоеды распадаются на шесть главных родов. Приведём сначала первое разделение, как его сообщает г. Шренк: «В этнографическом отношении, – говорит г. Шренк, – все вообще европейские и азиатские самоеды, вплоть до реки Оби, разделяются на три главные рода или племени (Stamm): Lagä, Wanojta и Harizi или Haruzi (карачеи). Эти роды могут быть рассматриваемы как различные народы, потому что слово thäz, которым обозначается такой род, употребляется для обозначения понятия народа: как говорит Lagäi-thäz, Wanojta-thäz о самоедах, так точно говорят Lutsä-thäz о русских. Habij thäz – об остяках, и т. д. Эти thäz или главные роды, может быть, прежде имели свои особенные места жительства, тогда как теперь только одни Harizi держатся отдельно, на полуострове Ialmal, между Карским морем и Обской губой, в так называемой Карачейской земле. Роды Lagä и Wanojta во всех местах своего пребывания от реки Мезени до Оби, живут один между другим безразлично, и с тех пор, как узнали их русские, находятся между собой в мирных отношениях, как бы составляя один народ, тогда как к третьему роду, карачаям, они стояли во враждебных отношениях, и разбойнические нападения карачеев на них продолжались до половины прошлого столетия.

Самоеды описывают карачеев, как многочисленный, дикий и неукротимый народ. О них у нас нет подробных сведений, а потому мы будем говорить о первых двух племенах: Lagäj и Wanojta. Каждое из этих племён распадается на ветви (Zweige) и поколения или роды (Geschlechter; по-самоедски jerkar).

I. Племя Lagäj разделяется на следующая поколения:

1) Нätynzej – многочисленный род, подчинённый зырянам, и вместе с ними распространяющийся по большей части Большеземельской тундры; свободные Hätynzej находятся только на Сибирской стороне, близ владений остяков.

2) Paganzej (обитатели губ морских); часть их свободна; свободные кочуют около Колвы реки и морской губы Häjodepädöva, от которой получили своё имя; другая часть подчинена Пустозерам, с которыми вместе и странствует.

3) Tájwovi – около той же самой губы Häjodepädöra.

4) Tysyji, распадающееся на две побочные ветви: Hohotysyje (песцовые тысячи) и Wanahana (собачьи самки) – многочисленный род, который живёт около лесных границ, за Пустозерском, в Большой земле, и находится большей частью в услужении у Пустозерцев; свободные находятся на Колве, Häjodepädöra, Rovotaiha и до Урала.

5) Sadäj в пространной лапте или равнине, которая идёт от правого берега Калвы к Усть-цыльме: многие служат у Усть-цылемов. Следующие роды состоят большей частью из свободных самоедов;

6) Hoho (песцы) на Урале, где особенно много песцов.

7) Pädväggasowo (лесные самоеды) – на северном Урале и нижней Оби.

8) Syjwaj – на сибирской стороне, к югу от Hätynsej, к остякам.

9) Seda, – в Малой Земле.

10) Wävä – в Малой Земле.

II. Племя Wanojta разделяется на следующие роды:

1) Gautschi (вероятно, Выучи) многочисленный род с двумя ветвями; Laptandev и Lamduj, из которых первый живёт в Малоземельской лапте или равнине, второй – только в Большой Земле и в Сибири, около Северной части Урала; на западе же от Урала повсеместно распространён в услужении у зырян и русских.

2) Walej, – подчинён зырянам и с ними кочует: свободные только в Малой и Канинской землях.

3) Pyrivky, на Каре, свободный род.

4) Hude, сибирские самоеды, за Уралом, состоят, как и следующее четыре зауральские роды из свободных.

5) Hovolo. 6) Särädäta. 7) Sokdäta. 8) Jäptik.

9) Myd, обитатели Малой земли,

10) Jabene, маленький род в Малой земле, распадается на две ветви: Apizyn и Wavätsyn. Между родами, происхождения которых я не мог узнать, находятся: Mendlowo, на сибирской стороне, кочует с Gyjwaj, Jagaggasowoj (речные самоеды), по левому берегу Оби, на морском берегу, и некоторые другие».

«Самоеды сообщают ещё различные предания о происхождении некоторых из родов, об обстоятельствах жизни и особенных качествах их родоначальников. Так, род Jedo ведёт своё название от того обстоятельства, что его родоначальник достиг такого беспомощного состояния, что внучки его клали в колыбель, как младенца, и качали во сне. Wävä ведут род свой от самоеда, который, оставив Большую Землю, поселился в Малой, от чего Малоземельцы и говорили о нём: Wävätä jagghamy (у него чешутся подошвы), потому что он бежал из своей земли в чужую, от этого его назвали Waväj и по нём уже речка в северной части Малой земли, у которой он кочевал, названа Wäväj-jaga (Русские называют Чёрная), так же, как лежащий на левом берегу этой речки лес Wäväj – здесь он нашёл своё оленье стадо, которое в один летний жаркий день убежало против ветра, и он долго искал его, пока не обещал своему идолу богатой жертвы; наконец, нашёл его в этом месте, которое получило его имя Wavätsyn, боковая ветвь рода Ябени обязана своим именем девушке этого рода, принёсшей на свет дитя, которого отца не знали, отчего насмешливо говорили о ней: Waväsjhowy (она имеет дитя, украденное на стороне): от этого мать, в горести, пошла к уединённому ручью и, горько плача, говорила мальчику: „если ты украден на стороне, должен ты называться Wavätsyn и дать своё имя новому роду Apizyn“. Другая ветвь того же рода получила своё имя от родоначальника Apiza, который был своим народом послан к Московскому царю и получил от него жалованную грамоту на обладание самоедами их землёй, за что они и сделались подданными Русского царства.

Род Myd происходит от старика этого имени. Lamduj имел родоначальником Lamdo (низкий), который был так назван по своему низкому росту.Ilaptik происходит от Iapto (тонкий). Родоначальник Wonakana, одной ветви рода Tysyje, пришёл из владений остяков, где он ездил на собачьих санках (Woncko – собака, и han – сани). Родоначальником Sävädäta был обладатель белых оленей (sav – белый, ta – олень. Родоначальник Gokdäta был обладатель множества оленей (gok – много и ta). Другие роды получили свои имена от свойств кочевьев, таковы: Pädvängasowoj, Iagaggasowoj, Paganzej, Noho, Sadäj».

Таково деление и происхождение самоедских родов по сведениям, собранным г. Шренком.

Другие исследователи, например, г. Иславин и архимандрит Вениамин, представляют совсем другое деление: они, как мы сказали, одних самоедов Большеземельской тундры разделяют на шесть главных родов. По словам указанных лиц, «всех самоедских родов считается шесть главных, имеющих несколько подразделений; названия свои они получили или от имён родоначальников или от урочищ, в которых самоеды обыкновенно промышляют.

Тундровые роды (теперь известны под названием самоедов Пустозерского и Устьцылемского ведомств):

I. Тыссии, самый многочисленный, составляющий половину самоедов Пустозерского ведомства:

а) Яу-тыссии (от Ям – море), то есть, занимающиеся морскими промыслами.

b) Лаптандеры-тыссии, то есть, кочующие по лапте.

с) Ного-тыссии (от ного – песец), то есть занимавшиеся песцовым промыслом.

Весной, для теления оленей, эти роды выходят из лесов к рекам: Воркоте, Сиойде и Хузьмору; к июню и июлю приближаются к рекам Каре и Коротаихе, а племя Яу-тыссии, для рыболовства и промысла моржей и белых медведей, переходит даже на остров Вайгач.

В августе и сентябрь занимаются рыболовством при озёрах: Балбанском и Письем и охотой на песцов, в особенности по хребту Ногосоты; к зиме возвращаются в леса.

d) Паганседа-тыссии (от пага – губа, и седа – сопка), то есть кочующие у Паганской губы или губы Паганседа, у Пыткова камня.

е) Сиуседа-тыссии (от сиу – семь и седа – сопка), то есть кочующее у сопки Сиуседа, у Заворотского носа, при вершине реки Песчанки. Олени их телятся у окраины лесов при реках Шапкиной, Хабеяге и Колве: к июню племена Паганседа и Сиуседа-тыссии подвигаются к вершинам этих рек и доходят до моря, где до половины сентября занимаются ловлей рыбы и морского зверя: осенью промышляют песцов по хребтам, а на зиму становятся на Колвинской и Харнес-лапте.

II. Логей, также многочисленное племя:

а) Седен-Логей (ся – гора, исядей – горный идол).

b) Уанакан-Логей (собачий род, от уан – собака),

с) Вылка-Логей (от Вылки – родоначальника),

d) Пырерка-Логей (от пыре – щука), то есть, занимающиеся щучьим промыслом; веснуют у вершин Хыр-мора, особенно у сопки Саваседа; к лету идут к устью Коротаихи, где занимаются (особенно племя Вылки-Логей) морским промыслом: осенью ловят омулей, которые, почуяв холод, идут в реки из моря; в половине октября промышляют рыбу и песцов у озера Харвея.

III. Выучей (бобры) и племя Выучей-Лаптандеры, кочующие по Малоземельской лапте (Лаптандер – малоземелец). Весной кочуют у реки Шапкиной, летом у Пыткова камня и реки Пайяги; осенью промышляют песцов по хребтам, а к зиме приближаются к озёрам Арцею и Лайскому и спускаются к лесам по реке Хабеяге.

IV. Хатанзей, самый большой род из лесовых.

V. Валей, малочисленный.

VI. Ванюта или Уанойта, ещё менее»¹⁰⁴⁸.

Что же касается теперь самоедов, собственно сибирских, то о них следует вообще сказать, что, по свидетельству официальных данных, они там делятся на три группы: «каменную», «низовую» и, так называемых, «юракских» самоедов.

«Каменную» группу составляют те самоеды, которые кочуют между Обской губой и Уральским хребтом. Всего их в этой группе считается шесть родов, а именно: Карачеи, Язынгеи, Ванойты, Аню-Карачеи, Аптики и Луртики.

Далее: к «низовой» группе относятся те самоеды, которые кочуют между Обской губой и Тазовской и в Нарымском крае. В этой группе считается девять родов: Карачеи, Яуры, Нярачи, Тагу-Карачеи, Адери, Айвайсиды, Соплы, Сугунеи и Аседы. Юракскими же самоедами называются те самоеды, которые кочуют в Туруханском отделении, Енисейской губернии¹⁰⁴⁹.

Таково деление самоедов на роды. А это деление в свою очередь ясно говорит за то, что было некогда время, когда самоеды представляли собой народ, весьма многочисленный. И, действительно, по показанию данных, собранных Императорским Русским Географическим Обществом, ещё в XVII столетии количество самоедов простиралось в одной только Архангельской губернии до 70.000 человек.

Но это было давно. Это было тогда, когда самоеды одни только свободно и безраздельно владели всей тундрой, когда они не имели ещё никаких дел с зырянами, когда они были ещё вовсе незнакомы и с русскими. С наступлением же этого последнего, то есть, с вторжением в самоедские тундры зырян и русских, экономическое положение самоедов круто изменилось. Самоедский народ начал быстро беднеть, а общая численность его с каждым годом начала значительно понижаться и понижаться.

В чём же теперь заключается секрет этого быстрого вымирания и обеднения самоедов?

Весь секрет этого печального явления заключается, главным образом, во-первых, в слабости самоедов по отношению к спиртным напиткам, а во-вторых, в крайней недобросовестности зырянских и русских скупщиков, позволявших себе беззастенчиво злоупотреблять вышеуказанной самоедской слабостью.

По свидетельству всех, кому приводилось иметь дела с самоедами, водка, это – для самоедина самое величайшее наслаждение. Он пьёт её или сосёт¹⁰⁵⁰ с замиранием сердца. Быть пьяным для самоедина это – настоящее блаженство. «Вино, – говорит он, – вкуснее мяса, как напьёшься, – продолжает он философствовать, – так и разбогатеешь. У тебя вдруг появится много оленей и делаешься купцом. А как проснёшься, так и узнаешь, что беден и пропит последний олень»¹⁰⁵¹.

«Самоеды так пристрастились к водке, что без неё они не сделают никакого торгового дела; за водку же, которую, обыкновенно, русские и зырянские скупщики всегда оценивают гораздо выше настоящей её стоимости, они готовы отдать всё и заключить какие угодно условия. И, вот, зная эту слабость самоеда, всякий ижемский голыш, желая поправить своё состояние, запасает ведёрко вина, разбавляет его водой и отправляется с ним в тундру. Здесь он выбирает тот чум, который будет побогаче, спаивает хозяина, его иньку, детей и потом уже начинает торг на остальное количество привезённой с собой водки. Захмелевший самоедин становится веселее, сговорчивее и сразу на всё соглашается; только подбавляй ему ещё водки, а он не пожалеет за неё ни мехов, ни оленей и ни всего вообще того, что даст ему его будущий промысел. Даже более того: если бы его иньки пользовались каким-нибудь значением на местном рынке, то он отдал бы за водку и их»¹⁰⁵². И так продолжается иногда несколько дней, пока, наконец, всё имущество загулявшего самоедина не перейдёт в полную собственность хитрого проходимца – ижемца зырянина, и вмиг обнищавшей богач не сделается дешёвым работником у обобравшего его ижемца, пастухом ещё недавно его собственных, а теперь совершенно чужих ему стад.

Немало также служить делу обеднения самоедов и то обстоятельство, что всякий самоедин любит по большей части брать тот или иной товар не за наличные деньги, а в долг и лучше согласен даже на большую цену, но при непременном условен, чтобы ему поверили в долг, а не требовали немедленной уплаты, хотя бы у него и были лишние деньги. «Этим их обычаем пользуются ижемцы, снабжая самоедов Большеземельской тундры хлебом, оленьим мясом, солью, порохом, табаком, вином, разноцветными сукнами, ножами, топорами её т. д. в кредит, а потом получая по крайней мере вдвое больше настоящей цены этих товаров. Этим обычаем их пользуются её Пустозеры (пустозерские крестьяне) и мезенские торговцы, находящиеся в сношениях с самоедами Тиманской и Канинской тундр»¹⁰⁵³. Забирая в кредит, самоеды, случается, часто, вследствие этого, попадают за неуплату долга в кабалу к своим кредиторам. Например, если самоедин, задолживший у пустозера, не может уплатить долга из своих промыслов в первый год, то уплата откладывается до следующего. Если же и в следующий год самоед не в состоянии будет производить уплаты, то пустозер берёт его к себе в работники или отдаёт в работники кому-нибудь другому с тем, чтобы вся заработная плата шла на погашение долга.

Если у самоедина есть дети, то и на них, за смертью отца, переносится долг: они должны или уплатить деньгами или заработать его. Потому нередко можно видеть, что дети и даже внуки платят за товары, забранные их отцами и дедами, платят безотговорочно, даже если кредитор их не имеет никаких доказательств подлинности долга¹⁰⁵⁴. Таким образом, русские и зыряне весьма часто злоупотребляют доверчивостью самоедов. Приводим интересный разговор с самоедином, сообщаемый г. Шренком: «Послушай-ка, ваше высокопреподобие, – говорил мне один самоедин, научившийся этому титулованию в обращении с миссионерами, – как ты думаешь, что хозяин не хочет меня отпустить»? «Отчего не хочет отпустить»? – спросил я. «Кабала мешает». «Но ведь вам кабала ныне прощена»? «Не могу знать, но я её ещё имею». «Как давно ты служишь у хозяина»? «Два года». «Сколько ты в год платы получаешь»? «Получаю двадцать рублей, говорит хозяин». «Как часто получаешь ты деньги»? «Я не получаю денег». «Отчего нет»? «Это кабала». «Как сделал ты свою кабалу»? «Не знаю, я не делал; мои покойные мать да брат сделали, говорит хозяин». «Как же ты отслуживаешь долг, которого не делал? Может быть, хозяин тебя обманывает»? «Не знаю; но хозяин говорит: закон велит мне служить ему, потому что мать и брат сделали у него кабалу». «Как велика твоя кабала»? «Как могу я это знать? Это знает хозяин лучше, чем я, у него это записано»¹⁰⁵⁵.

Самоеды уплачивают долги и покупают товары, обыкновенно, не на деньги, а на свои промыслы, так что почти вся торговля между русскими и зырянскими торговцами и самоедами носит характер меновой. При этих меновых сделках самоеды эксплуатируются часто самым безбожным образом. Сделки заключаются всегда с помощью водки, так что самоеды, в большинстве случаев, совершаюсь их с отуманенными головами. Вот образцы мены ижемцов с самоедами: за 0,5 пуда соли, товар, стоящий около 40 коп., ижемец берёт с самоедина оленью шкуру или белого песца, ценой 1 р. – 1 р. 15 к., за пуд муки – 85 коп., три песца – 3 рубля, за 3 пуда масла – 14 песцов. Самоеды поневоле должны соглашаться на цены, какие запрашивает торговец, так как им неоткуда получить эти предметы первой необходимости и некуда сбыть свои товары помимо ижемских изб., которые строятся ижемцами в тундре для присмотра за своими оленьими стадами, а вместе с тем служат местом склада товаров и центрами меновой торговли.

Таким образом, ижемцы держат самоедов в полной зависимости и разоряют их.

При страшно дорогой цене на соль, самоеды не могут приобретать достаточного количества её для посола рыбы и потому лишаются в ней важного подспорья для своего пропитания...

Пустозеры – русские обирают самоедов не меньше, если не больше, чем и ижемцы – зыряне. Приводим образцы мены в 1863 году: каждый пуд ржаной муки и печёного хлеба стоил два пуда ворвани или 2 самых чистых чёрных неблюя, или 10 крестоватиков; то же стоили 20 фунтов чёрных сухарей, пара ножей и топоров; 3 фунта листового табаку – 2 белых песца; 1 фунт пороху с некоторыми количеством свинца – 0,5 пуда ворвани; неочищенная же ворвань в Пустозерске стоит 1 руб. 80 коп. пуд, чёрный неблюй – 1 р. 25 к., крестоватик – 40 коп., песец – 1 руб. 10 коп.

Та же самая крайность, невозможность сбыть продукты своих промыслов помимо Пустозеров заставляет самоедов соглашаться на такие сделки. Вот как описывает положение самоедов и их меновую торговлю с Пустозерами очевидец: «Самоедину нужен пуд печёного хлеба или пуд ржаной муки; пустозер запрашивает от него за это небольшое количество муки или хлеба два пуда ворвани. Самоедину, хотя и одурманенному вином, кажется невыгодной такая мена, потому что он знает цену своему товару и в Пустозерске. Он упрашивает пустозера променяться товаром по крайней мере пуд на пуд, но со стороны этого последнего нет никакой сбавки с запрошенного. Что же прикажете в таких обстоятельствах делать самоедину? У него в чуму нет и одной горсти этой муки, столь необходимой для пропитания его малолетнего семейства. Приедет он в свой чум, дети запросят поесть, а у его жены нет в мешке и одной горсти муки, чтобы придать несколько питательности варимой ею в котле массе крови с двумя или тремя кусочками оленьего мяса, составляющего единственное средство поддержания жизни в целом семействе. Да ещё хорошо, что есть эта благодетельная кровь! А если нет? Если в котле варится только вода и оглоданная ранее кость от когда-то бывшего у него в чуму мяса? А это, ей-ей, не лгу, – случается видеть весьма нередко. Что тогда делать самоедину? Сила любви к семейству заставляет его решиться, и он решается платить за каждые 20 фунтов муки по пуду ворвани. Необходимость прикрыть от холода тело заставляет самоедина сшить к осени жене своей верхнюю одежду. В состав этой одежды входят цветные сукна – жёлтое, красное и чёрное. Весь материал для одежды, кроме сукон, у жены самоедина имеется уже у себя в чуме, остановка за одними сукнами. В ящике пустозера лежат полосы сукон, а им нужно только ¾ аршина. Молодая самоедка стоит подле сундука, глаза её с жаром смотрят на лежащее перед пим богатство сукон, она смотрит умилительным взором на своего мужа и самым выражением глаз своих просит его доставить ей возможность иметь в своих руках необходимую для неё частицу лежащего перед нею богатства. Самоедин тронут этой немой просьбой и начинает спрашивать у пустозера о цене и этого товара. Тот же пуд ворвани или чистый чёрный неблюй требуется этим последним за каждую ¼ аршина этого сукна. Со стороны самоедина опять начинается упрашивание сбавить запрошенную цену, и опять всё это дело кончается тем, что каждая четверть аршина сукна переходит в руки самоедина по той же безбожной цене, какая спрошена была с него пустозером сначала. Нужны тому же самоедину и нож, и топор, и за каждую пару этих орудий он платит тот же пуд ворвани или чёрного неблюя; нужны ему и соль, и табак, и за каждые полпуда соли он платит тот же самый пуд, или что-либо такое, что может соответствовать его ценности; нужны ему и порох, и свинец, нужны его жене и ложки, и иглы, и гребень, и всё это они берут у пустозера по более, нежели удесятерённой цене. Так, были случаи, и при мне лично, что некоторые Пустозеры за 10 игл самой простой работы и стоящих даже в Пустозерске не более 3-х копеек, брали по целому чёрному неблюю, за два гребня из белого рога и самой топорной работы – по семи крестоватиков»¹⁰⁵⁶.

Вот как торгуют самоеды с пустозерами. Неудивительно поэтому, что у самоедов недостаёт всех их богатых промыслов на покрытие первых их потребностей; они должны входить в долги, которые ещё ухудшают их бедственное положение.

Впрочем, говоря о недобросовестном отношении к самоедам со стороны пустозеров и ижемцев, мы должны, равным образом, сказать также и о тех отношениях, в каких находилась к самоедам местная уездная власть. К сожалению, отношения эти были далеко не из красивых. Они нисколько не были лучше тех, который были только что описаны выше. По свидетельству Кастрена и Иславина, уездные власти в деле обирания самоедов не уступали ни пустозерам, ни ижемцам. Прежде всего они, конечно, брали с самоедов деньгами; но если этих последних не было, то они брали с них и рыбой, и птицей, и оленями, и мехами, и даже морошкой. Поэтому, конечно, нет ничего удивительного в том, что, едва лишь только в то или иное кочевье приходила весть о приближении туда того или иного начальства, как эти кочевья тотчас же снимались с места и в паническом страхе спешили скорей за Урал, чтобы там в глубине тундр Сибири надёжнее укрыться от страшных мезенских властей. В заключение всего, для иллюстрации того, насколько доверчиво относились самоеды к своему местному уездному начальству, приведём здесь ещё следующий рассказ Кастрена: «Доро́гой, – пишет он, – наткнулся я на самоедина, который отдыхал с своими оленями. – Куда? – спросил я. – В питейный дом, – отвечал мне твёрдым голосом. Отрекомендовавшись самоедину, как путешествующий чиновник, я завёл с ним разговор и, между прочим, случайно спросил о числе его оленей. Из этого он подозрительным самоедским умом сделал заключение, что у меня есть виды на его оленей. Бедняк стал умолять меня о пощаде, снял свою шапку и три раза ударился лбом о снег, покрывавший мои сапоги»¹⁰⁵⁷.

Затем, помимо всех спаиваний, обманов и надувательств, которые обычно употреблялись со стороны пустозеров и ижемцев при обирании ими несчастных самоедов, злые соседи этих последних иногда нередко не останавливались также ни перед грабежом, ни перед разбоем. Пустынные тундры были свидетельницами тысяч кровавых драм, большая часть которых осталась совершенно не раскрытой и только лишь очень немногие из них, и то совершенно случайно, попали на страницы судебной хроники и сделались предметами судебного разбирательства. Приведём здесь одну из таких драм, разыгравшуюся в августе месяце 1907 года в одном из становищ Большеземельской тундры и как-то совершенно случайно сделавшуюся известной прокурору Архангельского окружного суда. Содержание этой драмы следующее: «В конце августа, рано утром, пришли к самоедскому чуму 4 пирата – ижемца. Один из самоедов выполз из чума взглянуть, кто подошёл; едва показалась голова несчастного самоедина, как последний получил сильный удар по голове железными ломом и, разумеется, упал без чувств, обливаясь кровью; та же участь постигла и второго самоедина, причём его пришлось „оглушить“ несколькими ударами, одним из которых была размозжена рука самоедки, пробовавшей было защищать мужа и тоже лишившейся чувств.

Когда самоеды очнулись, настало уже утро вторых суток. Осмотревшись, они заметили, что ижемцы угнали всех 450 оленей и вынесли из чума всё съестное. Когда несчастных стали мучить голод, то, выбравшись ползком из чума, они с радостью заметили, что ижемцы не были окончательно злыми людьми, но оставили на видном месте пару оленьих туш. Ошеломлённые они не могли идти, а потому подвигались к тушам ползком; две собаки непредусмотрительно не убитые пиратами, естественно, добрались до оленьего мяса раньше людей. Когда самоеды доползли до туши, то обеих собак нашли мёртвыми. Вглядевшись в мясо, самоеды заметили в нём ямки, заполненный желтоватым порошком: туши оказались отравленными волчьим ядом – стрихнином.

Так и скрыла бы тундра ужасное злодеяние, если бы не собаки, первые хватившие отраву. Ну, а сколько самоедских гнёзд разоряется пиратами, о которых только знает лишь одна эта мёртвая пустыня?!

Изувеченные самоеды целую неделю брели к ближайшему чуму, питаясь морошкой, единственно за тем, чтобы поведать о страшном злодеянии»¹⁰⁵⁸.

Не малую, наконец, услугу делу вымирания самоедов оказывают также и различные болезни, из которых особенно свирепствует здесь оспа и сифилис, так что редкий из самоедов не носит на себе следов этих двух последних болезней. Затем необходимо заметить, что самоеды – народ довольно нечистоплотный, а вследствие этого, многие из них бывают сплошь покрыты чесоткой. Глазная болезнь, вследствие яркого сверкания снегов зимой, дыма в чумах и сильных ветров, – явление тоже чрезвычайно распространённое среди самоедов. Особенно всем этим болезням подвержены дети, так как за ними нет никакого присмотра: отцы не обращают на них почти никакого внимания, а материнская нежность проявляется единственно только лишь в том, что, когда самоедка заходит в кабак, то непременно туда же тащит с собой и своего «ненчийко» (человечка) и свою «неко» (девку). Отсутствие надлежащей заботливости и надлежащего ухода за детьми, разумеется, сопровождаются громадной смертностью между ними. Между тем, бороться с этим явлением здесь совершенно некому: врачей и лекарств в тундре не бывало и нет, если только, разумеется, не считать такими врачами тадибеев – шаманов, а лекарством – сулему, которую иногда, рассчитывая на выгодный сбыть её здесь, доставляют в тундру наши промышленники, и которая здесь, конечно, приносит больше вреда, чем пользы.

Таковы условия, при которых приходилось, а отчасти и теперь ещё приходится жить самоедам. И что же? Вторжение в самоедскую территории зырян и русских, захват ими самоедских оленей и их пастбищ, последовавшее отсюда обеднение самоедов, их постоянный голодовки и болезни, их спаивания и разные притеснения и насилия, которые постоянно чинились им со стороны пустозеров и ижемцев, всё это очень скоро сделало то, что некогда многочисленный самоедский народ, насчитывавшей в своей среде в прежнее время до 200.000 человек, теперь стал весьма малочисленным. В настоящее время общая численность самоедов не доходит даже и до 20.000 человек.

В частности всё это общее количество в отношении обитаемых им местностей распределяется так: 6.521 человек (3.097 м. и 3.302 ж.) их насчитывается в Архангельской губернии, 4.705 человек (2.573 м. и 2.132 ж.) – в Тобольской губернии, 4.793 человека (2.510 м. и 2.283 ж.) – в Томской губернии и, наконец, до 1.750 человек – в Енисейской губернии, а всего самоедов, таким образом, будет 17.769 человек обоего пола. Но чтобы это была точная цифра, этого сказать нельзя; да и вообще определить точное число всех самоедов совершенно невозможно, во-первых, вследствие постоянных передвижений их с одного места на другое, а во-вторых, и вследствие того, что и сами они (самоеды) ко всяким таким счислениям их относятся крайне подозрительно и недоверчиво и при всяком удобном случае стараются скрыть истинное положение вещей и сообщить о себе и о своих семействах ложные сведения. Так, например, один самоедин, когда у него спросили, сколько у него в семействе женщин, прямо сказал: «а на что вам знать баб, с них ведь ясаку нет»¹⁰⁵⁹.

Ранее мы уже говорили, что самоеды составляют из себя вполне самостоятельное племя, занимающее среднее место между племенами финским и монгольским, а теперь мы постараемся описать самую наружность самоедов и вместе с тем отметить также и их отличительные внутренние качества.

Все почти самоеды довольно малорослы; редкий из них достигает до двух аршин с половиной. Ноги самоедина кривы и коротки, и он ходит на них очень медленно, переваливаясь с боку на бок, как утка. Голова у него большая и почти совершенно круглая. Цвет лица смуглый, а самое лицо – плоское и скуластое. Глазные щели самоеда узки, а маленькие чёрные глаза его смотрят угрюмо и тупо. Нос по большей части всегда бывает широкий, приплюснутый, губы толстые, мясистые, лоб вдавленный, узкий. Голова самоедина покрыта жёсткими, лоснящимися чёрными, как смоль, волосами, которые у него обычно бывают низко опущены на лоб; а на тех местах, где у мужчины обычно вырастают усы и борода, у самоедина всего лишь какой-нибудь десяток или два коротких и жёстких черных щетинок.

Таков общий тип нашего полярного кочевника. Что же касается теперь его «прекрасной половины», то необходимо заметить, что предикат «прекрасная» в данном случае нисколько не соответствует действительности и может быть употреблён здесь единственно лишь только в обратном, ироническом смысле. Самоедка не только не красивее, не только не грациознее своего повелителя, напротив, она ещё далеко уродливее и безобразнее его. Скулы у неё выдались ещё более, глазные щёлки у неё ещё у́же. Черты лица, как у тех, так и у других, то есть как у мужчин, так и у женщин, – крайне старообразны.

Впрочем, по свидетельству знаменитого исследователя хребта Пайхой, Гофмана, ему удавалось в Большеземельской тундре встречать и довольно красивых самоедок (портреты которых и приложены к его сочинению); но, разумеется, найденные Гофманом красивые самоедки – не более, не менее, как только редкое исключение. Все же другие исследователи тундр говорят о самоедах, как о самом уродливом племени, какое только можно встретить в Европейской России. Безобразие их делается ещё заметнее от беспримерной нечистоплотности. Быть может, между самоедками встречаются Венеры Милосские, но самоедки опрятной, в полном смысле этого слова, нет и не бывало. Как и их мужья, они никогда не моются; те, который живут вдали от русских сёл, о банях не имеют и понятая, а те, которые жили близко, пробовали заглядывать в русская бани, но тотчас же выходили из них вон, так как были не в состоянии выносить их температуру. Малица у самоедов не снимается вовсе, и грязь под нею копится целыми месяцами, а копоть чума ещё более увеличивает нечистоплотность убогого инородца. Дети самоедов представляют собой точные копии с своих родителей – даже старообразное выражение лиц одинаково.

Одним словом, при взгляде на самоедина создаётся такое впечатление, что хотя этот инородец и «нескладно скроен, да крепко сшит». И, действительно, несмотря на свою довольно непривлекательную внешность, несмотря на свою угловатость и обычную неподвижность и вялость, самоеды, на самом деле, обладают громадной физической силой и поразительной выносливостью и расторопностью. Для самоедина – пробыть голодом целую неделю, вынести 50-градусный мороз, пробежать на лыжах не одну сотню вёрст, наконец, вступить в рукопашную с громадным белым, а тем более, конечно, с бурым медведем¹⁰⁶⁰, – всё это для него сущие пустяки. Безответный и робкий перед каждыми пустозером и ижемцем, не говоря уже, конечно, о разных мелких начальственных сошках, самоедин в минуты опасности, например, во время промыслов, совершенно не ведает страха. Громадные океанские волнения и бури для него это – одно только приятное удовольствие, так что все почти самоеды являются прекрасными мореходами, – и мезенские судовладельцы весьма охотно берут их на свои шхуны. Что же касается разных отдалённых полярных экспедиций, например, на остров Вайгач и Новую Землю, то участие самоедов здесь прямо-таки необходимо; без них все предприятия подобного рода были бы совершенно немыслимы. Наружность самоеда и в особенности выражение его глаз не говорит за то, чтобы в нём был глубокий и большой природный ум, напротив, судя по его внешности, скорее всего можно прийти к тому заключению, что наш приполярный кочевник – существо крайне тупое и бестолковое. Но всякий, кто вынес именно такое бы заключение, жестоко бы ошибся.

Несмотря на свою внешнюю глуповатость, несмотря на то, что маленькие слезящиеся глаза его вовсе не выражают никакой сметливости, самоедин, между тем, в действительности щедро одарён и глубоким умом и поразительной находчивостью. Для примера укажем здесь на Новоземельского самоедина Илью Вылку.

Илья Степановичи Вылка, это – самоедин-художник и художник, как говорят, очень даровитый. Он прожил несколько времени в Москве и здесь многому научился, так что теперь среди новоземельских своих сородичей он является самым грамотным и самым культурным человеком. Таков новоземельский самоедин Илья Вылка, личность которого служит наглядным подтверждением того положения, что между самоедами, действительно, встречались и встречаются прямо-таки выдающиеся по своими способностям люди. В особенности самоеды отличаются богатой способностью к изучению языков. За немногими исключениями, почти все они, сверх своего родного самоедского языка, легко и свободно выучиваются говорить ещё по-зырянски, по-остяцки и по-русски. А один самоедин, который служили на шхуне богатого мезенского рыбопромышленника и поэтому не раз побывал за границей, говорят, что очень быстро познакомился там с языками: английским, норвежским, французским и немецким и при этом настолько основательно, что мог свободно изъясняться на каждом из них. Затем, в старое время самоеды не останавливались даже перед отправлением в Москву с жалобами на чуждых им пришельцев особых своих депутаций, – и депутаций эти умели с честью отстаивать своё родное дело перед Боярской Думой, доказательством чего служат многие грамоты, выданные им, как нами об этом ранее было уже упомянуто, Московским Правительством в разное время. Наконец, ещё: в тридцатых годах прошлого столетия Архангельское епархиальное начальство, желая иметь для самоедов миссионеров из среды самих же самоедов, поместило в местную духовную семинарию несколько самоедских мальчиков. Маленькие инородцы сначала долгое время были точно пойманные и заключённые в неволю зверьки: они всего боялись и дичились и были крайне необщительны. Но с течением времени они всё-таки стали было привыкать и к своим новым товарищам, и к своему новому образу жизни и ко всему вообще тогдашнему укладу бурсы. Учение ими давалось легко, так что по своим успехам они шли в числе первых. Однако попытка Архангельского епархиального начальства дать самоедам христианских миссионеров из среды самих же самоедов не осуществилась. Легко и свободно осиливавшие всю тогдашнюю семинарскую книжную мудрость, юноши-самоеды всё-таки окончательно так и не могли привиться к своей «alma mater». Душная атмосфера этой последней и царившая тогда в ней суровая монастырская дисциплина для юношей-самоедов, в особенности при сравнении их (атмосферы и дисциплины) с тем простором и свободой, какие всегда были в тундрах, конечно, были ещё тяжелее, ещё суровее. Тоска по тундре, по родному чуму, по кротким и смирными оленям и лохматым белым собачкам год от года всё сильнее и сильнее щемила их. И вот, находясь уже в классе риторики, самоедские юноши слегли от чахотки и воспаления лёгких и умерли.

Каки ошибся бы тот, кто по выражению глаз самоедина стал бы думать, что этот последний – существо в высшей степени тупое и бестолковое, так точно так же не прав бы оказался и тот, кто по угрюмому виду самоедов стал бы судить о них, как о людях ко всему равнодушных, для которых всё безразлично, для которых нет никаких радостей, которые не знают никаких удовольствий. В действительности же все самоеды по своей природе большие весельчаки; только веселиться-то им приходится очень редко. Дело в том, что разным там невзгодам-то да лишениям у них уже нет конца-краю, так что никакое веселье и на ум не пойдёт. Но зато стоит лишь только самоедину выпить чарки две-три любимой им водки, – и никаких печалей у него словно как бы и не бывало: он сразу же теряет всю свою обычную угрюмость и вмиг превращается в весёлого, жизнерадостного и наивного ребёнка, который готов от души петь, плясать и хохотать. Однако при всём этом необходимо заметить, что не во всяком самоедине вино производит такое жизнерадостное настроение; иногда среди них попадаются и такие субъекты, которые под влиянием водки делаются ещё мрачнее, ещё угрюмее. И не дай Бог, если такой самоедин, будучи чем-либо раздражён, выйдет из себя: вы увидите тогда неукротимого дикаря-зверя, бешенству которого нет пределов¹⁰⁶¹. Впрочем, эта черта характера, главным образом, заметна только у канинских самоедов да ещё у сибирских самоедов карачеев. Что же касается всех прочих самоедов, и в особенности тиманских, то следует вообще сказать, что все они робки и боязливы и в высшей степени тихи и скромны.

Когда вы войдёте в самоедский чум, то на вас тут не обратят почти никакого внимания; ваш приход, по-видимому, ни на кого не произведёт ни малейшего впечатления. Хозяин чума будет также невозмутимо сидеть у огня, грязные оборванные ребятишки тоже, тупо установившись на сверкающие огни, будут безмолвно сидеть вокруг костра; только инька (самоедка) с вашим приходом чуть-чуть начнёт беспокоиться. Начните вы с ними заговаривать, вам станут отвечать коротко, словно неохотно. Но всё это вовсе не значит, чтобы они не хотели разговаривать с вами и чтобы вообще гостеприимство им было совершенно чуждо. Напротив, всякий, кто бы только ни пришёл к самоедскому чуму, непременно найдёт здесь к себе самое приветливое и самое радушное отношение. Бедняк-самоед разделит с гостем последней кусок, богатый заколет оленя и лучшие куски поднесёт гостю. Вся семья принимает участие в хлопотах, стараясь доставить гостю как можно больше удовольствия и удобства¹⁰⁶². Но только дело в том, что всё это будет проявлено не сразу. Таковы уже правила самоедского приличия. Если самоедин будет встречать вас шумно, радостно, расспросами, то этим самым, согласно означенным правилам, он покажет только, что он – невежа, что он не умеет, как следует, даже и принять-то к себе порядочного человека. Таково гостеприимство самоедов, таково их стремление к веселью и обществу. А отсюда, конечно, становится вполне понятным и существование у них, так называемых, «плясовых изб», куда они иногда в большом количестве собираются, чтобы сообща попировать и повеселиться.

Одним словом, относительно внутренних качеств самоедина следует вообще сказать, что у него в этой области преобладает более светлых, нежели тёмных сторон. Они всегда почтительны к старшим, никогда и никому не откажут в своих услугах и всегда и всякому, кто только в этом будет нуждаться, окажут свою посильную помощь. Они добры, тихи, миролюбивы и настолько честны, что почти никогда не отказываются от данного ими слова, хотя бы это слово, высказанное, конечно, в большинстве случаев в состоянии опьянения, в своём конечном результате и несло им полное разорение. Впрочем, необходимо заметить, что за последнее время, вследствие постоянных обманов со стороны зырян и русских, беззастенчиво злоупотреблявших доверчивостью самоедов, честность среди последних стала отходить уже в область преданий, а вместо неё у них стали развиваться некоторые дурные качества, например, плутоватость, склонность к обману, воровство и стремление к мести. Все эти качества, по свидетельству Кастрена, особенно замечаются у канинских самоедов, которые теперь, наученные горьким опытом, не только не поддадутся ни на какой обман, а, напротив, даже сами не пропустят ни одного удобного для них случая, чтобы провести какого-нибудь зырянина или русского. Вот примеры подобного явления: один самоедин запродал крестоватиков за условленное количество хлеба одному из пустозеров и пил с ним заручную. При этом пустозер, который, очевидно, был слабее самоедина в отношении винного на него воздейсвия, напился и тотчас же заснул. Тогда самоедин, который ещё не потерял ни сознания, ни присутствия духа, не думая долго, несмотря на то, что были уже получены деньги, забрал с собой запроданных крестоватиков и на другой же день сбыл их другому покупателю, а сам скрылся в тундру. Другой самоедин отвязал двух оленей от санок пустозера, ехавшего под хмельком с мёрзлой рыбой на пинежскую ярмарку¹⁰⁶³. Что касается собственно мстительности самоедов, то следует сказать, что нам пока ещё неизвестен ни один такой случай убийства, в основа которого лежала бы месть, но что такие случаи вполне возможны, это не подлежит никакому сомнению. Доказательством этого может служить следующий разговор, который имел наш знаменитый путешественник – Кастрен с одним из самоедов Большеземельской тундры: «ты богат оленями, друг мой! Богат ли ты и жёнами? – спросил я самоедина, – пишет Кастрен. – Теперь у меня две жены, прежде у меня было их три, но третью я отправил к её отцу», – отвечал он. – «Скажи мне, братец, зачем ты это сделал?» – продолжал я. – «Она родила сына, который был не мой», – сухо отвечал самоедин. – «Знаешь ли ты обольстителя?» – спросил я далее. «Если бы я знал его, то, ей-Богу, копье моё проткнуло бы ему сердце», – вскричал, разъярившись, самоедин.

Наконец, из других отрицательных качеств в характере самоедов мы должны указать на их упрямство, скрытность, подозрительность, недоверчивость и на непреодолимое пристрастие к вину и пьянству; но вместе с этим мы должны также отметить и то, что все эти тёмные стороны психической жизни самоедина не составляют в нём чего-либо врождённого; они привились к нему и развились в нём единственно лишь только под грустным влиянием на него от недобросовестных отношений к нему со стороны его ближайших соседей, каковыми прежде всего являются русские и зыряне, пустозеры и ижемцы.

Насколько оригинальна и странна наружность самоеда, настолько же оригинальны и странны и все его одеяния. Начнём описания их прежде всего с головного убора. Впрочем, здесь мы должны немного оговориться: в большинстве случаев, как самоеды, так и самоедки, даже в самую суровую пору, при пятидесятиградусном морозе любят ходить с непокрытой головой, и только изредка, так сказать, для комплекта, для полноты своего костюма, одевают иногда на свои головы особый убор, который по-самоедски называется «сова». По своему устройству, самоедская «сова», это – небольшая круглая шапка с ушами, изготовленная из шкурок молодых молочных оленей, называемых иначе пыжиками. Таких шкурок на указанную шапку обычно употребляется штуки две или три, причём и шьётся она так, что мех у неё оказывается с обеих сторон – и сверху и снизу. Рубашек, какие обычно бывают в употреблении, как у русских, так, равным образом, и у всех прочих культурных людей, самоеды не носят¹⁰⁶⁴. Вместо рубашек у них употребляется, так называемая, малица. Малица – это просто мешок с рукавами и отверстием для головы. Изготовляется она, как и сова, тоже из оленьих шкур, причём и мех у ней тоже приходится с обеих сторон – с внешней и внутренней. Затем, так как тот мех, которыми малица покрыта сверху, очень нежен и легко портится от сырости, то на неё в летнее время иногда надевается ещё, или ситцевый, или тиковый, или же сермяжный чехол – «рубашка», а в зимнее – так называемый «совик», который, в сущности, есть такой же мешок из оленьего меха, что и малица, только однорядный и сделанный шерстью вверх. Кроме совика и малицы самоедин носит ещё, так называемые «пьюе», или шаровары, сделанные из замши; затем он надевает на ноги ещё «липты», или длинные чулки из оленьего меха шерстью внутрь и, наконец, поверх липтов он носит ещё «пимы», которые представляют собой те же чулки из оленьего меха, только сделанные шестью наружу и по местам изукрашенные разными цветными ленточками.

Таковы одежды «хасеово»-в и «венчийко»-в то есть, мужчин и парней.

Немногим чем разнятся от них и костюмы «инек» и «неко»-в, то есть женщин и девиц. Эти последние совика обычно не одевают, а вместо него носят особую одежду, которая по-самоедски называется «яндры», а по-русски – «яндица» или «паница». Одежда эта делается из оленьей кожи, шерстью вниз, затем она украшается узорами из белых и тёмных оленьих лапок и опушается у одних волчьим мехом, а у других лисьим, а у третьих – собачьим, причём у богатых – иногда нередко даже и или бобром, или соболем (пандры). Кроме того, поверх яндры, по всей по ней, нашиваются ещё разноцветные суконные лоскутки и разные маленькие погремушки. Такими же погремушками самоедки любят украшать ещё и свои «совы» и свои «пимы». Все одежды, за исключением «яндры», шьются одинаково, как самоедами, так и самоедками; но «яндры» изготовляются обязательно одними только иньками, которые в этом деле доходят даже до виртуозности. Самый же процесс изготовления этих «яндр» обычно ведётся ими таким образом: простую оленью шкуру они предварительно скоблят сначала особенным инструментом, потом мнут её руками и, наконец, натирают мукой; затем её кроят и нитками, скрученными из оленьих жил, шьют прочную и красивую в своём роде одежду.

Волосы свои самоедки убирают точно так же, как и простые русские женщины; а именно: они заплетают их в две косы, в которые вплетают кусочки красного и жёлтого сукна и яркие ленты. Серьги для ушей выбираются самые пёстрые, чтобы в глаза било и звенело, если возможно. У иной уши на вершок оттянет, а она только радуется и красуется, считая себя изящнейшей щеголихой в тундре. Но верхом франтовства считаются здесь медные цепочки, вплетённые в волоса. Если природные их косы не особенно длинны и густы, то иньки пришивают к шапке поддельные. На шее носят также разные медные вещицы вместе с бусами. Чем более таких погремушек, тем красивее считается их наряд, а чем пестрее одеяние, тем оно щеголеватее. По звону колокольчиков и металлических вещиц можно ещё издали уже узнать идущую самоедку...

Теперь мы перейдём к описанию самоедского жилища. Жилище самоеда весьма непривлекательно, хотя, правда, что при том кочевом образе жизни, какой, обыкновенно, проводит этот народец, трудно и придумать что-либо более лучшее. Общепринятое название его – «чум», хотя слово «чум» – слово собственно вовсе не самоедское, так как сами самоеды своё жилье, обыкновенно, обозначают совершенно другими словами, а именно, они называют его «мя», «мядиково» и «мякана». Тем не менее при упоминании самоедского жилища мы всё-таки будем называть его общепринятым термином «чум». По своему внешнему виду чум представляет собой конусообразный шатёр. Устройство его, которое всецело возлагается на обязанность инек, производится таким образом: предварительно в землю вкапывается десятка полтора или два жердей, которые ставятся отвесно и бывают расположены одна от другой на одинаковом расстоянии и в таком направлении, что образуют собой совершенно правильный круг, причём верхние оконечности бывают связаны одна с другой таким образом, что в самом верху между ними образуется совершенно круглое воронкообразное отверстие. На водружённые таким образом жерди, далее, уже горизонтально накладывается несколько штук ивовых прутьев, вследствие чего и всё строение принимает решётчатый вид. Затем этот чумный остов в летнее время покрывается вываренной берестой, а зимой оленьими шкурами, причём вышеупомянутое отверстие вверху чума всегда оставляется незакрытым для того, чтобы через него мог свободно из чума выходить дым, а в чум проникать свежий воздух. Кроме того, нижняя часть чума, чтобы оттуда не поддувало ветром, снаружи всегда глубоко и плотно обкладывается ещё в летнее и осеннее время землёй и мхом, а в зимнее время – снегом.

Зимой, как выше об этом нами было уже сказано, вместо бересты чумный остов бывает покрыт оленьими шкурами; при этом самый процесс закрывания производится таким образом: сначала на него накладываются шкуры, обращённые шерстью вниз, внутрь чума; затем, когда он весь, кроме уже упомянутого выше отверстия вверху, да ещё отверстия внизу для прохода, будет таким образом закрыт, то на него снова накладываются такие же шкуры, но только теперь уже шерстью вверх наружу. Таким образом, зимний покров чума является двойным, или, что точнее, состоит из двух рядов; верхней ряд называется «нюк» (по-самоедски: «еп»), а нижний – «поднючье» (по-самоедски: «мкийка»). Отверстие внизу, заменяющее собой дверь, всегда завешивается оленьей шкурой. По своему внутреннему убранству самоедские чумы во всём однообразны. Везде в самой средине чума как раз под верхним отверстием, прямо на землю кладётся железный лист, или, за отсутствием этого последнего в распоряжении семейства просто несколько камней, где и горит постоянный костёр. Дровами для этого костра, обыкновенно, служат мелкий березняк, ивняк и вереск. Всё это – такой материал, который при горении даёт более чада и дыма, нежели огня и тепла; а поэтому и вся внутренность чума сверху и до низу бывает сплошь наполнена густым и едким дымом. По ту и по другую сторону костра в землю вбиваются два кола, которые, будучи наклонены один к другому, над самым костром скрещиваются между собой; здесь к ним прикрепляется железный крюк, а на этот крюк подвешивается два или три котелка, в которых иногда самоеды варят себе обед. Затем, земля вокруг костра внутри чума, обыкновенно, устилается рогожами или циновками из берёзовых прутьев и метляка, а далее в глубине чума, уже у самых стен его, бывают разбросаны ещё – у бедных самоедов копны мха и прутьев, а у богатых – свёрнутые валиками оленьи шкуры или же особые подушки из того же материала. Чем больше в чуму таких постелей и таких подушек, и чем они (постели и подушки) будут крупнее по своим размерам и грязнее по своему состоянию, тем богаче и тем знатнее по своему положению будет считаться хозяин чума.

То место в чуме, которое находится прямо против входа, на противоположной стороне его, называется по-самоедски: «синакци» или «синикуй». Это – священное место в чуме, это – своего рода самоедский «красный угол». Здесь складывается всё, что в глазах самоедина имеет высшую ценность, и что заслуживает его особого уважения и почитания. Так, здесь имеют своё постоянное местопребывание: прежде всего икона Святителя Николая Чудотворца, затем несколько штук разных маленьких деревянных божков, далее деньги, водка, табак и, наконец, иногда также и всё то, что хозяин чума считает самым лучшим в гастрономическом отношении, а таковым у него бывает, например, кусок оленьего мяса, кружка коровьего масла, прокислая разлагающаяся рыба и т. д. в том же роде. Окружив свою «синикуй» ореолом святости, самоеды весьма строго наблюдают за тем, чтобы эта святость не была как-нибудь осквернена. Осквернить же её могут, главным образом, только иньки, которые по понятиям самоедов являются существами крайне нечистыми. Правда, они могут ещё прикасаться к «синикую» руками, но переступить через «синикуй», а тем более встать среди него ногами, это – сохрани Бог! Если инька, хотя бы то нечаянно, вступит в «синикуй», – быть беде: вся семья будет испытывать или голод в течение зимы, или же какое-нибудь другое большое несчастие. В силу таких соображений самоедин всякий раз, когда ночной промысел его бывает неудачен, или когда волк зарежет оленя, возвращаясь в свой чум, прямо обвиняет иньку в нарушении святости «синикуя», причём иногда нередко бывает и так, что вслед за этим обвинением тотчас же производится и потасовка. Впрочем, если осквернение инькой «синикуя» совершено при хозяине, то предотвратить беду ещё легко: стоить лишь только взять с очага горящий уголёк, бросить его в «синикуй» и сказать: «огонь, огонь, очисти всё».

И грядущее несчастие будет отклонено.

Население чума самое пёстрое, самое смешанное. Здесь около дымящегося костра всё собралось вместе и сбилось в одну общую безобразную, беспорядочную кучу – и апатичный ко всему, тупо уставившейся на огонь хозяин чума, и его, или чинящая малицу, или же кормящая грудью своего, изрытого оспой и изъеденного экземой, со слезящимися гнойными глазами, больного ребёнка, инька, и его оборванные, голые, грязные ребятишки и собаки. Тут же валяются и сухие обглоданные кости, и остатки кислой недоеденной рыбы, и невыносимо грязные лоскутки от старых изношенных малиц. Всюду густой едкий дым, страшная грязь и нестерпимая вонь...

Таково в общем своём виде жилище нашего приполярного номада. Отвратительно и жалко оно на наш взгляд; но неприхотливые самоеды до того привыкли к своему «мякану» и его атмосфере, что в воздухе наших жилых домов в самое короткое время заболевают воспалением лёгких и чахоткой. Из холодных даже изб самоеды-проводники остановившихся там путешественников выходили и заваливались спать прямо в снег, даже во время самых сильных морозов и вьюги.

Устройство и разборка мяканов, как выше мы об этом уже заметили, всецело лежит на обязанности исключительно одних только инек. И надо им отдать справедливость, что они в этом деле в высшей степени бойки. Чтобы поставить чум, для них достаточно всего лишь только полчаса времени. Столько же, равным образом, времени требуется для них и тогда, когда бывает нужно разобрать чум при перекочёвке с одного места на другое. Самая же эта перекочёвка обыкновенно происходит таким образом: сначала «женщины снимают нюки и поднючья, разбирают жерди, связывают в тюки оленьи постели, укладывают вещи, потом становят нарты (сани) и куромы и грузят их... Олени запряжены; всё готово. Семья вся расселась. Впереди едет старший – хозяин. За ним всё остальное, не рядом, а гуськом, длинной вереницей, которая у богатых извивается иногда на полверсты. В подобных случаях снимается, разумеется, не один чум, а целое становище мяканов. Особенно эффектны бывают эти поезда в светлые ночи, когда вся тундра кажется сияющей от яркого блеска полярного сияния, когда на серебряной глади её, словно чёрные, вырезываются эти быстро бегущие олени, эти лёгкие, чуть скрипя, скользящие нарты с грузными фигурами самоедов... По сторонам бегут собаки, провожая поезд громким, радостным лаем. Если, впрочем, переход велик, их тоже сваливают в нарты, и они только оттуда тявкают на весь простор безмолвный и недвижный. За нартами вперегонки бежит оленье стадо. В спящем царстве северных снегов чем-то фантастическим кажется этот извилистый ряд саней, кидающих на одно мгновение тень по мёрзлым равнинам... А звёзды разгораются ярче и ярче, неукротимее и торжественнее блистают сполохи в ночных небесах, вся северная часть их охвачена голубым пламенем, и долго зыблется оно над мёртвой тундрой... Весело ехать завёрнутому в тёплые меха самоеду!.. Но часто случается и иначе. Ни единой звезды. Тяжёлые грозные тучи нависли над снеговой пустыней, в белесоватом сумраке которой не видать ни знакомого деревца, ни пня, по которому бы можно ориентироваться... Самоедин не останавливается перед такими затруднениями. Он останавливает поезд. Сходит с нарты, разгребая снег, дорывается до мха, рассматривает его... Если это не поможет, не укажет, где он находится, номад ничком кидается на снег и наблюдает направление оставленных ветром струек. Попадая на снеговые комья, берёт их, и та сторона, которая больше обмёрзла, служит указанием севера... Разумеется, все эти затруднения не существуют, если можно рассмотреть звёзды. Астрономические познания самоедина настолько велики, что он легко и свободно может ориентироваться по этим ясным и недосягаемо далёким светилам, одинаково указующим путь и величавым волхвам мудрой Халдеи, и убогим инородцам заброшенного севера»¹⁰⁶⁵...

Впрочем, мы были бы далеки от истины, если бы стали утверждать, что чум, это – единственная форма самоедских жилищ, и что все вообще самоеды живут только в чумах; Нет, в чумах живут только те самоеды, которые ведут кочевой образ жизни. Что же касается самоедов оседлых, каковыми являются почти все нарымские самоеды и каковых немало также и среди самоедов обских, то про них следует вообще сказать, что все они живут не в чумах, а в избах. Но что это за избы?!. Вот, например, как г. Носилов в своих «Записках» описывает одну из таких изб: «Представьте себе, – говорит он, – маленькую, занесённую снегом, бревенчатую избушку, без крыши, на берегу широкой Оби, среди необозримой снежной пустыни. Рядом с ней невдалеке стоит другая, третья... Громадные, нарытые ветром сугробы снега свидетельствуют, что здесь человек бессилен против природы. Вы подъезжаете, останавливаетесь у самых дверей миниатюрных сенец, осматриваетесь и почти не замечаете следов присутствия здесь человека. Вас ведут в сенцы, перед вами отворяется маленькая, квадратная дверь в хижину; там темно; вы заползаете туда и чувствуете холодную, грязную внутренность жилища. При свете оконца, в которое вставлена льдинка, вы видите по бокам нары с посланными грязными оленьими шкурами, чёрные стены, закопчённый, как в чёрной бане, потолок, наваленный по углам хлам и самих обитателей, без признака свежести лица, без всяких следов здоровья. Вас торопятся согреть, в заднем углу раздувают огонь в чувале, который представляет нечто вроде камина с широкой глиняной трубой, где ставят дрова к стенке стоймя; появляется яркий огонёк, в юрточке пахнет дымом, и она быстро освещается пламенем горящих сухих дровец. Теперь в юрточке как будто становится веселее, холод заменяется приятной теплотой, внутренность освещается перебегающим по дровам неровным огоньком; то он осветит вам грязный угол, где разбросана мёрзлая рыба, то мелькнёт по стенам, где висят принадлежности рыболовства, то осветит лица хозяев и даст вам возможность рассмотреть то, чего вы не могли видеть при свете примитивного стекла. Но и при этом выгодном освещении вы скоро заметите, как сильно дует в двери, как несёт в окно, как тянет чем-то сырым, гниющим, заброшенным из-под нар, на которых сидит семейство самоеда, и вам жалко становится и их, и себя, и вы с ужасом думаете, как возможно тут существовать, коротать эту бесконечную стужу и целые зимы в такой берлоге»¹⁰⁶⁶.

(Продолжение следует).

(Из жизни алтайских инородцев).

Дело было весной. В то время было, когда алтайцы скочевали в свои летовки с зимовок, в то время, когда коровы после зимней голодовки значительно выправились и стали давать много молока. В то время было, когда из алтайских юрт особенно много к небу тянулись струи дыма, когда над очагами беспрерывно грелись чёрные казаны с аракой. Одним словом, это было в то счастливое время для алтайцев, когда много было араки, когда алтайцы после зимней голодовки и пришибленности стали оживать, делались весёлыми, становились богачами, быстро носились на своих милых лошадках из юрты в юрту.

Отправился в гости и Дюрек к своему приятелю, другу Сагышу. Отправился Дюрек с непустыми руками, а со своей аракой.

Приехал Дюрек к Сагышу вечером, привязал к коновязи свою лошадку, и между друзьями началось обычное угощение. Привезённую араку подогревают в чайничке и попивают. Выпивают, разговаривают, пьянеют приятели. Сагышева хозяйка, видя, что привезённое вино исчезало, стала готовить своего, свежего. Попивают друзья из деревянной чашечки арачку и пьянеют. Мысли у них затуманивались, чувства тупели. Сидя возле комелька, возле огня, гость и хозяин сделались какими-то вялыми, кислыми, взгляд глупел. Глаза, и так узкие, совсем слипались. Курили трубки, плевали и разговаривали. Разговор был не интересен. Это было переливание пустого из порожнего, толчение воды в ступе. Сначала, как всегда у всех алтайцев, всё шло мирно, тихо, дружно, покойно и хорошо. Но вот потом, когда арака брала силу над человеком, над его разумом и чувством, разговор стал обостряться, стал переходить на личную почву, на вздорность, ла ругань, на упрёки и на историю.

Всё шло ладно у Сагыша и Дюрека, но как только затолковали об охоте, вышла история. Когда затолковали об охоте, Сыгаш и Дюрек, как и все охотники, стали хвалиться друг пред другом своими охотничьими подвигами. Хвастая друг пред другом, заспорили кто из них более лучший охотник. Сагыш хвалил себя, порицал Дюрека. Дюрек себе равного никого не находил и Сагыша считал хуже себя. Слово за словом, слово за словом, друзья стали друг друга покалывать злыми словечками, стали друг другу говорить колкости. Колкости сопровождаться стали руганью. Ругань разжигала гнев в сердцах друзей.

«Нет, ты против меня никто, – сказал Дюрек Сагышу, – я не такой трус как ты, небось товарища не оставлю одного на произвол медведю, как ты сделал с Мухлаем».

Сагыш вспомнил свой грех, ему было обидно за брошенный Дюреком упрёк, сердце его от гнева застучало, лицо приняло жестокий вид, глаза засверкали ненавистью. Губы у Сагыша зашевелились. Сагыш не остался в долгу у Дерюка. За обиду он Дерюку сказал обиду, за упрёк послал упрёк.

«Хорош ты охотник, нечего сказать, – говорил Сагыш Дюреку, – вместо волка коня чужого ловко подстрелил и сумел скушать».

Это было вередом на душе Дерюка. Когда Сагыш дотронулся до этого вереда, Дерюк взбесился, молча схватил полено из огня, соскочил и этим поленом горящим ударил Сагыша по голове. Волосы на голове Сагыша затрещали. Сагыш вскипел, схватил топор. Пока искал топор Сагыш, Дюрек в это время успел выскочить из юрты, сесть на своего коня и убежал по направлению к своей юрте. В сердце его кипела злоба на Сагыша. Но свежий ночной ветер немного его отрезвил, прогнал хмель и в голову его вдунул мысли. Он едет верхом и думает: «Сагыш гневен, зол, вспыльчив, он может приехать в мою юрту и в запальчивости может натворить много нехорошего... пожалуй спьяна вместо меня может убить жену или детей... нет, я не пойду в юрту, а останусь вот там в ложке, и когда Сагыш пойдёт, напугаю его и коня его... он убежит назад, труслив он. Назовусь куремесом и дико закричу, он без ума убежит... остановлюсь в ложке, так и сделаю... не из-за чего, да и худое дело затеяли... опасно человека на гнев наводить, опасно во гневе обиду наносить»... Дюрек, как вздумал, так и сделал. Привязал в сторону коня. Сам спрятался за камень возле дорожки. Ночь, ничего не видно. Дюрек лежит на земле и слушает... Дюрек слышит топот конский. «То бежит Сагыш, больше некому» – думает Дюрек. Ему стало страшно, он стал бояться, что Сагыш в гневе, в пылу может сделать убийство. Но как ни страшно лежит и слушает. Топот становился слышнее и приближался. Немного спустя времени стало слышно и крики разъярённого, как зверь, Сагыша.

«Убью... зарублю Дюрека... собака»... кричал Сагыш, и эхо вторило его страшные угрозы.

Было жутко, страшно, боязно. Дюрек слышал эти оклики и замирал от страха. Он не хотел пошевелиться. Казалось, что Сагыш в этот час был страшнее самого Куремеса. Куремес и тот, если бы услыхал его нечеловеческий зычный голос, и тот скрылся бы от него.

Сагыш мчался во весь карьер, конь бежал и не сторожился. Когда Сагыш стал подбегать к тому ложку, в котором за камнями спрятался Дюрек, Сагыша пьяного качнуло в сторону, как раз возле толстой лисвяни, и он сильно ударился о лисвянь. Это его сильно взбесило, он соскочил с коня, коня бросил и давай изо всех сил рубить лисвянь, приговаривая: «вот тебе Дюрек, попался... в крошки изрублю... зачем гневаешь и сердишь друга... зачем обижаешь приятеля»...

Дюрек лежит за камнем, слышит приговоры Сагыша и думает: «ну ладно это лисвянь попала ему под руку, а то бы меня он так изрубил... Нет с сего дня друга и недруга не буду наводить на гнев, с сего дня не буду спорить ни с кем, никого не буду обижать, а то как раз смерть получишь... Алтайское сердце вспыльчивое, в пылу, что угодно сделает... от гнева в беспамятье человек падает... ну слава Богу, что ему лесина попала, а не человек... он другого человека, вместо меня мог погубить»... пусть он рубит, пока рубит, лесину, сердце отойдёт, он опомнится, а тогда я его напугаю, чтобы он тоже знал, что во гневе ничего не надо делать, что гневить других нехорошо, что обижать словами худо...

Сагыш рубил и рубил, рубил и приговаривал. Удары топора и говор его вторился эхом. Лесина в средний была гнилая, удары топора были мягче. Лесина начинала потрескивать.

Дерюк лежит, слушает и думает, как бы этой лесиной его не убило. «Надо скричать, он убежит».

Дерюк, услышав, что дерево сильно затрещало, сильно, мощно, не своим голосом закричал: «Сагыш, берегись, не делай зла». Лесина валилась, Сагыш отскочил и стоит, думая: «что такое?» «кто кричит?» «Дух останавливает меня от зла». «зачем я гублю Дерюка?» «Из-за пустяков».

Лесина рухнула, затрещала сучьями. Эхо падение лесины по лесу пронесло... Сагыш лежал под сучьями придавленным, зашибленным и громко говорил: «О кудай! никогда, никогда не буду ни на кого гневаться с сегодняшнего дня, кто бы меня выручил только, чтобы не умереть здесь... О кудай! не буду я больше гневить и гневаться, не буду сердить и сердиться, не буду обижать и обижаться, только спаси живым»...

Дерюк услышал слова Сагыша, пошёл к нему и выручил его из беды.

После этой истории ни Сагыш, ни Дерюк никогда ни с кем не ссорились, не ругались, никогда ни на кого не гневались и других на гнев не наводили.

Они поняли теперь ясно, что запальчивость и гнев выводят человека из рамок человечности и могут натолкнуть на гнусные последствия.

Примерившись, они поехали в гости к Дерюку...

Сагыш и Дюрек! всегда живите в мире!

«Иже сотворит и научит, сей великий наречется во царствии небеснем». Имея в виду эти слова Спасителя, христиане, как православные, так и инославные, всегда были озабочены религиозным просвещением народов, пребывающих во тьме язычества и заблуждений. И у нас в России с давнего времени заняты приведением ко Христу слепых поклонников лжепророка Мухаммеда. Усердие к святому делу не осталось безрезультатными целые тысячи татар, живущих в России, оставили своё заблуждение и приняли христианство. Но в общем числе их обращённые всё же составляют самую незначительную часть, бо́льшая же доселе продолжает коснеть в своём заблуждении. И потому пастырям Церкви Христовой и каждому христианину, для которого дорого спасение ближнего, предстоит ещё обширное поле для святой миссионерской деятельности. Миссионерство вообще – дело очень нелёгкое, особенно же трудность его велика, когда оно ведётся среди мухаммедан. Многолетний опыт доказал, как трудно поколебать в мухаммеданине веру в святость и спасительность его религии, составленной самозванным пророком. Само собой понятно, что трудность убеждать мухаммедан в истине Евангелия зависит не от основательности религии Мухаммедовой, которая, как произведение ума человеческого, не только слаба и шатка, а даже заключает в себе начала разрушения; но от того, что истинный мухаммеданин имеет «отягчена ушеса, еже слышати и очи еже видети». Поэтому, чтобы обратить его в христианство, проповедник Евангелия должен уметь не только опровергнуть религию Мухаммеда, доказать её ложность и показать истинность религии христианской, но должен ещё уметь воспользоваться своим знанием: знать когда и как действовать, где и что сказать, т. е. должен предварительно всё обдумать и действовать по определённому плану, в котором бы предусмотрены были как защита, так и все возражения собеседника, – словом, миссионер должен вести полемику непременно по известному методу.

Но здесь нельзя не заметить, что определить верный и удобный метод для миссионерской полемики с мухаммеданами очень трудно. Некоторые находят, что несравненно легче написать опровержение мухаммеданства, чем определить метод живой миссионерской полемики против мухаммедан. В первом случае требуется не более как показать ложь и представить истину, в последнем же этого мало. Здесь даже нет нужды доказывать ложность религии, а требуется лишь показать способ, как истину провести в тайник души, в сердце неверующего и заставить его убедиться в ней. Для этого же прежде всего необходимы и опытность, и продолжительные наблюдения, как вообще над психикой человека, так особенно над психикой тех лиц, которых намереваются просветить светом веры Христовой.

Само собой понятно, что два человека с разными, а тем более с противоположными убеждениями, никогда в споре не придут к согласию между собой, если предварительно не установят каких-либо общих положений, приемлемых для той и другой стороны. Если же это не будет заранее обусловлено, то спорящие только бесполезно будут тратить время, но не придут к солидарности, так как каждый из них исходя из своих начал, естественно, будет приходить только к своим следствиям, а не к общим. Эго относится ко всяким спорам, равно как и к религиозным. И как только общие истины будут найдены, можно с уверенностью сказать, что спор будет продуктивен, потому что тогда легко будет согласиться со всем тем, что вытекает, как следствие из причин. После этого новая истина в свою очередь может послужить основанием для следующих и т. д. до того пункта или предмета, в котором первоначально спорящие стороны были не согласны.

Вот нормальный и вместе с тем простой по виду, но трудный на деле, порядок как всяких споров, так и религиозных.

Следовательно, определить метод миссионерской полемики значить показать последовательный и непрерывный ряд таких истин, выведенных из одной, или нескольких общих, из которых каждая служила бы основанием для получения из неё желаемых следствий, направленных к убеждению мухаммеданина в истине христианства¹⁰⁶⁷.

Какие же общие истины можно принять за первоначальные данные, при убеждении мухаммеданина. Так как по цели, которую миссионер имеет в виду, определить их нельзя, потому что к одной цели может быть множество путей, зависящих как от различных убеждений, спорящих лиц, так и от отправных пунктов этих споров, то необходимо знать, с чего следует начинать эти споры. Начинать споры с мухаммеданином всего лучше и естественнее с тех его верований и убеждений, которые хотя сколько-нибудь сродны с христианством и, следовательно, менее защищены от нападений. В таких же сродных с христианством истинах в мухаммеданстве недостатка не может быть, так как немалая часть мухаммеданского вероучения представляет собой позаимствование из Ветхого и Нового Завета, хотя, правда, почти всегда искажённое.

Решая вопрос, с чего начинать полемику, не лишне попутно упомянуть и то, с кого её следует начинать.

Целесообразнее всего полемику начинать с муллами и образованными мухаммеданами. Как потому, что более просвещённые люди вообще отличаются меньшим фанатизмом, чем люди необразованные, так и потому, что обращение в христианство людей уважаемых среди мухаммедан должно произвести на последних чрезвычайно сильное действие. Неучёный, увидев, напр., своего муллу обратившимся к христианству, вполне может рассуждать так: «если уж мулла, человек учёный, лучше других знающий веру, оставил мухаммеданство и принял веру новую – христианскую, то, наверное, христианская вера лучше»¹⁰⁶⁸. Обратить муллу, это значить проложить очень соблазнительную дорогу к христианству для многих из его прихожан. Как же прокладывать эту вожделенную для всякого миссионера дорогу. Для этого необходимо миссионеру знать, во-первых, правила религиозной полемики вообще и, во-вторых, – особенности полемики с мухаммеданами, в частности.

Относительно вообще религиозной полемики есть очень дельное наставление нашего отечественного миссионера, митрополита Иннокентия, который говорит об этом следующее: «Христианство есть потребность, удовлетворение и утешение преимущественно сердца, а не одного ума и потому в преподавании учения веры надобно стараться действовать более на сердце, нежели на ум. Любопытство ума ненасытимо, но кто сердцем восчувствует потребность веры и утешения её, тот примет её скоро и удобно, и она в нём будет не бесплодна. Но, чтобы действовать на сердце, надобно говорить от сердца: от избытка бо сердца уста глаголют. И потому только тот, кто исполнен и избыточествует верой и любовью, может иметь уста и премудрость, ей же не возмогут противиться сердца слушающих, и которая верно указует, как, где и что говорить. Итак, примечай, и лови минуту сердечного расположения слушающих тебя. Сие время всегда благоприятно для сеяния слова Божия.

Способ преподавать учение веры бывает различен и по внутреннему состоянию души поучаемого, и по возрасту, и по умственным способностям. И в сем отношении имей в виду, что те, с которыми ты будешь иметь дело, по привычкам и понятиям суть язычники и заблудшие, а по степени образования – дети. К сему до́лжно применять способ и порядок преподавания им спасительных истин.

Порядок преподавания учения веры до́лжно сообразовать с тем, который показало нам само Провидение. Закон Моисеев дан был прежде, чем закон Евангельский, а ещё прежде писаного закона Моисеева ведом был неписаный закон естественный и Виновник его – Бог, Творец и Промыслитель. Пред самым временем закона Моисеева явлено было торжественное знамение силы, всемогущества и славы Божией.

Взирая на сей великий и всеобщий образ, учреждай своё малое и частное дело так:

а) от бытия и благоустройства видимых вещей, покажи бытие, всемогущество, силу и славу Творца вселенной, Его благость, всеведение и проч., вместе с сим кратко расскажи историю сотворения первого человека и происхождение от него всех людей и народов, которые в сем отношении суть живые памятники и видимые доказательства Творческого всемогущества и премудрости. За сим изложи состав человека из души и тела, его различие от прочих животных, бессмертие души его и укажи намерение Божие в сотворении его, т. е. блаженства.

б) Потом покажи нравственный закон Моисеев, как богописанный закон естественный, как средство к достижению блаженства, просто и кратко. Говоря о законе, наверное, можешь услышать от самих диких отголоски и подтверждение истин сего закона, неизгладимо начертанного на скрижалях сердца каждого. Старайся возбуждать в них сие чувство и употребляй его в свою пользу.

в) После того начинай собственно Евангельскую проповедь так, как начал Сам Иисус Христос, т. е. возвещением покаяния и утешения, или приближения царства небесного. Старайся приводить их в чувство раскаяния. Сего можно достигнуть убеждением их в том, что за неисполнение закона, написанного в сердцах их, они непременно будут наказаны и в сей жизни и в будущей, или, если не в сей, то тем тяжелее вечно в будущей, что никто и сам собой не избежит сих наказаний и проч. Здесь надобно говорить так, чтобы возбудить в них некоторый страх будущих наказаний, и когда они будут приведены в сие чувство, тогда благовествуй им Христа Спасителя и надежду всех людей, в утешение им. Привести в чувство раскаяния и сокрушения есть одно из труднейших дел проповедника, но сие состояние есть одно из важнейших в обращении человека, и есть возделанная земля для насаждения на ней семени христианства. Ибо тогда оно может пасть в самую глубину сердца его и, при последующем содействии благодати, принесёт обильный плод. Благовествование Спасителя грешнику, чувствующему себя виновным пред законом, предварительно и без всякого убеждения поселяет в нём любовь к сему Спасителю, Которого он ещё не знает. А кто возлюбит Иисуса Христа таким образом, тот особенно возлюбит Его, узнав Его, и поверит всему, что говорил Он, и что о нём будешь говорить и ты. Следовательно, тогда открытие всех таинств спасения нашего будет легко для проповедника и удобоприятно для слушающих его в таком расположении духа.

д) Показав необходимость искупления рода человеческого и величества любви Божией к нему, преподавай о пришествии в мир обетованного Искупителя и о Его предвечном рождении от Отца. (Здесь надобно сказать и о таинстве Пр. Троицы), воплощении, рождестве и о земной жизни Иисуса Христа, о Его учении, страданиях, смерти, воскресении, вознесены, всегдашнем пребывании с верующими и о втором Его пришествии, о воскресении мёртвых (которому, хотя и по-своему, но все дикари верят), о будущей жизни и воздаянии праведникам и грешным.

Наконец, скажи, что Иисус Христос во время земной жизни Своей имел многих учеников, из коих Он избрал 12, дал им особенную благодать и силу и послал их во весь мир проповедовать Евангелие всей твари. И всё, чему они учили, и что заповедал Иисус Христос написано в их писаниях, которые дошли до нас и которые уже известны почти всем народам, и что все добрые и простосердечные люди, которым удалось услышать учение их, приняли его с радостью и последовали Ему. Таковые люди называются, обыкновенно, христианами, а те из них, которые точно соблюдали слово Иисуса Христа, сделались святыми, и тела многих из них почивают целые столетий нетленными и проч. В изъяснении предметов веры надобно говорить обдуманно, ясно и отчётливо и, насколько возможно, кратко, иначе проповедь твоя будет иметь мало успеха. В изъяснении учения Иисуса Христа здесь не нужно много распространяться, т. е. не упоминать всего, что сказал Иисус Христос, но только говорить, что всё учение Иисуса Христа заключается в том, чтобы мы покаялись, веровали в Него и имели к Нему и ко всем людям любовь бескорыстную, чистую. В подтверждение учения Его сказать кратко и о чудесах Его»¹⁰⁶⁹.

Таков общий порядок религиозной полемики, по мнению митрополита Иннокентия.

Но этот порядок в приложении к мухаммеданам значительно видоизменяется и осложняется, благодаря тем особенностям, которыми отличается религия Мухаммеда. Особенности же эти заключаются в следующем:

1) Священной книгой Кораном от последователей требуется такая безусловная и слепая вера в божественность его религии, которая совершенно исключает собой критическое отношение к религии. Поэтому никто из мухаммедан не смеет не только критически рассматривать свою религию, даже не почитает себя вправе толковать и объяснять Коран и вообще религию, но всякий безусловно следует толкованиям одного кого-либо из первых четырёх имамов, ближайших к временам Мухаммеда, религиозный авторитет которых считается безусловным.

2) Мухаммедане отличаются крайним невежеством, что является прямым следствием их слепой веры, безусловной покорности религиозным авторитетам и положительного запрещения Корана входить в дружественные отношения с неверующими, т. е. немусульманами, которые, как говорит Коран, непременно будут стараться отвратить мухаммедан от истинной веры, т. е. ислама. Правда, татары, живущие в России, в настоящее время почти совсем забыли эту заповедь своего пророка: они охотно дружатся и входят в самое близкое общение с христианами. Но пока религия в покой, до тех пор между мухаммеданином и христианином и – дружба, а только христианин начнёт высказываться не в пользу мухаммеданства, то, – будь он самый искрений друг мухаммеданину, – узы дружбы уже разорваны. Если последний и останется, вопреки ожиданиям, в дружественных отношениях, то эти отношения будут уже не искренни, после этого мухаммеданин всегда будет следить, не имеет ли его друг – христианин намерения обратить его к своей вере. Поэтому, как все вообще рассуждения, так особенно суждения о предметах спорных, следует вести так, чтобы из рассуждений не видно было усилия опровергнуть противника и навязать ему свой взгляд.

Каким же образом поколебать убеждения мухаммеданина в истине своей веры и посеять и возрастить в его сердце семя новой, благодатной жизни христианской? По-видимому, очень легко и просто: стоит только представить во всей наготе ложность мухаммедовой религии, т. е. исторически показать мусульманину происхождение его религии, самозванство лжепророка – её составителя, указать источники, из которых она почерпнута, обратить его внимание на действительное откровение и показать его превосходство пред мусульманством – и цель достигнута. Многие, действительно, и предлагают этот способ обращения мухаммедан к христианству. Его можно встретить во всякой полемике мухаммеданства, и он, по-видимому, весьма основателен, так как против истории уже нельзя идти. Но беда в том, что мухаммеданин, будучи слепо уверен в божественности своей религии, нисколько не верит истории, когда она говорит о Мухаммеде не так, как он верит. По мнению татарина, истинная история касательно этого лица – только – у него одного, а все прочие истории подложны, искажены и вымышлены врагами мухаммеданства.

Предлагают и такой способ обращения татар к христианству. В Коране говорится: «скажи: мы веруем в Бога и в то, что было ниспослано нам, Аврааму, Измаилу, Иакову и коленам; веруем и тому, что было вручено Моисею, Иисусу и пророкам от Господа их». (Коран гл. 2, 130). На основании этих и подобных мест Корана, где заповедуется верить Пятикнижию Моисея, Псалмам Давида и Евангелию Иисуса (в Коране только эти книги признаются священными), в полемиках предлагается, как один из лучших способов, убедить мухаммеданина в ложности его религии и, напротив, в истине и божественности христианства так: раскрыть ему самые эти книги, особенно Евангелие и указать, что Моисей и Иисус Христос учили совсем не тому, чему учил Мухаммед. Этот способ, между прочим, предлагает г. Муравьёв в письмах о магометанстве (СПб. 1848 г.). Но на это нужно заметить, что Пятикнижие и Евангелие в самом же Коране объявлены книгами попорченными и искажёнными иудеями и христианами, на место коих будто бы ниспослано с неба новое и лучшее откровение, изложенное в Коране. И мухаммеданин смело верит в божественность этого нового откровения. Следовательно, ни Пятикнижием, ни Евангелием его не убедить.

Ещё рекомендуют способ такого рода: прежде всего сделать татарина искренним мухаммеданином, а потом уже учить его христианству¹⁰⁷⁰. Задняя мысль здесь та, что татарин, сделавшись истинным мухаммеданином, сам поймёт всю пустоту своей религии и прежде всего пустоту её формализма. Но не надо забывать, что по вере мухаммеданской, истинный мухаммеданин тот, кто слепо убеждён в божественности религии Мухаммеда, кто совершенно подавил в себе всякое стремление к поверке её и, как выражается Коран, совершенно предал себя Богу. Истинный мухаммеданин в буквальном смысле затыкает уши, когда слышит что-либо противное своей вере: «Если будут состязаться с тобой о вере, скажи, – внушает Коран: – я совершенно предал себя Богу, и всякий последующий мне делает то же» (Коран гл. 3, 18). Истинный мослем недоступен человеческим убеждениям, на которые он говорит одно: «я предан Богу». А потому, при обращении мухаммеданина к христианству, делать из него прежде всего истинного мослема, значит не обращать его к христианству, а только глубже укоренять его в мухаммеданстве и отвращать от христианства¹⁰⁷¹.

Каждый из предложенных способов, взятый сам по себе, основателен и доказателен, но, в приложены к делу, в приложены к мухаммеданину, каждый из них теряет всю свою силу и всё своё значение. Причины тому – вышеуказанная слепая вера мухаммедан в божественность своей религии и невежество, взаимно поддерживающие друг друга. Замечательно, что и все другие, недействительные и неудобоприложимые к делу способы обращения мухаммедан к христианству, какого бы рода они ни были, всегда встречали противодействие в этих же обстоятельствах. Вообще, при малейшей неосторожности со стороны миссионера во время обращения татар, слепая вера их и невежество непременно помешают ему и разрушит весь успех дела. Слепая вера мухаммедан в божественность своей религии и невежество, как видно было выше, составляют общие препятствия для христианского воздействия на татар и как бы стражу, охраняющую их от всякого неприязненного для мухаммеданства вторжения.

Из этого следует, что указанные способы обращения мухаммедан к христианству, при приложении к делу теряют свою силу и значение от того, что они слишком круты, т. е. начинают не с начала, но с средины, потому что не отстраняют предварительно тех препятствий, которые мешают успеху; слишком произвольны, т. е. нисколько не приспособлены к состоянию самых лиц, которых хотят убедить, словом, недействительность их зависит от неприспособления их к тем верованиям и убеждениям мухаммедан, которые более сходны с христианством и которые потому более благоприятствуют ему и более предоставляют доступа к ревнивому по вере сердцу мухаммеданина.

Христианство не есть что-либо внешнее, механически привходящее в человека, что можно было бы навязать всякому. Оно есть дух и жизнь, в высшей степени сродные с природой человека, но проникающие в неё постепенно. Свежая, полная жизни и сил лоза прививается не во всяком месте тощего, сухого, безжизненного дерева, но только в том, где есть хоть сколько-нибудь жизни, где, следовательно, есть хоть какое-нибудь сродство с прививаемой лозой и самим деревом.

В природе человека есть сильная потребность христианства. Постижение сей-то потребности в человеке и открытие в заблуждающемся понятий, верований и убеждений, более сродных с христианством, и есть тайна успешной деятельности: проповедника. Только тот проповедник с успехом насаждает семя Евангелия, который понял эту тайну. Потому-то и Сам Иисус Христос, при сообщении иудеям нового учения, часто обращался к Ветхому Завету, который был пестуном ко Христу, и в котором заключены были семена христианства. Так поступали и Апостолы Его. При обращении иудеев они всегда ссылались на Ветхий Завет, с него начинали дело обращения, а при обращении язычников, прибегали к нему не так часто и действовали уже иным образом, потому что Ветхий Завет не имел у язычников такого значения, как у евреев¹⁰⁷².

Основываясь на вышеуказанном принципе, именно, что полемику с мухаммеданами нужно начинать с понятий и убеждений, сродных с христианством, т. е. с общих обеим сторонам, некоторые думают, что самым благоприятным предметом для христианского проповедника из круга мухаммеданских убеждений кажется вера мухаммедан в греховность и происходящее отсюда усердное искание спасения. Учение мухаммедан о греховности человека и о необходимости искать спасения и заботиться о нём, хотя не совершенно совпадает с учением о том Евангелия, но мухаммеданин всё же без малейшего противоречия и без споров согласится на то, что человек грешник, и что ему, действительно, необходимо искать спасения и заботиться о нём. Сознание же греховности производит в человеке потребность искупления, а задача миссионера в том, именно, и состоит, чтобы, возбудив в душе неверующего потребность искупления, указать ему на Искупителя, пострадавшего на кресте за грехи мира. Следовательно, – говорят сторонники этого взгляда, – сознание греховности и желание оправдания есть один из самых удобных предметов для первоначальных бесед с мухаммеданином. Сам Спаситель, добавляют они в подтверждение своего мнения, начал свою проповедь с проповеди о покаянии: «Оттоле начать Иисус проповедати и глаголати: покайтеся, приближеся бо царство небесное» (Мф.4:17). Этой же проповедью и Иоанн Креститель уготовлял путь Господу в умах и сердцах его современников.

Но, по нашему мнению, и этот способ, как и другие указанные, хорош лишь в теории, на практике же и он оказывается малопригодным. Во-первых, учение об искуплении, тесно связанное с догматом о Троичности лиц в Боге, в отношении усвоения и для христиан-то представляет значительные трудности, для мухаммедан же оно почти непостижимо, как бы искусно им его не разъясняли. Во-вторых, мухаммедане сознавая свою греховность пред Богом и ища оправдания пред Ним, несомненно, уверены в том, что это оправдание они вполне могут получить и в своей религии и даже только в своей. Следовательно, начинать мухаммеданину проповедь с учения об искуплении, значит с самого же начала вызываться и слушателя вызывать на прямые и открытые споры, которые не только удобоприменимы в деле миссии среди мухаммедан, не только не обещают никаких благоприятных последствий, а прямо даже вредны.

Здесь кстати заметить, что существуют два рода полемики: полемика в собственном теснейшем смысле, состоящая из одних споров и опровержений, каковая полемика, обыкновенно, употребляется в сочинениях; и полемика в несобственном обширнейшем смысле, состоящая из одних разговоров и бесед, в которых, по возможности, стараются избежать всяких споров, но которые понемногу колеблют противника и ниспровергают в нём его верования и убеждения и поселяют в нём, на место их, новые. И тот и другой род полемики в существе дела один и тот же: всё различие только в одной форме, тем не менее последний род полемики лучше и благороднее, потому что более сообразен с духом христианства. Полемика, начинающаяся проповедью об оправдании и спасении, принадлежит к полемике первого рода. Эту полемику, состоящую из одних споров и постепенных опровержений религии, мы считаем не только неудобоприложимой в деле миссионерском у мухаммедан, не только не обещающею никаких благоприятных последствий и надежд, но и вредной. Доказательством сему служит повсюдный и вековой опыт. С первых пор появления мухаммеданства отовсюду гремели против него разрушительные громы, и однако ж оно стоит и доселе очень прочно: чего не употребляла против него схоластика? Все аргументы, все диалектические тонкости были призваны на помощь и истощены, но от этого не было совершенно никакой существенной пользы. Мало ли и ныне существует полемик против мухаммеданства? – и ни одной из них не убедить мухаммеданина. Ибо, как скоро мухаммеданин услышит, что миссионер начинает опровергать его религию, даже если догадается только, что тот имеет намерение обратить его к христианству, он не станет больше слушать миссионера, но или отойдёт, или же, если он истинный мослем в собственном смысле, заткнёт уши; если же станет слушать, то с решительной мыслью – не верить ничему, что бы ему ни говорили. Убедиться в этом весьма нетрудно: стоить только сказать какому-нибудь мухаммеданину два-три слова прямо против его религии, и он отвернётся и больше не станет слушать. Так бывает всегда, везде и при всех условиях. Это повсюдный постоянный опыт. Этот опыт как нельзя больше и уверяет, что чисто полемический метод в деле миссионерском у мухаммедан неуместен, бесполезен и даже вреден. Так оно и должно быть по самому простому естественному чувству. Для человека нет и не может быть священнее верований и убеждений религиозных. Тогда как все другие верования и убеждения с течением времени сменяются и исчезают, религиозные верования стоят более или менее прочно. Как бы ни были мелочны, пусты, ничтожны и ложны эти верования и убеждения, всё же они священны для человека. Как драгоценнейшая святыня, они переданы от отцов детям, освящены временем, упрочены авторитетом мнимо-божественного происхождения. Посему, когда говорят человеку, чтобы он отказался от своих задушевных верований и убеждений, потому что все они ложны, пусты и ничтожны; то этим, очевидно, затрагивают самую нужную и чувствительную струну его сердца, затрагивают жестоким, самым болезненным для него образом. Для сердца свыкшегося и, так сказать, сроднившегося со своими священными верованиями и убеждениями, больно слышать прямые, открытые и беспощадные нападения на них: он невольно сжимается при этом и старается или укрыться от этих нападений, или вооружается против неприязненного для него нападения, призывая на защиту все силы ума и воли. Так естественно человеку стоять за свои заветные верования и убеждения, естественно отвращение от того, кто делает на них нападение, как от оскорбителя его святыни; естественно негодование против него и даже жестокая упорная борьба. Применяясь к этому-то состоянию простого, естественного чувства, Иисус Христос, как истинный сердцеведец, испытующий сердца и утробы, преподавал и преподал людям истинную веру не в форме споров и опровержения заблуждений ума человеческого в деле веры, но в форме учения тихого, мирного собеседования. Везде, где только представлялся Ему удобный случай к сообщению высоких истин веры и деятельности, Он учил, беседовал, а не спорил. Священные повествователи, касаясь проповеди Иисуса Христа, всегда говорят: «учаще». Припомним беседу Иисуса Христа с Никодимом, с женой самарянкой, проповедь на море Тивериадском, по напитании народа хлебом. Во всех этих беседах нет и тени споров и прямых открытых прений. Так насадил на земле христианство Начальник и Совершитель нашего спасения, так распространять его заповедал Он и ученикам своим: шедше, научите все языки... учаще их блюсти вся елика заповедах вам (Мф.28:19, 20). И они точно выполнили эту заповедь своего Учителя: пронесли слово Его во все концы, убедив людей в том, что Иисус Христос есть истинный Бог, принявшей на себя человеческую плоть, ради нашего спасения, и что Ему, как человеку, много подобало пострадать ради этого спасения.

Таким образом, и опыт и свидетельство простого, естественного чувства, и пример Иисуса Христа и Его Апостолов в деле проповеди, – прибавим, – и самый дух христианства, показывают, что миссионер, при обращении татар к христианству, отнюдь не должен вызываться и других вызывать на прямую и открытую полемику. Иначе татарин, увидев, что его хотят привлечь к христианству, не станет слушать проповеди, если же и послушает её сколько-нибудь, так уже решительно без всякой для себя пользы: ничему не поверит. Потому проповедь до́лжно начать с чего-нибудь другого, а не с оправдания и спасения и вообще предлагать учение следует в беседах, мирно и кротко, избегая всяких споров и бесполезных прений о предметах веры.

Впрочем, и это условие не обнадёживает ещё желаемого успеха, в виду того, что и при таком действовании миссионера изменится только форма полемики, а не самая её сущность. Полемика, изменяясь во внешней форме, отнюдь не изменяется от того по внутреннему содержанию. Мысль, по существу своему характера полемического, в какую бы она ни была облечена форму, всегда остаётся и останется полемической. Положим, что миссионер, встретившись в первый раз с мухаммеданином, не станет опровергать его веры, а будет вести с ним мирную беседу о греховности человека, о виновности его пред Богом; это он прослушает с охотой. Но после сего миссионер необходимо должен коснуться главного, что освободиться от греха и вины за грех можно не иначе, как через веру в Искупителя. Услышав это, мухаммеданин уже не станет больше слушать миссионера, потому что он слепо убеждён в божественности своей религии, доставляющей ему, по его понятию, полное оправдание и спасение. В какую бы одежду миссионер ни облекал это учение, в какой бы мягкой форме ни предлагал его, всё же оно, по существу своему, в отношении к мухаммеданину останется в высшей степени полемическим. Как ни необразован мухаммеданин, но он поймёт в чём дело; а сего и достаточно для него, чтоб больше не слушать миссионера, или же и слушать, но ничему не верить.

Итак, с какой стороны не подходи миссионер к мухаммеданину, он непременно уже встретится со слепой верой и невежеством – этими крепкими твердынями, которыми защищено мухаммеданство. Слепая вера и невежество, как было сказано выше, это – два главных препятствия христианству со стороны мухаммеданства, две мощные силы, противодействующие ему, которые и защищают и тот пункт в мухаммеданстве, который больше представляет доступа христианству, именно, сознание греховности и происходящее отсюда чувство набожности и желание оправдания.

Поэтому миссионер, предположив провести христианство в душу мухаммеданина от определённого нами пункта, прежде всего должен очистить этот путь, ведущий в душу, от сказанных препятствий так, чтобы ничто уже его не могло задерживать. Тогда только легко и удобно будет провести христианство в душу неверующего, в противном случае все усилия будут напрасны. Известно, что весьма трудно, а иногда и вовсе невозможно совершить известного дела, не уничтожив наперёд тех препятствий, которые могут мешать успеху дела, замедлять его, или же и вовсе уничтожать.

Итак, каким же образом миссионеру на первый раз, можно если не совершенно уничтожить, то, по крайней мере, устранить те препятствия (слепую веру и невежество), которые прямо уничтожают весь успех его дела.

Действовать прямо против слепой веры нельзя, потому что прямо действовать против неё значит только раздражать её, между тем как её-то, главным образом и нужно подорвать прежде всего. Подорвать же её можно не иначе, как подорвав то основание, на котором она держится и утверждена. Основание это – невежество. Итак, нужно бы прежде всего действовать против невежества, тем более, что, при настоящем стремлении татар к любознательности, действовать против него весьма безопасно. Но дело в том, что для сего требуется чрезвычайно много времени. Правда, вдруг и в короткое время не обратить неверующего, однако ж несомненно то, что начинать дело обращения полным курсом образования заблуждающегося весьма неудобно. И, следовательно, для действования на невежество нужно избрать какой-нибудь другой путь – кратчайший, т. е. нужно действовать на него не во всём объёме, а только в известном отношени, поскольку оно поддерживает слепую веру, и само в то же время препятствует принятию христианства. Единственный возможно краткий путь для этого есть определение первоначальных данных общих истин и понятий здравых, общечеловеческих, которые, возвысив и облагородив взгляд обращаемого на предметы и возбудив в нём свободу мысли, могли бы служить основанием для последующих разговоров и бесед, прямо уже направленных с одной стороны против мухаммеданства, а с другой – к убеждению в христианстве.

Итак, оставив пока религию в покое, миссионер может начать свои беседы издалека, определением первоначальных данных, как оснований для последующих рассуждений, прямых и откровенных о вере и религии, начать беседу так, чтобы мухаммеданин видел в миссионере сначала ни больше, ни меньше, как простого обыкновенного человека, без всяких целей против его религии, чтобы ему и в голову не пришло той мысли, что миссионер имеет намерение отвлечь его от мухаммеданства и обратить к христианству. Определение первоначальных данных для последующих рассуждений и составит часть подготовительную к слушанию Евангелия и к постепенному обращению к христианству. Эта часть должна занять особенное внимание веропроповедника, потому что от неё будет и должен зависать успех последующих его действий. Тогда только можно и до́лжно начать собственно Евангельскую проповедь, когда слушатель будет достаточно подготовлен к слушанию её, когда он без предубеждения может выслушать слово истины¹⁰⁷³.

В виду того, что вопрос о том, с чего следует начинать полемику с мухаммеданами, решается, как сказано было выше, весьма различно, позволим себе привести, в качестве, безусловно авторитетного мнения по сему вопросу, мысли и выдержки из речи знаменитого миссионера всей Восточной России второй половины XIX века, бакалавра Казанской Академии, Николая Ивановича Ильминского, – речи, произнесённой им на академическом акте, 8 ноября 1856 года, т. е. более чем полвека тому назад и тем не менее доселе не утратившей своей высокой практической ценности. Такова, впрочем, судьба всех мудрых и полезных научных работ. Эта речь озаглавлена им так: «Опровержение исламизма, как необходимое условие к твёрдому принятию татарами христианской веры, всего полезнее может начать разубеждением их в пророческом достоинстве Магомета». Между прочим, заметим здесь, что эта речь, являясь по своей краткости (15 страниц) катехизисом противомусульманской полемики, по основательности и убедительности своей должна бы быть настольной книгой всякого противомухаммеданского миссионера, но возвратимся к трактуемому нами вопросу.

Необходимо помнить, что мусульмане только тогда будут способны с искренним убеждением принять христианство, когда ясно поймут ложь своих верований и возымеют жажду истинной веры. Этим-то и определяется задача противомухаммеданского миссионера: раскрыть мухаммеданам неосновательность и ложность их верований. А чтобы доказательства и выводы его были доступны и обязательны для мусульман, он не должен пользоваться нашими христианскими положениями и нашими историческими данными, напротив, должен поставить себя на мусульманскую точку зрения и принять за основание их религиозные воззрения и рассказы, которые для мусульман имеют силу и достоверность.

На какую же сторону в мусульманстве прежде всего следует направить миссионеру свои воззрения? Исламизм, по определению мусульманских богословов, есть принятие того, что Мухаммед принёс от Бога. Мусульманский символ – «нет Бога кроме Аллаха, Мухаммед – посланник Божий» состоит из исповедования единого Бога и признания Мухаммеда посланником Божьим. Первая часть символа выражает суть вероучения мусульман, вторая касается личности их вероучителя, но обе эти части стоят в тесной связи между собой, так что если раскрыть неверность мусульманского вероучения, то этим и вероучитель Мухаммед будет лишён своего пророческого достоинства и наоборот: доказанная лживость пророка неизбежно поведёт к отвержению всего учения. Но со стороны учения или содержания исламизма приступать к опровержению его не следует. Напротив, христианский проповедник некоторые понятия и положения мухаммедан может не без успеха использовать для своих миссионерских целей. Их понятия о Боге, как Существе Верховном, личном, одарённом всеми совершенствами; вера, что человек сотворён для служения Богу; убеждение в имеющем быть воздаянии за добрые и худые дела; наконец, признание Евангелия первоначально от Бога ниспосланной книгой и Иисуса Христа – словом Божьим, без Отца рождённым от святой Девы, – всё это такие понятия, которые, по исправлению могут составить удобный переход к христианскому учению. Так как по учению мухаммедан пророк должен подтвердить своё божественное посланничество несомненными и очевидными доказательствами, то не противореча их началам, следует точно выяснить, действительно ли Мухаммед есть посланник Божий.

Мусульмане приписывают своему пророку высшую природу, какая едва доступна сотворённому существу, и поставляют его в особенной близости к Богу, называя его другом Божьим. Дивное существо Мухаммеда сотворено из света, созданного прежде всех вещей, и из части которого произошли престол Божий, небеса с их светилами, духи пророков и проч. праведников, ангелы, рай с его наслаждениями, – словом, всё чистое и совершенное в творении. Этот свет, в целях усовершенствования, прошёл через длинный ряд святых и непорочных предков, наконец, образовался из него Мухаммед. Все существа созданы для Мухаммеда, от века имя его наряду с Божьим начертано на пренебесном престоле. Мухаммед бестрепетно со своим телом восходил через семь небес до Божественного престола и, беседуя с Богом, принимал Его законы. Таковы общепринятые мухаммеданами предания, основание которых приписывается свидетельству самого Мухаммеда.

Обратимся к действительности, как её представляют мухаммеданские предания тоже на основании изречений своего пророка.

Когда Мухаммед жил у своей воспитательницы Халимы, в кочевьях племени Саад, с ним был падучий припадок, которому Мухаммед сам приписывал следующее значение: два ангела взяли Мухаммеда, рассекли его грудь, вынули его сердце, в котором они нашли кусок чёрной запёкшейся крови – долю диавола, бывшую основанием злобы и зависти в Мухаммеде. Сердце его было омыто и снова положено на место. Из средоточия организма эта диавольская доля должна была распространить свои злые действия по всему существу Мухаммеда, и ангелы, омыв только его сердце, не уничтожили всего зла. Поэтому некоторые авторы говорят, что очищение его сердца ангелами повторялось не один раз. Значит, по собственному сознанию Мухаммеда, природа его в основе была испорчена действием диавола. Как же допустил Бог злому существу омрачить свет, тысячелетиями воспитанный и хранимый.

Начало действительного пророческого призвания Мухаммеда, по свидетельству уважаемых писателей, было следующее. Однажды, когда был Мухаммед в пещере горы Хира, явился ему ангел и сказал: читай. Мухаммед отвечал: я не умею читать. Ангел душил его до тех пор, пока он не лишился сил, потом отпустил его. Потом опять сказал: читай! И когда Мухаммед отвечали, что он не умеет читать, ангел снова душил его до истощения сил, и отпустил. В третий раз ангел велел ему читать, сказав: читай во имя Господа и пр. Мухаммед возвратился домой, объятый лихорадочной дрожью, сердце его сильно билось. Он просил Хадиджу одеть его. Когда страх его прошёл, он рассказал происшедшее, присовокупив, что он боялся за свою жизнь.

Впоследствии явление Гавриила с откровением Божьим многократно сопровождалось продолжительным обмороком, трудность которого для Мухаммеда доказывалась крупным потом, выступавшим на его челе. Это было так обычно, что приближенные всегда, как Мухаммед впадал в обморок, знали, что его посетило откровение. Каким же образом, ангел, по существу своему низший Мухаммеда, дерзнул душить друга Божия и своим явлением подвергал в падучие припадки того, кто бестрепетно у престола Божия беседовал с самим Богом?!

Когда ангел смерти явился за душой Мухаммеда и подобострастно просил его позволения, ему жалко было расстаться с миром; он испытал тяжесть предсмертных мук. Отчего же удостоенный Богом самой пламенной любви колеблется соединиться с Ним на небе?

В Коране говорится, что Бог благословляет Мухаммеда, ангелы за него молятся и повелевается, чтобы все люди молились за него и просили ему мира. К чему же после дружественных благословений Божиих молитвы людей, когда его высшее блаженство было уже определено Богом?

Мухаммед называется высшим из пророков, печатью пророков, а между тем, во время вознесения его на небо, он принимает советы от Моисея, который оказывается знающим человеческую природу лучше его¹⁰⁷⁴.

Мухаммеду приписывается высшее знание, на самом же деле он не знает тайного, как он сам сообщает это тем, которых он приглашает в приверженцы к себе: «если бы я был хорошо знающим тайное, я обогатился бы всяким добром, и никакое зло не коснулось бы меня»¹⁰⁷⁵. И Бог не открывает ему знания тайн будущего. Он решительно отказывается от таких знаний: «они спрашивают тебя о часе (суда), к какому времени приурочен (он) – скажи: познание об этом только у Господа моего, кроме Его никто не может указать на время его»¹⁰⁷⁶. «Они спрашивают тебя об этом, как будто ты верно знаешь об этом. Скажи им: ведение о нём только у Бога»¹⁰⁷⁷. «Только Богу подобает титул знающего тайны будущего и настоящего. У него ключи от тайн, Он только Один знает их. Он знает всё, что есть на суше и на море»¹⁰⁷⁸.

Во многих рассказах предания Мухаммед выводится не знающим тайные дела. Такого именно характера предание, приписываемое Айше, любимой супруге Мухаммеда. «Есть три вещи, – говорит Айша, – утверждение которых оскорбляет Бога: во-первых, кто воображает, что Мухаммед видел самого Бога, во-вторых, кто воображает, что Мухаммед скрывал из того, что открывал ему Бог, в-третьих, кто воображает, что Мухаммед знал то, что случится завтра»¹⁰⁷⁹.

В нравственных свойствах Мухаммеда скрываются также тёмные стороны. На войне он нередко прибегал к средствам, противным военной чести. Так, он послал Абдаллу бен-Джагша с 12 человеками разграбить торговый караван курейшей во время священного месяца Реджеба, когда, по древнему обычаю арабов, непозволительно было вести войну. Когда курейши в союзе с несколькими арабскими племенами осадили Медину, Мухаммед, вместо мужественного сопротивления прибёг к хитрости: он поручил одному арабу расстроить союз неприятелей посредством лукавых внушений. Но ещё яснее открываются нравственные пороки Мухаммеда в следующих происшествиях. Раз, в отсутствие своего отпущенника Зейда, он вошёл в его дом и, пленившись красотой жены его Зейнаб, произнёс: «хвала Богу, который располагает сердцами!» Услышав об этом, Зейд решился развестись со своей женой; Мухаммед убеждал не отпускать жену, но в то же время, как объясняет Коран, «он скрывал в сердце нетерпеливое желание, чтобы исполнилось намерение Зейда, и ему можно было взять за себя Зейнаб. Он боялся людей, забыв, что до́лжно бояться Бога». Правда, Бог является поблажающим нечистым расположениям своего пророка, но во всяком случае поведение его в отношении Зейда представляется двусмысленным и вероломным.

При завоевании Мекки, Мухаммед в числе нескольких человек, осудил на смерть Абдаллу ибн-аби-Сарх. Но Осман явился ходатайствовать за виновного, который был ему молочным братом. Долго молчал Мухаммед, наконец, простил Абдаллу. По удалении его и Османа, он сказал окружавшим его: «я ждал, что кто-нибудь из вас отрубит ему голову». Один из них заметил ему: «для чего же ты не дал тайного знака глазами?» На это Мухаммед отвечал: «Пророку неприлично убивать помаванием глаз».

Неудовольствие жены Мухаммеда Хафсы, в доме которой он позволили себе совершить оскорбительный для неё поступок, заставляет его прибегнуть к неуместной клятве, к необдуманными обещаниям и оканчивается возмущением многочисленных жён пророка и соблазнительными толками в Медине.

Это происшествие обличает неумеренность, трусость и неблагоразумие, несвойственный даже порядочному из обыкновенными людей.

Такого рода происшествия, засвидетельствованные восторженными почитателями Мухаммеда, низводят его с высоты того недосягаемого величия, на которую мусульмане ставят своего пророка и представляют его с такой же подверженной влиянию злого духа природой, с такими умственными недостатками, как и простые люди. Но эти слабости и недостатки сами по себе не составят для мухаммеданина решительного возражения против его пророческого звания, ибо Бог избирает кого хочет¹⁰⁸⁰.

Рассмотрим доказательства в пользу пророческого посланничества Мухаммеда.

Лицо, выдающее себя за посланника Божия, должно, по учению мухаммеданских богословов, для отличия себя от обманщиков и самозванцев, подтвердить своё притязание на пророчество очевидными и несомненными чудесами.

Пророческое достоинство Мухаммеда, говорят мухаммедане, подтверждается чудесами и Кораном.

Рассказы о чудесах Мухаммеда бесчисленны, и одни удивительнее других. Все они основываются на преданиях и имеют в глазах мухаммедан полную историческую достоверность. Но этими преданиям, которыми сами мухаммедане не могут приписать значения выше человеческих свидетельству мы противопоставим Коран, имеющий для них важность Слова Божия. Для них же Коран имеет большую достоверность потому, что его отрывочный суры являлись современно событиям и, следовательно, могут давать о них более правильное понятие, нежели предания, позднее составившиеся под решительным влиянием общей веры в Мухаммеда, как пророка.

Если верить мухаммеданским преданиям, чудесами ознаменовалось прежде всего рождение Мухаммеда: престол сатаны был ниспровергнут, и с воплем возвестил он своим клевретам, что родился пророк последнего времени, который разрушит их царство; погасли огни гебров, замолкли оракулы, идолы пали; дворец персидского государя поколебался, животные от востока и запада радостно бежали известить друг другу весть о рождении Мухаммеда, небесные существа присутствовали при рождении его, дитя пало и поклонилось Богу; ради благословения родившегося курейши, постигнутые пред тем временем неурожаями и дороговизной, вдруг разбогатели. В юности Мухаммеда необыкновенное существо его повсюду вызывало знамения; так, присутствие его у Халимы обогатило её дом, во время поездок с Абуталебом в Сирию, равно и в другие места Аравии, постоянно облако осеняло главу его и охраняло его от зноя. Но особенно умножились чудеса с того времени, как Мухаммед принял пророческое полномочие. Судя по рассказам о чудесах Мухаммеда, они были сколько многочисленны, столько же обыкновенно покорны ему, так что ему стоило только пожелать или произнести краткую молитву к Богу, и творилось самое удивительное действие. Вот один пример. Однажды старейшины курейшей пришли к Абуталебу и сказали: «нас постигло великое испытание от твоего племянника: он позорит наших отцов, ругает нашу веру и богов. Потребуй, чтобы он показал нам чудо, дабы мы в таком случае уверовали в него». Абуталеб принял слова их. Тогда вошёл Мухаммед; когда он сел, Абуджагль сказал ему: «о, Мухаммед, мы желаем, чтобы ты показал нам чудо в доказательство своего пророчества. Проси Господа твоего, чтобы он извёл дерево из этого камня» (камень лежал в виду их на некотором расстоянии). Тогда пророк произнёс молитву, камень расселся и вышло дерево, поклонилось до земли по направлению пророка и пошло вместе с камнем, кланяясь пророку и расстилая по земле свои ветви; приблизившись к нему, дерево пало на землю и сказало: «мир над тобой». Тогда Абуджагль сказал: «Моли Господа твоего, чтобы он возвратил это дерево в камень». Мумаммед произнёс молитву, и дерево возвратилось внутрь камня, который опять сросся. Тогда многие уверовали в Мухаммеда, по причине виденного чуда, а Абуджагль сказал: «о, Мухаммед, я никогда не видал волшебника подобного тебе»¹⁰⁸¹.

Коран открывает нам совершенно противоположное. Из него видно, что курейши в доказательство пророчества Мухаммеда и божественности предлагаемого им учения требовали чудес, но в ответ на их требование Бог говорит: Если бы мы ниспослали тебе грамоту в свитке, и они осязали её своими руками, и тогда неверные сказали бы: «это ни что иное, как очевидное волшебство» (сур. 6, 7). В другом месте Корана читаем следующие слова: «Они говорят: „не уверуем в тебя, пока не изверзнешь из земли источник, или не будет у тебя сад пальмовый и виноградный, между дерев которого протекала бы река, или если не падёт на нас небо и в осколках, как грозишь нам, или не представишь Бога и ангелов во свидетели тебе, или если не будет у тебя дом из золота, или если не взойдёшь ты на небо, но мы не поверим и твоему восшествию на небо, если не принесёшь нам грамоты, которую бы мы могли прочитать“». Очевидно, здесь собраны требования, предложенные Мухаммеду, не в одно время и не одним лицом. Но вместо явления чуда, Бог так утешает Мухаммеда: «разве ты не простой человек, посланник? Мухаммед также слаб и смертен, как и все люди¹⁰⁸². Подобно им он такой же человек¹⁰⁸³. Он не может влиять на ход природы, он не проявляет никакого чуда и не знает никакой тайны; всё это свойственно только одному Богу. Знамения (т. е. чудеса) в распоряжении одного только Бога, а я только прямой учитель»¹⁰⁸⁴.

Только одно место в Коране кратко намекает на чудесное путешествие Мухаммеда через семь небес к престолу Божию, но совершенное тайно от людей, это чудо само по себе не может идти в доказательство пророчества Мухаммеда. Притом же нетрудно доказать мухаммеданам, что это были сонные грёзы Мухаммеда, а не действительность, потому что всех прежних пророков видел он на небе в телах, которых они не должны иметь до общего воскресения, а известия Мухаммеда об устройстве небес противоречит несомненным выводам науки.

Итак, по свидетельству Корана, курейшиты многократно и настойчиво требовали чудес от Мухаммеда, и Мухаммед нередко испытывал тягостное состояние, даже готов был скрывать от язычников часть своего учения, но Бог всегда утверждал свою чудодейственную руку.

Приведённый выше свидетельства Корана подрывают действительность всех чудес, о которых рассказывают предания, потому что, если бы рассказы мусульман о чудесах Мухаммеда были достоверны, тогда язычники, которые должны были знать о них, не имели бы повода требовать от него новых чудес, даже самые упорные неверы, как Абуджагль, объяснявшие чудеса Мухаммеда волшебством, не решились бы предложить ему такого испытания, потому что его волшебные действия своей необыкновенностью могли увлекать многих нерассудительных и легковерных.

Если бы, действительно, совершены были чудеса, которые приписываются Мухаммеду в преданиях, то о них подробно сказано было бы в Коране. Бог нередко в утешение Мухаммеда напоминает ему различные проявления Своей милости и небесной помощи, темь более Он должен бы напомнить со всей обстоятельностью о чудесах, потому что главное бедствие Мухаммеда состояло в отвержении корейшами пророческого его достоинства. Если бы Бог, действительно, сотворил чудеса, упоминаемые в преданиях, то Он не должен был отказывать и в тех, о которых упоминается в Коране, потому что они, во всяком случае, даже при упорном неверии некоторых лиц, служили бы к распространена ислама.

Присоединим к этому, что из первых последователей Мухаммеда в Мекке никто не обратился к вере Мухаммеда посредством чудес. Все они уверовали в Мухаммеда или на основании слов его, или пленившись его учением, превосходившим, очевидно, нелепое идолослужение курейшей, или тронувшись участием гонимого человека, который кроме проповедования какого-то нового учения религиозного, не сделал ничего худого. Между тем, мы имеем знаменательное явление в лице Абуталеба. Он видел, по преданию мухаммеданскому, облако, осенявшее Мухаммеда, слышал пророческое свидетельство о нём Бассорского монаха, должен был видеть или звать от верных свидетелей чудесный действия Мухаммеда. Но он умер в своей прежней вере. В Абуталебе нельзя подозревать вражды или упорства, потому что он был всегда единственным защитником Мухаммеда; нельзя предполагать, как это делают мухаммедане, опасения навлечь на себя негодование или упрёки курейшей, потому что Абуталеб своим неизменным покровительством нововводителю, хулившему их божества, давно навлёк на себя их негодования. Остаётся объяснить непринятие Абуталебом ислама за недостатком решительных доказательств божественного посланничества Мухаммеда.

Итак, сличаемые с Кораном, этим высшим мухаммеданским авторитетом, при пояснении несомненных событий, предания о чудесах Мухаммеда теряют всякую достоверность. Впрочем, их сомнительность отчасти допускается и мухаммеданскими учёными. Так, один из четырёх основателей суннитских сект, имам Ахмед бен-ханбель говорит: «мы строго исследуем подлинность сказаний, когда они касаются позволенного или запрещённого и ослабляем свою пытливость в других предметах, куда должно отнести и чудеса». Шейх Элираки сказал: «да знает ищущий, что жизнеописание Мухаммеда заключает вместе с истинным и то, что отвергается». И это недоверие всем преданиям разделяется многими учёными мусульманами.

Коран, в котором мухаммедане видят доказательство пророчества Мухаммеда, есть факт сам по себе несомненный. Чудесное значение Корана засвидетельствовано им самим (11, 16). «Скажут ли: он (т. е. Мухаммед) сам изобрёл его (Коран)?» «Скажи им: представьте десять сур подобных ему, призовите кого угодно, кроме Бога, если же вы не возможете, и помощники не исполнять вашей просьбы, то знайте, что он ниспослан от Бога (11, 21). Если вы сомневаетесь в Коране, то представьте одну суру, подобную ему, призвав каких можете помощников, кроме Бога, если же не возможете, а непременно не возможете, то бойтесь огня, сожигающего людей и камни. Здесь число сур убавлено: в самом деле, чудо по существу своему выше сил человека, и малейшая часть его равно невозможна для людей, как и целое».

Чудесность Корана, по мнению толковников его, состоит в неподражаемом красноречии, новизне формы и высоте содержания. Мухаммеданские писатели представляют образцы арабских оракулов древнее Мухаммеда. Их форма состоит в божбе различными сотворёнными вещами, напр., небом, тучей, луной и т. п., которой они начинались, и в рифмованной прозе. Ту же форму видим мы во многих сурах Корана.

Что касается до красноречия, то оно процветало между арабами, и есть человеческие произведения в арабской литературе, которым до́лжно отдать преимущество пред Кораном и по красноречию, и по логической связности, и по художественной отделке. Наконец, один случай показывает, что люди могли не только подражать Корану, но от себя представить совершенно тожественные выражения. Этот случай есть следующей: Абдалла-бен-Абасарх был писцом Мухаммеда и под его диктовку записывал открываемые суры. Однажды Мухаммед диктовал ему 14-й стих 24-й суры, в котором описывается постепенное образование младенца в утробе матери. В благоговейном изумлении Абдалла воскликнул: «Благословен Бог лучший из Творцов!» Мухаммед велел ему записать эти слова в текст суры, сказав, что она так, именно, ниспослана. Соблазнённый этим Абдалла отпал от ислама и бежал в Мекку. Это и было причиной, почему Мухаммед хотел умертвить его и уже против воли простил его по ходатайству Османа.

В отношении содержания Корана, нельзя отвергать возвышенностей мыслей о всемогуществе Божием, силы опровержения идолов, поразительно есть в изображении ужасов, ожидающих идолопоклонников и неверов в вечности. Но вместе с тем понятие о Боге унижается потворством слабостям Мухаммеда, мелочным вмешательством в его домашние дела. На бесчисленные противоречия Корана самому себе, многократно отменяющие собственные свои учреждения, должен падать собственный приговор Корана: «Если бы он был не от Бога (говорится в Коране), то в нём нашли бы много противоречий!» Но мухаммеданская наука придумала хитрую теорию об отменяющих и отменённых стихах, а в потворстве Корана видит трогательное доказательство дружественной заботливости Господа о своём пророке. Поэтому доступнее для нас исследование исторической части Корана. В нём излагаются многие события из библейской истории. Сравнивая рассказы его со сказаниями Библии и легендами Талмуда, мы замечаем в Коране большое сходство с этими последними. Удостоверение Корана, что иудеи обоготворяют Эздру, а христиане Пресвятую Деву Марию, совершенно противоречит действительным верованиям тех и других. Итак, божественное значение самого, Корана в высшей степени сомнительно, вернее недопустимо.

Из этого очерка, при всей его краткости, нетрудно видеть, что ислам заключает в себе самом обличение лжи своего основателя и проповедника.

Однако же должно быть далёким от той самонадеянной мысли, что наши выводы, при их приспособленности к понятиям и сочинениям мухаммеданским, произведут решительное впечатление на татар. Пристрастие к лицу и в обыкновенных житейских отношениях делает нас неспособными к правильному суду о нём: скрывает от нас все его недостатки, а обыкновенные качества возводит на степень доблести и заставляет удовлетворяться слабыми софизмами против постороннего человека, который решится вывести нас из обмана. Пристрастие мусульман к своему пророку доходит до благоговейного восторга: что же могут значить против такой привязанности наши усилия разорвать её?

Присоедините к этому совершенное невежество татар в науках физических и исторических, отсутствие попыток проверять собственные учения посторонними свидетельствами, наконец, одностороннюю привязанность учёных татар к схоластическим тонкостям и пренебрежение историческими исследованиям, – тогда откроется, что самые очевидные возражения против Мухаммеда не найдут поддержки в уме татар.

Следовательно, к убеждению в основном своём авторитете поклонники исламизма должны быть приготовлены посредством образования, которое бы развило в них охоту к самостоятельному и беспристрастному размышлению, обогатило бы их здравыми понятиями о природе и истории и внушило бы им уважение к свидетельствам достоверным. Но с другой стороны разностороннее образование татар может сопровождаться последствиями и несогласными с целью нашей миссии, именно: они, развивши свой ум и из умственного рабства перешедши в другую крайность, или совершенно отвергнуть необходимость богооткровенной религии и сделаются рационалистами, или начнут идеализировать самое мухаммеданство, приписывая настоящие недостатки его позднейшим вероистолкователям и стараясь найти в Коране зачатки разумного, возвышенного учения. В том и другом случае христианская проповедь не будет иметь никакого успеха.

Впрочем, попутно нельзя не указать, что успех проповеди, очевидно, зависит не столько от метода или способа её, сколько от личности самого проповедника: именно, если проповедник учит не словом только, но и делом; если он выдержан и тактичен; если он может расположить к себе своих слушателей и вызвать у них доверие к себе, – успех его проповеди обеспечен, хотя бы проповедь свою он вёл, не придерживаясь какого-либо определённого метода, и наоборот: если он не наделён этими качествами, или наделён противоположными им, то хотя бы он вёл полемику с мусульманами и по самому совершенному способу, можно с уверенностью сказать, что его миссия успеха иметь не будет.

Резюмируя всё сказанное, мы неизбежно приходим к таким выводам: полемика с мусульманами – дело весьма трудное, но не невозможное. Приступать к ней необходимо в высшей степени осторожно и с предварительной подготовкой слушателя для воздействия на него, т. е. нужно сделать его менее фанатичным и, следовательно, более доступным для проповедника. Способов полемики несколько, и все они сами по себе – основательны, но лучшим из них, по нашему мнению, следует считать последний, т. е. тот, который начинается разубеждением мусульманина в пророческом достоинстве Мухаммеда, потому что, если бы мусульмане разуверились в основателе своей религии, если бы они признали его лжепророком, то держаться после этого основанной им религии было бы для них психологически невозможно. И, наконец, одного способа, как бы он мудр ни был, всё же для успеха полемики недостаточно: нужна нелицемерная любовь к делу горячее воодушевление и вообще нужен тот огонь веры в себя и в благодатную помощь Божию, который в состоянии расплавить прочную броню мусульманского фанатизма.

Пароход «Оризаба» через пять дней после отплытия из Коломбо подошёл к Адену, Британской колонии на Арабском берегу Баб-ль-мандебского пролива. День был знойный, и чувствовалась близость безводных пустынь Востока. На пароходе было так уютно, а в каютах прохладно, что подвергать себя палящим лучам аравийского солнца и ехать на берег охотников оказалось немного. Со мной ехал из Австралии в Лондон один русский, граф Эвинов, путешествовавший ради своего удовольствия, человек очень религиозный и пользовавшийся большим влиянием на пароходе. Благодаря его протекции мне сделали значительную скидку с билета. Узнав, что «Оризаба» проведёт в Адене несколько часов, он предложил мне съездить с ним на берег, и мы тотчас же сели в шлюпку, которая свезла нас на берег. Но здесь уже мы расстались, так как он с другими пассажирами отправился осматривать достопримечательности города: крепость, водопровод, губернаторский дом, что меня вовсе не интересовало, а я направил шаги свои к монастырю капуцинов, которым здесь вверена миссия.

В монастыре меня встретил привратник, тотчас же проведшей меня в апартаменты начальника миссии. Я ожидал увидеть англичанина, но навстречу мне вышел французский монах в коричневой одежде своего ордена, с любезно протянутой рукой, на которой сверкал епископский перстень. Это был Людовик Ласерр, апостольский викарийе Адена и всей Аравии.

«Будьте желанным гостем, – сказал он, усаживая меня рядом с собой на диване. У нас гости вообще редки, а русский миссионер – вещь небывалая».

После взаимных приветствий и любезностей, епископ начал расспрашивать о том, в каком состоянии находятся в России духовные школы. Поскольку я мог, я удовлетворил его любопытство.

«А мы наслышаны, – сказал он, что в русских духовных академиях преподаватели немцы-лютеране? Правда ли это?» Конечно, я его разуверил и объяснил, что даже преподаватели и лекторы немецкого языка в духовных учебных заведениях в России не природные немцы, а русские же профессора. Тем не менее епископ очень удивлялся, что профессора люди светские, которых сан и одежда не предохраняют от известной доли свободомыслия.

После этого, я попросил епископа познакомить меня с деятельностью его миссии. Он охотно отвечал, и из его слов я узнал, что вся его миссия состоит из десяти иеромонахов, и что на 12 миллионов жителей всего полторы тысячи католиков. Кроме миссии в резиденции «Аден-Стимер-Пойнт», где мы находились, у них всего две станции; впрочем, в каждом из этих трёх пунктов у них есть церковь, школа, богадельня и приют, которыми заведуют сестры их же ордена. Средства на содержание этих заведений им даёт Лионское общество распространения веры.

«Викариатство наше существует сравнительно недавно. Прежде здешняя миссия была подчинена префектуре Галласа в Абиссинии, затем одно время она существовала самостоятельно, но в виду её малой успешности снова была ей подчинена и только в 1888 году была вторично отделена и поручена нашему ордену».

Услышав, что Аденская миссия есть в сущности филиал Абиссинской, я очень обрадовался. Совершенно неожиданно для меня, мне явилась возможность узнать кое-что об абиссинской католической миссии из самых прямых источников! И действительно, мои ожидания оправдались. Узнав, что я интересуюсь Абиссинской миссией, епископ мне дал о ней самые подробный сведения.

«Наша резиденция, – начал епископ, – находится в Харраре. Миссия учреждена Григорием XVI в 1846 году для эфиопского племени галласов и вручена нашему же ордену. Во главе её стоит в настоящее время епископ Андрамгутский Таврин де-Каган, бывший кандъютор покойного викария, после его смерти в 1880 году заместивший его должность. У него 20 монахов, все, как и мы, французы. Миссия эта, благодаря Бога, процветает. В ней есть семинария, а в скором времени откроется другая для подготовления местного духовенства. Параллельно с нами работают оо. Лазаристы, резиденция которых находится в Аддис Абаба».

– Разрешите мне моё недоумение, – сказал я епископу. Кого же собственно вы просвещаете в этих странах? Магометан, евреев или язычников?

«Язычников здесь нет совсем, так как прибывающие сюда негры, большей частью невольники, своими новыми хозяевами совращаются в их веру. Большинство населения в Абиссинии монофизиты, подчинённые коптскому патриарху в Александрии, их до 3 миллионов. Магометан 80.000, иудеев 30.000 и столько же там католиков. Более всего успеха миссия имеет среди монофизитов».

– Значит, главные ваши усилия направлены не на неверных, а на христиан-абиссинцев?

«Конечно, мы, главным образом, просвещаем их, как наиболее доступных нашей проповеди, в надежде возвратить к православию всю Абиссинию».

– А, разве, в сущности, абиссинцы не православны? Ведь монофизитство их, такое, как и коптов, основано, собственно говоря, на недоразумении?

«Вовсе нет! – возразил с жаром епископ. – Я не говорю, чтобы даже их духовенство настолько было сведуще в богословии, чтобы точно формулировать своё лжеучение, но дело в том, что у них извращено самое понятие об искуплении Сыном Божьим рода человеческого. По их понятиям, страдания Христовы были призрачны и были якобы „обманом демонов“. Неужели после этого можно считать их правоверными христианами? Кроме того у них сохранилось обрезание, приношение в жертву животных и некоторые иудейские обычаи. Можете себе представить, они причисляют Понтия Пилата к лику святых за то, что он умыл руки во свидетельство невинности им же осуждённого Христа. Разве не следует просвещать подобный народ, который в сущности религиозный и благочестивый и жаждет знания!»

– Но, просвещая, вы их обращаете в латинство?

«Что же нам делать? Ведь не существует абиссинской католической иерархии, и абиссинский обряд по причине многих совершенно недопустимых обрядов не может быть признан, пока очищение его от этих примесей ещё не произошло, всего вероятнее, если абиссинцы вернутся в католичество. Рим предоставит им право пользоваться коптским обрядом, который церковью признан, конечно, с исключением монофизитских нововведений».

– Почему же вы не можете этого делать теперь и каждого обращаемого, или вернее присоединяемого, не оставлять в обряде коптском, который очень близок к эфиопскому?

«Потому что ещё среди нас нет коптских священников. Но, несомненно, это так и будет, мы же к этому именно и стремимся и желаем для наших прозелитов не только, чтоб они имели коптский, но даже свой эфиопский обряд».

– А как к вам относится эфиопское духовенство?

«Они уклоняются от собеседований, так как считают себя единственными правоверующими во всей вселенной. Их Абуна, митрополит, который получает хиротонию от коптского Александрийского патриарха, несколько раз добивался у негуса запрещения нашей пропаганды и изгнания нас из страны.

Прежде мы были и в Адис Абаба. Негус потребовал нашего отозвания и, чтобы ему угодить, нас оттуда отозвали – но немедленно заменили лазаристами. Абиссинцы только после спохватились, что лазаристы такие же католики, как мы, и заявили французскому консулу, что они просили, чтобы убрали вообще католических миссионеров, а не именно капуцинов. Но дело уже было сделано и, таким образом, миссия осталась на месте, только переменила миссионеров».

– Так что европейцы обманули Негуса?

«Не обманули, а перехитрили, воспользовались тем, что он требовал удалить капуцинов. Капуцинов и удалили».

– А имеете ли вы хоть какой-нибудь успех среди неверных?

«Очень небольшой. Впрочем, у меня лично, здесь в Адене было несколько случаев крещения магометан. Но эти случаи должны были оставаться в глубочайшей тайне. Евреи крестятся чаще».

– А в чём заключается успех вашей Аденской миссии?

«У нас ежегодно крестится большое количество... протестантов».

– Протестантов? Зачем же они крестятся? Ведь они крещёные!

«Крестятся под условием. Ведь крещение англикан посредством окропления находится у богословов под сильным сомнением».

Господи, подумал я, в то время как у нас в России стараются признать англиканские рукоположения каноническими, самое крещение их здесь становится под сомнением! И что же это такое? Обливанцы перекрещивают окропленцев, а греки и до сих пор перекрещивают обливанцев... Зачем эта нетерпимость? – промолвил я вслух.

«Как зачем? – возразил епископ. – Для действительности крещения требуется, чтоб крещаемый был физически омыт водой крещения. Католическая церковь признаёт только погружение и обливание троекратное во имя Отца и Сына и Святого Духа. Она, наконец, допускает и окропление больного или заключённого, но в этом случае крещающий должен иметь попечение, чтобы вода при кроплении коснулась тела крещаемого. Но никакой гарантии нет в англиканских крещениях, когда пастор кропит нескольких младенцев сразу и вода попадает не всегда на тело младенца, а подчас на платьице или на чепец, или на крестную, которая его держит... И так как случай сомнительный, мы и крестим под условием, без малейшего желания оскорбить чьё-либо религиозное чувство».

– Я согласен, что в таком случае вы правы. Но всё же выходит, что миссии ваши существуют не для обращения неверных, а для обращения христиан?

«А разве ваша церковь не старается вернуть отпавших от неё в раскол? То же самое делаем и мы, с полным убеждением нашей правоты и пользы душ тех, кого мы обращаем».

На этом наш разговор и кончился. Епископ предложил мне осмотреть его школу и заведения, но я уже слышал призывный свисток «Оризабы», извещающий о скором отплытии, и поспешил проститься с его преосвященством и вернуться на пароход.

На пароходе оказался англиканский миссионер, ехавший из Адена в Александрию. Я с ними постарался немедленно же познакомиться, и он мне рассказал, что постоянно живёт в Эритреи (которая впоследствии стала итальянской колонией) и близко знаком с Абиссинской церковью.

«Во главе эфиопской церкви, – начал он, – стоит митрополит, который носит официальный титул „Отца отцов“ и „Пастыря пастырей“. Абиссинцы зовут его абу-на, что значит „Отец наш“. Он единственный епископ всей Эфиопии, так как копты, боясь чтобы Абиссинская церковь не вышла из их подчинения, не дают им другого архиерея. Этому способствуют и сам абу-на, не желающий иметь соперника, и Негус, не желающий, чтоб у других князей оказались духовные лица в епископском сане, которые могли бы оказаться в случае возмущения готовыми кандидатами в митрополиты. Но так как Абиссиния весьма велика, и сообщения между её различными частями затруднительны, то в каждом княжестве во главе духовенства стоит особый епископский викарий или хорепископ, не имеющий архиерейского посвящения. Этого хорепископа, как и самого абу-на, окружает целый штат монахов и клириков, с которыми он совершает богослужение, отличающееся пышностью и великолепием. Вообще, вся религия абиссинцев состоит в частых и долгих богослужениях, церемониях, процессиях и обрядах. Проповеди у них не бывает. К причащенью не приступают по годам. Исповедь совершается над дымящимся кадилом, по поверью, что дым уносит сказанные грехи, а фимиам очищает от них душу. Впрочем, народ очень верующий и благочестивый и легко поддаётся просвещению. Наши миссии действуют среди него весьма успешно, только, конечно, приходится работать с осторожностью».

– Как, воскликнул я, и вы тоже занимаетесь обращением абиссинцев? Отчего вы не приложите все труды к обращению неверных, не имеющих понятия о Христе и о Его учении?

«Просто потому, что это легче», – ответил миссионер.

Я более не продолжал разговора и только подумал, что должно быть, действительно, велика жажда истины у абиссинских христиан и в то же время их духовные вожди не в состоянии удовлетворить этой жажды, если они так легко переходят в инославие и меняют свой величественный и многосодержательный культ на бледное и бесцветное протестантское богослужение.

Я поделился своими мыслями с графом Эвиновым, который мне сказал: «А не находите ли вы, что то, что вы мне говорите об абиссинцах, очень похоже на то, что мы видим у себя на родине? Как объясните вы успех штундистов и пашковцев в простом народе? Как может случиться, что русский человек, заметьте религиозный и благочестивый – иначе он не стал бы интересоваться этими вопросами, вдруг удаляется от Церкви, от своего прекрасного и содержательного богослужения, и предпочитает ему бледные сектантские собрания». А я вам скажу, что это признак того, что духовенство не стоит на должной высоте. Вы говорите, что оно недостаточно поучает, не удовлетворяет духовной жажды... Не то, совсем не то. Я того мнения, что по тем требованиям, которые ему предъявляются, оно вполне отвечает: но этого мало, оно должен вести вперёд свою паству; он должен быть выше её, пользоваться её полным доверием, быть ей опорой, чтобы в случае сомнения или колебания прихожане могли опереться на своего батюшку, как на твёрдый камень. Почему не так-то легко обратить магометанина или иудея? а потому, что муллы и раввины – первые у них люди, хотя они вовсе их нравственно не удовлетворяют: они их лидеры, скорее политические, чем религиозные. Но не они, конечно, должны служить нам примером, а возьмите католическое духовенство и обратите внимание на то, что, кроме всех нравственных качеств, требуемых от священника, последний всегда самый образованный, самый начитанный и самый воспитанный человек прихода. К нему относятся с уважением и гражданские власти, и прихожанин знает, что он в его лице всегда может иметь поддержку и защиту.

Четыре дня плыли мы по Красному морю. Стояли невыносимые жары, от которых ни в каюте, ни на палубе нельзя было спастись. Ночью жара не спадала, и по всем направлениям, едва заходило солнце, сверкали зарницы. Я насчитал их более 120 в минуту. За пароходом тянулся фосфорический свет на поверхности моря, и весь воздух казался насыщенным электричеством!.. Только после полуночи начинал дуть с берега небольшой ветерок и приносить прохладу.

Днём море тоже представляло красивое зрелище. Всё время виднелся какой-нибудь берег, иногда вдали появлялся скалистый остров, а по утрам на западе появлялось марево или мираж, со столь ясными очертаниями берегов, гор, зданий и растительности, что трудно было поверить, что это видение призрачно, а не действительность. Мы в этом убеждались только тогда, когда солнце поднималось над горизонтом довольно высоко, и когда видение на наших глазах вдруг начинало таять, расплываться и исчезало, а на его месте оставалось безграничное море, сливавшееся на горизонте с низменным берегом Ливийской пустыни.

Наконец, показался Суэц. На носу парохода был установлен громадный электрический прожектор, согласно правилам для прохождения канала. В Суэце мы стояли всего два часа, и так как путь оказался свободным то, не теряя времени, вступили в канал, по которому пришлось двигаться черепашьим шагом. Только на третьи сутки прибыли мы в Порт-Саид.

Здесь я вместо того, чтобы ехать в Неаполь, до которого у меня был билет, пересел на французский пароход «Каледониен» и отправился на нём в Александрию.

Этот пароход шёл из Китая и весь был пропитан каким-то специфическим китайским запахом. Прислугой на нём были китайцы. В числе пассажиров был один французский миссионер-священник из южного Китая, возвращавшийся на родину для поправки здоровья. Я с ним тотчас же познакомился и стал расспрашивать о Китае.

«Двести лет существует наша миссия в Квейчоу, – начал мне рассказывать миссионер, – и каких только страшных гонений она не перенесла! Но после каждого гонения число обращаемых увеличивалось, и теперь у нас в этой провинции 25.000 католиков и 24.000 оглашенных. У нас там 51 священник-европеец и 17 священников-китайцев, а также 200 китайцев-катехетов и 39 китаянок-монахинь; 106 церквей, 2 семинарии, 143 школы и 14 приютов, в которых воспитывается до тысячи китайских сирот, наших будущих работников в миссионерском деле. Вообще же китайцы очень неотзывчивы к христианству. Они слишком поглощены материальной жизнью, и будущая жизнь их нисколько не интересует».

– Какие классы более всего восприимчивы к христианству?

«Средние, т. е. купцы и ремесленники. Низкий класс заботится только о насущном „рисе“, образованный же класс недоступен никакому прогрессу, тем более религиозному, но средний самый предприимчивый и вместе с европейской цивилизацией воспринимает и христианскую религию. Наша статистика, которую ведут отцы-иезуиты, – почти весь Китай находится в их руках, – показывает, что каждые 20 лет, несмотря на гонение, а вернее сказать, благодаря им, число христиан в Китае удваивается. В Шанхае иезуиты устраивают университет с тремя факультетами: философия, языки и естественные науки. (В 1902 г. этот университет был действительно устроен, и теперь в нём 525 студентов, главным образом, из высших классов). Иезуиты устроили астрономическую обсерваторию и печатают китайцам календари и альманахи, имеющие среди них большое распространение. И всё-таки на всю многомиллионную Китайскую империю всего христиан придётся не более миллиона! Одним словом, обращение Китая – дело будущего!»

На следующее утро пароход стоял уже в Александрийском рейде. Миссионер этим воспользовался, чтобы отслужить обедню в одной из католических церквей города, так как за весь месяц плавания на французском пароходе ему ни разу не было дозволено этого сделать на корабле той нации, которая горделиво называет себя старшей дочерью католической церкви! И я тогда впервые ощутил, каким притеснением подвергается католическая церковь на французской территории. И действительно, это было странно. На протестантских кораблях, на которых я плавал, ни католическое, ни православное богослужение не возбранялось. Напротив, за неимением своего протестантского духовного лица, капитан парохода и пассажиры-протестанты обращались к присутствующему священнику католическому или православному, с просьбой прочесть им в воскресный день из священного писания, помолиться за них и сказать поучение. А на французском пароходе общества «Мессажери Маритим» это было строго запрещено! Но что всего страннее, это то, что богослужение было запрещено только христианам. Магометане открыто совершали свой намаз на палубе, и им по этому поводу не делалось никакого замечания. Доро́гой как-то буддисты пожелали совершить своё богослужение: капитан любезно предоставил им салон первого класса и собственноручно установил статуэтку Будды на прикрытом драпировкой пианино.

Миссионер мне рассказал ещё более возмутительные вещи, касающиеся отношения правящих классов во Франции к христианской религии, такие возмутительные, что я им тогда едва верил, но впоследствии мне пришлось, к сожалению, убедиться в верности их собственными глазами. Крестные ходы и религиозные процессии во Франции запрещены: они, мол, стесняют движение на улицах и оскорбляют религиозное чувство неверующих. Но в то же время специально в католический праздник Евхаристии по улицам Парижа с экспортом полиции совершается кощунственная балаганная процессия, в которой студенты и женщины лёгкого поведения с пением непристойных и богохульных песней, пародирующих христианское богослужение. Женщины обнажены, а студенты имеют на себе католические ризы, митры и посохи...

В школах Франции изгнано преподавание Закона Божьего, вынесены из классов иконы и распятия, и исключено слово Бог из учебников. Дети, воспитывающиеся в коммунальных школах, выходят оттуда совершенно неверующими и вдобавок развращёнными до мозга костей. Темы для классных занятий и для экзаменационных испытаний выбираются самого пикантного свойства. Например: «описать ощущение провинциала, приехавшего в Париж, познакомившегося на бульваре с двумя дамами, которых он пригласил ужинать, после чего провёл у них ночь и оказался ограбленным». Эта тема была предложена в Парижском академическом округе мальчикам от 12 до 14 лет!

В ночь на Рождество в церкви на Монмартре в Париже совершалась литургия. Несколько хулиганов беспрепятственно вошли в церковь, проникли к самому алтарю, и, усевшись на ступенях алтаря, вынули из кармана колбасу и стали есть: на них никто не обратил внимания, и они также беспрепятственно ушли: только на другой день об этом происшествии было во всех газетах.

Миссионер уверил меня, что всё теперешнее правительство Франции – масоны, и даже официально числятся в их списках. В то время я имел понятие о масонах, как о чём-то архаическом и отжившем, и очень удивился, что они ещё существуют.

Расставшись с миссионером, я отправился в греческую православную церковь, думая застать богослужение. Но церковь была заперта, и сторож, которого я разыскал, объяснил мне, что богослужение тут бывает только по праздникам. Я прошёл дальше и нашёл другую церковь, тоже греческую, только католическую. В этой богослужение совершалось ежедневно, и я пришёл к самому началу. Церковь была очень небольшая. За деревянным иконостасом возвышался католический престол с шестью массивными подсвечниками, уставленными на нём в ряд, имея посредине распятие. Под распятием золочёная деревянная дарохранительница, закрывающаяся на ключ. На престоле Евангелие в кожаном переплёте. Служил священник-араб на арабском языке, а другие священники стояли в клобуках на клиросах и подпевали. Некоторые молитвы, например, Трисвятое, пели по-гречески. Прислуживали клирики в иподиаконском облачении. После «со страхом Божиим» они причащались стоя, сложив руки на груди, совершенно по православному со лжицы. Меня поразило, что имя папы вовсе не упоминалось, а только патриарха.

После богослужения я зашёл к монахам, которые очень приветливо меня встретили и угостили кофе. Они мне сказали, что папа поминается ими на проскомидии, а гласно его поминает только патриарх, когда служит сам. Обедня у них совершается ежедневно, и патриарх служит ежедневно.

«Это наше первое отличие, – сказал мне о. Маллук, настоятель прихода: – где только есть католический священник, там ежедневно возносится к Богу бескровная жертва, и только Великим постом в среду и пятки совершаем преждеосвященную, а также в первые три дня Страстной. В остальные же дни Великого поста мы всё время совершаем Златоустову».

– Но ведь это же против устава?

«Это и есть наш устав, одобренный нашими соборами».

– А каким образом вы согласуете это литургисание с постом?

«По уставу, мы литургисаем в посту не после шестого, а после девятого часа и изобразительных. Поём антифоны дня и службу дня, т. е. в понедельник свв. Ангелам, вторник Предтечи и т. д.»

– А вечерню?

«Вечерню совершаем в своё время».

– А обычно, совершаете ли вы какие-либо другие службы кроме литургии?

«Как же. В монастырях ежедневно, а в приходских накануне праздников и в самые дни совершаем вечерню».

– Где находится ваш патриарх?

«Он обычно живёт в Дамаске, а к нам приезжает каждую зиму. Видь у него три патриархата, и он титулуется патриархом Антиохийским, Александрийским, Иерусалимским всего востока. Ведь он единственный католический патриарх греко-восточного обряда, и все католики греческого обряда ему подчинены».

– Как велик ваш патриархат? спросил я.

«Судите сами. В Антиохийском патриархате 1 архиепископство, – Дамаск, епархия самого патриарха, управляемая им через митрополита Тарского; патриарший викарий в Антакиэ, бывшей Антиохии, где теперь господствует мусульманская секта нозайрисов, имеющая много христианских преданий, 10 викариатств патриарших на востоке в том числе экзарх в Константинополе и 2 ставропигии; 17 викариатств за границей в том числе представитель патриарха в Риме. Митрополия в Тире 5 епархий; Алеино, Сир и Селевкия, 3 епархии. Босра и Хауран 2 епархии, митрополия в Хоже в Анаме и 4 епархии, и наконец митрополия в Бейруте 3 епархии. В Александрии резиденция викария патриаршего епископа Пальмирского, а в Иерусалиме – архиепископа Дамиетского. Всего мельхитов до 200.000, а всех католиков греческого обряда до 5 миллионов».

– Много ли у вас монастырей?

«9 шуэритской конгрегации, 10 аленинской, 11 конгрегации Спасителя, все василианского чина, и 1 монастырь миссионеров св. Павла, всего 30 монастырей и одна лавра».

– Что означаюсь конгрегации? Разве вы не такие же монахи, как все восточные?

«Мы называемся василианами потому, что следуем монашескому уставу или, вернее, „правилу“ св. Василия Великого, подобно тому как западное монашество первоначально имело устав или правило преподобного Венедикта Нурсийского. Впоследствии на западе появились монахи других уставов, да и на востоке монастыри Иерусалимские, Константинопольские и святой горы выработали каждый свой устав. В 1697 году в монастыре св. Иоанна крестителя близ Шуэйра прежние правила были просмотрены и дополнены новыми. Этим положено было основание нашей конгрегации. В 1725 году митрополит Тира Евфимий основал монастырь св. Спаса и дал ему особые правила, чем положил основание новой конгрегации. Наконец, аленинская конгрегация есть ветвь шуэритской, отделившейся в 1829 году».

– Какая же цель этих различных уставов?

«Расширение деятельности монашеских орденов. Одни из нас, желающие вести строгую отшельническую жизнь, вступают в конгрегацию шуэритов, другие, которые хотят посвятить себя активной жизни, проповеди и преподаванию в семинариях, избирают аленинскую конгрегацию, специально подготовляющую учёных и способных проповедников. Третьи, более склонные к учёной контемплативной работе, находят в третьей конгрегации то, чего они искали. Но у всех у нас общее правило св. Василия, одинаковой строгости пост и те же обязательства относительно ежедневного богослужения в хоре, совершаемого торжественно в храме, а не приватно».

– Простите, отец за нескромный вопрос – вы мясо едите?

«Здесь, на востоке все монахи едят мясо, конечно, не в постное время. Впрочем, есть у нас некоторые монахи, которые совсем не вкушают ни мяса, ни рыбы, но это по большей части старцы, совершенно удалившиеся от мира».

– А миряне как держат посты?

«Так же как и все восточные».

– А какого календаря вы придерживаетесь?

«Григорианского, как астрономически более правильного и для того, чтобы быть в более тесном единении с Римской церковью».

– Объясните мне пожалуйста, каким образом вы оказались в унии?

«Мельхитская церковь, названная так от арабского слова мелек – царь за то, что во время халкидонского собора содержала веру царя и папы в отличие от захвативших в свои руки Антиохийский престол монофизитов, всегда оставалась православной. Впрочем, временно её сношения с Римом прерывались, но при первом же удобном случай восстановлялись. В то время, когда на Константинопольском патриаршем престоле восседали иерархи, приверженные унии, мы были с Константинополем в сношении: но уния нарушалась, и мы прерывали с ним общения. Когда турки завладели востоком, они признали за не находящимися в общении с Римом патриархами политическую власть. Таким образом, католики оказались в зависимости от не католиков и Мельхитский патриархат de facto оказался отделённым от католической церкви. В 1729 году патриарх Кирилл VI Таиас нашёл такое положение ненормальным и официально восстановил унию с Римом. Церковь Антиохийская, в которой к тому времени было уже немало врагов унии, не вся последовала за своим пастырем. Фанар поспешил назначить другого патриарха, которого признали все недовольные поступком Кирилла. Антиохийский патриархат раскололся, и северная его часть, кроме Алеино, осталась в отделении, а южная более автономная на Ливане объявила себя католической. В 1772 году духовному попечению католического Антиохийского патриарха были поручены мельхиты Иерусалима и Александрии. В 1836 году патриарх Максим III Мазлум получил от султана Махмуда те же привилегии и политические права, какие имели не католики, а папа Григорий XVI дал Мазлуму право титуловаться не только Антиохийским, но и Александрийским и Иерусалимским. Сейчас наши отношения к Риму таковы: патриарх избирается самим духовенством, а затем утверждается папой, который присылает ему омофор от раки апостола Петра. В 1860 году был введён новый стиль, и наши отношения к католической церкви стали ещё теснее».

– Какие преимущества имеет ваш патриарх?

«В политическом отношении он, как я сказал, имеет те же права, как и не католические, он – особа 1 класса, имеет ранг фельдмаршала и титул экселенции (высокопревосходительства). В духовном – он глава всей мельхитской церкви, созывает соборы, председательствует на них, ставит и рукополагает митрополитов и епископов и имеет право суда и контроля над ними. Перед ним несут крест и не только по всему патриархату, но и по [всему миру, кроме Рима. Когда он служит, он один надевает митру, а остальные архиереи стоят в клобуках».

– А скажите мне, сколько в Антиохии одних католических патриархов, ведь Маронитский и Сирийский тоже носят этот титул?

«Совершенно правильно, только они в счёт не идут. Это ведь, собственно говоря, не настоящие патриархи во вселенском смысле, а католикосы, которые прежде сами были подчинены патриарху, а теперь оказались в одном ранге с патриархами. Есть ещё и латинский патриарх, но только титулярный, без всякого отношения к патриархату, он живёт в Риме, и титул его – пустой звук. Маронитский патриарх имеет резиденцию в Бэкорши и Джибаиле его собственно епархии, Сирийский в Мардине. Нет, другой есть соперник у нашего патриарха: это апостольский делегат Сирии, который в то же время апостольский викарий для латинян. Когда католическое духовенство всех обрядов собирается вместе, делегат председательствует и становится, как представитель папы, выше самих патриархов».

– Так что ваш Антиохийский патриарх, подчинившись первому из патриархов Римскому, оказался ниже не только 70 кардиналов, в том числе кардиналов-диаконов, но и латинских местоблюстителей патриарших и делегатов! Не находите ли вы, что подобное обращение латинян с восточными служит главным препятствием к возобновлению с ними общения со стороны Православной Церкви?

О. Маллук промолчал.

– Скажите, – сказал я, чтоб переменить разговор, – облачение ваше как будто отличается от греческого?

«Нисколько, только подризник у нас всегда льняной, а не шёлковый, и одинаковый с латинянами. Ризы же у нас греческие».

– Я видел, что у вас был надет набедренник, эпигонатий, ромбоидальной формы (палица)?

«У нас набедренник даётся только протосинкелам, т. е. патриаршим викариям и хорепископам, и есть отличие последних. Формы он всегда такой, так же как и у греков».

– А что такое означают ваши хорепископы, ведь они не имеют архиерейского посвящения?

«Это промежуточная инстанция между епископом и настоятелями приходов, или, если хотите, это самостоятельные настоятели приходов „кураторы“, которым подчинено остальное духовенство, и которые стоят во главе нескольких приходов, своей церкви и филий».

– Понимаю, это значит соответствует протоиерею?

«Нет, у нас существуют протоиереи и архимандриты как почётные должности для заслуженных иереев, есть синкелы, протосинкелы, экзархи и экономы, как почётные звания, которые даются клирошанам-пресвитерам. Среди монашества есть игумены или по-нашему аввы. Во главе конгрегаций стоят генеральные аввы, имеющие особое архимандричье посвящение, каковое обычно игумены не имеют. Аввы-архимандриты имеются и помимо генеральных авв, начальников конгрегаций. Это представители патриарха в некоторых заграничных городах, как например в Париже, в Риме, в Марселе».

– Что, ваши архимандриты имеют митру?

«Только генеральные аввы, и то они имеют право её надевать всего три раза в год: на Рождество, Пасху и Пятидесятницу, и в эти дни они служат по архиерейскому чину, причём посвящают в стихарь ставленников».

– А из белого духовенства, кроме епископа, имеет кто-нибудь митру?

«Только великий протосингел и экзарх, если они занимают архиерейскую должность, не имея архиерейской хиротонии, а также апостольский протопресвитер каждого из патриархатов, как первое лицо в нём после патриарха».

– Какой научный ценз вашего духовенства?

Услышав этот вопрос, мой собеседник весь оживился и засиял. Очевидно, образование мельхитского духовенства составляло их национальную гордость.

«Во-первых, скажу, что наше духовенство стоит несравненно выше всех остальных восточных как католических, так и некатолических. Бо́льшая часть наших священников не женатые, по призванию, которые с детства готовятся на это поприще.

В Айн-Тразе, на Ливане наша древнейшая семинария, основанная патриархом Агапием в 1811 году. Её несколько раз закрывали и открывали снова, её жгли и грабили Друзы, и много она перенесла невзгод по проискам врагов христианства. С 1832 года она находилась в руках иезуитов.

Затем, в Бейруте у нас Патриаршая коллегия св. Иоанна Златоуста. Начальник архимандрит, преподаватели иеромонахи, священники из белого духовенства и несколько светских профессоров по естественным наукам. Режим – интернат, так что в сущности это та же семинария. Затем в Иерусалиме семинария, руководимая белыми отцами (африканскими миссионерами) и непосредственно подчинённая пропаганде в Риме, изъятая от подчинения патриарху. Она считается лучшей нашей семинарией, и в ней учатся до 150 человек нашего обряда. Наконец, у нас есть воспитанники в Риме, в греческой коллегии, где они слушают высшие богословские курсы в училище пропаганды и возвращаются с дипломом доктора, без которого ни один окончивший курс не посвящается в священника. И кроме всего этого в Бейруте есть университет, который тоже даёт учёные степени, и при нём семинария для восточных католиков, в которой 50 наших воспитанников. Этот университет устроен отцами иезуитами, которые тут же имеют и коллегии для образования светских лиц. И коллегия, и семинария, и университет находятся в цветущем состоянии. При них богатейшая библиотека и обширная типография, которая издаёт и печатает наши богослужебные книги».

– Так что образование вашего духовенства находится, главным образом, в руках иезуитов?

«Да ведь это лучшие педагоги! Впрочем, белые отцы миссионеры с ними вполне конкурируют. Но кроме того у нас есть в каждой епархии начальные семинарии и школы, которыми руководят и другие ордена: капуцины, лазаристы. Все начальные и народные школы тоже в их руках».

– А вы разве не имеете своих собственных народных школ?

«Как же, имеем тоже. В каждой епархии содержится на счёт епископа школа среднего образования, а в каждой общине содержится на счёт прихода школа для начального образования. В деревнях, где население смешанное, католики различных обрядов, сирийцы, марониты, мельхиты идут в общую школу, и часто в наших школах преподают священники других обрядов, так же как и они приглашают нас преподавать в их школах. Мы живём дружно; где нет нашего священника мы поручаем наших пасомых попечению маронитского иерея, то же делают и они относительно нас».

– Это очень трогательно, – сказал я, я этого не ожидал. А какие ваши отношения к православным?

«Наши иерархи делают друг другу визиты и наши отношения можно назвать „добрососедскими“. Не так давно нам понадобилось лесу для постройки церкви, латиняне нам его не дали, хотя у них и был он. Греки же тотчас же с охотой нам его предложили и выручили из беды, так что благодаря им мы могли закончить нашу постройку».

– Скажите мне пожалуйста относительно Александрийского патриархата, много ли вас в Египте, и что вы здесь делаете?

«Могу вам дать точные цифры. Здесь мельхитов всего 9.855 человек; 1 епископ титулярный, викарии патриарха, 23 священника, из которых 8 целибатов и 15 иноков; церквей и приходов всего 15 и коллегия в Каире с высшими богословскими курсами».

– А какое же здесь преобладающее христианское население? спросил я, думая, что получу ответа – православное.

«Копты, монофизиты, их 600 тысяч. По их счёту их даже пять миллионов шестьсот тысяч, так как они причисляют к Александрийскому патриархату и абиссинскую митрополию с её 5.000.000. В сравнении с ними коптская католическая церковь с 30.000 верных капля в море. Армян католиков всего две с половиной тысячи. Так что из католиков здесь более всего латинского обряда: их 70.000. Над всеми католиками всех обрядов, а главным образом, и непосредственно для латинян находится апостольский делегат всего Египта и Аравии, имеющий титул архиепископа Киринейского, а также апостольского и патриаршего викария».

– Так что, в сущности, он и есть патриарх Александрии, только не носит титула? – спросил я.

«Почти что так. Титул Александрийского латинского патриарха носит какой-то римский прелат при папской курии, который никакого отношения к Александрии не имеет. А этот местоблюститель патриарший имеет более власти, чем каждый здешний патриарх в отдельности и все они вместе взятые – так как представляет собой папу».

– Теперь скажите мне, много ли вы сделали, в смысле обращения неверных, и есть ли у вас здесь миссии среди язычников, магометан и евреев? Ведь у вас здесь какие силы: целых четыре иерархии: мельхитская, латинская, армяно-католическая и копто-католическая.

«Вы забыли Маронитскую. Здесь, т. е. в Каире есть ещё маронитский митрополит и небольшая маронитская колония. Ну что же, мы всё делаем что можем. Обращение есть и очень частые, но главным образом, среди протестантов».

– Объясните мне, что привлекает, что может привлекать протестантов к католичеству, и почему такой неуспех среди неверных, когда этим-то вы можете столько дать светлого и нового в благодатном благовествовании Христова учения?

«Искренних протестантов и еретиков ничего нет легче обратить. Они вас слушают, понимают, и по мере того как с их глаз спадает пелена невежества и предубеждения, они обращаются. Но что вы поделаете с равнодушными к вере коптами, самодовольными и самонадеянными, считающими себя лучше, учёнее и умнее всех христиан в мире? Они и слушать не станут, или заранее уже будут настроены враждебно и с предубеждением. Точно также необходимо ждать особого воздействия благодати Божией на магометанина, чтоб начать с ним беседовать о превосходстве христианского учения перед магометанским. Да притом в Оттоманской империи и в Египте обращение мусульманина в христианство карается законом и фанатизмом толпы. Надо действовать с особой осторожностью, чтобы не подвергнуть опасности не только себя и неофита, но и всё христианское население. И тем не менее, мы всё же достигли кое-какого, небольшого, но верного успеха. Мы сумели заинтересовать в христианстве магометанскую молодёжь».

– В этом вы вероятно действуете рука об руку с протестантами?

«Нет, мы действуем совершенно самостоятельно и такими средствами, которыми протестанты не владеют».

– Какими же именно?

«Апостолатом молитвы. У нас существует конгрегация, носящая название Апостолата молитвы, члены которой непрестанно молятся об обращении неверных. И то, что не достигается нашими слабыми силами, достигается молитвой и бескровной жертвой, принесённой в этом намерении».

(Продолжение следует).

«The International Review of Missions». Октябрь. В октябрьской книжке этого журнала английской протестантской миссии, выходящего четыре раза в год, первая статья самого издателя, как и следовало ожидать, посвящена текущим событиям и озаглавлена: Война и миссии.

«Мировая миссионерская конференция 1910 года, – говорит автор, профессор Ольдгам, – обратила внимание всех христиан на критическое значение для человечества грядущего десятилетия, во время которого, если ничего не будет сделано для его духовного развития, то это будет такое упущение, которого не излечить столетиями. Могла ли предполагать в то время конференция, что не пройдёт половина этого срока, как вся христианская Европа будет втянута в бездну войны и будет тратить свои силы и энергию на уничтожение и разрушение всего того, что было созидаемо для блага и обогащения человечества?» Мы ещё не можем достаточно оценить влияние войны на миссионерскую работу, говорит Ольдгам, так как это скажется только по окончании войны после долгих лет. Но кое-какие результаты уже сказываются. В миссиях к христианам начинают относиться с недоверием. Средства миссий уже не пополняются ни людьми, ни деньгами. Авторитет европейцев падает и только в одной Северной Америке – под которой надо подразумевать Соединённые Штаты, так как их одних не коснулось дыхание войны, – миссионерские общества продолжают своё дело по-прежнему.

Великое зло есть война, и если взглянуть на войну в свете Божьего промышления над миром, она является отвратительным грехом; она есть знак и неопровержимое доказательство того, что христианские народы отказываются подчиняться Христовому учению и следовать Его завету. Все те вредные влияния, которые давно уже работали в Европе, теперь пожинают свои плоды. Интеллигентные классы отвернулись от Христа и отвергли Его как Спасителя мира и отказались от Его этического учения. Гораздо хуже самой войны – условия, которые её подготовили.

Сама же война есть призыв к великому покаянию. Война обнаружила несостоятельность многих церквей, которые именуют себя христианскими, а между тем её допустили и не сумели предупредить. Удар войны должен их пробудить и подвигнуть к покаянию и возрождению: под церквами автор разумеет общество верующих различных народов, забывших Бога, жизнь которых в социальном и национальном отношениях приняла антихристианский характер. Когда дым сражений очистится, народы должны будут восстановить цивилизацию, основанную на учении Христа. Совесть народов пробудилась, и толчок, который ей был дан войной, доказывает, что всеблагой Творец само зло может превратить в добро и извлечь из него пользу и назидание человечеству. Ошибка Европы состояла в том, что она думала, что можно создать цивилизацию на других основаниях, чем на Христе. Теперь, сознав свою ошибку, она может её исправить, обратившись к Тому, от кого она отверглась. Война возбудила любовь к Отечеству. Все политические партии смолкли и объединились в одном чувстве. Когда война кончится, все раздоры церковные между христианами должны быть позабыты, все частные и местные учения должны умолкнуть перед голосом Самого Христа. Все христиане должны объединиться в одном братском чувстве любви и согласия. И тогда язычники, которые до сих пор в Европейских миссиях видели только попытки к их эксплуатированию и соблазнялись разделениями между миссионерами, увидев, что христиане исповедуют не устами только, но и на деле учение своего Господа, будут более склонны внимать их проповеди и наполнять недостающее число овец Христовой овчарни.

Интересна статья Цвемера: «Современное отношение образованных мусульман ко Христу и Священному Писанию». В мусульманском мире от двух до четырёх миллионов населения получили совершенно западное образование и до такой степени отдалились от ортодоксального ислама, что их следовало бы назвать магометанами новейшей формации. Все они великолепно знакомы с христианскими книгами, но было бы большой ошибкой думать, что они расположены к принятию христианского учения. Напротив, если они изучают писание, то только для того, чтоб найти в нём, во-первых, противоречия с христианской действительностью, а во-вторых, подтверждения своего собственного магометанского учения. Года два тому назад в Каире были напечатаны на английском языке несколько книг, направленных против христианства и целиком наполненных библейскими текстами. Одна из них была озаглавлена: «Если любите меня, заповеди мои соблюдите», а другая: «Свидетельство из Евангелия о пророчестве Магомета». Обе эти книги наполнены искажёнными и ложно истолкованными текстами и представляют собой едкую сатиру на христианство. Коран в них едва упоминается, и это показывает, что новое течение магометанство старается перенести полемику на библейскую почву и бить христиан их же оружием. Понятно, что в этом отношении магометане могут оказаться опасными противниками только для протестантов и прочих еретиков, религия которых основана на возмущении и протесте, и, следовательно, на противоречиях сама с собой, что магометане тотчас же и замечают. Верно и то, что, поступки некоторых христиан, а особенно христианских народов, частенько не соответствуют учению Христа. Автор призывает миссионеров к тому, чтоб они являлись подготовленными к борьбе с исламом и не недооценивали его враждебное чувство к христианству, но в то же время пользовались бы новым течением ислама и его влечением к изучению Священного Писания, чтобы привлечь их ко Христу, Спасителю всех людей, к религии всепрощения и любви, к которой бессознательно влечёт их сердце, и сделать из реформированного ислама открытую дверь к христианству.

Интересна также статья, посвящённая религиям Индии. В 1911 году в Индии была сделана всенародная перепись, причём оказалось, что за последние десять лет христианство среди прирождённых индусов увеличилось до 34,2%! Центр этого христианского движения лежит в Мадрасе и окружающих его штатах, где работают католические миссионеры.

Atlas Hierarchicus. Descriptio geographica et statistica S. Romanae Eccelesiae tum Occidents tum Orientis juxta statum praesentem. Accedunt etiam nonnullae notae historicae necnon ethnographicae. Consilio et hortatu S. Sedis Apostolicae elaboravit P. Carolus Streit. S.U.D. London and Freiburg: B. Herder. 1914. Этот церковный атлас, только что отпечатанной в Лондоне, представляет собой замечательный научный труд и в то же время изящное произведение искусства. Компилятор в своём предисловии обещает дать полную статистику католической церкви и подробный географический атлас её иерархии. Атлас получил благословение Пия Х-го и рекомендацию секретаря консисториальной конгрегации кардинала Лаи, причём даны facsimile обоих писем. Атлас в пол-листа, имеет 150 страниц введение, 50 страниц статистических таблиц, 36 больших карт (в лист) и 35 страниц указателя (160 столбцов). Заглавия и подписи сделаны на латинском языке, сам он отпечатан на пяти языках: итальянском, французском, английском, немецком и испанском, причём первые четыре версии рядом в колоннах, а последняя внизу страницы более мелким шрифтом. Печать превосходна, карты отпечатаны различными красками, каждая епархия в особую краску. Города снабжены особыми знаками, показывающими, служат ли они кафедрой епископа, митрополита или архиепископа примаса. Местопребывание патриархов, делегатов и викариев апостольских тоже обозначены. В миссиях особые обозначения, принадлежит ли миссия конгрегации пропаганды и какие ордена монашеские в ней работают. Епархии, непосредственно подчинённые св. престолу, и монастыри Nullius dioceseos отмечены особо. В каждом городе обозначены семинарии академии и богословские школы. В примечаниях упоминается, есть ли в городе кроме католического ещё не католический епископ и какие протестантские секты существуют в миссиях бок-обок с правоверными католиками.

Первая карта посвящена Риму, с обозначением соборов, приходских и монастырских церквей, коллегий и семинарий, древних христианских памятников и катакомб.

Затем идут четыре карты, посвящённые Италии, восемь карт для остальной Европы, в том числе и России, карта Сирии и Палестины, четыре карты Азии, пять Африки, три для Австралии, семь для Америки, две карты специально посвящённые восточным Православным церквам и одна карта для всего света с диаграммами населения.

В тексте говорится о современном положении христианства во всём свете, о труде и успехах католических миссионеров, о развитии орденов и их деятельности и о прогрессе католичества за последние годы. В статистике даются интересные сведения о количестве презелитов и крещений в миссиях, о вновь открываемых миссионерских пунктах и школах для туземцев, так что для интересующихся миссионерской деятельностью Запада этот атлас представляет ничем не заменимое сокровище. О каждой миссии говорится отдельно, даются полные и точные цифры и сравниваются с прошлогодними и с теми, которые были получены десять лет тому назад. Впрочем, остаются и пробелы. Из некоторых миссий нельзя было почему-нибудь получить точных или позднейших сведений. В таких случаях, довольно редких, так и оставляется пробел, который можно будет заполнить после, когда эти сведения будут опубликованы. Авторы надеются переиздавать, усовершенствовать этот атлас каждые 10 лет так, как это делает Лионское миссионерское общество со своими картами.

Цена атласа далеко не общедоступная – 36 шиллингов или 45 франков – около 20 рублей по теперешнему курсу. Очевидно, атлас предназначается не для широкой публики и даже не для большинства духовенства, из которых едва ли многие даже интересующиеся этими вопросами будут в состоянии его себе приобрести. Но для библиотек при высших церковных школах, особенно миссионерских, он незаменим. Интересно, что протестантская пресса встретила появление его с восторгом, Некоторые протестантские церкви только через него и узнали о действительном положении и развитии их собственных миссий...

«У Троицы в Академии». 1814–1914 гг. Юбилейный сборник исторических материалов. Издание бывших воспитанников Московской Духовной Академии. Москва. 1914 г. Цена 3 рубля. С Перес. 3 руб. 50 коп.

1 октября настоящего года исполнилось столетие со времени устроения Московской духовной академии в Сергиевой лавре; в ознаменование этого события бывшими воспитанниками академии и издана настоящая книга, заключающая в себе 769 страниц. По нашему мнению, книга эта по содержанию полна глубокого исторического интереса и не лишена церковно-общественного значения по вопросу о нашем духовном просвещении, а потому мы и считаем справедливым обратить на неё внимание читателей «Московских Ведомостей».

Названная книга имеет предметом своим жизнь и деятельность Московской духовной академии за целое столетие с 1814 года, когда она устроилась в Сергиевой лавре в качестве преемницы прежней славяно-греко-латинской академии и Троицкой семинарии. Но это – не исторический очерк этой жизни и деятельности, в систематической связи и последовательности изображающий её в её многосторонней полноте и целокупности, а лишь сборник исторических материалов, как и названа она в её подзаголовке. История Московской духовной академии, как известно, написана была бывшим профессором её, а потом ректором прот. С.К. Смирновым, которым ранее того написана была история и славяно-греко-латинской академии и Троицкой семинарии, но как написанная ещё в 1879-м году, она далеко не всё столетие жизни академии обнимает собой; к тому же отличаясь точной документальной обоснованностью, она носит более внешний, так сказать, официальный характер без выяснения внутренней стороны дела: изображения внутреннего быта студенческой жизни, характеристики профессоров в ней нет. Настоящее издание и восполняет собой эту историю в указанных отношениях; но оно всё-таки есть лишь сборник исторических материалов.

Как сборник, настоящая книга принадлежит перу очень многих авторов – и давно в Бозе почивших, оставивших описание этого быта и характеристику профессоров в письмах, дневниках, воспоминаниях и других разного рода бумагах, сохранившихся или у наследников писавших, или в академическом архиве, и здравствующих доныне писателей, нарочито для настоящего сборника написавших те или иные воспоминания о воспитавшей их академии и тех или иных профессорах её. Из произведений первого рода в книге напечатаны: «История общества», составившегося под названием «Учёных Бесед в Московской Духовной Академии 1815 г. Марта 1 дня», Ф.А. Голубинского, «Из старых студенческих писем (1826–1833 гг.)», «Из записок Московского прот. И.И. Надеждина» (1832–33 гг.), «Из семейных записок прот. Дм. И. Кастальского (1840–1844 гг.)», «Из воспоминаний С.С. Модестова (1852–1856 гг.)», «Письма к А.В. Горскому Бодянского, Буслаева, Гильфердинга, Тихонравова, Н.К. Соколова, Письма А.В. Горского к Н.К. Соколову, С.К. Смирнову», «Отрывки из дневника А.В. Горского», «Переписка проф. П.С. Казанского с А.Н. Бахметевой (49 п.)», «Письма разных лиц к проф. С.К. Смирнову», «Из воспоминаний проф. Е.Е. Голубинского» и др. Нарочито для настоящего сборника написаны небольшие по объёму воспоминания о ректоре Московской Духовной Академии прот. А.В. Горском (проф. Н.О. Каптеревым), о профессорах: А.О. Лаврове (проф. Н.А. Заозерским), Дм. О. Голубинским (С. Горским и С. Фарфоровским), И.И. Горском-Платонове (прот. Н.П. Добронравовым), В.О. Ключевском (М. Голубцовой, С.А. Белокуровым, Е.В. Барсовым), Е.Е. Голубинском (проф. С.И. Смирновым) и И.П. Корсунском (свящ. Н.А. Колосовым). Об А.В. Горском кроме того в книге помещён целый очерк его жизни и деятельности, обоснованный документальными данными и сообщающий немало новых сведений и главным образом об его студенчестве, учёных занятиях, отношении к студентам, научном руководительстве, влиянии на академию, сношениях с учёными и т. п. (стр. 255–338). В очерке сообщается немало сведений о жизни и деятельности и всей вообще академии. Этому последнему вопросу посвящены в книге и особые статьи студента семидесятых годов: «Краткие воспоминания о Московской Духовной Академии в период 1876–1888 гг.» и проф. Н.Н. Глубоковского: «За тридцать лет (1884–1914 гг.)».

Уже из этого краткого оглавления книги и указания авторов её статей ясно можно усмотреть, что в ней, даже как в сборнике исторического материала для ознакомления с жизнью и деятельностью академии за столетие её существования, недостаёт очень многого не только из внешней истории этой жизни и деятельности, а и из внутренней, характеризующей её дух и направление. Редакционная комиссия по составлению сборника в предисловии к нему сама заявляет об этом и в оправдание своё справедливо указывает на краткость срока, имевшегося в её распоряжении на собирание соответствующего задачам сборника материала, его разборку и приведение в порядок, и на то, что в сборнике положено было ограничиться только рукописными материалами, доселе не бывшими в печати. При таком положении дела можно даже дивиться, как всё-таки много собрано в книге этого материала и как он ценен по своему достоинству. Речь не о том, что материала этого собрано почти 50 печатных листов, а о том, что материал этот,

1) обнимает собой почти весь столетний период существования академии с пропуском разве лишь нескольких годов,

2) касается главным образом внутренней духовной стороны жизни и деятельности учителей и учеников академии и

3) в обилии снабжён примечаниями исторического характера. Для всего этого нужно было большое знакомство с историей не одной духовной академии и глубокое понимание внутреннего характера и значения различных сторон жизни и деятельности академии за весь период её существования. К сборнику приложено несколько портретов, некоторые из которых точно также впервые появляются в печати, и алфавитный указатель личных имён.

Отмеченные достоинства рассматриваемой книги должны быть отнесены главным образом на счёт председателя редакционной Комиссии, о. прот. Н.П. Добронравова, который много потрудился и в собирании материала и в редактировании его до корректуры включительно; но наряду с ним нельзя не помянуть, лишь в августе месяце скончавшегося, преподавателя Московской дух. семинарии, С.И. Кедрова, которому кроме статьи о студентах-платониках в академии и некоторых объяснительных примечаний к другим статьям, принадлежит и самое название Сборника: «У Троицы в Академии», которое так полно и картинно характеризует содержание собранных в книге статей.

Чуждые чего-либо искусственного, официально-канцелярского все статьи сборника – и старые, и вновь написанные – полны самой непосредственной естественности и жизненной правды. О них можно сказать то, что говорил о себе, как историк, профессор Московской дух. академии Е.Е. Голубинский и что, как факсимиле его, воспроизведено в книге под его портретом: «предоставляя желающими или произволящим быть сторонниками истории тупой или лгущей, я со своей стороны есмь горячий почитатель истории настоящей». И это вполне понятно; ибо книга в большей своей части состоит из дневников, воспоминаний и писем самих участников изображаемой в книге жизни, след., из таких записей, которые записаны на бумагу под живым впечатлением описываемого в них пережитого автором и авторами их к печати не предназначались. Правда, вследствие этого все такого рода статьи не имеют прагматического характера и отличаются субъективизмом; но поэтому самому они и важны в том отношении, что знакомят нас с самым внутренним миром академической жизни – духовным настроением переживавших описываемые в них факты и явления. Написанные в большинстве случаев живым и образным языком, все статьи такого рода представляют жизнь академии в её живой непосредственности. А это в свою очередь придаёт книге сугубую прелесть, поскольку изображённая в ней в живых, подчас художественно написанных, образах и картинах, жизнь и сама полна духовной красоты, так редкой в окружающей нас современности и так разнообразной тогда в своих световых переливах.

Чтобы убедиться в этом, стоит перечитать те страницы книги, где описываются, напр., взаимные товарищеские отношения студенчества и отношения к ним таких профессоров, как Дм. Ф. Голубинский, А.Ф. Лавров и особенно А.В. Горский, которого в дни его ректорства студенты искренно в взаимных беседах называли папашкой, стыдясь огорчить его чем-либо неблаговидным. Чем-то тёплым и до родственности добрым отзываются в душе эти полные лиризма страницы. А сколько идеализма самого чистого и высокого слышится в том, что рассказывают бывшие студенты, напр., о богослужении в академическом храме, или о тех мечтах и идеалах, которые предносились пред ними в их беседах и суждениях о науке и служении ей, хотя бы в истории студ. Общества под названием Учёных Бесед, напечатанной на первых страницах книги. Даже там, где говорится о разных бурных порывах мыслей и чувства, напр. в рассказах о диспутах, нельзя не видеть этой духовной красоты. А как чудно-прекрасны в духовном отношены образы таких профессоров, как Голубинские отец и сын, – это дитя Царствия Божия, вышеназванный А.В. Горский, проф. В. Дм. Кудрявцев, – философ-христианин в самой жизни своей, А.Ф. Лавров – великий церковник ещё в сюртуке, О.К. Смирнов – неподражаемый инспектор-педагог, два великих историка В.О. Ключевский и Е.Е. Голубинский и многие другие. Есть ли ещё другое такое учебное заведение, где столько славных стояли во главе школы почти одновременно чуть не полстолетия, как какая святая дружина, ведшая учеников своих в царство Христовой истины и благодати?

Правда, всё это относится к давнему уже теперь прошлому Академии – к старой Академии до её последних преобразований, когда во главе её стали стоять большей частью пришельцы, которые, не имея непосредственной живой связи с «отцами» старой академии, естественно несколько изменили духовный облик её, когда из этой «стаи славных» оставались лишь очень немногие; поэтому-то и жаль особенно, что в книге образы этих могикан, вроде, напр., покойных П.И. Цветкова и П.И. Казанского, А.П. Лебедева, здравствующих М. Дм. Муретова, А.О. Беляева, В.А. Соколова и др. и особенно так недавно скончавшегося А.И. Введенского остались как бы забытыми. Но, повторяем, мы не можем упрекать за это редакторов Сборника, а считаем долгом высказать лишь пожелание, чтобы за настоящим «Сборником», как его дальнейшее продолжение, в том же роде и духе, вышел потом второй, в котором и могло бы найти себе место многое, что достойно памяти, а в настоящем сборнике не упомянуто.

Особенно желательно это по отношению к А.И. Введенскому, завершившему собой (с Ф.А. Голубинским и Кудрявцевым) ту философическую триаду, которая вместе со славными историками Московской духовной академии (А.В. Горским, П.С. Казанским, А.П. Лебедевым) наложила свой отпечаток на духовный облик питомцев именно Московской духовной академии. В некоторой степени, может быть, то же нужно сказать и об еписк. (тогда архимандрите) Михаиле (Лузине), который своими трудами по «библейской науке» и особенно своим «Толковым Евангелием» создал можно сказать целую школу своих учеников по изучению и толкованию Библии, имеющую и свои традиции и свои имена (с о. Н.А. Елеонским во главе).

Само собой понятно, что настоящее юбилейное издание бывших воспитанников Московской духовной академии с особенной любовбю встречено будет каждым из бывших воспитанников её; но оно, думаем, с живым интересом прочтётся и всеми любителями духовного просвещения, как в живых и ярких образах рисующее жизнь Московской духовной академии за целое столетие. Читая эту краткую, а в некоторых частях и отношениях с внешне-формальной стороны неравномерную живую летопись академической жизни за целое столетие, читатель невольно поражается тем, что не только дух и направление, а и самый внешней уклад этой жизни почти во весь этот долгий период в главном и существенном оставались почти неизменными, но не мёртвыми, и хранились как святыня, чему конечно много способствовала беззаветная верность родной академии, горячая преданность чистой науке и самое долголетие служения духовных отцов её. Благословение Божие видимо почивает на этой духовной семье. Этим-то всем конечно объясняется и то, что старая Московская академия стояла в постоянном и живом общении и с внешним светским обществом того времени – с той его частью, которую можно назвать «мыслящей Москвой»: та переписка, какую вели с профессорами академии университетские учёные и светские образованные люди, которая записана в «Сборнике», ясно свидетельствует не только об этом общении академии университета и интеллигенции, а и о почтительном отношении последних к первой. А это делает настоящий Сборник не только интересной, а имеющей богатое церковно-общественное значение, и потому заслуживающей широкого распространения.

Протоиерей И Соловьёв