№ 9. Сентябрь

Бл҃говѣсти́те де́нь ѿ днѐ сп҃се́нїе Бо́га на́шего, возвѣсти́те во ꙗ҆зы́цѣхъ сл҃вꙋ Е҆гѡ̀, во всѣ́хъ лю́дехъ чꙋдеса̀ Е҆гѡ̀.

(Пс.95:2–3).

Ше́дше наꙋчи́те всѧ̀ ꙗ҆зы́ки, крⷭ҇тꙗ́ще и҆́хъ во и҆̀мѧ Ѻ҆̀ца и҆ Сн҃а и҆ Ст҃а́го Дх҃а, ᲂу̑ча́ще и҆́хъ блюстѝ всѧ̀, е҆ли̑ка заповѣ́дахъ ва́мъ.

(Мф.28:19–20).

Свѣ́тъ Хрⷭ҇то́въ просвѣща́етъ всѣ́хъ.

Рцы́тс во ꙗ҆зы́цѣхъ, ꙗ҆́кѡ Гд҃ь воцари́сѧ.

(Пс.95:10).

Полн сый любве, полн бысть и богословия.

Какой смысл заключается в этих словах и какой урок можно бы извлечь из этого изречения хвалебной песни в честь Апостола любви?

Смысл, полагаю, понятен. А урок? Урок тот: кто желает достигнуть совершенства в богословии, тот должен стремиться к совершенству в любви. В настоящей беседе попытаемся, при помощи Божией, разъяснить это и указать средства к достижению полноты любви и полноты богословия.

Полн сый любве, полн и богословия. А разве недостаточно для богословствования тех уроков, какие преподаются в школах и других учебных заведениях в течение многих лет? И достаточно, и недостаточно. Достаточно, если наравне с уроками богословия ученик будет делом исполнять уроки любви. Недостаточно, если всё богопознание будет ограничиваться только заучиванием уроков богословия. Познание Бога, приобретаемое путём научных исследований, не может быть совершенным и вполне полезным, если к этому не присоединится познание Бога через жизнь, посредством деятельной любви. Познайте Бога из книг, хотя бы то самых именитых богословов, настолько ниже богопознания через божественную любовь, насколько вообще для познания слово ниже дела, насколько орган зрения выше слуха.

Кто приобрёл любовь к Богу, через исполнение заповедей Его и очищение своего сердца, тот вступил в тесное единение с Богом: он в Бозе пребывает, и Бог в нём пребывает. Отец любит Сына и вся показует Ему, как Богочеловеку, а Сын открывает Отца, кому Он хочет (Ин.5:10; Мф.11:23). Святые подвижники, опытно испытавшие действие благодати Св. Духа в чистых сердцах своих, говорят, что «чистым сердцем от Бога, как от солнечного диска, воссияет свет, делающий их способными духовно рассуждать, прозревать, предузнавать. Через Св. Духа воссиявает им всякое показание и откровение безвестных таин»⁶⁵⁰. Это ясно всякий может видеть на апостолах и пророках, которые удостаивались видеть разного рода видения. Так, пророк Исаия видел Господа на престоле высоком, превознесённого и окружённого серафимами. Первомученик Стефан видел отверстые небеса и Господа Иисуса, одесную Отца. Когда благодать Св. Духа сойдёт на кого-либо, богомудрствует преподобный Максим⁶⁵¹, то не что-либо обычное показывает ему из вещей чувственного мира сего, но показывает то, чего тот никогда не видел к не воображал. Тогда ум такого научается от Святого Духа высшим и сокровенным тайнам, которых, по божественному Павлу, ни око человеческое не может видеть, ни ум разуметь сам собой никогда.

Итак, познание Бога, приобретаемое очищенным от страстей сердцем, через непосредственное единение с Богом, посредством любви, гораздо выше, вернее познания, приобретаемого из книг. Только полн сый в любви, полн и в богословии.

Любовь же разумеем, конечно, не плотскую, страстную, нечистую, а святую, божественную; любовь, которая начинается исполнением заповедей, сопровождается смирением и оканчивается очищением сердца; а чистые сердцем Бога узрят.

Не любяй, не позна Бога (1Ин.4:8), говорит Апостол любви. Почему? Потому что Бог есть любовь; следовательно, кто не знает, что такое любовь, не знает и того, что такое Бог. Попытаемся пояснить это, руководствуясь указаниями богоносных мужей, совершенных в богословии через совершенство в любви.

Орган души человеческой для общения с Богом есть сердце. Сердце, исполненное злобою, самолюбием, гневом, недоброжелательством, пристрастиями, не может любить ни Бога, ни людей чистою любовью. Оно не может привлекать к себе и любви Божией, как не привлекает и любви человеческой. Бог, как любовь, может обитать только в сердце, исполненном любви. Любовь не может иметь общения со злобой, как нет общения света с тьмой. В нечистом сердце не может обитать Бог, потому что нечистота сердца (гордость, злоба, страсти) лишают его любви. А где нет места любви, нет места и Богу, ибо Бог есть любовь. Поэтому, и сказано, что только чистые сердцем узрят Бога. Если же узрят, то и познают Бога, и познают Его не так, как познают через рассматривание природы, через врождённые душе человеческой способности богопознания, или, вообще, через научные исследования; но познают непосредственно, способом для плотского ума непостижимым. В душе их, как в чистой воде или зеркале, отражается благость Божия, Его премудрость, Его могущество, Его любовь неизреченная. Созерцая это, чистое сердце приходит в неизъяснимо блаженное состояние. Огнь любви Божественной размягчает, как воск, сердце облагодатствованного человека, и чем более он приближается к Богу через любовь, тем яснее познаёт Бога. Преподобный Максим говорит: «вкусивши сладость божественной любви, ум человека, восприявшего в чистое сердце благодать Св. Духа и через любовь соединившись с Богом, научается от Святого Духа высшим и сокровенным тайнам. Куда хочет Дух Святой, туда и ведёт его, или в невещественный воздух света божественного, или в какое созерцание несказанное, или в беседу божественную, и как хочет Утешитель – Дух Святой, так и утешает рабов Своих. Какая потребна каждому из них, ту и подаёт им благодать Свою. Сие может всякий ясно видеть на апостолах и пророках, которые сподоблялись видеть всякого рода видения»⁶⁵². Итак, вот где источник боговедения апостолов и пророков – в благодати Святого Духа, вселявшейся в чистые сердца, и в их всецелой любви к Богу, – любви даже до смерти.

Полнота любви очищенного от страстей сердца служит источником не только богопознания, но и блаженства, какое только возможно для человека, пребывающего в теле, в этой земной юдоли скорбей и нужд. Оно, блаженство души, возлюбившей Бога, обретается не вне, а внутри человека, в его сердце, соделавшемся вместилищем благости Божией, храма Духа Божия. Для чистого сердцем уже здесь настаёт царство Божие, оно внутри его, по обетованию Христову. Благодать Утешителя исполняет сердце его такою радостью, какую мир никогда не может дать своим любимцам. Эта радость столь велика, что один из удостоившихся восприять утешающую благодать Св. Духа (св. Ефрем), молился: «Господи, укроти волны благодати Твоея!»

Оставаясь по внешнему виду и положению тем же, чем были прежде, и таковыми же, как и прочее, подобные им, иногда в унижении, скудости во всём, в гонении, изгнании, они, стяжавшее божественную любовь, бывают счастливейшими всех, кого на земле называют счастливыми. Если счастье состоит в могуществе, преобладании, то они говорят о себе: вся могу о укрепляющем мя Христе. Они верою побеждают мир: любящим Бога всё поспешествует во благое. Если счастье признаётся в обладании сокровищами земными, то они, оставившее всё ради Христа, имеют обетование восприять и, действительно, восприемлют, по воле Божией, сторицей ещё в сей жизни. По слову Апостола, они – нищие, а многих обогащают. Не свидетельствует ли о сем история Церкви? Кто основал и поддерживает в довольстве святые обители? Не нищее ли духом и телом Антонии, Сергии, Зосимы? Не слышим ли мы о праведных мужах, ничего у себя не имеющих, а снабдевающих многих, устраивающих храмы, домы трудолюбия, странноприимные и сиропитательные домы?

Если счастье заключается в славе, в известности, то не прославляет ли Господь любящих Его здесь, на земле, по обетованию Своему: прославляющия Мя, прославлю? Кто был Сергей Радонежский, Варлаам Хутынский, Симеон Верхотурский, Серафим Саровский? Не смиренные ли простецы, пустынники, странники, пришельцы, для мира неведомые, сперва никому не нужные? А кто теперь не знает их, кто не приходит к ним с молитвой и поклонением?

Итак, любовь даёт не только полноту боговедения, но и полноту счастья. Кто-нибудь может подумать: такая любовь требует чистоты сердца, для нас недостижимой. Разве можно живущим в мере входить в такое единение с Богом, какого достигли подвижники благочестия – иноки и пустынножители? Живя среди мира, лежащего во зле, разве можно достигнуть той чистоты сердца, какая требуется для того, чтобы оно сделалось жилищем Св. Духа?

Можно. С того времени, как Бог соединился с человеком, явилась возможность и человеку соединиться с Богом, и это право дано не одним людям священного сана, не одним инокам или пустынникам, а всем христианам. Всем им сказано: храм Божий есте, и Дух Божий живет в вас (1Кор.1:16). Живущие в мире восприяли через св. таинства Церкви отнюдь не меньше того, сколько восприяли богодухновенные подвижники благочестия. Всем нам одинаково даны все силы, яже к животу и благочестию. Подвижники родились и крестились так же, как и мы рождены и крещены. Они носили такое же тело, какое и мы. И нам готова помогать та же благодать Божия, какая помогла и им.

За чем же у нас дело стоит?

У нас недостаёт одного – произволения. Нам не хочется понудить себя. А без принуждения к очищению себя от страстей и утверждению себя в добродетели невозможно достигнуть очищения сердца; без очищения сердца не придёт внутрь человека царствие Божие; ибо царствие Божие силой берётся, и употребляющие усилие восхищают его (Мф.11:12).

Впрочем, одними собственными усилиями невозможно одолеть дурные привычки, исторгнуть укоренившиеся страсти. Нужна благодатная помощь Божия. А она и подаётся тому, кто просит её у Бога. Поэтому, нужно молиться. Без молитвы невозможно очистить сердце.

Итак, будем усердно молиться, чтобы достигнуть чистоты сердца. Будем очищать сердце, чтобы достигнуть полноты любви. Будем стремиться к достижению совершенства любви, чтобы достигнуть совершенства в богословии. Полн сый любве, полн и богословия.

За всё столетие, протекшее с того времени, как в Филях знаменитый князь Кутузов предрешил победоносное завершение Отечественной войны, не было времени, столь близкого к священной памяти двенадцатого года, как переживаемые дни нашей теперешней войны с Германией. Ещё не нашлось слова, которое точно и всесторонне определило бы в кратком и метком названии значение и характер настоящей войны. Но в наименовании её «второй отечественной», несомненно, много правды, по крайней мере, по отношению к самой России: ибо и тогда и теперь враг хотел поразить Россию в самое сердце и стереть её с лица земли, как самостоятельное и отдельное государство.

На этих полях (в Филях), некогда видевших шествие русской армии Кутузова, мы поздравляем вас, православные русские люди, столько лет неизменно собирающееся здесь для воспоминаний о героях Отечественной войны, – поздравляем с великой победой в полном смысле доблестной армии русской в славянской Галиции, в старой Червонной Руси. Двадцать дней, в беспримерном, по огромному трёхсотвёрстному пространству, поле битвы, пред которым Бородино кажется узкой полосой, по огромному миллионному составу неприятельской армии, по напряжению сил воюющих, – сражались наши вожди и воины, и ныне увенчаны победой. Слава и благодарение Богу, честь и хвала нашему воинству, и да будет дан скорый и почётный мир нашему миролюбивому христианскому народу!

Но, – как ни странно, и как ни противоречиво это звучит, – мир есть цель брани и даётся победой. Где же и как, так сказать, выковывается победа на брани? На этом вопросе, действительно, полезно и поучительно нам теперь остановиться.

Где и как выковывается победа? Конечно, скажут нам, ответ здесь ясен, и незачем даже спрашивать о том, что всем открыто и само собой понятно: конечно, победа выковывается на поле брани трудом, подвигом, воодушевлением воинов, искусством военачальников; победа, далее, зависит и от усовершенствованных орудий борьбы: эти военные аэропланы, блиндированные поезда и автомобили, броневые вращающаяся башни, поставленные на них усовершенствованные пулемёты, эта артиллерия, достигшая страшной, разрушительной силы в своих снарядах, эта меткость стрельбы, – вот что, по общему и бесспорно принятому мнению, создаёт, подготовляет, обусловливает победу!

Так ли это?

И так, и не так! Неоспоримо, всё перечисленное нужно для армии, как нужна и самая армия для того, чтобы была победа.

Но признать только эти одни причины и условия победы, значило бы осудить весь народ и государство на бездействие во время брани и свести его к положению только безучастного и безличного зрителя совершающихся событий. Нет, есть нравственные условия победы, гораздо более широкие, гораздо более возвышенные и достойные человека, чем численность и сила орудий современного боя. Они, эти нравственные условия, владеют и победоносным воинством, которому нужно откуда-то взять воодушевление, нужно получить готовность перенести все и всякие жертвы, лишения, раны и самую смерть; они, эти нравственные условия, нужны и для народа, оставшегося внутри страны, который и до войны породил и воспитал армии и во время войны питает её духовно, служит для неё источником высокого воодушевления.

Да, воодушевление воинства опирается на воодушевление народа и из него исходит. Воинство должно знать, что война, которую оно ведёт, которая требует от него стольких трудов и несёт ему столько опасностей, – что эта война не есть война и счёты только одного правительства с другим, а война народная, война отечественная, захватывающая всех от мала до велика. Связь войска с народом, – то же самое, что кровообращение в теле: с его прекращением останавливается самая жизнь.

Но единение бывает непрочным и даже греховным, если оно исходит из целей обмана, хищничества, захвата чужого достояния. Таково единение воровских и разбойничьих шаек. Таково теперь единение и германское: оно основано на зависти к чужому достоянию, оно бросает жадные взоры на земли и достояние соседних народов. Горе, если народ охвачен таким единением! Оно рассыплется при первой неудаче, оно рассыплется и при удаче, при первом дележе неправедного стяжания. На совести народной, в таком случай, остаётся всегда упрёк за такое нарушение правды. Война никогда не станет тогда священной, она не даст и здорового воодушевления ни народу, ни войску. В опьянении зависти, жадности, злобы и ненависти бывает то же, что и при обыкновенном опьянении; после возбуждения, искусственного и нездорового, наступит состояние слабости, глубокого недовольства и отвращения к самому себе. Вот почему так отрадно и так бодро звучит для нас слово нашей православной молитвы во дни брани: «Ты же, Господи, вся ведый, веси, яко неправедно воссташа на нас»: на это слово отзывается наше сердце, в нём находит глубокое удовлетворение народная совесть. Но сознание правды всегда коренится в религии, от неё получает и содержание, т. е. указание того, что есть правда и неправда, и побуждение к подвигу ради правды и самые силы для исполнения подвига. Всякий другой источник – ненадёжен и изменчив. И вот почему война, как и теперь мы видим, всегда поднимает религиозные настроения и армии, и народа, и в этом – её очистительное действие. С грустью вспоминаем, как девять лет назад мы читали в ежедневной прессе суждения тех же самых авторов, что ныне пишут уже совершенно другое, – суждения, говорившие тогда вообще против всякой войны, хотя бы и правой, авторов, принижавших народный дух, убивавших воодушевление в армии; удивляемся мы радостным удивлением, смотря на этих авторов, которых теперь как будто кто-то подменил, которые теперь пишут и говорят в одно с народным сознанием, в одно с сердцем народа и его воинства. Мы должны всеми молитвами благодарения возблагодарить Господа за это всеобщее единение наше, и хранить, питать, возгревать его всеми силами, религиозно освящая и осмысливая его. Вот одно из главных условий создания победоносного духа и победы на войне!

При таком единении и воодушевлении армия чувствует, сознаёт и видит, что она любима народом, что она – его любимое детище. Мы встречаем идущего на войну воина – с горящими взорами любви, благожелания; мы восторгаемся нашими вождями и армией; мы относимся к раненому воину, как к своему пострадавшему брату дорогому, притом пострадавшему за нас, и готовы оказать ему все знаки внимания, всякие от нас зависящие услуги. Ведь воины – это цвет жизни народа, это – лучшие его сыны, а те, которые испытали смертельные опасности, которые подставляли свою грудь и голову под удары, которые имеют раны, эти почётные и верные свидетельства своего подвига, это – люди, достойные всякого уважения, это – люди, не способные на что-либо низкое, этими людьми мы должны дорожить. Как гордимся мы доброй гордостью, зная и видя, что наши раненые все имеют ранения в руки, в голову, в грудь, в ноги: знак, что они шли вперёд, наступая или защищаясь, что они не поворачивали спины в бегстве; как гордимся мы, узнавая, что у наших воинов нет штыковых и сабельных ударов: знак, что они даже не допустили до себя неприятелей и сразу обратили их в бегство при встрече один на один. И рядом с этим приобретает особое значение то обстоятельство, что у раненых неприятелей наших, которые попали к нам десятками и даже сотней тысяч в плен, мы видим то самое, чего нет у наших русских воинов... Да, армия должна быть любима, и ныне действительно любима всем народом!

Вот когда воочию мы убедились, что значит это единение народа и армии! Знают наши воины, стоя под губительным огнём врага, стоя пред лицом ежеминутно и ежесекундно грозящей смерти, стоя на рубеже и за рубежом родины, – знают, что позади их – великая Россия, любимая и любящая, родной, дорогой, прекрасный душой русский народ, знают, что позади них – родная; Церковь с её молитвами и благословением. «Убьют – Церковь Бога молит», говорил наш славный Суворов своим чудо-богатырям, и он знал, что говорил им в самое сердце! Знает воин, что убитым будет вечная память в молитвах святой Церкви, а о семьях их позаботятся те, ради кого они принесли себя в жертву. Знают воины, что, в случае поранений, болезней, они встретят тёплый и сердечный приём среди русских людей, куда бы их ни послали в России, – найдут уход, покой, получат все знаки почёта, любви... Когда теперь мы наблюдаем в Москве эти трогательные встречи многочисленных раненых, когда видим это множество открываемых для них лазаретов, когда слышим о крупных и малых жертвах на содержание лазаретов, когда замечаем поразительную готовность и отзывчивость всех на святое дело любви и попечения о воинах: то воистину чувствуем себя присутствующими как бы при некоем великом и всенародном священнодействии! Слава Богу, слава Богу! Такие переживания и такие чувства несказанны по величию, безмерны по воспитательному действию на дух и жизнь народа!

Если жизни вечной нет, если вечной силы Божества нет, если человек есть только умное животное, если земля есть первое и последнее поприще жизни человека, и за могилой нет ничего, то может ли тогда война, всякая война, быть иной, как не животной? Можно ли тогда говорить о войне правой и священной? И можно ли тогда ожидать, что воин бестрепетно и даже радостно умрёт за отечество? Если жизнь земная – одна, и она не повторится, другой же нет никакой жизни, – то не ясно ли, что человек станет цепляться судорожно за эту именно земную жизнь и её захочет сохранить во что бы то ни стало, ценой всяких унижений пред врагом, ценой бегства, предательства и измены, – всякой ценой?

Здесь и видим, что значит религиозная вера вообще, и в частности – религиозное воодушевление народа во время войны. Оно разрешается в молитву. Ибо если есть Бог-Промыслитель о мире, если в Его руках судьбы народов, то от Его Всемогущества и Благости прежде всего даётся победа. История мира не раз видела, как рушились самые горделивые человеческие замыслы, как погибали сильные армии и державы, как торжествовали слабые, имея на своей истории, на своих деяниях печать Божественного Промысла. История мира знает и гибельные победы, и спасительные поражения, и разве теперь есть человек в России, который усомнится в том, что неудача нашей русско-японской войны оказалась теперь благодетельна для нас, для создания нашего бодрого и единодушного настроения, для создания этой жажды победы, для искусных действе нашей армии?

Видим мы, с утешением видим, что ныне Русь стала на молитву, что полны храмы, что молитвенное настроение охватило всех, что даже известия о победах не вызывают в России шумных, чисто-мирских и тщеславных манифестаций, выкриков, шумных знаков радости, а приводит нас к умиленной молитве, к тому, чтобы мы тихо и вдумчиво, в умилении и благоговении «слагали у себя в сердце» все эти знаки и явления Божественного о нас Промышления. И будем молиться, рцем вси, от всея души, от всего помышления нашего рцем: Господи помилуй!

Глаголет древний пророк: «Трубите трубою на Сионе, и бейте тревогу на святой горе Моей; да трепещут все жители земли, ибо наступает день Господень, ибо он близок, день тьмы и мрака, день облачный и туманный: как утренняя заря, распространяется народ многочисленный и сильный. Пред ним пожирает огонь, а за ним палит пламя; пред ним земля – как сад Едемский, а позади его будет опустошённая степь, и никому не будет спасения от него» (Иоил.2:1–3).

Так изображает пророк нашествие страшного Вавилона.

И, однако, даже пред таким грозным нашествием пророк находить спасение – в молитве и в подвиге покаяния, – в подвиге, который силен умилостивить Бога, силен дать народу победу, если только этот подвиг будет искренним и сердечным, если он будет не в словах только, а на деле. Читаем у пророка:

«Пробудитесь, пьяницы, плачьте и рыдайте все пьющие вино! Препояшьтесь вретищем и плачьте, священники, рыдайте, служители алтаря, войдите, ночуйте во вретищах, служители Бога моего!

И ныне ещё говорит Господь: обратитесь ко Мне в посте, плаче и рыдании... Вострубите трубой, назначьте пост, объявите торжественное собрание, соберите народ, пригласите старцев, соберите отроков и грудных младенцев; пусть выйдет жених из чертога своего и невеста из своей горницы... созовите всех жителей страны в дом Господа Бога вашего и взывайте ко Господу!» (Иоил.1:5, 13, 2:15–16; 1:14).

Слава Богу! Видим и мы теперь всенародные молитвенные собрания и в северной столице, и в нашем первопрестольном граде, и по всей России; видим, – как недавно было у нас на Красной площади, – в дождь и в холод сотни тысяч молившихся!

И подвиг видим: подвиг всенародного отрезвления. Я прочитал в газете, как офицер с казаками в неприятельском городе должен был занять один дом. Там хозяин предложил ему и воинам, с ним бывшим, сравнительно невинный напиток – пиво. Офицер за себя и за своих подчинённых ответил: «Нам Государь повелел во время войны не употреблять алкоголя». Так глубоко захватил теперь Россию подвиг отрезвления, как бы знак покаяния нашего пред Богом, это наше вретище, эта жертва сердец, трезвение души и тела...

И если в таком священном настроении мы пребудем здесь, внутри России, позади нашего воинства, – верьте, скоро Господь даст нам хребет нечестивых супостатов: одним путём пришедши к нам, семью путями они будут бежать от нас, как бегут теперь австрийцы. Но не в дикой похвальбе, не в упоении отмщённой злости, не в животной радости встретим мы победные вести, в молитве и умилении, в решимости служить Богу добрым житием предстанем мы лицу Божию. За победами ведь стоят и виднеются нам тысячи наших братий... Читаем о торжественном погребении славного лётчика Нестерова. Героя в молчаливой сосредоточенной молитве провожают к самому почётному в России месту погребения, в Киеве, сотни тысяч народа. Красуются венки; на них – надписи, говорящие о таланте, мужестве, о заслугах покойного. Но есть там скромный венок, и на нём краткая надпись: «Милому Пете от матери и жены»...

Сколько здесь, в этих словах, сокрыто горя! Сколько здесь захватывающей печали! Уж он здесь не знаменитый авиатор, не герой, он – сын, он – муж... И у всех наших дорогих воинов, на поле брани смерть приявших, есть матери, или жёны, или дети, или иные близкие... Господу помолимся! Пусть Он утешит, пусть Он залечит эти горящие раны сердца у близких и родных, у нашей России, пусть Он отрёт безутешные слёзы!

И этой тихой молитвой, поминовением наших воинов, провозглашением вечной памяти на брани живот свой положившим за веру, за Царя и отечество мы воистину возвысим нашу победную радость и приуготовим себе ту радость окончания брани, о коей молит Господа наше сердце, о коей глаголет пророк: «Се на горах ноги благовествующего и возвещающего мир. Празднуй, земля, праздники твои, исполняй обеты твои, бо не будет проходит по тебе нечестивый; он совсем уничтожен»!.. (Наум.1:15).

Счастливо, дети, то поколение, которое возрастает и воспитывается в дни народной войны, притом войны правой и священной, войны, повитой и увенчанной победой, как милостью Божией к народу.

И вы поэтому счастливы, дети! Смотрите: какое вокруг вас воодушевление, какой захватывающий подъём святой веры, какая любовь и преданность и доверие святой Церкви! Церковь сразу стала видимой, священной хоругвью, священным знаменем, около которого собрался весь православный русский народ, как один великий полк! Эти храмы, полные народом, это пение молитв о победе на наших улицах, эти всенародные молебствия, эти величественные крестные ходы, коленопреклонение и падения ниц при молитвах о воинстве в храме, при возглашении вечной памяти павшим героям, эти слёзы, эти подавленные вздохи, слышимые в храме, эти пылающая свечи, – что это, как не свидетельство великого одушевления веры, которое охватывает теперь все сердца и души? Оно само собой переливается и в ваши юные сердца!

Смотрите: какое воодушевление патриотизма, святой и пламенной любви к родине! Это единодушие всех пред лицом грозной войны, эти жертвы кровью, жизнью, имуществом, трудом, это напряжённое желание увенчать войну победой, это чувство глубокого удовлетворения совести от сознания, что Отечество наше с другими союзными народами борется за правду и право против неправды и грубой силы, это трогательное единение царя и правительства, и народа, – что это, как не возвышенный образец высокопатриотического настроения народа? Пусть оно вообновит и ваши души!

Смотрите: какое высокое проявление любви к ближним! Одни бесстрашно умирают на поле брани за близких своих, за родной народ, за отечество, другие принимают безропотно раны и удары, а потом рвутся опять назад в армию, рвутся возвратиться в бой, где грозят им опять опасности для жизни, иные же все жертвуют для раненых, есть и такие, что сами за ними с любовью ухаживают... И около вас та же забота о раненых воинах. Только сейчас вы видели прибывших раненых воинов в наш лазарет, при нашем Епархиальном Доме, – и смотрите, у всех сияющие лица, все мы рады, что приняли воистину милых и дорогих гостей, что и мы приобщились к их подвигу, хоть жертвами и трудом. Рядом с этим храмом вы видите мастерскую, которая изготовляет бельё и всё нужное для больниц, где лежат раненые воины, в которой добровольно и бесплатно работают столько женщин, нередко бедных и занятых своими домашними делами. Что это, как не пример деятельной любви к ближнему, той любви, о которой поучает святой апостол, когда говорит: «Не любим словом или языком, но делом и истиной» (1Ин.3:18). Пусть эта любовь согреет и ваши сердца!

Итак, что же сказать вам в напутствие перед новым учебным годом?

Возрастайте, воспитывайтесь в воодушевлении веры и преданности Церкви; возрастайте в воодушевлении патриотизма, любви к царю и отечеству; возрастайте в воодушевлении деятельной любви к ближним!

Кратки эти наставления, но они сильны охватить всего человека, – и пусть действительно они пройдут у вас во всю жизнь! Аминь.

Песнь церковная говорить нам:

«Днесь, – ныне, день Господень: радуйтеся, людие!»

Что может быть желаннее, что может быть возвышеннее, как доставлять и рождением, и жизнью, и даже смертью своею радость людям, радость всему живущему! Такова была Богоматерь, таковы и для нас уроки и заветы Её жизни.

Слава Богу, есть народы, есть и отдельные люди, которые ставят себе именно такие цели существования; есть, напротив, народы и люди, которых чужая радость только раздражает, повергает в злобу и ненависть, для которых жить не значить – любви служить, ближних радовать, а значить – служить только себе, причиняя другим возможно больше зла.

Не таков ли оказался нынешний вождь Германии и самый его народ? Ему тесно не только в родной стране, но и во всей вселенной. Ему представляется, что весь мир существует только для Германии; ему кажется; что никто, кроме немцев, не имеет права существовать на свете. Отсюда эта всем надоевшая немецкая кичливость, это постоянное надменное и властное вмешательство в дела других государств, эта нестерпимая зависть к чужому благосостоянию, это презрение ко всем народам. Отсюда эта жестокость на войне, добивание раненых, расстрелы мирных жителей, уничтожение целых городов. Отсюда это желание подчинить себе все народы, лишить их радости свободы, самостоятельного государственного существования, радости самого бытия.

Не обратное ли явление представляет народ русский, воспитанный в духе любви и смирения Православной Церковью? Не один, а несколько народов обязаны России своим существованием, своим воскресением к жизни. И теперь русский народ борется за правду и право, за мир мира, за свободу славянских племён. Он желает дать радость людям, радость родственным по Вере и крови племенам, обеспечить мирный порядок жизни в Европе и во всём мире, чтобы люди беспрепятственно пользовались радостями мирного преуспеяния жизни. И жизнь, и смерть, и здравие, и самые болезни свои от ран наши воины посвящают этому высокому назначению человека – давать радость другим, – назначению, которое освятила своим примером Пресвятая Богородица.

Они, воины наши, там, на поле брани, свершают свой подвиг любви, – и, как слышим и видим, многие действительно совершают в радости, а мы свершаем его здесь, вдали от них, но для них, и тем приобщаемся к их великому делу. И сегодня мы открываем здесь церковноприходской лазарет, и притом столь значительный – для 40 раненых воинов. Мы желаем страдальцам облегчить страдания, мы желаем «им радость в печали место даровать», мы желаем лечением, уходом, тёплой лаской, тёплым участием загладить те муки, которые им пришлось перенести.

Да будет же благословен этот радостный подвиг любви, и да покроет его небесным покровом благоволения Та, рождение и жизнь, и смерть Которой принесли миру вечную радость! Да будет радость, которая будет витать в этих стенах, и нашей радостью, нашим счастьем и глубоким удовлетворением нашей совести. Вот где – деятельное христианство, вот где приход, как учреждение христианское, – малая церковь, живущая и движущаяся духом любви и радостного подвига, по образу Главы и Подвигопомощника Христа; вот где истинное основание и истинное возрождение прихода, о котором ныне так много пишут и говорят. Вера и любовь, смирение и упование дают вечную основу деятельности прихода, и в радости подвига веры и любви дадут радость и всей окружающей нас жизни.

Верую в Господа Иисуса Христа Сына Божия – «Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася».

Когда приготовление человеческого рода доведено было до возможной полноты, «прииде кончина лета, и посла Бог в мир Сына Своего Единородного, рождаемого от жены». Сын Божий, нас ради человек и нашего ради спасения, сшёл с небес, воплотился от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечился. «Воплотился», т. е. принял на Себя немощную плоть человеческую кроме греха, и «вочеловечился», т. е. сделался настоящим человеком, состоящим из души и тела, не переставая в то же время быть Богом. Св. Церковь Православная исповедует, что в Иисусе Христе и божественная, и человеческая природы – полные, но совершенно различные: свойства одной природы не могут быть усвояемы другой природе; но все качества каждой из них должны быть усвояемы Лицу, которое едино – Богочеловек. Итак, в Иисусе Христе две воли – человеческая и божественная, и два действия; но действие и воля человеческие подчинены воле и действиям Божественным.

Истина воплощения и вочеловечения Сына Божия составляет один из важнейших и непостижимейших догматов христианства. Разум человеческий и представить себе не может, как это Вечный и Вездесущий Бог, не переставая быть таковым, рождается во времени и пространстве; равным образом, совершенно для нас непостижимо и то, каким образом Он, будучи Богом истинным, есть вместе с тем и совершенный человек. Этой тайны не постигают и самые ангелы. Поэтому св. ап. Павел называет этот догмат великою тайной: «велия есть благочестия тайны: Бог явился во плоти» (Тим.3:16). Вместе с тем этот догмат есть один из важнейших догматов христианства. Ибо Господь Иисус Христос есть самый начальник нашей веры (Евр.12:21), Святитель исповедания нашего (Евр.3:1). В Нём наша жизнь и спасение.

Мусульмане отвергают догмат о воплощении Сына Божия, ибо он для них не только непостижим, но и непонятен. Поэтому им следует объяснить, что и мы так же не постигаем его разумом, а принимаем верой.

На вопрос же мусульман: как Сын Божий сошёл с неба и Невместимый вместился во утробу матери? – следует ответить вопросом: в каком смысле в Коране сказано, что «Бог, сотворив землю, восшёл на небо» (Коран. 41, 10) и «воссел на престол» (Кор. 7, 52) и «находится на месте наблюдения» (89, 13) и мн. др. – или как Бог в раю? – когда и по учению Корана Бог везде присущ (Кор. 33, 55; 85, 9). Дать определённый ответ на это они, конечно, не могут, а потому и на свой вопрос: как Невместимый вместился в утробу матери? – должны удовлетвориться ответом, что это тайна Божества. А раз это тайна, то постичь её своим ограниченным разумом мы, конечно, не можем. И, кроме того, тайны есть не только во всех религиях, но и в видимой природе; и здесь мы видим и наблюдаем множество явлений, которые остаются и навсегда останутся для нас загадкой. Так, напр., мы знаем, что огонь жжёт, но как он действует, т. е. производит жжение, – мы не знаем и можем говорить только о последствиях жжения. Далее – гром, электричество тоже остаются для нас загадкой, хотя мы и видим его проявления. Многого не постигаем мы и в мире психическом; нам неизвестно, например, того, как душа соединяется с телом и действует на него? и пр. и пр. Далее, эта тайна в христианской религии не должна смущать магометанина и потому, что и в мусульманской религии так же есть своя тайна и притом такая, которая противоречит представлениям здравого разума, – таково, напр., их учение о книге предопределения «Лаух-уль-Махфуз», в коей записано всё от вечности до бесконечности. Всякому понятно, что бесконечное нельзя вместить в конечное, а потому для того, чтобы вместить всё бывшее от вечности и имеющее быть до бесконечности, и книга должна быть бесконечна. Бесконечен же один только Бог, и два бесконечных существа – книга и Бог быть не могут, ибо они необходимо должны взаимно исключать и ограничивать друг друга.

Пришествие на землю Сына Божия, согласно предсказанию о Нём ветхозаветных пророков и обетований, совершилось в то время, когда седьмины Данииловы приходили к концу (Дан.24–27); князь от Иуды оскудел (Быт.49:8–10), и во главе иудейского царства поставлен был иноплеменник Ирод Идумеянин (Мф.2:1). По предсказанию пророка Исаии (7:14), Иисус Христос родился от Пресвятой Девы Марии, происходившей из царского рода Давидова, родился без мужа, по наитию Святого Духа (Мф.1:18–25). Тело Иисуса Христа образовалось не по законам падшего естества человеческого, – Святой Дух образовал Его тело в Деве (Лк.1:35). Итак, 2-е Лицо Пресвятой Троицы – Бог-Слово – сделалось человеком через особое Божественное действие. Поэтому Иисус Христос не имел первородного греха, был свят по самому рождению Своему, как и благовестил об этом Архангел Гавриил (Лк.1:34–35). Согласно пророческому предсказанию, местом рождения Его был Вифлеем (удейский (Мих.5:2). Самое рождение Его и жизнь сопровождались различными знамениями и откровениями, по которым многие узнали, что родился на земле Спаситель мира. Появление чудесной звезды на востоке (Мф.2:9), явление ангела пастухам вифлеемским и славословие ангелов пред ними (Лк.2:9–15); священное торжество пр. Елизаветы, при свидании с Марией, Матерью Господа, хвалебная песнь её (Лк.1:39–55), пророчество прав. Симеона и Анны пророчицы (Лк.2:27–38), явление ангела Иосифу Обручнику (Мф.1:20–24; 2:13–19), чудесное Провидение, спасающее Богомладенца от преследований Ирода (Мф.2:7–23) и пр. и пр. – ясно свидетельствовали о Божественном происхождении Господа Спасителя.

Мусульмане признают чудесное рождение Иисуса Христа от Пресвятой Девы Марии, хотя, как мы уже говорили, Коран исказил Евангельское повествование об этом событии до неузнаваемости. Всё же зная, что Иисус Христос родился вышеестественным образом и родился согласно предсказанию пророков и желая поставить Мухаммеда выше Иисуса Христа, последователи Мухаммеда измыслили о нём множество пророчеств. Так, книга «Изгархан» переполнена пророчествами о Мухаммеде – печати пророков; он считается там завершителем посланников Божьих. Но, во-первых, «Изгархан» не Священное Писание, а во-вторых, при рассмотрении этих вымышленных пророчеств мы увидим, что Мухаммед хуже даже обыкновенных людей и в своём достоинстве должен уступить всем другим пророкам; а потому и не может иметь никакого сравнения с Иисусом Христом. Если бы Мухаммед, как величайшей посланник Божий, имелся в виду от создания мера, как Иисус Христос, то все книги Св. Писания были бы переполнены пророчествами о нём, дабы люди, зная время и обстоятельства его рождения, могли узнать его; а мы видим, что в Св. Писании есть великое множество предсказаний и прообразований об Иисусе Христе, о Мухаммеде же нет в них ни одного пророчества, а все попытки самого Мухаммеда приписать или отнести к себе некоторые из этих пророчеств, как мы выше видели, очень неудачны и неосновательны и лишь яснее показывают, что и самое притязание Мухаммеда на «печать пророков» – ложное.

Мухаммед, основатель Ислама, родился в Мекке, в апреле 569 года по Р.X. Он происходил из воинственного и значительного рода корейшитов. Хашим, прадед Мухаммеда, был великим благодетелем Мекки. Он установил ежегодно отправлять два каравана: один зимой в Южную Аравию и Йемен, другой летом в Сирию, благодаря чему, народ не только получил возможность иметь съестные припасы, в коих прежде очень нуждался, но и город Мекка превратился в коммерческий центр. Хашим был охранителем Каабы, великого предмета почитания арабов. Относительно Каабы у арабов существуют такие предания: По изгнании из рая, преисполненный раскаяния и горя, Адам вознёс руки и глаза к небу и умолял Бога о милосердии, прося у Него даровать ему алтарь, подобный тому, которому он поклонялся в раю, и вокруг которого витали ангелы, воспевая хвалу Богу. Мольба Адама была услышана. Модель храма или алтаря из лучезарных облаков была спущена ангелами на землю как раз под тем местом, где находится его первообраз в небесном раю. По этому нисшедшему с неба ковчегу Адам построил Каабу и обращался к ней во время молитвы и ежедневно обходил его семь раз, как бы подражая тому, что делали ангелы, прославляя Бога. По смерти Адама облачный ковчег исчез или взять был обратно на небо; но другой, сходный по форме, на том же месте был воздвигнут из камня и глины Сифом, сыном Адама. Но и этот алтарь смыт был водой потопа. Спустя много лет после того, во времена патриархов, когда Агарь и её сын Измаил умирали в пустыне от жажды, ангел указал им источник или колодезь, полный воды, вблизи того места, где прежде находился алтарь. Это был источник Зем-зем, почитаемый арабами и вообще мухаммеданами священными и по сие время. Вскоре после этого два человека из племени великанов амаликитян, отыскивая верблюда, убежавшего из их лагеря, нашли этот источник и, утолив из него жажду, привели к этому месту своих товарищей. Здесь они основали город Мекку, приняв Измаила и его мать поди своё покровительство. Они вскоре изгнаны были природными обитателями этой страны, у которых остался Измаил. Когда они возмужали, то женился на дочери владетельного князя и имели от неё многочисленное потомство, считаемое предками арабского народа. В течение этого времени они, по повелению Божию, предприняли восстановить Каабу на том самом месте, где находился облачный алтарь. В этом набожном деле помогали ему отец его, Авраам. Необыкновенный камень служили Аврааму подмостками, поднимавшимися и опускавшимися вместе с ними, по мере того, как они выводили стены священного здания. Камень и теперь остаётся там, как бесценная святыня, и отпечаток ноги патриарха ясно видят на нём все правоверные. В то время, как Авраам и Измаил были заняты постройкой здания, ангел Гавриил принёс им камень, относительно которого древние сказания несколько расходятся; по одним сказаниям, это был один из драгоценных камней рая, упавших на землю вместе с Адамом; в иле потопа они были впоследствии разыскан архангелом Гавриилом. Но по более общепринятому сказанию, этот камень был вначале ангелом-хранителем Адама, приставленным к нему в раю, который превращён был в камень и при падении Адама извергнут вместе с ними в наказание за то, что не были достаточно бдителен. Камень этот Авраам и Измаил приняли с подобающим благоговением и вделали его в угол внешней стены Каабы, где они остаётся и в настоящее время, причём все правоверные целуют его всякий раз, как обходят вокруг Каабы. Когда в первый раз камень этот был вделан в стену, он был блестящ и бел, как гиацинт, но постепенно почернел от поцелуев грешных уст смертных людей. При воскрешении он снова примет вид ангела и станет свидетелем пред Богом в защиту тех, которые вполне выполняли все обряды посещения святых мест.

Таковы арабские предания, в силу которых Кааба и источник Зем-зем являются предметами особенного почитания си древнейших времён у всех восточных народов, а в особенности у потомков Измаила. Мекка, вмещающая эти священные предметы в своих стенах, была священным городом за много лет до возникновения мухаммеданства и центром, куда стекались богомольцы со всех частей Аравии. Уважение к исполнению этих обрядностей было так глубоко и всеобще, что ежегодно четыре месяца посвящены были путешествию на поклонение Каабе, и никакое насилие, а тем более никакая война, за это время не дозволялось. Враждовавшие племена складывали своё оружие, снимали наконечники с пик и в полной безопасности следовали по самым опасным пустыням, и в одежде богомольцев толпами входили во врата Мекки. Тут они в подражание ангелам семь раз обходили вокруг Каабы, прикасались и целовали таинственный чёрный камень, пили и делали возлияние при источнике Зем-зем, в память предка их Измаила, и, исполнив все остальные обряды пилигримов, безопасно возвращались домой, чтобы снова приняться за оружие и войны.

В числе религиозных обязанностей арабов в те «дни неведения», т. е. до возвещения мухаммеданских учений, – пост и молитва играли первенствующую роль. Они молились три раза в день: при восходе солнца, в полдень и при закате, обращаясь лицом к Каабе, служившей для них кеблой или местом поклонения (Ирвинг, «Жизнь Магомета». Стр. 33–36).

Охранение этого храма и его святыни чёрного камня, на поклонение коему отовсюду стекались арабы, вверялось только самым почётным родам и семьям и соединено было с гражданскими должностями и привилегией управлять священным городом. После смерти Хашима, сын его Абд-Эль-Мутталиб унаследовал его почётный должности и патриотизм. Он имел несколько сыновей и дочерей; из них Абдаллах был младшим и излюбленным. Он женился на Амине, девушке из того же рода; Мухаммед был первым и единственным плодом этого брака. По преданию, в ночь свадьбы Абдаллаха 200 девушек корейшиток умерло от разрыва сердца, так была пленительна красота Абдаллаха. Самое рождение Мухаммеда его последователи окружают множеством сказочных преданий и легенд. По этим преданиям, его мать не испытала никаких болей во время родов. В момент появления его на свет, небо всей окрестной страны озарилось необыкновенным блеском, и новорождённый младенец, подняв глаза к небу, воскликнул: «Велик Бог! Нет Бога, кроме Бога, и я Его пророк!» Небо и земля, как утверждает предание, всколыхались при его рождении. Озеро Савва вернулось к своим тайным источникам, и дно его оказалось сухим, в то время как Тигр, выйдя из берегов, потопил все окрестные страны. Дворец Персидского царя Хозроя был потрясён до основания, и многие из башен рухнули на землю. Священный огонь Зароастра, поддерживаемый магами в течение тысячи лет, внезапно потух, и идолы всего мира упали на землю. Демоны и злые гены, скрывавшееся в звёздах и знаках и зодиака, и имевшие злое влияние на детей, были свергнуты чистыми ангелами и вместе со своим вождём Иблисом погибли в бездне морей.

Таковы фактические рассказы мусульманских писателей относительно рождения Мухаммеда. О его раннем детстве мы имеем только такие же басни. Арабские легенды говорят о сверхъестественных силах, который проявлял Мухаммед с самых ранних лет. Трёх месяцев он уже мог стоять один, семи – бегать, а десяти он мог участвовать вместе с остальными детьми в состязаниях: натягивать лук и метать стрелы. Восьми он так говорил, что его можно было понять, девяти он мог свободно разговаривать, проявляя мудрость, удивлявшую всех его слушавших. Когда ему было три года, он однажды играл в поле со своим молочным братом Мафудом; и вот пред ним предстали два ангела в блестящих одеждах. Они нежно положили Мухаммеда на землю, и один из них, Гавриил, раскрыл его грудь, не причиняя ему ни малейшей боли, вынул его сердце, очистил его от всяких скверн, выжал из него те чёрные и горькие капли первородного греха, которые мы наследуем от прародителя Адама и который, таясь в сердце даже лучших людей – его потомков, наталкивают их на преступления. Вполне очистив сердце, Гавриил наполнил его верой, знанием и пророческим ясновидением и снова вложил в грудь ребёнка. Тогда, по уверению тех же писателей, от него стал изливаться свет «Нурула», сиявший, начиная с Адама, во всем священном ряде пророков вплоть до Исаака и Измаила, но который затем погас у их потомков, чтоб снова с ещё более лучезарным блеском засиять на Мухаммеде. От этого сверхъестественного посещения, прибавляют арабы, осталась у ребёнка печать пророчества между плечами, служившая всю жизнь символом и доказательством его божественного посланничества; хотя неверующим это казалось простым родимым пятном величиной с куриное яйцо (Ирвинг. «Жизнь Магомета», стр. 24–31).

Но все рассказы мусульман про эти события не только сказочны, но и голословны, ибо никем не засвидетельствованы, – нет их даже и в Коране. Если христиане свидетельствуют о явлении звезды при рождении Иисуса Христа, поклонении волхвов и пр. и пр., то все эти свидетельства не только записаны в Евангелии, но подтверждаются и историками из образованных язычников. Об этом говорят, например, римские писатели – Тацит, Светоний, далее Иосиф Флавий, Цельс и другие. Мусульмане же, за неимением исторических свидетельств, все свои сказания, как о чудесах, бывших при рождении Мухаммеда, так и чудных свойствах, коими он обладал в детстве, основывают исключительно на своих же преданиях, которым совершенно нельзя верить, так как они очень лживы и противоречат не только одно другому, но и Корану. Так, из Корана известно, что Мухаммед «был такой же человек, как и все люди» (Коран 18, 110). Родился от нечестивых многобожников и воспитывался в понятиях многобожия (Коран 10, 17) и до 40 лет был в языческом заблуждении (Коран 93, 7). Следовательно, по рождению своему был более чем кто-нибудь другой, причастен греху и нечестию, а потому о каких-либо чудесах при рождены, и по Корану, грешника Мухаммеда (Коран 40, 57) странно даже и думать; поэтому-то Коран о них ничего и не говорить; что этих чудес не было и рассказы о них ложны, видно из Корана, который свидетельствует о себе, что «в нём ничего не опущено» (Коран 6, 38), что «нет ничего ни малого, ни великого, чего не было бы в Коране» (Коран 10, 62). Отсюда для мусульманина, если только он верить Корану, вывод один: раз Коран о чудесах, бывших при рождении Мухаммеда, ничего не говорит, значит их не было; думать иначе – значить не верить Корану, для чего в данном случае нет основания, ибо какие же могут быть чудеса при рождении язычника-многобожника, каким был Мухаммед до 40 лет. Что касается до чудных свойств, которые приписываются младенцу Мухаммеду его последователями, то опять-таки Коран ничего о них не говорит; значит их и не было, иначе они были бы в «ясном писании», в котором «ничего не опущено». А если мухаммедане, вопреки этому свидетельству Корана, перенесли на Мухаммеда те чудные свойства, которые приписывает Коран младенцу Иисусу Христу (см. Коран 3, 41; 19, 24–34), то значит, они Корану не верят; значит, и они убеждены, что в Коране опущено многое такое, что весьма важно для веры; и, следовательно, Коран напрасно и лживо уверяет, что «в нём ничего не опущено». Но измыслив множество лживых преданий, мусульмане не восполнили Коран, так как их выдумкам совершенно нельзя верить, в виду явного их противоречия себе и Корану. Лживость приведённых преданий делается очевидной даже при самом поверхностном разборе этих преданий. Так вышеприведённое арабское предание говорит, что Гавриил выжал капли чёрной крови из сердца Мухаммеда, когда ему было три года, и он играл со своим молочным братом среди долин саадитских пастухов, живя у своей молочной матери Хамы. (Их долины находятся в горах, на юге от Таифа). Другое же мусульманское предание утверждает, что это событие было во время миграджа (чудесное восхождение Мухаммеда на небо) уже на тринадцатом году пророческого служения Мухаммеда, которое началось от Меккского храма Каабы. Там пророку явился Гавриил, рассёк ему грудь, вынул сердце и уже не выжал, а смыл чёрную каплю крови водой источника Зем-зем. Получается разница во времени: одно предание говорит, что событие это произошло, когда Мухаммеду было три года, по сказанию другого, это случилось, когда Мухаммед был 53 лет. Есть разница и в месте: одно говорит, что это было среди долин Саадитских, а другое – в Мекке у храма Каабы и, наконец, разница и в образе действия, ибо одно говорит, что архангел Гавриил выжал каплю крови, а другое – смыл водой из источника Зем-зем. Всякому очевидно, что, говоря об одном и том же предмете, предания эти допускают очень большие разноречия, а потому подрывают к себе всякое доверие, ибо у всякого является вопрос: какому же преданию верить? и можно ли им верить вообще, если оба они не согласны ни между собою, ни с Кораном, который говорит, что Мухаммед до 40 лет был в заблуждении! Далее, допустим, что свет «Нурула» действительно был на Мухаммеде и, как говорят предания, с «ещё большим лучезарным светом», чем у других пророков. Из Свящ. Писания мы знаем, что «когда сходил Моисей с горы Синая, то Моисей не знал, что лицо его сияло сиять лучами от того, что Бог говорил с ним. И увидел Моисея Аарон и все сыны Израилевы, и вот лицо его сияет, и боялись подойти к нему». «И увидели сыны Израилевы, что сияет лицо Моисеево, и Моисей полагал покрывало на лицо своё, доколе не входил говорить с Богом (Исх.34:29–35). Но если бы подобный свет был и от лица Мухаммеда, то тогда все видели бы этот свет, как видели свет, исходящий от лица Моисея» (Исх.34:30–35), и в божественном посланничестве Мухаммеда, тогда никто не стал бы и сомневаться, да и сам Мухаммед не преминул бы указать на него, как на явное доказательство своего пророческого достоинства, в чём так сильно сомневались современники Мухаммеда. Однако же в Коране мы не видим, чтобы кто-нибудь спрашивал Мухаммеда: откуда у него такой таинственный свет? А это тем более странно, что в то время чего-либо подобного электрическому освещению ещё не было, и свет этот должен бы был обратить на себя особенное внимание. Для мусульманина и здесь неразрешимое противоречие; он должен признать одно из двух: или ложь предания, что легче, ибо и в хороших преданиях мусульман о свете «Нурула» ничего не говорится, или ложь Корана, который, уверяя, что в нём «ничего не опущено», на самом деле опускает такие важные вещи, как чудеса, коими удостоверяется пророческое достоинство самого Мухаммеда. Итак, сказания мусульман о чудесных событиях, бывших при рождении Мухаммеда голословны, носят сказочный характер, противоречат одно другому, не подтверждаются ни Кораном, ни хорошим преданием, а потому не заслуживают ни малейшего доверия. За отсутствием же и предсказаний в Писании о признаках и времени пришествия Мухаммеда, как величайшего посланника Божия, а равно и явлений сверхъестественных, которые должны бы были сопровождать его рождение, мы должны признать Мухаммеда не более как простого грешного, самообольщённого человека, который лживо выдавал себя за посланника Божия – «печать пророков» и, как выше мы видели, измышлял очевидную ложь на Бога.

Пресвятая Дева Мария явилась достойной высочайшего избрания быть Матерью Господа и по своим душевным качествам и по своему чистейшему девству. Её смущение при благовестии Ей архангела Гавриила⁶⁵⁶ указывало на Её величайшее смирение, удержание этого смущения в молчаливом размышлении свидетельствовало о Её великой мудрости, твёрдости и величии духа; решительный ответ Её архангелу: «се раба Господня: буди мне по глаголу твоему»⁶⁵⁷ указывает на Её непоколебимую веру, покорность и преданность воле Божией. В виду таких высоких нравственных совершенств Пресвятой Девы Марии, Она была преисполнена высокими дарами Божьими, почему архангел и называет Её «благодатной и благословенной в женах»⁶⁵⁸, то есть благословенной преимущественно пред всеми женами человеческого рода. Хотя Господь Иисус Христос родился от Пресвятой Девы Марии не по Божеству Своему, которое вечно, а по человечеству, однако Она достойно должна быть названа и почитаться Богородицей, потому что родившийся от Неё в самом зачатии и рождении был, как и всегда есть, истинный Бог. Название Богородицы взято из слов пророка Исаии: «Се Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут Имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог» (Ис.7:14). Св. прав. Елизавета по внушению Духа Святого так же назвала Её Матерью Господа: «и откуда мне сие», говорила она при свидании с Пресв. Девой Марией, «да прииде Мати Господа моего ко мне» (Лк.1:43), а это название равносильно названию Богородицы.

Как Мать Господа, Дева Мария превосходит благодатью, а следовательно и достоинством и приближением к Богу всякое сотворённое существо, а потому Прав. Церковь чтит Её превыше Херувимов и Серафимов. Мария была Девой – прежде, во время и после рождества, которое было чудесно, как и зачатие Иисуса Христа, поэтому Она называется ещё Приснодевой; и так как рождение Христа Спасителя было свято и чуждо всякого греха, то оно должно было быть и было безболезненно, потому что «в болезнех родити чада» Бог определил Еве, как одно из наказаний за грех (Быт.3:16).

Мусульмане так же признают, что Пресв. Дева Мария родила Иисуса Христа без мужа сверхъестественным образом, и считают Её чуждой греха. Но по своему обычаю Мухаммед и в это учение внёс множество вымыслов, несообразностей и противоречий. Так, родителя Пр. Девы Марии Мухаммед в Коране называет «Имраном», т. е. смешал его по имени с отцом Моисея; имя же родителя Пр. Девы было Иоаким; нужно ли говорить, что в вероучительной книге, претендующей на авторитет Откровения Божественного, такая ошибка непростительна, и вовсе не гармонирует с громким началом, коим Мухаммед начинает своё повествование о семействе Имрана: «Бог! Нет другого Бога, кроме Его, живого, недвижимого. Он послал тебе во всякой истине книгу, подтверждавшую предшествовавшие ей писания. Он ниспослал пятикнижие Моисея и Евангелие в руководство людям, а ныне и сию „книгу отличия“ Форкан» (3, 1–2). Коран, действительно, отличается ложью и вместо того, чтобы «подтверждать предшествовавшие ему писания», он «противоречит ему и искажает» его, как это ясно видно из сравнения сказаний Корана со сказаниями Свящ. Писания. Начало повести в Коране взято из так называемого «первоевангелия Иакова», которое не признано Церковью. Далее следует предсказание Ангела Захарии о рождении Иоанна Предтечи, которое заимствовано из Евангелиста Луки; но между ними есть большая разница, так: в Евангелии сказано, что Архангел Гавриил благовествовал Захарии о рождении сына и за неверие Захарии наказал его: «И вот, ты будешь молчать, – сказал Архангел Гавриил Захарии, – и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые исполнятся в своё время» (Лк.1:20). В Коране же это искажено и передано так: в 3 главе сказано, что «ангелы возгласили ему» (Захарии) о рождении сына (3, 34) и немота есть не наказание, а ответ на просьбу Захары: «Господи, яви мне какое-либо знамение, что исполнится предсказание о рождении сына», – таким знамением и явилось то, что Захария «в продолжение трёх дней будеть говорить с людьми только знаками» (3, 36). В 19 гл. Корана эта повесть повторяется, но уже не ангелы, а сам Бог, отвечая на молитву Захары, говорит ему: «Захария! Мы даём тебе радостную весть об отроке; имя ему Иоанн»; и знамением назначается то, «что Захария в продолжение трёх ночей не будет говорить с людьми, оставаясь здоровым» (19, 7, 11). Итак, или Архангел, будто бы возвестивший это Мухаммеду, сам себе противоречит, что невозможно, или Коран заведомо говорит неправду и является не подтверждением, а искажением прежнего Писания и противоречит не только ему, но даже и себе. Столь же неверно описано в Коране и благовещение Пр. Деве Марии; в Коране оно описано два раза, совершенно различно и оба раза совершенно неверно. Хотя Мухаммед опять призывает себе в свидетельство открытие Божие и в то же время уверяет, что сообщает ещё неведомую истину. Ангел говорит Мухаммеду в Коране: «Мы открываем тебе неведомые тайны» (3, 39). Явная ложь Корана, ибо тайна эта была возвещена ещё за 600 лет до Мухаммеда и записана в Евангелии. По словам этого нового откровения, уже не Архангел Гавриил (Лк.1:26), а ангелы сказали Деве: «Мария! Бог избрал Тебя и очистил Тебя: Он избрал Тебя, предпочитая всем женщинам миров»... «Бог благовествует Тебе о Слове Своём: имя Ему Мессия Иисус, Сын Марии; Он будет славен в сей жизни и в будущей; будет один из числа приближённых; в колыбели будет говорить с людьми так же, как полновозрастный; будет одним из праведников; Бог научит Его Писанию, мудрости, Закону, Евангелию» (3:37–43). В 19 гл. Корана Мухаммед повторяет евангельскую повесть о рождении Предтечи и благовещении Пресвятой Марти, но уже в других словах и с бо́льшим изменением против прежнего своего сказания, причём присовокупляет много вымыслов, которые совестно даже повторять. По этому повествованию Корана Бог посылает к Деве Марии уже не ангелов, а «Духа, в совершенном образе человеческом», который внезапно является к ней и говорит: «Я посланник Господа Твоего, чтобы даровать Тебе чистого отрока» (19, 19), ибо, по мнению Мухаммеда и мусульман, Дух Святой и Архангел Гавриил одно и то же. Так мало они разумеют учение христианской религии, не зная и не понимая которую, они дерзают её осуждать. Далее слова Пр. Девы и ответ Архангела также разнятся от прежде приведённых в Коране (ср. Коран 3, 37–43 и 19, 16–31), а изменять слова в таких высоких предметах, значит то же, что и вымышлять. Не понимая тайны зачатия Иисуса Христа, мусульмане для её объяснения измыслили такую легенду: «Архангел Гавриил явился к Пресвятой Деве Марии в образе прекрасного юноши. Увидев его, Мария тотчас почувствовала такую сильную страсть к нему, что последовало отделение семени. Архангел подошёл к ней и дунул ей за ворот рубашки; это дуновение, соединившись с семенем, и было причиной зачатия, – почему Архангел Гавриил и является как бы отцом Иисуса, Сына Марии». Но такое учение мусульман свидетельствует лишь о полном непонимании христианства со стороны последователей лжепророка; а самые мысли легенды оскорбительны не только для Божества, но даже и для нравственного человека; да они совершенно и непонятны в устах мусульманина, ибо сами же мусульмане признают Деву Марии высоконравственной; Коран называет Её «избранной Богом предпочтительно пред всеми женщинами миров» (3, 37). И все мусульмане считают и почитают Её в числе 3-х совершенных женщин мира, а именно: Дева Мария, Айша – жена Мухаммеда и жена Фараона, которыми Аллах удостоил осчастливить землю. Таким образом, по свидетельству Корана и по общему верованию всех мухаммедан, Пр. Дева Мария добродетельнейшая из всех женщин всего мира и в то же время по их рассказу, коему они по своему обычаю без всякой его проверки слепо и безусловно верят, Она позволяет себе такие вещи, каких не позволит даже и безнравственная женщина; так что и здесь усматривается явное противоречие. Далее вопреки Св. Писанию и даже здравому смыслу Мухаммед говорит в Коране: «Она (Мария) зачала его и с ним удалилась в одно отдалённое место. Болезни рождения привели Её к стволу пальмы. Она сказала: „О если бы умерла я прежде сего, и была бы забывшей, забвенной“! Тогда воскликнул Он (Иисус) из-под неё: „Не скорби! Господь Твой произвёл под Тобой поток“» и пр. (Коран 19, 22–28). Мы уже говорили, что муки рождения есть наказание за грех (Быт.3:16), и здравый разум должен подсказать, что нетленно зачатое в утробе Марии от Духа Святого (по свидетельству Архангела) «рождаемое святое» (Лк.1:35) должно быть чуждо и мук рождения, каким обыкновенно подвергаются женщины во грехах рождающие, зачатых во грехе детей. По словам Корана, страждущая слышит, в утешение себе, голос младенца, повелевающий Ей утолить голод и жажду плодами потрясённой Ею пальмы и водою явившегося у Её ног источника, ибо, по смешанным арабским преданиям, Она бежала в пустыню для тайных родов. Потом Коран представляет Пречистую Деву возвратившеюся с чудным младенцем в своё семейство, которое, с изумлением расспрашивая о новорождённом, называет Её сестрой Аарона⁶⁵⁹ (19, 25–28). Мухаммед или забыл, или не знал даже, что Дева Мария испрошена молитвой и родилась от неплодной, – следовательно, не имела ни сестёр, ни братьев, и на этот раз смешал Её с Мариамой, сестрой Моисея и Аарона, которая в действительности жила раньше Её на 1500 лет. «Сестра Аарона! – говорит Марии от лица Её родственников Мухаммед в Коране, – отец твой не был человеком негодным, и мать твоя не была порочной. Она же указала им на него; они сказали: как говорить нам с таким, который только дитя в колыбели? Он (младенец Иисус) сказал: Я раб Бога: Он дал Мне Писание и поставил Меня пророком. Он сделал Меня благословенным везде, где бы Я не был. Мир будет со Мною в день, когда Я родился, в день, когда умру, и в день, когда воскресну. Таков Иисус, Сын Марии, по слову истины, о котором они сомневаются» (Коран 19, 29–35). Ко всем этим выдумками, которых нет ни в каком Писании, Мухаммед присоединяет и свою обыкновенную хулу, основанную на глубоком непонимании тайн Божьих: «Бог не может иметь детей! Откуда у Него будут дети, когда у Него не бывало подруги» (Коран 6, 101; 19, 36). Как будто христиане признают Бога Вседержителя, имеющим детей в человеческом смысле. И далее влагает в уста Бога такие речи: «Бог скажет: Иисус, Сын Марии! Говорил ли Ты людям: кроме Бога почитайте ещё Меня и Мою Матерь двумя Богами? Он скажет: Хвала Тебе! Как Мне говорить такое, что Я не должен говорить?» (5, 116). Можно ли изобретать с большей самонадеянностью? Здесь что ни слово, то ложь и явное противоречие. Приведённые слова Корана ясно изобличают и крайнюю лживость Корана и то, как мало разумел Мухаммед: кто был Господь наш Иисус Христос, и как мало они (Мухаммед) знали и понимали (прежнее) Св. Писание, когда влагает в Его уста такие речи и равняет Его с пророками, со смертной, по плоти, Его Матерью! И, однако, на основании этих его выдумок и лжесвидетельств, тёмные последователи Мухаммеда думают, что мы, христиане, действительно почитаем за Божество Пречистую Матерь Господа. По слепоте, невежеству и наглым измышлениям своего учителя, несчастные, они не могут отличить Божества от человечества, а потому и не воздают должной славы истинному Сыну Божьему и Богу.

Для восстановления падшего рода человеческого и его спасения Иисусу Христу надлежало:

а) просветить омрачённые наши ум и сердце светом истинного Боговедения и направить нашу волю к служению истине и добру;

б) удовлетворить за наши грехи вечной правде Божией;

в) уничтожить смерть, победить диавола и разрушить царство его и, соединив всё под своей властью – небесное, земное и преисподнее, содействовать всеми способами спасению людей.

Всеми этим нуждами падшего рода человеческого Иисус Христос удовлетворили через троякое служение своё: пророческое, первосвященническое и царское и спас человечество от первородного греха и его следствий.

Мусульмане отвергают первородный грех с его последствиями, отвергают и необходимость искупления от этого греха, – не признают и искупительных заслуг Господа Иисуса Христа. Но при этом они не могут объяснить появления зла в мире нравственном и физическом. Так, напр., в сем мире мы видим убийства, болезни, голод, мор, бури и пр. и пр. Если допустить, что мир таковым же со всеми нестроениями и стихийными бедствиями, а разумно-свободные твари с нравственными недостатками вышли из рук Творца Бога, то значит виновник всех этих печальных явлений и нестроений есть Бог, а это будет указывать на то, что Бог не благ и не премудр и далёк от совершенства, потому что, если Бог благ, то зачем же Он творит зло? Если премудр, то зачем производить творения, не отвечающие мудрости Творца? Если Он совершен, то зачем творить несовершенное? К Высочайшему и Совершеннейшему Существу, каковым христиане и мусульмане признают Бога, такие действия не приложимы, они не достойны Его, унижают Его, ставят Его в разряд существ ограниченных, что противно самому понятию о Боге, и таким образом, в учении мусульман получается видимая несообразность. Христиане, признавая первобытный грех, не имеют этих несообразностей. Они учат, что Всеблагий и Всесовершенный Бог всё создал в высшей степени прекрасно. «И виде Бог, вся елика сотвори», – говорит Слово Божие, – «и се добро зело» (Быт.1:31). Появление же зла и нестроение в мире они почитают следствием греха, наказанием за грех. Если же во избежание видимых несообразностей, которых никак нельзя согласить с учением о свойствах Божьих, и мусульмане признают зло следствием греха, то они должны признать необходимость и Искупителя, каковым, по свидетельству Св. Писания, и является обещанный Мессия Иисус Христос, Единородный Сын Божий, без веры в которого, как учит то же Божественное Писание, спастись никому невозможно, так как «кроме Господа Иисуса Христа нет ни в ком спасения. Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым бы надлежало спастись» (Деян.4:11–12).

Пророческое служение Иисуса Христа выразилось в том, что Он возвестил людям во всей возможной полноте и ясности Евангелие царствия Божия, или учение о спасении и вечном блаженстве. Иисус Христос говорит: «Се есть живот вечный да знают Тебя единого истинного Бога и Его же послал еси Иисуса Христа» (Ин.17:3). Поэтому Иисус Христос и научил нас истинному Боговедению. С другой стороны, для нашего спасения и вечного блаженства, Он возвестил нам совершеннейшее учение благочестия, дал нам заповедь о любви к Богу, ближним и самим себе (Мф.27:37–39) и заповедь о самоотвержении (Мк.8:31). На это своё служение, как существенно необходимое для нашего спасения, указывает Он Сам: «Аз на сие родихся», – говорит Он, – «и на сие приидох в мир да свидетельствую истину» (Ин.18:37). А в другом месте говорит, что Он послан благовестить: царствие Божье (Лк.4:43).

И в ветхом завете сообщалось в откровении так же истинное учение веры и благочестия, но не в такой полноте и ясности, как в новом завете. Важнейшие истины христианской веры: учение о Боге, как любящем Отце, тайна Пресвятой Троицы, тайна нашего искупления, спасения и освящения, учение о загробной жизни и др. в новом завете раскрыты несравненно полнее и яснее, – в ветхом завете на них были лишь намёки. Иисус Христос гораздо полнее и совершеннее раскрыл нравственный закон, – закон любви. В ветхом завете эта заповедь была извращена в понятии иудеев; Иисус Христос настолько возвысил и расширил понимание её, что заповедь Свою о любви Он назвал новой: – «заповедь новую даю вам», – говорил Он, – «да любите друг друга, яко же Аз возлюбих вас» (Ин.15:9). Наконец, Иисус Христос, не только возвысил дух заповедей Моисея, но вместе с тем указал и высшие побуждения к исполнению их: – Моисей за исполнение закона наиболее обещает земные, временный награды, Иисус же Христос указывает награды небесные, вечные, почитая земные награды маловажными, не заслуживающими серьёзного внимания. «Восприемлют мзду свою», – говорит Господь о фарисеях-лицемерах, ищущих славы человеческой, т. е. они искали и получили свою награду на земле от людей, а потому не получат её на небеси от Бога. Истинный последователь Христа исполняет закон Его не как раб, а как сын, движимый любовью к Отцу своему Небесному.

Такое возвышенное и засвидетельствованное бесчисленными чудесами учение Иисуса Христа становится для нас спасительным в том случае, когда мы принимаем его всем сердцем и поступаем по нему. Ибо как ложное слово диавола, быв принято первыми людьми, сделалось для них семенем греха и смерти, так напротив, истинное слово Христа, усердно принимаемое христианами, становится в них семенем святой и бессмертной жизни. И они, по словам ап. Петра, «порождени не от семени нетленна, но неистленна, словом Живого Бога и пребывающа во веки» (1Петр.1:23).

Сам Иисус Христос не только преподал нам возвышеннейшее учение веры и благочестия, но на Самом Себе показал пример совершеннейшей жизни и святости. Проповедуя о любви, Он прежде всего Сам был воплощённой любовью к Богу и людям и ко всему, что носит на себе образ Божий. А любовь рождает и все другие добродетели. Будучи искушён по всячески, Он однако был свободен не только от греха первородного, но и от греха личного. Даже самые злейшие враги Его не могли уличить Его ни в каком грехе Ин.8:46).

В связи с учением Иисуса Христа, жизнь и пример Его указывает нам единственный осязательный и прямой путь ко спасению в подражании им. О чём говорит и Сам Иисус Христос: «Аще кто Мне служит, Мне да последствует; и идеже есмь Аз, ту и слуга мой будет» (Ин.12:26). Возвышеннейшее и совершеннейшее учение Иисуса Христа есть единственно спасительное для всех людей и на все времена (Мк.16:15–16; Ин.14:6, 17:3; Мф.28:20).

Мусульмане учат, что Иисус Христос был великий пророк, но ниже Мухаммеда, которого Бог сделал самым любимым другом Своим. По их верованию Мухаммед был удостоен особых откровений: он беседовал с Богом «лицом к лицу», как не беседовал с Ним никакой другой пророк. Бог говорил с Моисеем, но Моисей только слушал Бога, а сам не говорил с Ним, как говорил Мухаммед. По преданию, Бог во время мираджа сказал Мухаммеду, когда он был у престола Божия, 99.000 слов. Тут же «Бог обещал Мухаммеду исполнить всё, что он будет просить у Бога; утвердил за ним преимущество пред всеми людьми и пророками и дал ему право быть ходатаем за всех в день суда».

Поэтому мусульмане верят, что Мухаммед выше всех пророков, а в том числе и Иисуса Христа. Но эта вера мухаммедан неразумна, что очевидно из их же преданий и Корана. Так, они говорят, что Мухаммед самый любимый друг Божий и беседовал с Богом «лицом к лицу»; но ежели понимать это буквально, то всякому ясно, что Мухаммед не мог беседовать с Богом «лицом к лицу», потому что и по христианскому учению и по учению мусульман Бог не имеет тела, – следовательно не имеет и лица, и следовательно утверждение предания, что Мухаммед беседовал с Богом «лицом к лицу», – есть явная ложь. Далее, Мухаммед был человек, – а в Коране сказано, что «с человеком Бог говорит не иначе, как только через откровение, или из занавесы» (Коран 50 стих 42 гл.). И далее в 52 стихе говорится: «так Мы даём откровения и тебе, вразумляя твой дух по нашему распоряжению». Из этих слов Корана видно, что и Мухаммеду давалось откровение не особым каким-либо способом, а так же, как и другим. Таким образом, между Кораном и преданием получается очевидное противоречие; а так как мы уже видели, что предание явно ложное, то и уверение мухаммедан, что Мухаммед был другом Божьим и превосходил всех пророков и Иисуса Христа, остаётся ничем не доказанным, и, как основанное на лжи, даже лживым. Ложно и противоречит Свящ. Писанию и Корану и самое уверение Корана, что будто бы никто из пророков, кроме Мухаммеда, не говорил с Богом. Пусть мухаммедане прочитают, напр., 18 главу книги Моисеевой Бытия и увидят, что Авраам беседовал с Богом; да из Библии видно, что и другие пророки, напр., Исаия (Ис. гл. 6), Илия (3Ц. 19) – говорили с Богом, когда Он являлся им; а о том, что Моисей разговаривал с Богом, свидетельствует и Коран, напр., в 139 стихе 7 главы Корана читаем: «когда Моисей пришёл в назначенное место и время: тогда Господь его говорил с ним. Он – Моисей – сказал: Господи мой! дай мне видеть Тебя, я взгляну на Тебя» и пр. Не выдерживает критики и уверение предания, что Бог сказал Мухаммеду 99.000 слов. Допустим, что Всемогущий Бог мог сказать эти 99.000 слов в одно мгновение, но Мухаммед-то был человек – и потому уж никак не мог в одно мгновение слова эти выслушать и понять их значение. Допустим даже, что Мухаммед слышал и понял все эти слова, – тогда спрашивается: где они записаны? – В Коране? – Но во всём Коране по счёту мухаммедан 67.639 слов, следовательно, далеко нет такого числа слов, о котором говорит предание; к тому же, нельзя забывать и того, что стихи Корана, по словам самого Мухаммеда, появились не в одно время, не сразу, а постепенно. В 107 стихе 17 главы Корана Мухаммед от лица Божьего говорит об этом так: «Коран разделили Мы на отделы, для того, чтобы ты читал его людям, с расстановками; для того Мы ниспослали его разновременными ниспосланиями». То же говорится и в 34 и 35 ст. 25 гл. Корана. Таким образом, из ясных, определённых свидетельств Корана очевидно, что допустить, что Мухаммед слышал и понял значение 99.000 слов, одновременно данных ему в откровении от Бога, – нельзя, а если вопреки Корану мы допустим это, то мы необходимо должны признать, что Мухаммед скрыл, утаил полученное им от Бога откровение, ибо в Коране оно записано в несравненно меньшем объёме, чем было открыто по словам предания. Значит, откровение, данное Богом Мухаммеду, искажено; значит, Коран не точная копия книги Ляухуль-Махфуз; значит, нельзя и доверять Корану, так как очень возможно, что опущено самое главное в откровении. Для того, чтобы нагляднее показать заблуждение мусульман, мы проведём параллель между Иисусом Христом и Мухаммедом и сравним жизнь и учение Иисуса Христа с жизнью и учением Мухаммеда. Из этого сравнения всякий сам увидит, что Мухаммед так неизмеримо ниже Иисуса Христа и по рождению, и по нравственным качествам, и по жизни, и по учению, что ни о каком сравнении их не может быть и речи.

1) Иисус Христос безмерно выше Мухаммеда по образу рождения. Родился Он от жены без мужа необычайным, чудесным и непостижимым образом, о чём свидетельствует и Коран 19 гл. ст. 16–22.

Мухаммед же родился естественным образом, как и все грешные люди, от обыкновенных родителей, да ещё многобожников, которых сами мусульмане считают нечестивыми идолопоклонниками, находящимися в аду, о которых Мухаммед считал грехом молиться; да и воспитался Мухаммед в понятиях многобожия (Коран 10, 17) и до 40 лет был в заблуждении (Коран 93, 7).

2) Как рождённый чудесным образом Иисус Христос был чужд как первородного, так и вообще всякого греха, почему Он только один и почитается безгрешным.

Напротив, своей легендой о том, что Гавриил рассёк спину Мухаммеда и очистил его сердце от всяких скверн и выжал те капли чёрной крови, которые мы наследуем от праотца Адама, мусульмане сами свидетельствуют, что даже на тринадцатом году своего пророческого служения, когда был Миградж, Мухаммед имел сердце, полное всяких скверн и был причастен греху, а, следовательно, бесспорно и почитаться должен ниже безгрешного Иисуса Христа.

3) Будучи чуждым первородного греха Иисус Христос не имёл грехов и личных, был и по человечеству абсолютно безгрешным. Во всей земной жизни Иисуса Христа, как о ней рассказывается нам в Евангелиях, мы напрасно стали бы отыскивать хотя бы единственное тёмное пятно или даже едва заметную тень, которая омрачила бы в наших глазах Его нравственный облик. Никогда ни один человек не жил на земле так безмятежно и невинно, как жил Иисус Христос. Он никому не оказал несправедливости и ни одному человеку не причинил вреда; Он никогда не произнёс ни одного безрассудного слова и никогда не сделал дурного поступка, Поэтому Он сам никогда не просил у Бога ни милости, ни прощения, кроме как за других, и вместо того Один только Он между всеми людьми с полным правом принимает на Себя власть прощать грехи другим. А в своём вопросе ко всем своим настоящим и будущим врагам – «кто из вас обличит Меня во грехе» (Ин.8:46) – смело выставляет свою абсолютную уверенность в Своей незапятнанной чистоте пред Богом и людьми. И при всей своей ненависти к Иисусу Христу, при всей своей, доходящей до ярости, злобе против Него, враги Иисуса Христа не могли найти в Нём ни одного греха. Напротив, сами враги Иисуса Христа свидетельствовали о его праведности и безгрешности. Вот несколько таких свидетельств: «когда Пилат сидел на судейском месте (судил Иисуса Христа) – жена его послала сказать ему: „не делай ничего праведнику тому“». (Мф.27:19). Другой враг Христов: Иуда, предавший Его, увидев, что Он (Иисус Христос) осуждён и, раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: «согрешил я, предав кровь невинную» (Мф.27:3–4). О том же свидетельствовали сотник-язычник и бывшие с ним при распятии Иисуса Христа воины: «Сотник же и те, которые стерегли с ним Иисуса, видя землетрясение и всё бывшее, устрашились весьма и говорили: воистину Он был Сын Божий». (Мф.27:54).

Мухаммед же запятнал себя многими преступлениями и грехами, о чём ясно говорится и в Коране. Так, Коран говорит, что Мухаммед был:

1) грешник. Так, в 57 ст., 40 гл. Корана Бог говорит Мухаммеду: «Будь терпелив, потому что Бог верен в обетованиях; проси у Него прощения грехам своим»... В 47 гл. Корана в стихе 21 говорится тоже: «Знай, что кроме Бога нет никого достопокланяемого; у Него проси прощенгя гргьхам твоим»... О том же читаем и в начале 48 гл. Корана: «Истинно, Мы помогли тебе победить верной победой, для того, чтобы Богу простить тебе прежние и последующие грехи твои»...

2) Воспитывался Мухаммед в понятиях многобожия и был в заблуждении (Коран 3, 97).

3) В начале своей проповеди Мухаммед не имел должного понятия о Боге. «Бог ниспослал тебе писание и мудрость и научил тебя тому, – признаётся Мухаммед в Коране, – чего ты прежде не знал». (Коран 4, 13).

4) Кроме того, в Коране Бог прямо предписывает Мухаммеду молиться о себе и своих грехах: «Вознеси хвалу Господу твоему и проси у Него прощения, Он благопреклонен к кающемуся» (110, 3); то же и в выше приведённых стихах.

5) В Коране же Мухаммед обличается в лицеприятии (Коран 80 гл. стихи 1–11).

6) Коран говорит, что Мухаммед был завистлив к богатству других (гл. 15, ст. 88 и гл. 20, ст. 131).

7) Был человеком мстительным (гл. 2, стихи 175 и 190).

8) Был ревнив к своим жёнам (33 гл., стихи 28 и 53).

9) Подвергался сатанинским наваждениям (23 гл., стих. 99 и 16 гл. 100 стих.), и проч., и проч.

Таким образом, даже по словам Корана, Мухаммед имел множество нравственных недостатков, и, следовательно, был несравненно ниже абсолютно безгрешного Иисуса Христа. И против этого положения мусульмане возразить ничего не могут, если раньше не докажут, что их Коран лжёт, когда говорит, что Мухаммед «имел прежние и последующее грехи», «был в заблуждении» и проч., и проч. И кроме того, при сравнении Иисуса Христа с Мухаммедом весьма важно и то обстоятельство, что даже и в Коране, где много раз говорится, что Мухаммед грешник, нигде ни одного разу не сказано, чтобы был грешником и Иисус Христос. Мы привели целый ряд свидетельств Корана о нравственных недостатках Мухаммеда, пусть же последователи лжепророка приведут нам хоть один грех или нравственный недостаток Иисуса Христа и подтвердят это писанием. Из Евангелия мы знаем, что враги Иисуса Христа нанимали многих лжесвидетелей и те всё-таки не могли ничего сказать против Господа (Мф.26:59–60). Не могут ничего сказать против Него и мусульмане. Это сравнение Иисуса Христа с Мухаммедом всем наглядно показывает, что Коран, утверждая, что имеющий множество нравственных недостатков, грешник-Мухаммед нравственно выше Иисуса Христа, который явил собой недосягаемый пример полного нравственного совершенства и был абсолютно безгрешным, – очевидно утверждает явную бессмыслицу и теми подрывает к себе всякое доверие.

4) Нравственная жизнь Иисуса Христа также показывает Его превосходство перед Мухаммедом. Иисус Христос, и только один Он, из всех людей всего мира сохранил себя чистым от всякого греха, и во все периоды человеческой жизни в юности и возмужалости, сохранил беспорочную чистоту своего детства; вот почему Агнец и голубь явились самыми подходящими для Него символами. Изучая характер Иисуса Христа, мы видим полнейшее единение в Нём добродетели и благочестия, нравственности и религиозности, или любви к Богу и человеку. Он более чем нравственен, Он более чем благочестив, Он свят в настоящем и полном значении этого слова. Его характер в такой степени исполнен Божественной красоты и совершенства, что простое рассмотрение их даёт душе чистоту и ясность, мир и блаженство. Он не имел жены, был целомудрен и не только не имел никаких безнравственных поступков, но своей бесподобно высокой нравственной жизнью дал нам идеальный образец совершенной жизни, коего не могут достигнуть даже самые совершенные из людей; и жизнь Иисуса Христа будет служить людям недосягаемым идеалом до скончания века.

Мухаммед же, по словам своих историков, по преданию, да и по словам Корана, был особенно расположен к женскому полу, и имел до 25 жён. Такое развитие чувственности, и уже в преклонных летах, не только недостойно пророка и духовного законодателя, но прямо странно и отвратительно. А между тем, со старческим возрастом всё более и более разгоралась чувственность Мухаммеда, так что от его сладострастных желаний не укрылась даже жена усыновлённого им Зейда. Этот брак Мухаммеда с женой приёмного сына Зейда был противен обычаям арабов, и они строго осуждали его. И вот, чтобы оправдать себя в этом кровосмешении, Мухаммед объявил следующие стихи Корана: «Когда Бог и Его посланники решают какое-либо дело, тогда верующему и верующей уже нет произвола в этом деле, и кто воспротивится Богу и Его посланнику, тот заблудится явным заблуждением. Когда ты говорил тому, кого облагодетельствовал Бог и облагодетельствовали ты: „удержи за собою супругу твою и бойся Бога“, ты скрывал тогда в своей душе то, что Бог хотел сделать явным; ты боялся людей, Бога бояться более должен был ты. А когда Зейд исполнил желаемое своё дело: тогда мы сочетали тебя с нею, для того, чтобы на верующих не было греха сочетаться с супругами усыновлённых ими, после того как они решились поступить с ними, как хотели. Повеление Божие исполнилось. На пророке нет никакого греха, когда он поступил так, как заповедал ему Бог, сообразно уставу Божьему для тех, которые были прежде него. Повеление Божье было по предопределению предопределённому для тех, которые выполняли посольства Божьи, боялись Его и не боялись никого кроме Бога. Бог есть надёжнейший защитник. Мухаммед не есть отец кому-либо из вас; но он только посланник Бога и печать пророков» (Коран 36–40). Но тут являются следующие недоумения: во-первых, – если Бог, действительно, повелел Мухаммеду взять жену у приёмного сына себе в жены, то для чего Мухаммед, хотя бы и лицемерно, советовал Зейду «удержать её за собою», и тем нарушить повеление Божие? А во-вторых, – если Мухаммед решился на этот, по общему мнению, весьма зазорный, брак «сообразно уставу Божьему для тех, которые были прежде него», «и выполняли посольства Божьи», т. е. для пророков, то где этот устав записан! и пусть укажут мусульмане, когда и какой пророк, на основании этого «устава Божьего», женился на жене приёмного сына! И, в-третьих, – если, по словам Корана, «Мухаммед не есть отец кому-либо из верующих», то как же жёны-то его стали «матерями верующих!» (6 ст. 33 гл. Коран). И, наконец, в-четыёртых, – самое главное то, что в данном случае Мухаммед говорит в Коране явную ложь на Бога, ибо никакого устава, узаконяющего преступный брак с жёнами усыновлённых, в действительности никогда не было, и Мухаммед выдумал его сам для себя, как это ясно видно из 49 стиха той же главы Корана, где Бог говорит Мухаммеду: «Пророк! Мы разрешили тебе брать в супруги тех, которым дашь ты брачные дары; невольниц, какими владеет рука твоя из той добычи, какую доставил тебе Бог; дочерей дядей твоих и дочерей тёток твоих по отцу; дочерей дядей твоих и дочерей тёток твоих по матери; тех, которые вместе с тобой переселились сюда (из Мекки в Медину) – и всякую верующую женщину, если она отдаёт себя пророку, если пророк захочет жениться на ней: это твоё особенное право, а не всех верующих» (49 ст. 32 гл. Корана). Из этих слов Корана видно:

1) что никакого устава относительно этого ранее не было;

2) что это «особенное право» только Мухаммеда, и

3) что никакой другой пророк этого «особенного права» не имел.

Таким образом, Мухаммед разрешал себе в качестве пророка более нежели другим – самые гнусные и постыдные пороки; в-пятых, Мухаммед утверждает в Коране, что это Бог дал ему преимущество перед другими. Но ведь известно, что преимущество, которое пророки имели перед людьми, состояло не в том, что они могли, быть скотски чувственны и не в пример прочим людям могли жениться на ком пожелают, хотя бы на ближайшей родственнице и жене приёмного сына; это гнусное преимущество имел только Мухаммед среди арабов; преимущество же других пророков состояло в их духовном совершенстве и заключалось не в житейских выгодах, а в том, что они в духовном отношении были совершеннее прочих людей, и через них, как более других совершенных, Бог открывал людям Свою волю. Мухаммед же всё своё преимущество полагал в сладострастии, и в силу этого «преимущества», как говорят его историки, предавался сладострастными играм даже во время молитвы. Из истории известно, что в мечети во время богослужения Мухаммед шалил с молоденькой Айшей, прятал свою голову под её покрывало, ласкал её, играл её волосами и пр., о чём и говорить неудобно. Однако современники очень не высоко ценили это «преимущество» и говорили о нём: «Мухаммед самый низкий человек, имеет девять жён и старается только жениться» (Асьбабуль-Нузуль на 4, 57). Можно ли верить, что бесстыдная игра с женой во время молитвы в мечети есть доброе, достойное истинного пророка Божия, дело? Очевидно, нет; а если мухаммедане в эти «добродетели» своего «пророка» верят, то это уж не вера, а пристрастие. Но при всём этом мусульмане всё же должны признать ту очевидную истину, что чистейший Иисус Христос несравненно выше дошедшего до последней степени безнравственности Мухаммеда.

5) Иисус Христос в полной мере осуществил Своё совершенное учение в своей жизни и в Своём поведении. Он был тем, кем учил быть, и делать то, чему учил. Он проповедовал Своей жизнью и жил по своей проповеди. Он – живое воплощение идеальной меры святости и добродетели и всеми должен быть признан высшим образом и примером всего, что чисто, хорошо и благородно в глазах Бога и людей.

Напротив, из Корана же видно, что жизнь Мухаммеда была непрерывной цепью лжи. Сегодня он даёт своим последователям, якобы от Бога откровенный, закон, а завтра сам же его первый нарушает. Говорит, напр., что каждый мусульманин может иметь 4 жены (Коран 4, 3), а сам заводит 5–9 жён; и для оправдания своего в глазах последователей ссылается на Бога – «Бог-де открыл», что ты, Мухаммед, имеешь «преимущество» пред всеми и можешь жениться на ком угодно и сколько угодно (Коран 33, 31–51), и к таким уловкам Мухаммед прибегает постоянно. Сегодня нарушение закона, а завтра «откровение», что то-то и то-то дозволяется. А так как дозволение является после преступления закона, то понятно, что и оправдать этого преступления оно не может. И надо совершенно погрязнуть в сладострастии, чтобы выдавать за божественное откровение такие вещи, какие выдавал Мухаммед своим чрезвычайно доверчивым последователям. Так например, известно, что «однажды, в то время, когда Мухаммед был у одной из жён Хавсы, – последняя пошла к отцу, а вернувшись застала Мухаммеда с любимой им рабыней Марией Коптянкой. Поддавшись чувству ревности, она подняла крик; Мухаммед боялся, чтобы крик этот не услыхали его другие жены и уговорил ревнивую Хавсу помириться с ним, дав ей клятву, что он навсегда оставит Марию; Хавса простила Мухаммеда и обещала об его измене никому не говорить, но не сдержала своего обещания и рассказала всё Айше, а та – всему гарему. Сообща жены Мухамеда подняли такой скандал, что он, выйдя из терпения, развёлся с Хавсой и прервал сношения с другими жёнами и целый месяц спал на циновке один». Наконец это одиночество надоело Мухаммеду, и вот сейчас же в качестве ниспосланной Мухаммеду свыше, явилась целая 66 глава Корана, в которой высказаны все эти женские сплетни, при чём свою клятву Хавсе не блудодействовать от неё, Мухаммед называет «тайной новостью, сказанной одной из супруг, которую она не сохранила». А так как всё это «пророк» узнал якобы по небесному откровению, то к сему прибавлено, что «Бог и Архангел Гавриил и все праведные между верующими и ангелами подадут ему помощь, в случае если две жены его совещаются вместе против пророка» (Коран 66, 3–4). Самое начало главы уже обличает крайнюю чувственность, которой вся она проникнута: «О пророк, зачем запрещаешь ты себе то, что дозволил Бог? Ты ищешь удовлетворить твоих жён. Бог снисходителен и Милостив! Бог позволил тебе разрешать твои клятвы; Он твой покровитель» (66, 1–2). «И тотчас Мария стала разделять его... одиночество»⁶⁶⁰. Таким образом, Бог в этом откровении разрешает Мухаммеду развратничать и при этом нарушать свои клятвы, т. е. клясться и обманывать, нужно ли говорить, что такое «откровение» никак нельзя согласить с понятием о Боге, ибо такая грязь и мерзость недостойны Божества и чистого мира ангельского. Вот почему всякий беспристрастный человек после того, как познакомится с Кораном узнает ближайшую причину появления глав и стихов Корана и увидит, как часто и как хульно приемлется Мухаммедом священное имя Божие для предметов самой низкой и грубой чувственности, не мало удивляется тому, что есть ещё такие несчастные люди, которые искренно веруют мнимому посольству этого лживого, самозваного и до последней степени развратного пророка и почитают Коран за откровение Божие. Для полной характеристики чувственности Мухаммеда, нередко служившей прямой причиной появления стихов в Коране, данных под видом откровения, приведу ещё один случай, который передаёт Теремези в предании от Аббаса: «Один араб сказал Мухаммеду, что он хочет отказаться от мясной пищи, потому что, объяснил араб, когда я покушаю мяса, не могу воздержаться от женщины». Что же ответил ему Мухаммед?

«Верующие! – сказал он, – не считайте запрещёнными в пищу те блага, какие Бог разрешил для вас». (Коран 5, 89).

Таким образом, Коран служил Мухаммеду орудием возбуждения чувственности и в своих последователях.

Мало этого, в Коране проглядывает даже весь цинизм, до которого доходил арабский пророк. На вопрос, одно предложение которого достаточно характеризует Мухаммеда, как всем известного сладострастника, – он дал такой ответ в Коране: «Жёны ваши – нивы для вас: ходите на ниву вашу как ни захотите» (Коран 2, 223), указывая словом как на образ действия. Эта, доходившая до цинизма, чувственность Мухаммеда была причиной того, что он так много стихов в Коране отвёл на описание и защиту своего гарема. Наконец, чувственной же, страстности Мухаммеда Ислам и Коран обязаны учением о гуриях. Таким образом, у безнравственного Мухаммеда полна безнравственных описаний и книга его Коран. Так напр., описание рая, который обещается мухаммеданам в Коране, есть описание турецкого гарема или восточного публичного дома, тут опять-таки можно видеть только идеал жизни сладострастного основателя ислама. Но всё это предметы, только унижающие Коран, и говорить о них в виде каких бы то ни было откровений мог только такой скотски чувственный человек, как Мухаммед, которого омрачили страсти до невозможности отличить нравственное от безобразного. В виду всего сказанного нужно быть крайне предубеждённым, сознательно закрывать глаза на правду и отказаться от истинного понятия о Боге и Его откровений, чтобы принимать Коран за Откровение Божие, а крайне безнравственного и до цинизма развратного Мухаммеда дерзать сравнивать с чистейшим абсолютно безгрешным и всесвятым Иисусом Христом. Мусульмане говорят, – Бог желал ещё здесь на земле особенным образом наградить Мухаммеда и дал ему особую способность к совокуплению с женщинами, и держатся теории, что Мухаммед был награждён Богом половой силой, равной силе 40 мужчин, почему и имел особое право жениться; это-де награда за ревностное служение Богу и за перенесённое гонение от неверных, – и что сами мусульмане почтены в сравнении с иноверцами удесятерённой половой способностью (Арнольд 349 стр.). Но это свидетельствует лишь о том, что под влиянием Корана они дошли до извращённости нравственных понятий и полного самообольщения. Нужно иметь привычку коснеть в невежестве и быть совершенно пристрастным, чтобы верить в эти «преимущества» Мухаммеда и его последователей, а всякий беспристрастный и нравственный человек лишь искренно возмущается тем утончённым сладострастием, с каким Мухаммед описывает в Коране эти свои льготы и удивляется – как можно выдавать и тем более принимать такие, прямо мерзкие, вещи за откровение Божие, а жизнь и деятельность Мухаммеда, который в душе и по деятельности до самой смерти оставался тем же язычником и крайним эгоистом, каким был до 40 лет, когда он покланялся идолам, – считать за «ревностное служение» Богу. Крайний развратник и самолюбец Мухаммед из ревности к жёнам запрещает своим последователям смотреть на своих жён и жениться на них после его смерти и выдаёт это за «великое дело в глазах Божьих». (Коран 33, 53). Ведь это прямо что-то невероятное. И нужно потерять всякий стыд, чтобы выдавать такие вещи «за великое дело Божье». Таким образом, Коран обличает в Мухаммеде лжеца, бесстыдника и клятвопреступника, которого уж никак нельзя сравнить с Иисусом Христом.

6) Мусульмане считают Мухаммеда пророком и приписывают ему в Коране несколько пророчеств; но при сравнении пророчеств Иисуса Христа с пророчествами Мухаммеда мы снова увидим беспримерное превосходство Господа пред Мухаммедом. Мы уже говорили, что в своих пророчествах Иисус Христос предсказывает такие будущие случайные события, о которых естественный разум человеческий не мог и помыслить. Слова же Корана, которые мусульмане принимают за пророчества Мухаммеда о будущих событиях, не имеют характера истинных пророчеств. Пророчествами называются определённые предсказания будущих, совершенно случайных событий, которые не могли быть предсказаны ни по каким соображениям естественного разума, а только по откровению всеведущего Бога. Таковы, напр., пророчества пр. Исаии о рождении Иисуса Христа от Девы; пророчества самого Иисуса Христа: о своей смерти и тридневном воскресении и о сошествии Св. Духа; каковые пророчества магометане могут прочитать в Божественном Откровении. Первое же мнимое пророчество Мухаммеда о победе римлян, вернее греков над персами, есть только слово человека, хорошо знакомого с силами того и другого из воевавших в его время государств. В подобных случаях не редкость, что многие передают свои соображения и догадки тоном уверенности. Как на аналогичный факт можно указать, напр., на то, что при начале греко-турецкой войны 1897 г., многие с уверенностью говорили, что победят турки, ибо знали, что на стороне турок была и численность и лучшее вооружение. Как говорили, так и случилось; однако же пророками таких предсказателей никто не считает; как равным образом и в данном случае соображений Мухаммеда нельзя считать за пророчество, а его – за пророка. Второе пророчество, которое приписывают Мухаммеду, о появлении лжепророков, есть только указание на то, что происходило при Мухаммеде между арабами разных племён. В подражание Мухаммеду некто Мосейляма так же выдавал себя за пророка и писал Мухаммеду об этом письмо. Поэтому и в ответе Мухаммеда можно видеть лишь спор между этими лицами о власти над Аравией, а никак не пророчество. Да Мухаммеду вовсе и не нужно было быть пророком, чтобы предсказать появление отступников, потому что они явились при жизни Мухаммеда и, как видно из Корана, Мухаммед «тяготился их отступлением» – (Коран 35 ст. 6 гл.) и спорил с ними, как, напр., с Мосейлямой. А что Мухаммед действительно ничего не знал из сокровенного, о том он сам положительно и много раз говорит в Коране. Так, в гл. 6, стихе 50-м Бог повелевает Мухаммеду сказать неверным: «Скажи: я не говорю вам, что у меня сокровища Божии, ни того, что знаю тайное». То же самое и в тех же выражениях сказано и в 33 стихе, главы 11-и. «Скажи: я не в силах распорядиться для себя ни полезным, ни вредным, если не хочет того Бог. Если бы я был хорошо знающим тайное, я бы обогатился всяким добром, и никакое зло не коснулось бы меня». (Коран 7, 188). Не знал Мухаммед и будущего, о чём он также сознаётся в Коране: «Скажи: в ряду посланников я не есмь какой-либо нововводитель»; «не знаю ни того, что сделает Он (Бог) со мною, ни того, что – с вами». (Коран 46, 8). Далее в 21 стихе 72 гл. Корана читаем: «Скажи: у меня нет власти ни на то, чтобы сделать вам вред, ни на то, чтобы указать прямой путь». И, наконец, магометанские же историки и учёные признают, что Мухаммед не был пророком и не знал будущего. Так, известный Дивлет-Кильдеев в своей книге «Магомет как пророк» приводит слова д’Ибн-Ишах и д’Ибн-Ишама, который говорит: незадолго до своей смерти Мухаммед, в города Мекке, произнёс речь, в которой сказал: «О, народы! внемлите моему голосу, потому что я не знаю, придётся ли мне на будущий год ещё раз с вами видеться в этом месте». (Стр. 17, изд. 1881 года). Истинные пророки Божии не таковы: они, по изволению Божьему, провидели не только ближайшее будущее, но и за многие сотни лет «презирали» и предсказывали события, почему современники их часто называли «провидцами». Пусть мусульмане прочтут по библии о жизни пророков Самуила, Илии, Елисея, Михея, Даниила и других, и сами наглядно убедятся в этой способности пророков прозревать и предрекать, т. е. предсказывать будущее, отчего произошло и самое имя пророк.

Что касается до Иисуса Христа, то Он обладал таким знанием человеческой природы, каким ещё никто не обладал. «Он знал всех, и не имел нужды, чтобы кто свидетельствовал о человеке; ибо Сам знал, что в человеке» (Ин.2:24, 25). Обладая таким знанием, Он действовал именно так, как нужно было действовать в том или другом случае. Приносят к нему расслабленного, чтобы Он исцелил его. А Христос, в ответ на такое желание, говорит: «Дерзай чадо! Прощаются все грехи твои» (Мф.9:2). Встречает исцелённого им расслабленного, 38 лет лежавшого на одре, Он предостерегает его от того, что случилось с ним: «Вот, ты выздоровел; не греши же, чтобы не случилось с тобой чего хуже» (Ин.5:14). И всегда Его слово было именно таким словом, в котором нуждался обращающийся к Нему человек.

Мало этого, самая программа пророческого служения Иисуса Христа роду человеческому за 700 лет до Его рождения была предусмотрена пророком, который говорил, что Христос будет помазан Духом Святом благовествовать нищим, будет «послан исцелять сокрушённых сердцем, проповедовать пленёнными освобождение, слепым прозрение, отпустит измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное» (Ис.61:1–2). И эту программу Иисус Христос в точности выполнил, как об этом засвидетельствовал Он Сам в синагоге Назаретской (Лк.4:16–22).

Напротив, из истории и из Корана ясно видно, что Мухаммед не имел отличительного дара всех пророков, он «не знал будущего», не был «тайновидцем», «не имел власти, чтобы указать прямой путь», – следовательно, не был и пророком, а потому не только не имел никаких преимуществ пред другими пророками, но не мог даже и равняться с ними. Если же, несмотря на все эти ясные свидетельства Корана и истории, последователи Мухаммеда навязывают ему пророчества, которых он не говорил, то они не только противоречат прямому учению Корана, но обличают лживость и всего учения Ислама, ибо в защиту его несостоятельности приводят явную и заведомую ложь. Если сравнивая Иисуса Христа с Мухаммедом, мы обратимся к Корану, то увидим, что Мухаммед в Коране много раз называет себя «простым человеком», «как и все люди», – напр., (Коран 6, 50; 17, 95; 18, 110; 21, 3; 7, 8; 25, 8; 41, 5, 21, 109; 46, 8; 72, 26). А Иисуса Христа⁶⁶¹. Мухаммед признаёт не только величайшим из пророков, в Коране называет Его «Посланником Божьим», но и «Мессией», «Словом Божьим» и другими библейскими именами (Коран 3 гл., стихи 34, 40, 43). А из ясных свидетельств Божественного Откровения видно, что в писании «Мессией» называется обещанный Спаситель мира, а под «Словом Божьим» разумеется простое слово «будь», и не тот, кто произошёл от этого Божьего слова, а личное, вечное Слово – Бог, Сын Божий, поэтому, если мусульмане признают Коран за «подтверждение Писания», они необходимо должны признать, что, предсказывая о рождении Иисуса Христа, ангел и по словам Корана благовестил Деве Марии о рождении от Неё Богом обещанного и через пророков предсказанного Мессии Бога Слова Иисуса Сына Божия, Спасителя мира, о чём точно так же говорит и Евангелие; говорить же и объяснять это сказание Корана иначе, – значит то же, что признавать Коран не за «подтверждение», а за прямое противоречие Писанию, а, следовательно, отвергать и пророческое достоинство самого Мухаммеда и истинность насаждённого им Ислама. Таким образом, и по Корану, и по свидетельству Св. Писания Иисус Христос есть Бог, Он же и человек, – одними словом Богочеловек. Мухаммед же был только «простой, смертный, грешный человек, как и есть люди» и не имел в себе ничего божественного, о чём он много раз говорит и в Коране, напр., Коран 17, 95; 18, 110, 62, 2 и друг., а потому и в этом отношении Мухаммед настолько же ниже Господа Иисуса Христа, насколько тварь – грешный человек ниже своего Творца Бога.

7) Иисус Христос бесконечно превосходит Мухаммеда и своей премудростью. Так, из Евангелия мы видим, что как Богочеловек Иисус Христос, будучи ещё отроком, обладал такою мудростью, таким знанием и пониманием Свящ. Писания, что изумлял этим учёных еврейских законников и книжников. В Евангелии от Луки об этом сказано следующее: «когда Он (Иисус Христос) быль двенадцати лет, пришли они (Иис. Христос, Пр. Дева Мария и Иосиф) также по обычаю в Иерусалим на праздник. Когда же, по окончании дней праздника, возвращались, остался отрок Иисус в Иерусалиме; и не заметили того Иосиф и Матерь Его. И через три дня нашли Его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их. Все слушавшие Его, дивились разуму и ответам Его». (Лк.2:42–47). Равным образом, когда Иисус Христос, будучи 30 лет от роду, выступил с проповедью, то все слышавшие Его учение изумлялись премудрости Его. Вот что говорится об этом в Евангелии: «И, пришедши в отечество Своё, учил их в синагоге их, так что они изумлялись и говорили: откуда у Него такая премудрость и силы?». (Мф.13:54); то же и у ев. Марка гл. 6:2. Даже враги Иисуса Христа свидетельствовали о Его мудрости; так, напр., когда фарисеи и первосвященники послали своих слуг, чтобы схватить Его, «но никто не наложил на Него рук»; служители возвратились к первосвященникам и фарисеям, и сии сказали им: для чего вы не привели Его? Служители отвечали: «никогда человек не говорил так, как этот человек». (Ин.7:32, 44–46). И теперь, по прошествии почти 2000 лет, Иисус Христос неоспоримо всеми признаётся Премудрейшим Учителем и Законодателем. Да и Мухаммед в Коране подтверждает то же, когда от лица Бога говорит: «Вот Я научил Тебя (Иисуса Христа) Писанию, Мудрости, Закону, Евангелию» (Коран 5, 110), и во многих других местах Корана свидетельствует о вышечеловеческой мудрости, разуме Иисуса Христа и знании Им Писания. (Читай Коран 3, 43, 19, 30–34; 57, 27).

Любопытнее же всего то, что в этом отношении Мухаммед и не дерзает сравнивать себя со Иисусом Христом и со свойственным только самому необразованному и самообольщённому человеку бесстыдством указывает в Коране на свою неучёность и безграмотность, напр., в словах: «те, которые последуют сему посланнику, неучёному пророку». (7, 156). «Он из среды сих безграмотных воздвиг посланника» (62, 2) и сознаётся, что на многие вопросы он по неведению своему не может дать ответа, напр., в 5 гл. ст. 101. Далее плодом Божественной мудрости Иисуса Христа служит Св. Евангелие, в коем изложено Его возвышеннейшее и совершеннейшее учение. Всё на этом свете преходяще, – каждая книга, как произведение человеческое, теряет свой интерес после повторного чтения, одно лишь Евангелие не только не теряет интереса и никогда не утомляет читателя, но чем чаще и внимательнее читается, тем более становится интересным; глубина его при всяком исследовании становится всё глубже и глубже и, проникая в сердце человека, совершенно его захватывает и перерождает.

Мусульмане говорят, что произведение их пророка Мухаммеда, Коран – море премудрости. В Коране сказано, что он «досточтимое чтение», «славный», «мудрый» и «великий»; он есть «истина» и «чудный Коран», и в нём «изложено то же, что и в прежнем Писании».

Сам Коран, конечно, может расхваливать себя сколько угодно и называть себя может тоже сколько и как угодно, – только этим в справедливости сказанного убедить никого нельзя. Мало ли бы кто сколько и чего не рассказал бы о себе и как ни расхвалил бы себя, толку от этого мало, потому что такому самохвальству никто не поверит, а попросят свидетелей, которые подтвердили бы истину сказанного. Так же точно и Коран должен привести свидетелей истины своих слов о своих свойствах, а этого нет. Если же кто хоть однажды прочитает этот «мудрый, славный и чудный» Коран, тот с несомненностью убеждается, что эта книга могла быть написана только малограмотным и совершенно невежественным человеком, не имевшим ни малейшего представления:

1) ни об астрономии, ибо говорит, что «Могущество своё Бог проявил в том, что сделал свод небесный чуждым всяких трещин» (Коран 50, 6), и что звёздный мир существует для того, чтобы преградить диаволам доступ на небо, а, так называемые, падающие звёзды, суть ни что иное, как «зубчато-мелькающий пламень, которым ангелы поражают диаволов» (37, 6–10), и проч, и проч.;

2) ни о географии, – ибо утверждает, что «землю Бог разослал ковром, чтобы люди ходили широкими дорогами» (71, 18–19). «Что смена дня и ночи происходит от того, что ночь скрывается внутри дня, а день – внутри ночи» (3, 21) и многое другое, нелепость чего очевидна для всякого образованного человека;

3) ни с законами логики, так как Коран Мухаммеда изложен без всякого порядка и системы, как обыкновенно пишут малограмотные и малообразованные люди, что делает чтение Корана не только скучным, но и тяжёлым. Все известные европейские учёные и знатоки подлинного Корана, напр. Шпрингерн, Карлейль и другие согласно говорят, что на европейского читателя Коран производит крайне утомительное впечатление. Карлейль говорит о Коране буквально следующее: «Никогда мне не приходилось читать такой утомительной книги. Скучная беспорядочная путаница, – не переваренная, необработанная; бесконечные повторения, нескончаемые длинноты, запутанности; совсем не переваренные крайне необработанные вещи; – невыносимая безтолковщина, одним словом. Одно только побуждение долга может заставить европейца читать эту книгу. Мы читаем её с такими же чувством, как перебираем в государственном архиве массу всякого неудобочитаемого хлама, в надежде найти какие-нибудь данные, проливающие свет на замечательного человека». (Герои и героическое в истории. Перевод с английского В.И. Яковенко. СПб., 1891, стр. 90–91)⁶⁶².

4) Самое же главное это то, что автор Корана, очевидно, не был знаком со священной историей и не понимал Священного Писания и самым наглым образом искажал его. Отсюда сам собой следует вывод, что Мухаммед, который был круглым неучем, не имел понятия о самых простых и обыденных вещах, не знал, не понимал и искажал Свящ. Писание, никак нельзя и сравнивать с бесконечно премудрым Господом Иисусом Христом.

8) Во время земной жизни Иисус Христос творил чудеса. Если при помощи Евангелия мы войдём в анализ этих чудес, то увидим:

а) Что в противоположность ветхозаветным пророкам и чудотворцам Господь Иисус Христос не сотворил ни одного чуда, о котором Он сказал бы, что творит их во имя Божие, а всегда творил чудеса Своим именем, – следовательно источник чудотворной силы в Иисусе Христе есть Сам Иисус Христос.

б) Все чудотворцы, которые предшествовали Иисусу Христу или следовали за Ним, обладали силой творить чудеса, отчасти, временным образом и для одной определённой цели. Один только Иисус Христос обладал этой силой безгранично и беспредельно. Она составляет отличительное свойство Его Божественной природы, что подтверждается общей верой бесчисленных свидетелей Его чудес. Господь Иисус Христос говорит о Себе: «дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Мф.28:18). Эти слова означают то, что сила, которой обладает Иисус Христос, совершенна, безусловна и безгранична во времени и в пространстве, что ничто не выходит из пределов Его всемогущества ни на небе, ни на земле, и что ничто не может исчерпать Его Божественного всемогущества. Как Сын Божий, Иисус Христос всё получил от Своего Отца, Который прежде всех веков сообщил Сыну Свою Божественную природу со всеми её свойствами, которые делают Его абсолютным совершенством. Всемогущество Отца есть, следовательно, всемогущество и Сына; и как оно безгранично в Отце, так безгранично и в Сыне. Эту истину подтвердил Сам Иисус Христос, сказав: «Всё, что творит Отец, то и Сын творит так же; ибо как Отец воскрешает мёртвых и оживляет, так и Сын оживляет кого хочет». (Ин.5:19–21). Как Богочеловек, Иисус Христос человеческое естество, воспринятое Им в Свою Божественную Ипостась, соделал орудием Своей беспредельной благости и всемогущества, которыми Он, как Слово Божье, обладает от вечности. Если сравнить Иисуса Христа в этом отношении с Мухаммедом, то увидим, что Господь Иисус Христос безмерно выше Мухаммеда, который в Коране прямо говорит о себе, что «он только человек», а «чудеса находятся в распоряжении Бога», а «Бог по разным причинам не совершает их через Мухаммеда» (читай Коран 17, 95; 6, 109; 17, 61; 2, 13) и множество других.

в) Если мы обратимся к ветхозаветным посланникам Божьим, чудотворцам и пророкам, то увидим, что все они принимали свою миссию, то есть вступали на подвиги своего пророческого служения, с великими страхом и трепетом. Они кажутся как бы подавленными величием этого служения, и только одно повиновение велениям Бога побуждало их являться пред цари и народы, творить пред ними чудеса и открывать ими тайны будущего. Так, Моисей, призванный Богом для освобождения евреев из рабства египетского, несмотря на поразительные чудеса, которыми сопровождалось это призвание, – колеблется пред предстоящей ему миссией. Вникнув в содержание Св. Писания (Исх.3:11–14, 4:1, 10–13; Числ.20), мы увидим, что только покорность воле Бога, покорность боязливая и робкая, была движущей силой в избранниках Божиих при исполнении ими велений Бога. Это подтверждается и на других великих ветхозаветных праведниках, напр., Исаии (Ис.6:1–8), Иеремии (Иер.1:4–8). И здесь те же колебания и то же повиновение воле Божией.

В отношениях же Иисуса Христа к людям Его отличительной чертой, так сказать, движущей силой в Его служении человечеству, было сострадание. Пришедши на землю для того, чтобы возвратить человечеству ту первоначальную красоту, которую Он, как Слово-Творец, сообщил ему в начале творения, теперь, как Слово-Искупитель, Он не мог смотреть без сострадания на творение Своих рук, погружённое в пучину страданий, и Его сострадание к Своему творению вменяло, так сказать, в долг Его всемогуществу помочь страждущему человечеству. Господь Иисус Христос так всецело отдаёт Себя на служение страждущему человечеству, что отказывается употребить в Свою пользу даже малейшую частицу Своего Божественного всемогущества: Он, напитавший тысячи людей чудесным хлебом (читай Мф.14:17; Лк.9:13; Мк.6:40; Ин.6:9); Мк.8:1–9), испытывает голод и терпеливо ожидает, пока ученики Его возвратятся из города, куда они пошли купить хлеба (читай Ин.4:6, 8). Он, превративший воду в вино, – (читай Ин.2:1–11), испытывает жажду и просит у Самарянки напиться (читай Ин.4:7, 9). Он, который обильно изливал величайшие благодеяния на людей (читай Мф.11:4–6), получает от них клевету, насмешки, жестокие издевательства (читай Мф.26:77–68, 27:27–34; Лк.22:63–65), и наконец, Он, на защиту которого всегда готовы 12 легионов ангелов (читай Мф.26:53), добровольно терпит самую лютую и позорную смерть на кресте, и за всё это не мстит, а платит одной любовью и даже, страдая на кресте, молился за врагов (читай Лк.23:34). Обладая Божественным всемогуществом, Иисус Христос всё делал для других и ничего для Себя. Ничего подобного ни прежде, ни после Иисуса Христа мир не видел.

Мухаммед, напротив, разрешал себе в качестве пророка и обман, и хитрость, и клятвопреступления, и блудодейство и множество других пороков, о чём мы уже приводили свидетельства Корана; думается, что после этого и сами мусульмане постыдятся говорить о каком-либо сравнении Мухаммеда с Иисусом Христом.

Если теперь мы обратимся к актам чудотворения, совершённым великими ветхозаветными чудотворцами, то не можем не заметить, что перед совершением чуда святые мужи испытывают некоторое замешательство, соединённое с колебанием, а самые чудеса их не лишены некоторой сценичной обстановки. Моисей колеблется явиться к Фараону без брата своего Аарона, и всякий раз, когда он должен предстать пред Фараоном, он ожидает нового повеления Божия (читай Исх.гл. 7–14). То же колебание видно из библейского повествования о воскрешении пр. Илией сына Сарептской вдовицы (прочти 3Цар.17:17–22), и то же колебание испытывалось и св. пророком Елисеем при воскрешении сына Сонамитянки (читайте 4Цар.4 гл.). Ничего подобного мы не видим в чудесных действиях Иисуса Христа. Он творил величайшие чудеса Свои или одним Словом Своим, или одним движением; Его чудесные действия были просты и совершались без всяких усилий. Эта простота чудес Христовых и приводила в удивление народ, и он в благоговейном страхе восклицал: «ничего подобного не было в Израиле» (Мк.2:12).

Из сказанного нами с полной очевидностью следует, что Господь Иисус Христос Своим всемогуществом превосходит всех самых величайших чудотворцев, как равно превосходит их Он и теми нравственными мотивами, по которым Он применял своё всемогущество к страждущему человечеству. Достойно всякого внимания со стороны магометан то обстоятельство, что цель чудес Иисуса Христа, между прочим заключалась и в том, чтобы доказать истинность Его учения и Его божественного посланничества (прочтите Ин.9:30–33; Мф.11:4–6; Ин.5:33, 35–37, 10:24, 25, 37–38). Итак, внимательно рассмотрев сказания Евангелия о жизни и чудесах Иисуса Христа, – мы видим, что чудеса Иисуса Христа отличаются такой сверхъестественной своеобразностью, что евангелисты, если бы не были очевидцами этих чудес, не могли бы и описать их; и что в личности Богочеловека всё запечатлено, так сказать, постоянною гармонией: в Его жизни и действиях всё было величие и простота⁶⁶³.

Что касается до Мухаммеда, то и Коран, и история положительно утверждают, что при жизни он не творил никаких чудес, и, как выше мы видели, считал себя человеком «простым, как и все люди», со всеми греховными наклонностями и пороками (Коран 18, 110; 16, 50; 21, 109), так что последователи его уже вопреки Корану силятся утверждать, что Мухаммед творил чудеса. Допустим и мы, что Мухаммед чудотворец, и разберём те чудеса, которые приписывают Мухаммеду его поклонники. Мусульмане уверяют, что Мухаммед сотворил более 3.000 чудес; был величайшим чудотворцем, ибо ни один-де пророк не сотворил столько чудес, сколько сотворил их Мухаммед, и что величайшим чудом Мухаммеда было разделение луны, причём в доказательство истинности чуда ссылаются на следующие слова Корана: «Настал час, и луна разделилась. И хотя они видят знамение, но удаляются и говорят: это сильное волшебство» (Коран 54, 1–2), уверяя, что здесь говорится о чуде Мухаммеда – разделении им луны: «день-де воскресения приблизился, и луна разделилась». Но во-первых, Коран говорит «настал час», а не день, во-вторых, из слов Корана не видно, чтобы час, о котором Коран говорит, что он «настал», – есть час и день воскресения; в-третьих, толковать это место Корана таким образом, значить противоречить действительности, так как со дня смерти Мухаммеда прошло уже более 1300 лет, а час воскресения и теперь всё ещё «не настал», – отсюда понятно, что при жизни Мухаммеда час этот и вовсе не наставал, ибо иначе мы и не жили бы, так как известно, что день воскресения будет при конце этой жизни; в-четвёртых, Коран вовсе ничего не говорит о том, когда и где случилось разделение луны; не указывает и того, какое отношение имеет это разделение луны к самому Мухаммеду. Наконец, из слов Корана не видно, кто видел это разделение луны, и каким образом оно подтверждает посланничество Мухаммеда и истину Ислама? Далее, по смыслу текста Корана, разделение луны приписывается не Мухаммеду. Коран, указывая на факт разделения луны, говорит: «луна разделилась», – и только; но каким образом, само ли по себе, по законам ли природы, по молитве ли или по каким-либо другим действиям Мухаммеда произошло это разделение луны, – Коран ничего не говорит. Так как сам Мухаммед называет свой Коран «писанием ясно изложенным», (Коран 6, 114), то понятно, что если бы Коран приписывал это разделение луны Мухаммеду, – как его чудо, – то и в тексте Корана было бы так сказано, что всякому стало бы ясно, что Мухаммед разделил луну; однако в «ясном Писании» этого нет. Если к этому прибавить выше приведённые нами возражения, то станет ясно, что указанные стихи Корана не могут служить доказательством того, что Мухаммед совершил это чудо; напротив – эти стихи Корана утверждают в мысли, что чуда этого Мухаммед в действительности не творил, и что «чудо» это уже впоследствии измыслили сами последователи Мухаммеда и совершенно напрасно приписывают Мухаммеду. Магометане говорят, что об этом чуде Мухаммеда говорят все их учёные толковники Корана и очень много преданий. Но ведь если об этом чуде говорят толковники Корана и предания, а не Коран, то нужно ещё узнать, основательно ли это их учение и толкования? Откуда, например, толковники Корана взяли основание приписать это чудо Мухаммеду, когда Коран, в котором «ничего не опущено» (Коран 6, 38), не говорит об этом? Разве их толковники не верят в этом случае Корану? Разве они находят, что и изложен Коран недостаточно ясно, и что он опускает много весьма важного, и следовательно, уверяя в противном, лжёт? Нельзя забывать и той истины, что толковники должны объяснять только то, что есть в Коране, напр., какие-либо неудобопонятные слова и выражения Корана, но отнюдь не должны выдумывать того, чего в Коране нет. Приписывая же Мухаммеду разделение луны, толковники очевидно навязывают свои слова Корану; а такие толкования не заслуживают доверия, ибо представляют из себя уже не толкование, а чистейший вымысел. Истинное толкование должно логически вытекать из толкуемого, и самое толкование, как внешне, так и внутренне должно быть неразрывно связано с толкуемым местом, и чем теснее и неразрывнее эта связь, тем вернее самое толкование. Мусульмане ссылаются на предание, но на предание в данном случае ссылаться нельзя – предание не Коран. Коран, по их учению, «Слово Божие», а предание передаёт простой человек, может быть и учёный и святой, но всё-таки человек, а не Бог, и потому слов человека никак нельзя приравнивать к слову Божьему. Особенно же нельзя этого допустить по отношению к мусульманским преданиям, в виду противоречивости этих преданий. Никогда ни один правдивый человек не скажет, что предание, – которое противоречит и себе, и Корану, и другому такому же преданию, – заслуживает доверия, ибо лживость таких преданий очевидна; а потому обосновывать свою веру на таких преданиях никак нельзя. Если же мы сопоставим и сравним два-три предания магометан о чуде разделения луны, то увидим, что все они полны противоречий. Так одно предание говорит, что, «исполняя желание неверного государя, Мухаммед сначала сделал луну полнойй – такой, какой она бывает в 14-й свой день, затем разделил её и потом уже приказал, чтобы одна половина её, вошедши в рукав его одежды, вышла из его пазухи, а другая, вошедши в пазуху, вышла из рукава одежды Мухаммеда»; другое предание добавляет к этому, что «по разделении луны, одна половина её упала на гору Кубайс, а другая – на гору Кайкаган». Третье же предание утверждает, что это чудо состояло в том, что, «по повелению Мухаммеда, яркий дневной свет сменился мглой; движимая непреодолимой силой пророка, луна отклонилась от своего пути и, отделившись от неба, опустилась и остановилась над Каабой. После этого она, подобно богомольцам, семь раз обошла вокруг Каабы, сделала глубокий привет Мухаммеду, стала пред ним, мерцая и колеблясь, подобно сверкающему мечу, воздавая ему привет.

Тогда Мухаммед заставил её войти в правый рукав своего плаща и выйти через левый и потом уже приказал ей разделиться на две части, из которых одна направилась к востоку, а другая к западу, и, соединившись в центре неба, луна снова засияла чудным, ярким шаром». Между этими преданиями большая разница и противоречия и здравому разуму, и Корану. Всякий, знакомый с законами природы, понимает, что все эти предания – сказка. В действительности ни разделяться, ни соединяться луна не могла: как не могла и половина такой огромной планеты, имеющей в объёме около 10.000 вер., входить в пазуху, проходить сквозь рукав одежды Мухаммеда, как, равным образом, не могла и падать на ту или другую гору, или делать семикратное обхождение вокруг Каабы.

Всё это противно здравому разуму, не согласно с наукой, например, астрономией и географией. Всякий, отчасти знакомый с устройством вселенной, понимает, что с отделением луны от неба, т. е с уклонением её от своего пути и с приближением её к земле, нарушился бы закон равновесия, и тогда, в силу закона тяготения, луна неминуемо и со страшной быстротой устремилась бы к земле и с неимоверной силой столкнулась бы с нею, следствием чего была бы мировая катастрофа, от которой всё живущее на земле погибло бы. Верить сказке о разделении Мухаммедом луны и принимать её за действительность может только предубеждённый к наукам и излишне доверчивый к Мухаммеду человек, – его последователь, который, видя луну, в силу её громадного от земли расстояния, маленькой, наивно представляет, что такова она и в действительности; весьма важно, что верить этому он на основании преданий и своих вероучительных книг, которые учат его верить и тому, что звёзды сделаны из металла и привешены к небу на золотых и серебряных цепях, что солнце ежедневно ангелы таскают от востока к западу, – и многим другим нелепостям. Знакомый же с законами природы, конечно, не может верить этим сказкам. Далее, лживость этих преданий, неосновательность толковников Корана и вымышленность самого «чуда» изобличается несогласием и противоречием между собой как преданий, так и толковников, и разница в их описании чуда так велика, что согласить их никак нельзя; так: мы видели, что одно предание утверждает, что Мухаммед,

1) заставил луну сделаться полной, «как в 14-й день»,

2) дойти до половины неба,

3) разделил её и половинки её заставил: одну войти в рукав и выйти из пазухи, а другую войти в пазуху и выйти из рукава,

4) после чего обе эти половинки луны упали на разные горы около Мекки.

По этому преданию выходит, что при конце «чуда» луны на небе уже не было. Другое предание уверяет:

1) что луна по небу не ходила, а отделилась от неба,

2) опустилась над Каабой, семь раз ходила вокруг неё и приветствовала Мухаммеда,

3) была не полной, как в 14-й свой день, а мерцала, «подобно сверкающему мечу», т. е. была в начальной стадии своего освещения, имея освещённой одну маленькую полосу, – «подобна мечу», – и в этом своём виде, неразделённой и, минуя пазуху, вошла в правый (рукав) и вышла в левый рукав одежды Мухаммеда, и,

4) только уж после этого Мухаммед разделил её, но при этом,

5) половинки луны уже не падали на горы, а пошли в разные стороны неба, в центре неба соединились, и только тогда, т. е. в конце чуда, луна засияла полным шаром.

Из этого сопоставления преданий видно, что они, говоря об одном и том же, от начала и до конца так себе противоречат, что, признав истину одного из них, вместе с тем необходимо признать и лживость другого, а это ясно показывает, что и все они не заслуживаюсь доверия. Кроме того, если сравнить все три предания со словами Корана об этом чуде, то увидим, что в словах Корана нет даже и намёка на то, что сообщают предания, а за ними и толковники. Мы видели, что предания лживы и своим взаимным противоречием уничтожают друг друга, а потому и не заслуживают никакого доверия; отсюда и получается вывод, что толковники, проводя такие предания для объяснения Корана, приводят ложь, выдумку. Если так толковать Коран, то его с одинаковым успехом можно истолковать в пользу евреев, язычников и христиан, и кого угодно. Добросовестному толковнику так толковать нельзя, потому что, придумывая чудеса, толковник свой вымысел и свои слова ставит наравне со словом Божьим, выдавая таким образом свои мысли за мысли Божественные, а это уже богохульство, и есть непростительный грех. В этом тяжёлом грехе и повинны все мусульманские толковники, ибо приписывают Корану то, о чём сам он не свидетельствует.

Мусульмане уверяют, что действительность этого подтверждается единогласным мнением учёных мусульман – иджмаа. На это следует сказать, что одна ложь всегда вызывает другую, поэтому и они одну свою ложь силятся защитить новой неправдой, – но это напрасно, ибо несправедливость этого утверждения мусульман видна, во-первых, из того, что на страницах подлинной истории Абульфеды рассказа об этом чуде нет; во-вторых, оно не подтверждается и более серьёзными их учёными писателями и, в-третьих, многие учёные и авторитетные толкователи Корана не находят в тексте Корана прямого указания на чудо разделения луны. Вот пример. В знаменитом толковании Казы-Бейзави сказано об этом так: «приблизился час, и луна разделилась». Рассказывают, что неверные просили у посланника Божия чуда, и луна тотчас разделилась. Говорят, значение этих слов то, что луна непременно расколется в день воскресения, т. е. день воскресения приблизился, и луна разделилась. Рассказывают, что неверующие просили от Мухаммеда чуда, и вот для них чудесным образом луна разделилась. А некоторые учёные говорят, что значение слов Корана то, что в день воскресения луна разделится. Таким образом, это всеми уважаемое толкование определённо указывает, что между учёными толкователями Корана далеко нет иджмаа, т. е. единогласного мнения об этом чуде, отчего сомнение в действительности чуда ещё более увеличивается.

Но этого мало.

Эта вера магометан в это чудо противоречит догматике их известного учёного Нясафи, в которой определённо указаны три способа для назначения всякой вещи, – это: пять здравых чувств, достоверное известие, т. е. такое предание, которое сообщается людьми, неспособными на ложь, и здравый разум. Но это чудо представлениям здравого разума и науке, – как мы видели, – противно, и для всякого непредубеждённого человека является нелепостью. Посредством пяти здравых чувств убедиться в нём также невозможно, ибо видеть этого разделения луны они не могли, так как в то время они ещё и не родились; ни обонянием, ни осязанием, ни вкусом узнать этого нельзя, потому что луна находится от земли на расстоянии около 360.000 вёрст, и следа от разделения на ней незаметно. Остаётся одно – знание по преданию. Но когда человек знает что-либо по преданию и в то же время знает, что это предание не имеет достоверности, так как в силу противоречия преданий они являются совершенно неубедительными, то понятно, что одного такого предания далеко не достаточно для того, чтобы на его крайне шатком свидетельстве основывать свою веру. Из сказанного видно,

1) что в Коране нет ясных сказаний о главном чуде Мухаммеда – разделении им луны;

2) что предания об этом чуде лживы, нелепы и противоречивы, и

3) что самое чудо это вымышлено и совершенно напрасно приписано Мухаммеду, который в Коране много раз и очень ясно и положительно говорит, что он «только учитель, а не чудотворец» (Коран 2, 113). Поэтому магометане (следовательно) должны признать справедливость утверждения, что их верование в то, что

а) Мухаммед был чудотворец и посланник Божий и что

б) Коран есть божественное откровение, и проповедуемое им учение есть «истина», – в самом своём корне неверно, ибо основано на лжи, и есть заблуждение, очень близкое к заблуждению язычника.

Ведь и язычник, когда слышит лживые рассказы своих учителей-жрецов о чудесах своих мнимых богов, тоже верит им и по-своему славит своего бога, которого в действительности нет. Но как нельзя утверждать, что это он хорошо делает, потому что известно, что как самые боги язычников, так и все рассказы об их чудесах – ложь и вымысел, которые недействительны, и несчастный язычник находится в заблуждении, ибо слепо верит в то, чего на самом деле нет. Несчастье язычника заключается, главным образом, в том, что он не хочет проверить истинность своих религиозных убеждений, и, веруя нелепым рассказам своих вероучителей, ложь почитает за истину. Понятно, если бы нам привелось говорить о вере с таким несчастным, находящимся в заблуждении, человеком, ужели бы мы без всяких рассуждений стали верить всяким вымыслам его жрецов, какие он стал бы приводить нам в доказательство истинности своей веры. Конечно, нет. Мы не только не поверили бы этому сами, но всячески постарались бы разубедить и его и доказать, что всё, во что он верит, есть ложь, и что, веруя в эту ложь, он губит свою душу.

Точно в таком же положении и заблуждении находятся и мусульмане, ибо слепо без рассуждения верят тому, что более тысячи лет тому назад было написано их учителями, и нисколько не смущаясь ни сказочностью, ни нелепостью написанного, и не заботясь проверить и узнать – правда или ложь всё то, что они принимают за истину? В интересах правды мы и указываем на ту ложь и противоречия, какие заметны в этих сказаниях, и утверждаем, что все они измышлены для того, чтобы легче заставить магометан поверить в Коран и в главную ложь всех их упований, что Мухаммед был чудотворец и пророк, – тогда как в действительности этого нет. И если бы последователи Мухаммеда познакомились с прежним откровением Божьим, то они сами убедились бы в этом. Поэтому мы повторяем, что вера мусульман покоится на их темноте и неверии в прежнее истинное Откровение Божье, и что веруя в Мухаммеда, как в чудотворца, пророка и посланника Божия, они находятся в заблуждении и мало чем отличаются от язычников, ибо так же, как и они, верят в ложь и на лжи основывают своё спасение.

Далее, мусульмане указывают на чудо, которое будто бы совершилось во время Бедрской битвы и в доказательство приводят следующие слова Корана: «когда вы просили помощи у Господа вашего, Он, услышав, ответил: „Я поддержу вас тысячью ангелов, идущих рядами одни за другими“. Эти слова Бога были ничем другим, как благовествованием, и только для того, чтобы успокоить сердца ваши; помощь только от Бога, потому что Бог силен, мудр» (Коран 8, 9–10). И ещё: «О, если бы ты видел, как умирали неверные! Ангелы поражали их по лицам и по хребтам их». «Идите насладиться му́кой в огне» (Коран 8, 52 и друг.).

Предания мусульман дополняют это описание чуда в Коране и рассказывают о нём так: «при начале Бедрской битвы Бог послал в помощь мусульманам тысячу ангелов, потом ещё три и, наконец, ещё пять. Ими предводительствовал архангел Гавриил, разъезжая на своём коне Гайзуме. Многие из подвижников Мухаммеда будто бы слышали сильный конский топот среди облаков, когда между ними проезжало, спешило на помощь, небесное воинство, и слышали, как архангел торопил своего коня словами: „спеши, Гайзум“. Одни из ангелов ездили на белых конях, другие – на чёрных; на головах небесных воинов были белые и чёрные повязки, концы которых висели между плечами. Они все вооружены были железными жезлами, испускавшими пламя при каждом ударе. Один из воинов Мухаммеда Сахал-бен-Хонебер пересказывал: в этой битве он видел, что когда какой-либо мусульманину обнажив меч, хотел ударить врага, то с него слетала голова прежде, нежели верующий успевал ударить мечом. Многие видели, что головы слетали с плеч врагов, но не видели тех, кто их ссекал».

Чудесно было и действие горсти песка, которую Мухаммед при разгаре битвы бросил в неприятеля со словами: «да смятутся лица их». Песок так залепил очи всем неприятелям, что они не могли стоять, падали на землю, и сподвижникам пророка, вместе с ангелами, оставалось только брать некоторых в плен, а других убивать. Спасшиеся от врагов, по возвращении в Мекку, поспешили пригласить хирургов, чтобы очистить глаза от песка, и те с трудом могли его оттуда вынуть. Присоединяют ещё к этим чудесам то обстоятельство, что каждой стороне сражавшихся Бог показывал противную сторону то в большем, то в меньшем числе, смотря по потребности: «одних устрашить, а других ободрить».

Но в приведённых словах Корана нет ясного свидетельства о чудесах Мухаммеда. В 9–10 стихах Бог обещает верующим: «Я поддержу вас тысячью ангелов, идущих рядами одни за другими», но здесь прямо сказано, что эти слова Бога служат ответом на просьбу верующих, которые «когда-то», – когда именно неизвестно, – просили помощи у Бога; а о Мухаммеде, в приведённых стихах Корана, нет и помину, – очевидно, в данном случае дело его не касалось, иначе Коран, как «писание ясно изложенное», не мог бы умолчать о нём. Далее, из Корана не видно, чтобы и по отношению к верующим Бог исполнил это обещание, ибо в дальнейших стихах Корана прямо подчёркивается, что «эти слова Бога были ничем другим, как только благовествованием и только для того, чтобы успокоились сердца верующих» (Коран 8, 9). Если же, для бо́льшей ясности понимания, мы снесём эти слова Корана с другими, где также описывается Бедрская битва, и где Мухаммед обещает верующим в помощь от Бога сначала три тысячи, а потом ещё пять тысяч ангелов, то и там ни слова не сказано о том, что Бог это Своё обещание исполнил; а напротив, по адресу Мухаммеда сделано весьма характерное замечание, на которое мусульманам следует обратить особое внимание. Бог говорит Мухаммеду в Коране: «В этом деле нет ничего в твоей власти, окажет ли Бог благоволение к ним или накажет их» (Коран 3, 123). Из этих слов видно, что хотя мухаммеданам помощь от Бога и была обещана, но это было вне всякой власти Мухаммеда, а потому рассматривать это обещание Божие, как какое-то чудо, совершённое Мухаммедом, никак нельзя, а следовательно и в приведённых стихах Корана видеть описание чуда Мухаммеда нет никаких оснований. Это положение подтверждается ещё и тем, что в той же главе, несколько ниже, Мухаммед, на требование от него современниками сотворить чудо, в доказательство своего посланничества, говорит, «что такое требование от него чудес излишне, потому что прежние посланники Божьи творили чудеса, но не только не преклоняли к вере упорных, но сами были убиты» (Коран 3, 179–180). Понятно, что если бы Мухаммед сотворил указанное чудо, то он прямо указал бы на него, требующим от него чудес; равным образом, если бы Мухаммед действительно был чудотворцем и сотворил много чудес, то всем сомневающимся в его посланничестве, он, не обинуясь, и указал бы, что им тогда-то сотворено такое-то и такое-то чудо; однако ничего подобного в Коране нет. Напротив, из Корана видно, что и до конца дней своих Мухаммед на всякое требование от него чудес неизменно отвечает, что «чудеса в распоряжении одного Бога, а он только учитель» (Коран 29, 49) и что «он такое оке лицо, как и другие люди» и что «в нём не надобно искать свойств выше человеческих и предполагать чудотворца» (Коран 13, 8; 21, 5–9 и мн. др.). Из таких ясных свидетельств Корана видно, что Мухаммед вообще чудес не творил и что предания, навязывая ему уже впоследствии кем-то измышлённые чудеса, – противоречит прямому учению Корана и потому не заслуживают никакого доверия. Это ясно можно видеть и на приведённом предании. Если мы сравним это предание с текстом Корана, то увидим, – во-первых, что в Коране вовсе нет того, о чём говорит предание, а во-вторых, ложь этого предания изобличается историей и другими преданиями мусульман. Из истории Бедрской битвы видно, что последователи Мухаммеда убили всего только 70 человек корейшитов и столько же взяли в плен⁶⁶⁴. Спрашивается, кого же убивали и кому ссекали головы 9.000 ангелов, о которых говорит предание, что они принимали участие в битве и ссекали головы врагов Мухаммеда, если число убитых так ничтожно? Получается такая картина, что в то время как Али и Гамза свободно в единоборстве убивают своих врагов корейшитов, для того, чтобы отрубить голову одного корейшита, потребовалась сила 130 ангелов. Значит, ангелы в 130 раз слабее человека, но это противоречит учению об ангелах самих мухаммедан. Да в действительности ничего чудесного в Бедрской битве вовсе и не было, так как самая победа мусульман объясняется естественными причинами. Силы мусульман были свежи и не истощены и имели то преимущество, что были расположены на возвышении и обладали достаточным количеством воды, тогда как корейшиты были утомлены длинными переходами, испытывали страшную жажду и совершенно не имели воды. Кроме того есть основание думать, что между Мухаммедом и его дядей Аль-Аббасом, который находился в лагере корейшитов, было тайное соглашение и, судя по поведению Аль-Аббаса, многие думают, что Аль-Аббас служил тайными агентом Мухаммеда в Мекке и до и после Бедрской битвы. Отсюда становится весьма вероятными то предположение, что разделение сил корейшитов и возвращение многих из них пред Бедрской битвой в Мекку в значительной степени было плодом тайной деятельности Аль-Аббаса⁶⁶⁵. Ложь мусульманских преданий об этом чуде обнаружится ещё более, если мы сопоставим их друг с другом и наглядно увидим всю непримиримость их противоречий. Из приведённого выше предания нам видно:

1) что 9.000 ангелов явились на помощь мусульманам при начале битвы;

2) что ангелы ездили на белых и чёрных конях и на головах имели белые и чёрные повязки;

3) вооружены они были железными жезлами, при каждом ударе испускавшими пламя;

4) что один из воинов Мухаммеда Сахаль-Бен-Ханебер видел, как летели головы врагов прежде, чем какой-либо мусульманин обнажал меч для удара врага и

5) в разгар битвы Мухаммед бросил в неприятеля горсть песку и так залепил им глаза своих врагов, что они не могли стоять, падали, почему сподвижникам, в том числе и ангелам, очень легко было забирать их в плен или убивать их. И наконец,

6) что спасшиеся от плена и смерти избавлялись от этого песка лишь при помощи хирургов, которых, к слову сказать, тогда среди арабов Мекки и не было. Другое предание мусульман говорит об этом событии совсем иначе, именно:

1) ангелы явились не при начале битвы, а лишь после того, как Мухаммед бросил горсть песку;

2) число их было не 9.000, а лишь 3.000;

3) одеты ангелы были не в белых и чёрных повязках с распущенными на спине концами, а в чёрных и жёлтых чалмах и в длинных блестящих одеждах;

4) по этому преданию ангелы не срубали головы корейшитов своими железными, испускающими пламя, дубинками, а лишь прогоняли их «как порыв ветра», и

5) видели ангелов на этот раз не мусульмане, а пастухи язычники-идолопоклонники, которые оказались достойнее поклонников Мухаммеда, ибо видели то, чего не видели не только поклонники Мухаммеда, но и сам он (Коран 8, 52). Таким образом, сопоставление мусульманских преданий обнаруживает их полное между собой противоречие, от начала и до конца, а это непредубеждённому человеку показывает, что доверять таким разбором преданиям крайне неразумно.

Итак, из краткого обзора стихов Корана и сказаний предания ясно, что и на этот раз ни свидетельству Корана о чуде, ни преданию верить нельзя, так как они исторически недостоверны. Для того, чтобы приведённые стихи Корана можно было признать за историческое свидетельство о чуде Мухаммеда, Коран должен был ясно указать в них: акт события, время и место события, лиц: кем и при ком это событие совершилось. В Коране ничего этого нет. Напротив, по отношению к Мухаммеду, от лица Божия Коран заявляет, что «в этом деле не было ничего во власти Мухаммеда» (Коран 3, 123) и «он не видел, как ангелы поражали неверных» (Коран 8, 52), а следовательно и чуда этого не творил.

Для образца исторически достоверного чуда пусть магометане прочтут свидетельство Евангелия об исцелении Иисусом Христом расслабленного (Мк.2:1–12); об этом его чуде упоминает и Коран. В этом сказании Евангелия всё ясно и определённо. Ряд таких же ясных и определённых исторических свидетельств мусульмане найдут и в Евангелии от Иоанна в главе 9-й об исцелении Иисусом Христом слепорождённого; в главе 11-й о воскрешении Им четырёхдневного мертвеца Лазаря, т. е. о тех чудесах Иисуса Христа, про который упоминает и Коран. Пусть мусульмане сравнят эти повествования с теми крайне неопределёнными словами Корана, в которых они хотят видеть историческое свидетельство о чудесах Мухаммеда; и тогда их совесть скажет каждому из них, – можно ли говорить о чудесах Мухаммеда и при этом ссылаться на Коран, как на историческое свидетельство этих чудес?

Сравнивая эти мнимые чудеса Мухаммеда с чудесами Иисуса Христа, мы увидим, что Иисус Христос своими чудесами благотворил страждущему человеческому роду, и чудеса Его имели великое нравственно-воспитательное значение. Главное же чудо Мухаммеда, по словам его последователей, состояло в том, что он перстом руки разделил луну так, что одна её половина, войдя в левый рукав его одежды, вышла из правого, другая половина, войдя в пазуху, вышла из рукава, и так далее. Спрашивается: для чего Мухаммед творил такое чудо? Как и какой смысл в этом чуде Мухаммеда? Да никакого ровно; пользы от него нет никому, да и нравственно-воспитательного значения оно совсем не имеет. Нелепость подобных чудес очевидна. Мы уже говорили, что такие чудеса, как разделение луны или езда ангелов на лошадях по облакам и топот лошадиных ног по облакам, по физическим законам невозможны, и что вообще все сказания мусульман о чудесах Мухаммеда носят сказочный характер, нелепы, лживы и противоречивы и не заслуживают никакого доверия. Вот почему нет, да и не может быть ничего общего между обилием чудесных дел, совершенных Иисусом Христом, светлых, как лучи солнца, простых, как всемогущество, благодетельных, как любовь, угодных Богу, как фимиам чистой и святой молитвы, – с ложными и до глупости наивными чудесами, который приписываюсь лжепророку его тёмные последователи.

Мусульмане говорят, что величайшим чудом Мухаммеда является Коран, по своему изложении и содержанию⁶⁶⁶.

Так, при рассмотрении Корана не видно чудесных свойств Корана ни в его изложении, ни в его содержании. Чтобы оценить достоинство содержания Корана как Откровения Божественного, нужно сравнить его с содержанием книг прежнего Откровения, а в этом отношение последователи Мухаммеда не могут указать в нём ничего такого, что было бы выше и чище, и святее того, что было сообщено в прежнем Откровении. Если Коран живописно изобразил блаженство мусульман в раю в будущей жизни, то изобразил хоть живописно, но ложно, так как небесную жизнь он представил в земном чувственном виде, а в этом ничего чудесного нет, не говоря уже о том, что это учение Корана прямо противоречит прежнему Откровению. Так, из Евангелия известно, что, искушая Иисуса Христа, его враги саддукеи пришли к Нему с вопросом о будущей жизни, причём изобразили её так же, как и Коран, земной, чувственной. «Иисус Христос сказал им в ответ: заблуждаетесь, не зная Писаний, ни силы Божьей. Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж; но пребывают как ангелы Божьи на небесах». Пусть прочтут об этом подробно 22 гл. ев. Матфея ст. 23–30. Сравнив это место прежнего Откровения с другим 1Кор.6:13 и затем с Кораном, они с несомненностью убедятся, что это учение Корана есть вовсе не чудо, а лишь прямое противоречие учению прежнего Откровения и самому себе, так как Коран много раз говорит о себе, что «он ниспослан для подтверждения прежнего Откровения» (Коран 2, 38, 83, 85, 91, 3, 2, 75).

Что касается до языка – красноречивого изложения Корана⁶⁶⁷, то если татар-мусульман прельщают созвучия стихов Корана, и потому они считают его за чудо, то тогда и всякое сочетайте звуков, приятно действующее на слух, напр., в музыке, они должны принимать за чудо же. Кроме того нельзя забывать ещё и того, что если в Коране и много созвучие⁶⁶⁸, то из-за них встречается и множество повторений, которые не дают самой мысли ничего, а только затемняют её; а в наборе слов часто без смысла видеть чудо никак нельзя.

Далее, чудо должно быть доступно пониманию каждого человека – учёного и неучёного. Если, напр., кто воскресит мёртвого, то всякий поймёт, что это чудо, так как это дело превосходит естественные силы человека; чудесные же свойства Корана доступны пониманию только очень немногих, да и то по предубеждению, причём даже и в этом случае между ними нет единомыслия, для большинства же людей он не представляет и тени чудесного, а потому никак и не может и почитаться за чудо. Но этого мало; мы уже приводили мнение известных европейских учёных ориенталистов, которые, тщательно изучив Коран, в своих учёных работах определяют, что это «чудо» – Коран – книга самая скучная и утомительная, а содержание её – «невыносимая бестолковщина» (Карлейль, «Герои и героическое в истории». Перевод с английского В.И. Яковенко. СПб., 1891, стр. 90–91). Неудачны ссылки магометан и на глубину и прекрасное учение – содержание Корана. Коран – это сборник выписок из священных книг ветхого и нового завета и только небольшая часть Корана принадлежит собственно творчеству Мухаммеда. Что в Коране есть выписки из ветхозаветных и новозаветных книг, это видно при первом взгляда на Коран, так как в нём можно найти даже целые главы таких выписок (напр., глава 12-я Иосифа). Всё, что есть в Коране хорошего, заимствовано Мухаммедом именно отсюда; но при этом многие события ветхозаветной и новозаветной Церкви Мухаммедом перепутаны и искажены. Впрочем это в порядке вещей, иначе это и быть не могло, ибо, из Корана и истории видно, что Мухаммед сам непосредственно со Священным Писанием знаком не был, а так как к тому же он был человек малограмотный (Коран 7, 156; 62, 2) и обладал слабой памятью (Коран 87, 6–7; 2, 100), то устные рассказы естественно мог перепутать и, как мы видели из сравнения исторических рассказов Корана с Писанием, перепутывал, искажая события и приписывая действия одного лица другому. Но мало этого, – Коран ясно свидетельствует о бедности творческой способности Мухаммеда. Особенно характерны в этом отношении места из речей пророков, выводимых Мухаммедом. Вот, напр., как сказалась у него в Коране бесцветная сторона восточной фантазии. Возьмите Коран и в 26 главе читайте стихи 105–109; в них о Ное говорится: «Соплеменники Ноя посланных к ним считали лжецами. Вот брат их Ной сказал им: не убоитесь ли вы Бога? Действительно, я к вам верный посланник; а потому, убойтесь Бога и повинуйтесь мне. Не прошу с вас за это никакой награды; награда мне только у Господа миров» (105–109). В той же главе и в совершенно тех же словах говорится о пророках: Гудя (читай 123–127), Салихт (чит. 141–145), Лотт (чит. 160–164), Шоганбе, (чит. 176–186). Такое повторение одной и той же мысли и в одних и тех же словах можно привести и из 7 и 11 главы. Никакими доводами и рассуждениями нельзя оправдать пред здравым смыслом это попугайство Мухаммедовых пророков. Во-первых, одни и те же слова в устах разных пророков и в обращении к разным народам подрывают веру к ним. Во-вторых, в книге, которая выдаётся за копию с небесных свитков, эти повторения составляют такой совершенно ненужный излишек, который тем менее уместен в ней, чем она выше какой-нибудь сказки. Сказать, что Бог влагал одни и те же слова в уста разных пророков, что они должны предать одну и ту же истину мусульманам нельзя, потому что в 7 и 11 главах эта мнимая истина выражается в других словах. Те же Ной, Гуд, Салих, Шаганб и Лот в главе 7-и выражают её в словах: «Народ мой! Покланяйтесь Богу; кроме Него у вас нет другого Бога; истинно я боюсь наказания вам в великий день». Прочтите 57 стих и сравните его со стихами: 63, 71, 78, 83, а в 11 главе все они говорят: «Народ мой! Покланяйтесь Богу; кроме Него нет у вас никого достопокланяемого». Прочтите 52 стих и сравните его со стихами: 64, 85, 27 и 79. Эта разница в выражениях показывает, что Коран приводит не тождественное с действительностью описание речей пророков, но или приблизительно верное, или совсем неверное; но в том и в другом случае описывает бледно и по-восточному. В оправдание этого тождесловия пророков и повторения ими одной и той же мысли сказать, что в этих трёх главах – 7, 11 и 26-и описываются три разные беседы всех поименованных пророков, нельзя, ибо если бы в этих главах разумелись три разные беседы пророков к своим народам, тогда хотя в какой-нибудь одной из них не говорилось бы о том, что Салих на требование от него знамения указал на верблюдицу, и что её народ убил и был истреблён. Повторение этих фактов невозможно, между тем этот рассказ повторяется во всех трёх главах (читайте 7, 71–77; 11, 64–71; 26, 141–159). Итак, многократность рассказов об одном и том же в книге божественной не целесообразна, а разность в этих рассказах невозможна. Тождесловие, встречающееся в Коране, со здравой логикой непримиримо и было следствием единственно бедности и бледности творческой способности Мухаммеда. Далее, та же ограниченность мыслительной деятельности и способностей Мухаммеда сказалась в Коране в бесчисленных таких предложениях, которые по форме обещают что-то новое, а по содержанию лишь повторяют соседнюю мысль. Напр., читайте 71 стих 5 гл. Корана. Он гласит: «Посланник! Передай, что открыто тебе Господом твоим; если ты не сделаешь этого, то ты не передашь того, что послано тебе». Выходит, таким образом, если ты не передашь, то не передашь. Объяснение этой тавтологии толковниками Корана показывает только, что они на месте Мухаммеда выразились бы яснее его. А таких слов и предложений в «ясно изложенном» Коране весьма много.

Затем нельзя не указать на бессистемность и бессвязность изложения Корана, что произошло вследствие необразованности Мухаммеда. Прочтите, напр., семь первых стихов пятой главы Корана, и вы увидите, что в первом стихе говорится о родах пищи, во втором – о хадже, в третьем – об охоте и справедливости, в четвёртом – снова о пище и бросании стрел, в пятом – о вероуставе ислама, в шестом – опять о пище и в седьмом – о браке и исламе. В некоторых главах это отсутствие последовательности в рассказах и увещаниях доходит до того, что решительно нельзя определить, о чём, и, главное, что говорится. Эта неясность мнимо ясной книги исключает всякую возможность говорить о прекрасном изложении Корана и наглядно убеждает, что Коран не Откровение Божие, и его автор Мухаммед не пророк. Далее – если взять из Корана всё заимствованное Мухаммедом из книг Св. Писания, то в произведении собственно Мухаммеда мы увидим много странного. Так, верование в колдовство было убеждением малограмотного Мухаммеда и целиком вошло в Коран в том самом виде, в каком он воспринял его от суеверных язычников-арабов, заимствовавших в свою очередь его от персов. У них была легенда о посланных с неба двух ангелах, которые разлучили одну женщину от мужа, развратили её и за свой грех повешены с неба вниз головой. И по Корану два ангела Гарут и Марут были посланы Богом в Вавилон, чтобы научить людей волшебству, как, напр., разлучить мужа от жены (читай Коран 2, 95–96). Достопримечательно в данном случае то, что истинный пророк иудейский отвергает волшебство, как ложь, и грозит наказанием за веру в эту ложь (чит. Иезекииля 13:18–23), а Мухаммед признаёт его и молится об освобождении его действительного влияния (чит. Коран гл. 113, 114).

И наконец, к собственным произведениям Мухаммеда в Коране нужно отнести такие перлы его невежества, как, напр., учение о том, что «небесам, земле, горам Бог предлагал обязательство веровать в Него, но они отказались» (Коран 33, 72); что солнце, луна, травы покланяются Богу (чит. Коран 22,18); что горы, птицы, вместе с пр. Давидом пели гимны Богу (Коран 21, 79; 34, 10; 38, 17–18); что поклонение теней от разных вещей на земле направо, налево, есть поклонение их Богу (чит. Коран 13, 16; 16, 50); что горы устроены с той целью, чтобы земля не колебалась (чит. Коран 21, 32; 16, 15); что в своде небесном нет щелей (чит. Коран 50, 6; 76, 3) и пр. и пр. Всё вышеизложенное наглядно и со всей убедительностью показывает,

1) что мухаммедане относительно Корана находятся в самом жалком заблуждении, что вера их тщетна, что законодательная и вероучительная их книга Коран – не чудо и не имеет божественного происхождения;

2) что вера их основана на лжи и предубеждении, а сам вероучитель их Мухаммед должен быть признан лжепророком, следовательно и

3) ни о каком сравнении Мухаммеда с Иисусом Христом не может быть и речи⁶⁶⁹.

Несостоятельно мнение мусульман и о том, что Иисус Христос творил чудеса посредством медицины. Дело в том, что из истории и евангелия известно, что Сам Иисус Христос вырос и воспитался в простой среде, а Его ближайшее ученики были рыбаками, людьми простыми, необразованными, выросшими в глухой захолустной местности и к апостольству все они были призваны уже в зрелом возрасте (Мф.2:23, 4:18–22), – а потому, понятно, что изучить в совершенстве медицину они не могли. Кроме того чудо по самому понятию о нём никаким образом не может зависеть от знаний: – оно совершается только всемогущей силой Божьей. По догматике Корана, чудеса ставятся первым признаком божественного (от Бога) посланничества Пророка. А так как на все требования арабов и иудеев чудес от Мухаммеда (Коран 6, 8; 11,15; 17, 92–95; 25, 8, 9; 3, 179), он, – Мухаммед, – говорит в Коране, что как человек совершать чудес он не может (Коран 17–95), ибо чудеса в распоряжении Бога (Коран 6, 109; 10, 21), и Бог по разным причинам не совершает их через Мухаммеда (Коран 6, 37, 111; 17, 61; 21, 5–7; 35, 22–24), что Мухаммед не чудотворец, а только благовеститель и обличитель (Коран 2, 113; 5, 22; 7, 188; 11, 2; 17,106; 34, 27; 35, 22; 41, 3), то очевидно, что Мухаммед чудес не творил. А не будучи чудотворцем, как не отвечающий догматическим признакам пророка, он не только не может быть сравниваем с Богочеловеком Господом Иисусом Христом, но он не может почитаться и за пророка.

9) Бесконечное превосходство Господа Иисуса Христа видно и из сравнения Его Божественного учения с грубыми измышлениями лжепророка Мухаммеда. Господь Иисус Христос преподал высокие нравственные правила добродетели, учил: смирению, кротости, самоотвержению, всепрощению, терпению, любви ко всем, даже к врагам, и пр. и пр. Учение Иисуса Христа носит такой же Божественный характер, как и все дела Его. И строго говоря, между Его учением и чудесами нет существенного различия. Слово и дело сливались у Него в одно гармоническое действие. Словом Он учил, а делом оправдывал своё учение. Словом Он творил чудеса, а чудесами учил. Слово Его не простой звук, а самое действие, а действие вкладывало реальный смысл в Его слово. Скажет плачущей у ног Его грешнице: «Прощаются тебе грехи, вера твоя спасла тебя, иди с миром» (Лк.7:48–50), и она чувствует неисчерпаемую радость действительного прощения и уходит исцелённая от грехов. Скажет прокажённому: «хочу, очистись», – и прокажённый от одного слова и прикосновения руки моментально становится чистым (Мф.8:2–3). Скажет мёртвому: «встань», – и мёртвый встаёт с большею лёгкостью, чем спящей от сна.

Самый характер учения Иисуса Христа невольно влёк к Нему толпы народа «сидевшего во тьме, во стране и тени смертной» (Ис.9:1–2; Мф.4:16). Он Сам говорил о Себе: «Научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем; и найдёте покой душам вашим, когда возьмёте иго Моё на себя» (Мф.11:29). Со всеми немощными душой, с надломленным сердцем и угасающей верой Он обращался с такой заботливостью и умелою нежностью, что, по выраженью пророка, «трости надломленной не преломит, и льна курящегося не угасит» (Ис.42:3; Мф.12:20). При таких личных качествах, каждое слово Его учения было как бы живительным бальзамом, который смягчал и исцелял все жгучие язвы, – было «словом благодати», которое, укрощая боль, вносило светлую радость в сердце страждущих. «И дивились, – говорит Св. Евангелист, – словам благодати, исходившим из уст Его» (Лк.4:22). И действительно, все надломленные жизнью, забитые нуждой и горем, все изнурённые и отверженные страдальцы, все ютились вокруг Него, согреваемые животворными лучами Его Божественного учения. И эту трогательную картину мы видим из ответа Иисуса Христа, данного Им посланным от Иоанна Крестителя: «пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают и хромые ходят, прокажённые очищаются и глухие слышат, мёртвые воскресают и нищие благовествуют. И блажен, кто не соблазнится о Мне» (Мф.11:4–6). Идя навстречу со своим утешением всем нуждающимся в Его помощи, Иисус Христос, движимый безграничной любовью и состраданием, давал каждому именно то, в чём тот нуждался, но давал так, что Его совет остаётся советом для всех людей и на все времена. Это значит, что в каждом Его совете раскрываются вечные непреложные нравственные законы, на которых основана и которыми управляется вся нравственная область духовной жизни мира ангельского и человеческого. А потому Его учение – вечная основа вечной жизни. Люди меняются, нравы и обычаи меняются, разные системы и культуры меняются; но учение Христа в своём существе остаётся вечно неизменным, – оно раскрывается с каждым поколением, сообщая человечеству из своего источника всё новые и новые стороны безграничного океана вечных идеалов.

Это своё учение Господь подтвердит примером своей жизни. Вся жизнь его есть один сплошной подвиг и образец терпения, воздержания, кротости, смирения, незлобия и самоотверженной любви, и верен Он был Своему учению до конца; Он Сам нёс Свой крест, – орудие лютой казни, на которую осудили его враги, и даже, умирая, Он молился за своих распинателей (Лк.23:34).

Мухаммед же напротив подавал пример мстительности, жестокости, злобы, крайнего невоздержания и разврата. И последователей своих он учил любить только своих единоверцев, – о неверующих же его мнимому посольству он говорит в Коране: «Нет пред Богом животных более гнусных, как те, которые не веруют и остаются неверными. Если тебе удастся схватить их во время войны, рассей посредством их казни их последователей, чтобы они о том поразмыслили. Если ты опасаешься вероломства со стороны какого-либо народа, то ему отплачивай равным; истинно Бог не любит вероломных» (Коран 8, 57–61). И далее, предписывая беспощадную войну с неверными, называет её делом Божьим и обещает за это награду и помощь Божью (Коран 62, 64, 67).

Но по самым свойствам Божьим, Бог бесконечно благ и милосерд, – мы не можем поверить, чтобы от Бога были эти слова Корана. И можно ли сравнивать Мухаммеда с Иисусом Христом, Который говорил о Себе, что Он пришёл «не погубить, а спасти души человеческие» (Лк.9:56). Он не почитал гнусными животными язычников, по слепоте не знающих Бога, но только заблудшими овцами, которых надлежало привести во двор овчий (Ин.10:16). Он не запрещает о них молиться, и Сам с высоты Своего искупительного креста молился о Своих распинателях: «Отче! отпусти им, не ведают бо, что творят» (Лк.23:34).

Напротив, Мухаммед будто от имени Божьего на могиле своей матери, которая была язычницей, объявил: «Не подобает пророку и верующим просить у Бога прощения многобожникам, хотя бы они были близкими родственниками» (Коран 9, 114). Далее, Мухаммед учил: «когда ты мстишь за нанесенные тебе обиды, старайся, чтобы месть твоя была соразмерна с обидами» (Коран 16, 127). Разве можно сравнить это учение с бесконечно возвышенным учением Христа. «Любите врагов ваших, благословляйте клянущих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих и гонящих вас: ибо если вы будете любить только любящих вас, какой вам ожидать награды? – и язычники не то же ли творят? Будьте же совершенны, как совершен Отец ваш небесный» (Мф.5:44–48).

Мухаммед превозносит в Коране закон Моисея «око за око, зуб за зуб» и говорит, что «раны должны быть местью» (Коран 5, 49). Он признаёт, что Евангелие – «правота и свет»... «руководство и учение для богобоязливых» (Коран 5, 51), но по невежеству, грубости и жестокости своей предпочёл ему закон Моисея и не извлёк из него сих божественных слов: «вы слышали, что сказано: око за око, зуб за зуб; а Я вам говорю: не противьтесь обижающему, и если кто ударит тебя в правую щёку, подставь ему левую, и хотящему судиться с тобою и взять у тебя ризу, отдай и срачицу» (Мф.5:38–40).

Но для того, чтобы простить врагу, который оскорбляет нас в предметах самых чувствительных для нашего сердца, надобно одержать совершенную победу над самим собой и достигнуть той высоты смирения и любви, которую может внушить только один пострадавший за нас Господь. Кто знает, до какой степени смирил себя Бог, чтобы восстановить падшего человека, тот уже, ради сей небесной любви, всё простит брату своему, ибо имеет с ним одного Небесного Отца. Вот почему только одно Евангелие может совершенно пересоздать человека, соделав его членом Церкви – Тела Христова и чадом Божьим.

Будучи человеком грубым и рабом своих страстей, Мухаммед не постиг сего божественного учения и не только являл собой пример крайней жестокости, но мстительность древних арабов-язычников перенёс в Коран как добродетель. У современных нам арабов она сохранилась; у них сложилась даже поговорка: «хотя бы адский огонь был моим уделом, но я не откажусь от мести» (Ирвинг, стр. 141). Вина за это зло всецело падает на Мухаммеда, который, под влиянием минуты, от лица Божьего говорит в Коране: «Верующие! вам предписана месть за убитых: свободный за свободного, раб за раба, женщина за женщину... В мести жизнь для вас, люди рассудительные» (Коран 2, 173–175), и узаконил такую жестокость: «Вору и воровке отсекайте руки в воздаяние за то, что они сделали, в назидание от Бога» (Коран 5, 42). Достаточно сравнить это мнимо-божественное предписание даже с человеческими гражданскими законами, чтобы увидеть, что оно могло быть высказано только во времена варварства и варваром. Это варварство, грубость и жестокость Мухаммеда сказались и в изображении им Бога, на которого, как язычник по воспитанно, Мухаммед перенёс все свои языческие представления о злых богах. Так, всемилосердому Богу он приписывает в Коране такие же действия, как нечистивейшему из людей, каких он сам выводит. Фараон, например, так говорит волхвам, уверовавшим в Моисея: «велю отсечь у вас руки и ноги накрест; велю распять вас на стволах пальм» (Чит. Коран 20, 74). И Бог в Коране представляется говорящим не лучше этого: «Получившие Писание!» – обращается Он, – «уверуйте в то, что ниспослали Мы в подтверждение того, что у вас есть, прежде нежели мы исказим лица ваши и переворотим их назад, – или мы проклянём вас»... (Коран 4, 50); то же прочтёте и в 69, 44–47 ст. Корана. Самые идеи этих бедствий и мучений и выражение их в такой форме, как они представлены в Коране, могли прийти в голову только такому грубому и мстительному человеку, каким был арабский пророк, который, как известно, даже пред смертью посреди самых сильных мучений только и мечтал о войне с греками, чтобы отмстить им за смерть усыновлённого им Зейда. Он призвал юного сына его к смертному одру своему и, в надежде, что никто лучше сына не отмстит за смерть отца, вверил ему войско, и, уже охладевающей рукой вручая ему знамя ислама, говорил: «Вооружись за дело Божие, веди мужественно святую войну, лезвием меча сотри язычников». Когда видишь начальника нашей веры, Господа Иисуса, с высоты креста молящимся за врагов и, в противоположность Его столь милосердому действию, слышишь, что арабский законодатель, заболевший вследствие отравы в объятиях жён, уже перед смертью возбуждает юношу пролить кровь тысячи невинных в отмщение за смерть отца, и называет это делом Божьим, то не только не будешь сравнивать его со Христом, но невольно признаешь в сердца, что вся проповедь Мухаммеда есть дело не Божье, а противное Богу, и что к Мухаммеду и исламу безошибочно можно отнести пророчества Нового Завета о лжеучителях и пророчество Апокалипсиса о Гоге и Магоге (Откр.20:7). Гог и Магог – тюркское племя; оно, исповедуя ислам, будет постоянно враждовать против Церкви Христовой.

Так вот из этого далеко неполного сравнения учения Иисуса Христа с учением Мухаммеда ясно, насколько они сходны между собой, и насколько верно заявление Мухаммеда, что Коран дан для подтверждения прежнего откровения, – ясно и то, чьё учение истинно и чьё ложно. Отсюда уже нетрудно решить чьё учение спасительно и чьё ведёт к вечной погибели. Бог – Высочайшее добро и Совершеннейшая истина – не может давать таких законов, которые унижают человека; а потому узаконение жестокости, мести, разврата и пр. и пр. никак не могло быть Откровением Божьим, а есть плод больного воображения Мухаммеда.

10) Из канонических евангелий видно, и мы, христиане, признаём, что Иисус Христос прошёл все ступени человеческой жизни, от детских лет до возмужалости, и в каждой из них осуществил их идеальный образ, чтобы спасти и освятить человека во всех периодах его возраста и оставить нам совершеннейший образец для подражания. Он был образцовым ребёнком, образцовым мальчиком, образцовым юношей и образцовым мужем. По согласному свидетельству евангелистов Матфея и Луки, несмотря на все признаки божественности, младенец Иисус не представляется сверхъестественным чудом, совмещающим в себе всю зрелость позднейших возрастов, но описывается настоящим ребёнком, подчинённым общим законам развития, и отличающимся от всех других детей только своим сверхъестественным зачатием и полнейшей свободой от всякой вины и первородного греха. Так, относительно человеческого развития младенца Иисуса Христа в Евангелии читаем: «Младенец же возрастал и укреплялся духом, исполняясь премудрости» (Лк.2:40). То же самое выражение употреблено в Евангелии и об Иоанне Крестителе, о котором никто и никогда не говорил, что он развивался сверхъестественно (Лк.1:80). То же видно и из послания к евреям, где говорится: «хотя Он и Сын, однако страданиями навык (т. е. научился) послушанию и через Своё собственное совершенство сделался виновником вечного спасения» (Евр.5:8–9. Сравни Евр.2:8–18). Относительно отроческого возраста Иисуса Христа из Евангелия мы знаем только один факт, но зато он находится в совершеннейшем согласии со своеобразной прелестью Его детства и указывает на славу Его общественной жизни, – как непрерывного служения Его небесному Отцу. Когда Иисусу Христу минуло 12 лет, мы видим Его в храме среди иудейских учёных «спрашивающим и вопрошающим» и стало быть действительно учащимся от них и в то же время изумляющим всех Своим разумом и Своими ответами (Лк.2:41–47). Здесь мы не видим ничего скороспелого, слишком близкого, или чего-нибудь несвойственного возрасту Иисуса Христа, а видим лишь меру премудрости и глубину религиозного понимания, возвышающего Его отрочество над отрочеством обыкновенного человека. Так и Евангелие рассказывает нам, что «Иисус преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков, был в полном повиновении у Своих родителей» – и, следовательно, имел по отношению к ним все качества добродетельного Сына (Лк.2:51–52). Св. Евангелисты ограничивают чудеса Иисуса Христа Его зрелым возрастом и временем Его общественного служения; напротив, апокрифические евангелия, а за ними и с их слов и Коран наполняют детство и юность Иисуса Христа самыми странными чудесными деяниями. Так, со слов апокрифического «Евангелия детства Иисуса Христа», дошедшего до нас на арабском языке, Мухаммед буквально повторяет слова апокрифа: «Когда я укрепил тебя Духом Святом, ты в колыбели говорил с людьми, как полновозрастный» (Коран 3, 40). Но как сами апокрифы, так и Коран в сравнении с каноническими Евангелиями являются тем же, что фальшивая монета пред настоящей или как возмутительная карикатура в сравнении с оригиналом высокохудожественной картины; так и рассказы Корана, будучи явно лживыми и противоречивыми прежнему откровению, обличают всю фальшь и всё безвкусие неестественного вымысла, в то время как новый завет представляет нам без сомнения сверхъестественную, но в то же время в высшей степени действительную историю земной жизни Иисуса Христа во всей её истине и красоте. А всё это вместе взятое говорит за то, что, доверяясь лишь лживому свидетельству Корана и не зная действительного Откровения Божественного, мусульмане совершенно не знают ни жизни, ни учения, ни чудес Иисуса Христа, а потому и о Нём Самом имеют самое ограниченное и притом ложное понятие, а следовательно, чтобы избавиться от этого, им крайне необходимо знакомство с книгами Свящ. Писания, которое Коран называет «прежним откровением», и которое, по Корану, они должны знать так же, как и Коран «и не делать между ними различия» (Коран 3, 78).

Жизнь Иисуса Христа бывает спасительна для нас, когда мы подражаем Ему в своей жизни. Жизнь Иисуса Христа – наш идеал, к которому мы должны стремиться по мере своих сил. Идеал этот так высок, что никогда не потеряет своего значения, и жизнь Иисуса Христа вечно останется образцом, недостижимым даже и для людей, достигших возможной в здешней жизни нравственной свободы.

Подобно христианам и мусульмане учат, что в здешней жизни необходимо следовать учению Мухаммеда и подражать его жизни, которая также будто бы может служить образцом нравственности. Но это учение мусульман в действительности является не больше, как пустыми словами, которые на самом деле в жизни осуществить нельзя. Дело в том, что никому из них нельзя точно следовать ни учении, ни жизни Мухаммеда. Учению его следовать нельзя потому, что своё учение Мухаммед приспособлял к обстоятельствам места и времени и для достижения известных целей не стеснялся изменять его. Нужно ему, напр., людей для войны, он проповедует безусловное предопределение Божье относительно жизни и смерти каждого человека и учит, что кому Бог предопределили смерть, тот не избавится от неё и дома, а кому не суждено умереть, то всё равно и на войне не убьют его (Коран 3, 148–162; 4, 80: 6, 2; 7, 32; 9, 51). Упрекают Мухаммеда в несправедливости и жестокости такого предопределения, и он, опять-таки в своих видах, изменяет догматику Корана, отвергает предопределение и учит о свободе воли человека (Коран 3, 139; 17, 86). Таким образом, принимая и следуя одному из этих учений, мусульманин невольно отвергает и нарушает другое.

В учении Иисуса Христа нет такого уклонения от раз сказанного. Он всегда говорил одну истину, как бы горька она ни была для слушателей. Его возвышенный нравственные правила переживают вторую тысячу лет и всё-таки остаются и навсегда останутся образцом всего самого святого и возвышенного и никогда не потеряют своего значения для человечества, но всегда будут возвышать и облагораживать его.

Кроме того известно, что варварская жестокость и неприменимость учения Мухаммеда в жизни давно уже поставила в затруднение мусульманских законоведов и заставила их придумывать разные способы обойти его. История свидетельствует, что обыкновенным последствием распространена Корана было всегда угашение света наук (исключая только немногих отраслей) и совершенное истребление искусств. Тут невольно вспоминается поступок второго халифа, Омара, который на вопрос своего военачальника Амру: как поступить с великолепной библиотекой Александрийской? – ответил: «Если она заключает в себе то же, что есть в Коране, то она бесполезна и следовательно её надо сжечь; если же она заключает противное; то тем паче подлежит сожжению». И таким образом погибло в пламени драгоценнейшее хранилище познаний человеческих, собранное многими веками, в котором совокуплено было всё учение древних. А так как в Коране есть стихи, которые снимают вину за безнравственные поступки, – например, Мухаммед позволяет нарушать клятвы, говоря: «Бог позволил вам нарушать ваши клятвы» (Коран 66, 2); разрешает воровство в словах: «кто вынужден будет голодом, когда он не имел наклонности к законопреступлению... Бог, действительно прощающий, милосерд» (чит. Коран 5, 5) и узаконяет такую жестокость, как, напр., предписание «вору и воровке отсекать руки» (Коран 5, 42), – то при всём искреннем желании мусульман точно следовать предписаниям Корана, они не могут исполнить этого, потому что в этом препятствует им гражданское устройство общества, в котором они живут, ибо за исполнение приведённых предписаний Корана общество преследует по законам, в виду того, что эти «добродетели» Корана, в глазах гуманного современного общества, являются нетерпимым в обществе преступлением.

Нельзя точно следовать и жизни Мухаммеда, потому что такой образец нравственности, или вернее варварства, какой даёт своей жизнью Мухаммед, уже отжил свой век и уступил своё место более совершенному и гуманному и более применимому к настоящей жизни и потребностям людей. Даже в мусульманских описаниях жизни и деятельности Мухаммеда мы встречаем множество фактов, которые красноречиво говорят, что жизнь его была запятнана коварным пролитием крови и переполнена всевозможными слабостями и пороками.

Факты эти говорят, что Мухаммед отличался:

1) злобой и мстительностью; мстительность его наполняет фактами весь мединский период его жизни: из чувства мести он предпринимает разбои, походы и битвы и не упускает случая в мщении излить свою злобу. Как только попались ему в Бедре прежние враги Назр-бин-Харис и Окба, он приказал их умертвить. Под влиянием мести, он молился об избиении врагов и не мог удержать себя от поругания над их трупами, и даже в Коране говорит, что Бог для этого послал ему на помощь ангелов (Коран 3, 122).

2) Крайней грубостью и жестокостью. Вот факты, показывавшие как жестоко обращался Мухаммед с виновными пред ним лицами. Раз привели к нему воров. Он приказал раскалённым железом выколоть им глаза и бросить их связанными на Мединскую площадь, где преступники умерли в страшных муках от боли и жажды. В другой раз несколько бедуинов, из племени Ульк, пришли в Медину и приняли ислам. Мухаммед оставлял было их, как полезных для битвы людей, но климат Медины не понравился этим жителям лёгких пустынь. На возвратном пути они раскаялись и в принятии ислама и увели несколько мединских верблюдов. Их поймали и привели к Мухаммеду, и он приказал тут же отрубить им руки и ноги, выколоть глаза и, в таком состоянии, для испытания всех предсмертных ужасов, отправить их на раскалённый песок. И эту свою варварскую жестокость Мухаммед даже узаконил в Коране (Коран 5, 42). О крайней мстительности и жестокости Мухаммеда говорит и его приказ сжечь живым Хаббара-Ибн-Асвада, за покушение на дочь Мухаммеда Зейнаб (Ирвинг, 180).

3) Развратностью и крайним сладострастием; число жён его и наложниц, отнятие жены у усыновлённого приёмыша, скандал с Марией Коптянкой, сладострастная игра с Айшей в мечети на молитве и многие другие факты из семейной жизни Мухаммеда, о коих мы уже говорили, показывают, что он был крайне плотоугодный, чувственный и развратный человек.

4) Хитростью и коварством; история подпольных убийств Асмы, Абу-Афака, Каба и Селима, двукратное посольство убийцы к Абу-Софиану⁶⁷⁰ показывают до каких пределов изощрился хитрый Мухаммед в подвигах коварства.

5) Низостью, обманом и вероломством; случай в долине Нахм, когда Мухаммед, нарушив священный месяц, приказал ограбить караван; нарушение договора с мекканцами, принятие совета Нейема о коварном расстройстве союза Бани-Корейзы с корейшитами во время осады Медины, его выражение в это время, что война есть «только случай для обмана», – показывают его вероломство и его понятие о чести, коих он держался в своей деятельности в Медине.

6) Полным отсутствием нравственного принципа и крайним бесчеловечием. Перерезать и замучить в глазах сотни людей для него ничего не значило. Жестоким издевательством была передача просьбы Бени-Кораидов о помиловании на решете человека, который стоял за их истребление, что Мухаммеду было хорошо известно, – а избиение 700 этих несчастных на рынке Медины свидетельствует о крайнем бесчеловечии Мухаммеда и служит одной из самых мрачных страниц его истории. А когда его последователи стали говорить, что пророк посрамил себя поступком, достойным идолопоклонника, он объявил, что приговор этот сходит с третьего неба⁶⁷¹, чем и доказал свою полную беспринципность⁶⁷². Следовать этим свойствам и деяниям Мухаммеда при современном устройстве общества не только постыдно, но и невозможно, так как все эти «добродетели» Мухаммеда давно уже считаются самыми унизительными пороками и предусмотрены уложениями о наказаниях и влекут за собой для виновных в них очень серьёзное наказание, а потому первая же попытка мусульманина подражать своему лжепророку в злобе, мстительности, клятвопреступлении, обмане, коварстве, жестокости, разбое, пролитии крови и пр. и пр., чем так полна жизнь Мухаммеда, необходимо вызовет вмешательство полиции и судебных учреждений. А такое вмешательство гражданских властей показывает, как полную невозможность следовать учению и жизни Мухаммеда, так и низость, грязь и преступность самого этого образца и душепагубность учения.

Таким образом, из сравнения Иисуса Христа с Мухаммедом до очевидности ясно, что Иисус Христос неизмеримо выше Мухаммеда и по рождению, и по учению, и по чудесам, и по пророческому служению, и по жизни, Он неизмеримо чище Мухаммеда и в нравственном отношении, а, следовательно, неизмеримо выше его и по достоинству. А так как мусульмане сами учат, что выше Мухаммеда один только Бог, то они необходимо и должны признать Иисуса Христа Богом: Единосущным Отцу Сыном Божьим, воплотившимся для спасения людей. В этом особенно должно убедить их бесконечное величие, проявленное Господом Иисусом Христом в Его страдании, смерти и воскресении, в Его вознесении и втором славном пришествии, о чём подробно будет сказано в своём месте.

Символ веры учит, что Иисус Христос воплотился «нас ради человек и нашего ради спасения». Мусульмане тоже учат, что Мухаммед пришёл не только для всех людей, но даже и для джинов (Коран 72, 1–5 и др.). Но такое учение мусульман неправильно, во-первых, потому, что всеобщим, всеобъемлющим и удовлетворяющим всем потребностям духовной жизни человека является единственно только учение Господа Иисуса Христа. Учение Евангелия не знает различия ни племени, ни народа, ни пола, ни возраста, одинаково обнимая собой всё человечество (Мф.28:19; Мк.16:15; Гал.3:28; Кол.3:11). Оно свободно от всего, что носит на себе следы духа времени, условий местности, национального характера страны и пр. и пр., словом, свободно от того, от чего не может быть свободно никакое человеческое учение, от чего далеко не свободен и Коран. Христианство есть религия, способствующая бесконечному развитию человеческого духа, ибо указывая человеку вечный, недосягаемый идеал в Боге и соединении с Ним, христианство в то же время возбуждает все силы человеческой души к самодеятельному развитию, сообразно с их общим Первообразом: способствуя всему истинно человеческому в развитии, оно всё в человеке направляет только к высшей цели.

Проповедь же Мухаммеда далека от всего этого; выше мы уже видели, что из нелепого представления Мухаммеда о Боге вытекает у него и нравоучение далеко не безукоризненное, а потому ислам никогда и не может заменить проповедь Иисуса Христа.

А во-вторых, и распространиться так, как распространилось Евангелие, ислам не может потому, что хотя Сам Иисус Христос проповедовал на сиро-халдейском языке, но по вознесении Его апостолы получили дар говорить на разных языках (Деян.) и, исполняя заповедь Спасителя «шедше научите вся языки» (Мф.28:19), «они разошлись по всему свету и каждому народу возвещали Евангельское учение его языком» (Деян.2:8–11), вследствие чего проповедь Евангелия очень скоро пронеслась по всей вселенной, и св. книги христиан с глубокой древности переводились и теперь переводятся на любой язык, – почему в настоящее время книги Нового Завета переведены на несколько сот наречий.

Мухаммед же и сам проповедовал только на арабском языке, и законодательная книга его Коран написана также на арабском языке, причём, в интересах скрыть пустоту и лживость содержания Корана, переводить его на другие языки строго запрещается, и всякий такой перевод Корана в исламе считается ересью; почему нигде и не видать, чтобы кто-нибудь из последователей лжепророка проповедовал Коран на разных языках. А так как арабскими языком владеет лишь очень небольшая часть человечества (преимущественно аравитяне), то и с этой даже стороны Коран не может претендовать на всеобщность своего распространения, и самое учение мусульман об этом свидетельствует лишь об их крайнем самообольщении.

Закон Кармы научно и религиозно обосновывается в другой дисциплине йогов – в жнани-йога, которая наряду с беспочвенными фантазиями, свойственными младенческому периоду человечества, даёт подчас столь глубокий анализ «проклятых вопросов», что местами испытываешь головокружение и страх за наш маленький разум, в надрыве устремлённый объять необъятное и постичь непостижимое. А в то же время сердце наполняется радостью и верой, что существо, способное к столь могучему взлёту – не есть случайная комбинация атомов безличной материи, которые рассыплются от прикосновения времени, а нечто причастное «играми иными».

Пусть пока тщетны его попытки найти и разумно обосновать своё Небесное Отечество; можно верить, что оно будет найдено, и разочарования мысли этому не воспрепятствуют: чем они будут сильнее, тем стремительнее окажутся порывы духа и тем яснее обнаружится, что нужно свернуть с дороги разума; Небесное Отечество лежит за ним и не укладывается в его рамки.

В философии веданты эта мысль вполне осознана и тем удивительнее, что жнани-йога излагается по «научному», разумному методу, ошибочно полагая, что таковой когда-нибудь, кого-нибудь (в том числе европейца) мог заставить во что-нибудь поверить. Но нужно отдать должное «восточным братьям», заговорив с европейцами на их языке аргументов и разумных построений, они сохраняют честность мысли и не закрывают уязвимых мест своего учения.

Жнани-йога излагает учение об Абсолюте и его проявлении в мире, причём благодаря смешению двух источников знания – разумной дискурсии и религиозно-мистического опыта, создаёт массу безвыходных противоречий и непреодолимых тупиков. Слишком сильное желание подействовать на разум Европы лишает, таким образом, жнани-йогу значительной доли ценности, как религиозного построения.

Жнани-йога утверждает, что её понятие об абсолютном не противоречит таковым же понятиям европейцев. В основе этих учений всегда лежит та или иная форма монизма, т. е. идея единой сущности (субстанции), из которой произошло всё. «Материалисты утверждают, что начало всего есть материя, – самостоятельно существующая, вечная, бесконечная, заключающая в самой себе потенцию энергии и разума. Другая школа – энергетическая, тесно примыкающая к материалистам, называет это начало энергией, считая материю и разум лишь видами её проявлений. Идеалисты, наоборот, утверждают, что единое начало есть дух, и что материя и сила суть лишь идеи этого игрового духа. Теологи провозглашают единым началом личного Бога... Натуралисты в основу всего кладут природу, которая беспрерывно проявляет из себя неисчислимые формы» и т. д. йоги суммируют эти представления. Вместе с оккультистами востока и запада они учат, что единое начало всего есть Бытие (Абсолют), жизнь которого обусловливает собой жизнь всего сущего. Все видимые вещественные формы, а также силы, энергии и принципы должны эманировать (истекать) из этой основы. В эту формулу на место Абсолюта, действительно, можно подставить любое представление о субстанции (сущности) мира – материю, энергию, дух и т. д. Не укладывается сюда лишь понятие о Личном Боге-Творце, который рассматривается как нечто отдельное (не адекватное) твари. Йоги однако пытаются вместить в свою формулу и это понятие.

«Откуда же, – говорят они, – мог Творец мира взять материал для своей вселенной, как не из самого себя? Откуда взялась энергия, как не из того же источника? Откуда жизнь, если не из его собственной жизни? Итак, в конце концов, очевидно, что начало должно быть одно, а не два, даже и в том случае, если мы примем термины „Бог и Его вселенная“, так как и тогда мир должен был возникнуть из Бога и может существовать, двигаться, действовать и мыслить лишь в силу дозволяющей этой сущности Божией»⁶⁷³.

Жнани-йога признаёт, что Абсолют совершенно неопределим на человеческом языке, который всегда выражает конечные, относительные понятия. Разум принимает все вещи прошедшими сквозь призму времени пространства и причинности, иначе он не может мыслить о них. Но времени и пространства, как реальностей самих по себе не существует. Идея времени возникла у нас, как последовательность одного явления за другим, а идея пространства, как отношение одного предмета к другому. Причинность же есть, так сказать, организационная способность разума, условный метод распределения вещей и их изменений в пространстве и времени.

Разум, следовательно, может дать только то, что в силах, что ограничено временем, пространством и причинностью, но так как Абсолют вечен, бесконечен и является Причиной всех причин, то о Нём разум ничего не может сказать.

Всё, что может интеллект знать об Абсолюте, идёт из высших плоскостей нашего внутреннего Я (которое есть Абсолют) и иным путём знать ничего не может.

Что же говорит об Абсолюте интеллект?

«Абсолют должен был существовать всегда и будет существовать вечно... Абсолют не мог возникнуть из пустоты, и вне его не было никакого другого источника, из которого бы он мог выйти. Точно так же нет вне его и никакой силы, которая могла бы прекратить его существование. Бесконечную или Абсолютную жизнь мы не можем представить себе смертной. Значить – Абсолют должен быть вечен»⁶⁷⁴.

Вполне понятно, что вечность, как её воспринимает разум, даёт лишь слабое представление об Абсолюте. В вечности нами мыслится лишь бесконечная смена явлений, самой же вечности (отвлечённого времени) мы не схватываем.

«Когда наше сознание отмечает много событий, мы получаем впечатление и ощущение продолжительности времени. Чем больше отпечатлелось в сознании вещей, тем длиннее ощущение времени. Когда мы, поглощённые интересом, говорим с любимым человеком и забываем всё, что происходит вокруг нас, – часы пролетают для нас незаметно; и те же самые часы, в том же самом месте, кажутся целыми днями тому, кто не заинтересован или не занять так, как мы.

Бывает, что задремавшие на минуту люди, за одну секунду до пробуждения видели во сне столько событий, что они, казалось бы, могли заполнить собою целые годы... С другой стороны, можно уснуть и спать целые часы, а, проснувшись, уверять, что вы задремали на минутку».

Идею вездесущности точно так же трудно образовать, как и идею вечности; однако, разум прилагает её к Абсолюту. Роккерт говорит: «Мир не имеет ни начала, ни конца, ни в пространстве, ни во времени. Повсюду есть центр и поворотный пункт, и в моменте заключается вечность». И такой мир всецело наполнен Абсолютом.

«Далее интеллект говорит нам, что мы должны мыслить Абсолют, заключающим в себе всё могущество, какое только есть, ибо не может быть другого источника или вместилища силы, и не может быть силы, которая могла бы его ограничивать, умерять или сталкиваться с ним. Все законы мира должны быть созданы Абсолютом, ибо другого законодателя нет; и всякое проявление энергии, силы и могущества, скрытого в природе или явного, должно быть частью могущества Абсолюта, действующего по указанному им направлению».

То же нужно сказать и о всяком знании и мудрости.

Итак, один из аспектов христианского восприятия Бога (Вечный, Вездесущий, Всемогущий, Всезнающий, Всеведущий) выражен в йогах довольно отчётливо. Но как только вопрос сходит на то, что не Бог, восточная мысль путается и поистине издаёт детский лепет.

В браманизме она сделала логический, разумный вывод: Если Брама один без другого, если вне его никакой материи, силы и знания нет, то всё, что существует – есть Брама. В учении о внутреннем «Я» ведантисты-йоги примыкают к этому выводу. Но плохая надежда – привить его в Европе. Уж слишком велика бездна между Абсолютом (Брамой), заключающим полноту всемогущества, всезнания и реальным, ограниченным, несовершенным человеком. Шествуя по пути разума, не удаётся перебросить мост между Абсолютом и миром. А так как разум требует единства, то исторически философская мысль оставляла либо Абсолют, уничтожая мир (в Брамано-Буддизме и некоторых христианских ересях), либо оставляла мир, уничтожая Абсолют (в материализме и некоторых видах пантеизма). С течением времени к этому прибавился третий элемент – человек, и дилемма ставилась иначе: или Бог (который есть всё), или человек (если нет Бога)⁶⁷⁵. Мы не будем излагать бесчисленные вариации на эти темы, так как даже при одном сопоставлены их становится ясно, что в плоскости разума ни одной из них нельзя отдать предпочтение.

Абсолют есть всё. Разум ничего не может возразить против этого. Но тут же является вопрос: А что же такое мир, который даётся нашему сознанию не тождественным Абсолюту? Если же путём натяжек мир и Абсолют примиряются, то что же представляю собою я, как живая, чувствующая себя свободной реальность. Сознание наше требует перекинуть мост между Творцом и миром, и однако же оно с очевидностью убеждает, что средствами разума его перекинуть нельзя. Христианство в этом пункте сделало поворот к сверхразумному; отрешилось от самости и в вере, в догматах (т. е. откровениях Бога твари) обрело искомый путь. Мост между Богом и миром (Лестница Иакова) образовался в учении о Софии Премудрости Божией, которая в разных аспектах представляется, как идеальная личность мира, как вечная невеста Слова Божия, как Ангел-хранитель личности, как Матерь Божия и т. д.

Здесь вполне разрешаются антиномии – Бога и мира, Личности и мира, Бога и личности. Но следует заметить, что примирение здесь произошло не в разуме, а в религиозном опыте, в самоуничижении личности, которая восприняла новый аспект Бога, как самоуничижительное, самоистощающееся всемогущество на благо твари. Двоякий процесс – самоуничижение личности, находящей через то Бога и самоуничижение Бога, образующее свободную личность – воспринято в Софии, как единое.

Излагать учение о Софии⁶⁷⁶, значит излагать всю христианскую догматику, что совершенно не входит в наши задачи. Мы лишь ссылаемся на религиозный опыт христианского запада, противопоставляя его религиозному опыту востока, полагая, что ценность того и другого скажется в личных и общественных идеалах...

Свидетельство интеллекта (исходящего из собственных основ) об Абсолюте полно противореча у йогов. Они говорят: «за всеми явными видимыми формами, названиями, силами, элементами, принципами и субстанциями скрывается Единый – Единая жизнь, присутствующая всюду и проявляющаяся в неисчислимых вицах, формах и силах. Все индивидуальные жизни суть лишь центры сознания Единого, лежащего в основе всей жизни, зависящие от неё в степени своего развития выражения и проявления».

Засвидетельствовав это, разум тотчас же спрашивает: а что же остаётся миру и человеку, если они не сам Бог? Пантеизм в различных видах, конечно, подтвердил бы это, сказав, что и мир и человек только комбинация безличной субстанции, находящей себе личность в мире и в человеке. Йоги не могут согласиться с этим «утончённым определением материализма».

«Абсолют, – говорят они, – вовсе не представляет из себя комбинации сил и законов, проявляющихся во вселенной. Он не есть и вселенная, понимаемая как целое. Нет, – весь мир, все его силы и законы, даже и понимаемые как целое, не имеют самостоятельного существования и являются лишь проявлением Абсолюта. Это, конечно, не совпадает с пантеизмом». Но на самом деле йогам трудно отмежеваться от пантеизма. Представляя себе Абсолют, как имманентную жизнь в нас и вокруг нас, проявляющуюся в нас и делающую нас в силу какого-то великого закона бытия индивидуальными центрами своего сознания, йоги не противоречат пантеистам.

Ведь и у последних либо Бог безличен, либо человек не свободен. Когда йоги пытаются перешагнуть пантеистическую терминологию, они в сущности облекают в христианский плащ понятия внутренне противоречащей. Например, «Абсолют не остаётся безучастным и бесстрастным наблюдателем своего собственного творения». (Взгляд христианский: есть Творец и творение не адекватные, не равнозначные, занимающие особое и свободное положение друг к другу. Ведь только при метафизической свободе твари, понятно, участливое и небесстрастное отношение Бога к ней. Но дальше...)

«Он (Абсолют) – преуспевающий с нами, стремящейся активный, страдающий, радующейся и чувствующей дух, участвующий в переживаниях своих проявлений... (здесь уже постепенно происходит замена Бога творца Брамой, „который есть всё“. Тварь рассматривается, как ипостась, единородная её единосущная Абсолюту. Человек же из самостоятельного свободного центра, нуждающегося в любви её милости, превращается в маску, за которую прячется Брама, делающий самому себе гримасы, смотря по настроению). За всеми горестями мира можно найти великое сочувствие и сострадающую любовь. Страдания мира – не наказание или свидетельство божественного гнева, а случайности при выполнении какого-то космического плана, руководителем которого, при посредстве форм своих проявлений, является Абсолют». Под конец уже человеку не остаётся места. Он со своими мыслями, желаниями, целями её строительством, является даже менее, чем надстройкой над экономическим базисом в учении материалиста. Он – пустая форма, в которую пожелал нарядиться Абсолют. Европейский материализм в своих крайних выводах её индусский спиритуализм здесь подают друг другу руки. И в том её другом учении человек является марионеткой, ниточка от которой либо в неумолимых механических законах природы, либо в руках «лукавого разума» Абсолюта.

Мы не хотим сказать, что христианство не приписывает, какого-либо плана Творцу. Таковой есть и, конечно, проявляется в нас и через нас, но не насильственно, а нашей свободной волей, которая может двигаться и вопреки ему. Материалистическая и спиритуалистическая предрешённость приводят к мысли сложить руки и ждать, когда экономический процесс или космический план Абсолюта распорядятся нами. А если в карма-йоге и рекомендуется действовать, то опять-таки с целью убедиться, что человек не самостоятельный и свободный центр, а игрушка в руках Абсолюта.

Словом то, что в христианстве является предметом достижений (волю Бога соделать своей собственной: «...Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли») в йогах даётся наперёд: чтобы человек ни делал, он выполняет задание Абсолюта.

Достаточно сопоставить эти две религиозных концепции, чтобы увидеть огромную разницу, которая могла образоваться в общественных идеалах, основанных на них. С одной стороны благочестивый квиетизм: чему быть того не миновать, погружение в спячку, бездействие, – это в лучшем случае, а в худшем самообожествление, оправдание не только добра, но и зла (как в йогах), которое, однако, производится в Европе и без посредства учения об Абсолюте. В христианстве наоборот: свободная, духоносная личность знает не необходимость, а закон, а вместе с ним подвиг, награду, преступление и наказание, которые несовместимы с абсолютизмом. Здесь Бог не паук, раз навсегда окутавший мир паутиной, чтобы как муху претворить его без остатка в свою сущность, а Отец, в любви которого наша свобода находит необходимость двигаться к добру.

Как бы ни забывалась эта предпосылка в будничные дни Европы, мы всегда можем отыскать её в основами нашей культуры. Безразлично – наблюдаем ли мы грандиозный рост орудий и средств производства, поддерживаемый с каждым днём усложняющейся техникой, слушаем ли парламентская речи монархистов, республиканцев, анархистов, читаем ли труды учёных, излагающих проблему взаимоотношения личности и общества – мы невольно нащупываем какую-то общую точку, от которой идёт европейская мысль. Внимательно рассмотрев эту точку, мы улавливаем ряд скрыто признанных аксиом.

1) Личность признаётся свободными, самодеятельным и ответственным центром. Прогресс и культура ради неё. Но и прогресс и культура могут двигаться только жертвами, т. е. отказом личности от себя. Отсюда вытекают учения об идеалах, которыми личность свободно должна служить.

2) Общественная жизнь рассматривается как необходимость личностей свободно создать какой-то порядок, достигнуть какой-то цели. Это сквозит даже в учениях материалистов, которые, полагая цель данной, практически устремляют внимание на средства её достижения, подчинённые механической закономерности.

Антиномии (или даже взаимоисключение) личности и общества, и также примирение этой антиномии мы целиком находим в антиномиях христианской догматики.

Аспект Бога, как творца, хозяина и законодателя вселенной, через которого всё начало быть, что начало быть, и аспект Бога, как любви к твари, любви через свободу (а иной любви и не может быть) не совмещаются разумом. В первом аспекте – закон, необходимость, предрешённость (кажущееся отрицание личности); во втором аспекте – абсолютная свобода (кажущееся утверждение личности). Религиозный опыт примиряет эти кажущиеся противоречия. Горний свет Софии, первозданной и абсолютной личности мира, показывает общество как церковь и стало быть обосновывает отрешение от самости. Но церковь же даёт абсолютное, свободное утверждение личности. Необходимость и свобода сочетаются, таким образом, в религиозном созерцании истины. Правда личности (правда-справедливость) и правда общества (правда-истина) так же стремятся сочетаться в идеалах Европы в одну Истину. А «...всякий кто от Истины, слушает гласа Моего» (Ин.19:37); в этом и есть основание европейской культуры.

Йоги передают своё учение как провозвесттие. Не давая ответа на вопрос почему, они описывают как произошла вселенная, и в каком направлении она движется. В изложении этого учения мы главное внимание удаляли его религиозной основе, т. е. «провозвестию», а не научному построению. Научное же построение учения об Абсолюте и сами йоги признают невозможными.

С необычайной смелостью они спрашивают: «Почему Бесконечная Реальность (т. е. Абсолют), обладающая всем, чем только можно обладать и сама по себе являющаяся Источником всех вещей, – почему бы она желала проявить Вселенную из себя и в себе?»

1) «Бесконечный не может иметь желаний, так как это – свойство конечного;

2) Бесконечному не может чего-либо недоставать, потому что в Нём есть всё;

3) и даже если бы Ему чего-нибудь недоставало, то откуда мог бы Он получить это недостающее, если вне Его – нет ничего. И если Ему чего-нибудь не хватает, то будет не хватать всегда, ибо для Него нет ничего внешнего, откуда бы Он мог достать то, чего Он не имеет. А существование у Него желания, конечно, свидетельствовало бы о стремлении к чему-нибудь такому, чего у Него нет; следовательно, не чувствуя ни в чём недостатка, Он не мог бы желать, – и знал бы, что желание его безнадёжно, если бы даже Ему чего-нибудь и не хватало».

Скрыть, однако, здесь имеется утверждение, что Абсолют может знать и проявляться в мире конечного, хотя бы это было и не нужно Ему. Буддизм, как мы уже говорили, порвал эту тонкую нить, сказав, что Абсолют – Ничто. В самом деле: знание есть там, где есть познающий и познаваемое, субъект и объект; Абсолют же мыслится «одним без другого», следовательно, в нашем человеческом смысле он ничего не может знать, ибо знание есть понятие о вещах, чуждых познающему. Знание же безобъектное нашему разуму непонятно, как и проявление воли.

Воля может проявлять себя на что-нибудь и в чём-нибудь, т. е. опять-таки предполагает данным объект. Подводя итог сказанному, до́лжно сделать такой выводы Абсолют в своей сущности непознаваем для разума. Но так как все явления Мира входят к нам через двери разума, то мы либо должны сказать, что все представления об Абсолюте чистая фантазия, либо должны обратиться к другому источнику знания, т. е. к вере.

Йоги прекрасно уясняют эту дилемму и прямо говорят: на вопрос, почему происходят проявления Абсолюта – нет ответа или, вернее, он находится у самого Абсолюта. Все же наши «разумные», и, следовательно, конечные догадки о Бесконечном – бесплодны и жалки. «Они считают, что хотя человек и должен в полной мере пользоваться своим разумом, но есть такие стороны бытия, который можно рассматривать только пребывая в любви, доверии и вере в Того, из Которого вытекают все вещи, и Которым мы живём и движемся и существуем».

Это признание есть поворотный пункт всякой религии. В данном очерке мы и трактовали учение йогов, как по преимуществу религиозное. Не стараясь опровергнуть его средствами разума (ибо дела веры неподсудны разуму), мы пытались выявить догматику йогов и основанные на ней представления об идеалах человека и человечества, противопоставив им идеалы христианского запада.

Ценность этих идеалов (опять-таки воспринятая не столько умом, сколько сердцем) будет косвенно свидетельствовать о ценности религиозной основы, на которой они выросли.

Мы уже говорили, что йоги проповедуют эволюционную теорию, которую с незначительными поправками принял бы Спенсер. Эволюцию они, однако, (согласно учению ведь о днях и ночах Брамы) предваряют инволюцией. Абсолют образовал мыслеформы, которые и реализовались во вселенной. Разумно обосновать инволюцию нельзя, за то эволюция излагается как закономерный процесс. Творческая воля Абсолюта всё движет к своему первоисточнику, причём формами жизни, начиная от простейшего кристалла неорганической материи и кончая человеком, пользуется лишь как масками.

С течением времени маски-формы видоизменяются и уничтожаются, – остаётся скрытая за ними вечная Единая Жизнь.

Эта глубокая и стройная философская мысль вполне удовлетворила Восток. Мудрец там спокойно взирает на смену и уничтожение одних форм другими, основательно полагая, что и его форма уничтожится волнами Единой Жизни, как была уже некогда много раз уничтожаема в прошлых жизнях. Всё идёт наилучшим порядком. Божественный план, основанный на непоколебимых законах Творческой Воли, не может не выполниться. Задача мудреца состоит в том, чтобы спокойно и доверчиво позволить перекатываться через себя волнам Единой Жизни. Бунт Карамазова и неприятие гармонии мира из-за одной слезинки несправедливо обиженного ребёнка, непонятен этому мудрецу. Когда его убивает разбойник, он говорит: ты – это я; т. е. в тебе и во мне одна и та же сущность, которая не страдает и не изменяется от того, что одна форма уничтожает другую: всё к лучшему в этом лучшем из миров. В Европе эту фразу Вольтер вложил в уста развратнику и кощуннику Панглосу, символу нравственной оголтелости.

В своё время эволюционная теория Спенсера вызвала характерный нарекания в бессмысленности и жестокости, главным образом потому, что и человек должен подвергнуться её закону, т. е. вступить как винтик, как подчинённая часть в высший организм – общество. Эволюционисты (как и йоги) пожимали плечами и указывали на неумолимый закон природы, обвинять который в жестокости и бесполезно и неумно. В России на борьбу с эволюционной теорией Спенсера половину своей жизни отдал талантливый публицист Михайловский, бессознательно ставший в этом вопросе на христианскую точку зрения.

В противовес борьбе за существование и поглощению низших видов высшими он выдвинул борьбу за индивидуальность. Признавая в известном смысле правильным ход эволюционного процесса, он потребовал остановки его у человека. Пусть было прогрессом поглощение низших форм высшими до человека, но поглощение человека высшей индивидуальностью будет уже регресс. Поэтому до́лжно стремиться к подавлению индивидуальностей (клеточек и органов), составляющих человеческий организм, и ни в каком случае самому человеку не до́лжно превращаться в орган. По всей вероятности, аналогичные возражения покойный публицист сделал бы и йогам.

Единая жизнь, по учению этих последних, стоит за всеми формами, но это не значит, что именно эти формы с присущим им сознанием войдут на лоно Абсолюта. Абсолют хотя и выглядывает за всеми вещами, но не есть эти вещи. Растения, черви, жуки, низшие и высшие животные (если только они могут мыслить и чувствовать), очевидно, не мыслят себя пищей других животных или человека; по своему они могут полагать себя индивидуальностью, центром сознания, а может быть и центром вселенной, однако в своём виде они не войдут на лоно Абсолюта. Человек придвинулся гораздо ближе к нему, но, с сущности, тоже является ступенью, которой, как средством, воспользуется высшее существо. Это существо когда-то было дикарём, членом давно погибших рас и, наконец, стало человеком XX столетия. В дальнейшем развитии оно перерастёт европейца, как переросло дикаря. Благодаря разрыву сознания между этими переходами, мы вполне можем сблизить единый дух с единой материей. И дух и материя неуничтожимы, но что до этого самосознающей себя форме (будь то жук или человек)? Она не хочет служить пищей даже богам. Эволюционный процесс в духе Спенсера потому именно и кажется жестоким, что одна форма развивается здесь за счёт другой, хотя субстанция остаётся неуничтожаемой, неизменной и вечной. И что бы ни говорили материалисты, человеку никогда не будет безразлично – существовать в своей собственной форме, или в форме жука, точно так же и жуку, если бы он мыслил, – вряд ли бы понравилось стать человеком и умереть в качестве жука.

Эволюция стремится выполнить план Абсолюта. Мы не абсолют; план создан не нами и не имеет нас целью. Мы входим в него как средство, заранее учтённое. Ошибочно думать, учат йоги, что я могу что-то сделать, или от меня кто-то или что-то зависит. Я – сосуд, случайно вмещающий волну жизни. Лопнет сосуд, и жизнь перельётся в другую форму, индивидуальности, мыслящей себя центром вселенной, здесь нет места; действия Абсолюта кажутся ей уже не «лукавством разума», а издевательством, от которого буддисты идут в Ничто.

К сожалению, мы, европейцы, и этим последним утешением не можем воспользоваться: мы не можем мыслить Ничто. Ибо ничто, есть мысль об отсутствующих вещах. Ничто для нас даже бо́льшая реальность, чем сами вещи⁶⁷⁷: в понятии. Ничто мы мыслим не только все вещи, но вдобавок мыслим их отсутствующими. Ничто является тенью, подчёркивающей света. По той же причине мы не можем мыслить абсолютной смерти, и для нас она представляется именно как разрушение данной формы и переход её в другую. Евангелие Христа принесло Европе не только учение о личном Боге, но и о личном бессмертии.

Тварь не обязательна для Творца (потому-то она и тварь), но в своём религиозном опыте мы мыслим эту тварь достойной Творца только в том случае, если она свободна и бессмертна в своей индивидуальности. Звезда от звезды разнствует и в разнствовании этом залог нашей индивидуальности. Форма и проявляющая в ней дух от Бога и не подлежат уничтожению. Европейский философ-моралист будет требовать развития этой формы до возможных пределов, но, безусловно, отречётся от сатаны, который рекомендовал стать «как боги». В личной форме, изменяемой в пределах сознания, надеемся пойти мы в Вечность и понесём в этой форме пережитое добро и зло, страдания и радости как опыт, как итог жизни, завершивший нашу форму для вечности.

Здесь имеется внутреннее убеждение, что форма наша создана настолько совершенной, что может вместить качества, необходимый для вечности. Но и там она будет человеческой, а не божественной.

Атеизм Европы, как мы уже говорили, взял на себя защиту одного из божественных определений твари – её особность, индивидуальность, и только упорная ненависть к Абсолюту, в котором нет места твари, объясняет его неприязнь к Богу, которому он бессознательно служит.

Йоги упрекают христианские религии в антропоморфизме и достоинство своего «правозвестия» видят в том, что оно одинаково может быть приемлемо и материалистами, и спиритуалистами и признающими личного Бога.

Мы указывали, что в йогах большее, чем в других учениях приходится принимать на веру; в частности их учение о метампсихозе или переселении душ излагается отнюдь не убедительнее, чем фантастические повествования Уэльса.

Надо сказать, что говорящие о христианском антропоморфизме грешат полным непониманием духа христианства. Здесь не человеко-подобие, не человеко-божие, а, наоборот, Бого-человечество; и Бог вовсе не представляется, как уверяют йоги, могущественным человеком, с многократно увеличенными человеческими качествами. Скорее в этом можно было бы обвинить йогов, которые утверждают, что «истинное Я человека единосущно Отцу»⁶⁷⁸. Христианский антропоморфизм может быть назван таковым лишь постольку, поскольку мы стремимся постичь Бога, наблюдая в себе Его образ и подобие.

В учении йогов о переселении душ мы, наоборот, встречаем типичные черты языческого антропоморфизма, заключавшего от одухотворённости человека к одухотворённости природы. Правда, метампсихоз в изложении йогов далеко ушёл от первобытных воззрений и даже от буддизма, но от этого нарушилось единство исходной точки.

Ведь, казалось бы, если цель эволюционного процесса состоит в возвращении Абсолюта к самому себе, то все маски, все стадии, все волны Единой Жизни должны трансформироваться и разными путями двигаться к Абсолюту. Потенциально равноценны здесь любой атом материт, любое растение, животное и человек. Буддизм признавал эту равноценность – по крайней мере, в отношении животных и людей – которые могли обмениваться формами.

Что же касается йогов, то они учат, что «растения и низшие формы животной жизни не представляют собой постоянных индивидуальных душ, но каждое семейство имеет групповую душу, соответствующую той массе вод, которая разбивалась на капли. Из этих семейных групповых душ постепенно отделяются меньшие группы, составляющие виды и затем подвиды. В конце концов, когда формы доходят до уровня человека, групповая душа распадается на постоянные индивидуальные души; тогда начинается постоянный метампзихоз». В виде уступки европейским эволюционным теориям, йоги говорят, ещё о расовой, национальной и т. п. душе, в том смысле, что каждая индивидуальная человеческая душа в своём развитии связана с развитием своей расы и даже нации.

Условно ограничивая духовную эволюцию человеком, йоги отметают целый ряд низших форм жизни, отводя им как бы посредствующую, служебную роль, понятную только в христианской науке, где человек скрыто признаётся царём природы, а природа органическая и не органическая имеет свой предел в физико-химических законах своего тела.

По учению йогов – всё едино, всё – во всём; за всеми формами скрывается Абсолют. Резонно ли поэтому думать, что только в человеке, объемлющем незначительную часть природы, Абсолют придёт к себе?

Но пусть будет так.

Какое же разумное основание приводят йоги в пользу индивидуального перевоплощения человеческих душ⁶⁷⁹.

1) Перевоплощение является старейшим верованием человеческих рас в прошлые века.

Но старейший не значит вернейший. В древние времена самой распространённой верой было идолопоклонничество в разных формах.

2) «Даже в наше время переселение душ признаётся большинством (?) населения»... Это опять неубедительно. Признание не создаёт истинности: когда-то все люди признавали землю плоской и не допускали её шарообразности.

3) Многие современные европейские учёные сочувственно относятся к идее перевоплощения. Но это сочувствие отнюдь не лучше Робеспьеровского изобретения «религии разума». Вот наудачу «сочувственные» отзывы европейцев.

Фридерих Хердж: «Было бы любопытно, если бы наука и философия принялись вновь за старую теорию метампсихоза»... А самому учёному может быть любопытнее было бы сходить в цирк, – тоже любопытное зрелище.

Проф. Найт: «Мне кажется, что твёрдая и прочно обоснованная вера в учение о христианском метампсихозе могла бы способствовать возрождению Мира»... Но мало ли чему мог способствовать насморк Наполеона и другие явления: вряд ли они стали бы для самого профессора предметом веры. Ретортные религии, во всяком случае, не обязательны для их изобретателей.

Йоги, впрочем, скептически относятся к возможным доводам в пользу теории метампсихоза. «Человек должен почувствовать истинность этой доктрины... тогда и только тогда он начнёт верить». Против такой аргументами ничего возразить нельзя: верить можно и в аписа и в крокодила с таким же усердием, как и в астральный мир человеческих душ, которым надлежит перевоплотиться.

Самый убедительный аргумент в пользу гипотезы метампсихоза, приводимый йогами, заключается в том, что некоторые люди частично вспоминают моменты из прошлых жизней и узнают в дотоле невиданных предметах знакомую обстановку смутного прошлого. Воспоминания такого рода, то еле чувствуемый, то отличающиеся необыкновенной яркостью, можно наблюдать у многих лиц. Йоги полагают даже, что они бывают у всякого человека.

«Кто не испытывал сознания того, что он чувствовал то же самое раньше, что он думал о том же когда-то в неясном прошлом? Кто не был свидетелем новых сцен, которые казались ему очень старыми. Кто не встречал впервые лиц, присутствие которых будило в нём память о далёком, далёком прошлом? Кого не охватывало временами сознание глубокой страсти души? Кто не слыхал музыки подчас совершенно новой, которая почему-то пробуждала воспоминания о подобных же настроениях, сценах, лицах, голосах, странах, совпадениях обстоятельств и событиях, неясно звучащих на струнах памяти, когда над ними носится дыхание гармонии? Кто не всматривался в старую картину или статую с чувством, что он видел их раньше! Кто не переживал событий, которые вызывали в нём уверенность в том, что они являются просто повторением каких-то туманных случайностей бывших когда-то в неизвестном прошлом? Кто не испытывал на расстоянии влияния гор, моря, пустыни настолько жизненно, что настоящая обстановка погружалась в относительную нереальность?»

Сравним теперь эти убедительные доводы в пользу перевоплощения душ с описанием одной болезни, известной в Европе под именем психастеньи – раздвоенья сознания и ложного узнавания.

Иллюзия эта состоит в следующем. «Принимая ли участие в разговорах, или присутствуя при каком-либо зрелище, внезапно проникается убеждением, что то, что ты видишь, было уже тобой видено, то, что слышишь, было уже слышано, что произносимым тобой фразы уже произносились, что ты был уже тут, на том же самом месте, в тех же самых положениях, чувствуя, воспринимая, думая и желая те же самые вещи, – одним словом, тобой переживаются до мельчайших подробностей несколько мгновений прошлой жизни. По временам иллюзия бывает столь полна, что в каждый момент её дления кажется возможным предсказание того, что сейчас должно случиться. Нередко случается, что внешний мир является тогда под особенным аспектом, как бы во сне: чуждым становишься относительно самого себя, близким к тому, чтобы удвоиться и присутствовать в качестве простого зрителя при том, что говоришь и делаешь».

Из сравнения мудрой догадки йогов и точного описания болезни ложного узнавания европейскими психиатрами⁶⁸⁰ мы убеждаемся, что они имеют в виду одно и то же явление, с той только разницей, что йоги считают «узнавание» прошлого высшим развитием сознания, а европейские учёные «понижением умственного тона», «невниманьем к жизни». Пьер Жанэ пришёл к выводу, что это понижение прямо влечёт раздвоение сознания и ложное узнавание, уменьшая усилие синтеза, сопровождающее нормальное восприятие: это последнее принимает тогда вид смутного воспоминания или сновидения.

Следует заметить, что многие из учёных исследовавших эту болезнь, сами были подвержены ей. Сущность её состоит в ненормальном соотношении восприятия какой-нибудь вещи и воспоминания об этом восприятии. Психический механизм восприятия и воспоминания устроен так, что они получаются одновременно точно так же, как появляются предмет и его тень или отражение в зеркале. В нормальном состоянии мы, однако, берём только половину этого процесса, т. е. восприятие; воспоминание же, так сказать, прогоняется под порог сознания, и извлекается оттуда для сравнений и суждений по мере надобности. При ослаблении же внимания к жизни или «понижении умственного тона», – как говорит П. Жанэ, – восприятие как бы застывает на полдороге; воспоминание догоняет его в тот же момент и воспроизводит (репродуцирует) как нечто уже бывшее.

«За первым зрительным впечатлением, которое может быть мгновенным и едва сознательным, следуют несколько минут рассеянности, после чего уже является нормальное восприятие. Если в этот последний момент возвращается первое впечатление, оно является нам, как смутное воспоминание, не локализированное во времени, и мы имеем ложное узнавание».

Словом, один и тот же образ в нашем сознании двоится: восприятие показывает его в настоящем, а воспоминание в смутном, туманном прошлом. Так как воспоминание по необходимости слабее восприятия, то образ в прошлом кажется менее ясным, хотя и вполне тожественным с настоящим.

Замечательно, что примеры «узнавания», приводимые йогами и европейскими психиатрами, – в существенных чертах одинаковы.

Но если бы даже европейские учёные не исследовали так подробно вопрос о раздвоении и ложном узнавании, можно на основании эволюционной теории йогов выяснить, что подобные факты отнюдь не свидетельствуют в пользу метампсихоза.

Эволюционный смысл перевоплощений заключается в том, что они обогащают человека опытом и знанием. В перевоплощении нет наказания, как его понимал буддизм, допускавший, что в одном рождении человек перевоплощается чуть не в бога, а в другом, следующем за ним, смотря по заслугам, может перевоплотиться в животного. Йоги учат, что с каждым рождением, человек всё выше и выше поднимается по скале духовности. Он, следовательно, не может точь-в-точь повторить прежнюю жизнь в прежней обстановке, и очутиться в прежних положениях; прежнюю жизнь он отбрасывает, как изжитый опыт. Если он был царём, священником, учителем, артистом, купцом и т. д., он убедился, что кроме страдания здесь ничего нет и, может быть, возродится каким-нибудь рабочим. Развитые же души, понявшие, что в данную эпоху нет такого социального положения, которое показалось бы им привлекательным, остаются долгое время в бестелесных плоскостях бытия и ждут, когда люди доразовьются до них или улетают на другие планеты. Смысл перевоплощений в том и заключается, чтобы отказаться от проявлений себя в какой бы то ни было форме.

Серьёзно мы не будем разбирать фантастическое повествование йогов о жизни в иных плоскостях бытия, в которых среди бестелесных духов царит то же неравенство, что и на земле. Грубые души стремятся как можно скорее воплотиться в той обстановке, которой они завидовали на земле, души же мудрецов находятся в недосягаемой высоте и, изредка проникаясь любовью к земным братьям, спускаются в виде творцов новых религий или философских систем, благодетельствующих человечество. Все эти духи признают детерминизм, изложенный в йогах, и поэтому на манер социал-демократов, только помогают «неизбежным родам» историко-экономического процесса.

Благодаря бестелесности они знают многое, сокрытое от людей, заключённых в телесную оболочку, и решительно непонятно, зачем со своих астральных плоскостей спускаются в нашу юдоль скорби и печали и вдобавок забывают всё, чему научились в иных сферах бытия. Впрочем, йоги говорят, что забыть это немудрено. Человек к старости больше половины забывает из того, что видел, слышал и чувствовал.

В этом йоги опять расходятся с европейскими учёными. Анри Бергсон⁶⁸¹ говорит, что «вся наша прошлая жизнь сохраняется до мельчайших подробностей, что мы ничего не забываем, и что всё, что мы чувствовали, воспринимали, думали, желали, со времени пробуждения нашего сознания, живёт неразрушимым. Но те воспоминания, которые моя память сохраняет в самых тёмных глубинах, находятся там в виде невидимых призраков. Они стремятся, быть может, к свету, но они и не пытаются даже туда подняться; они знают, что это невозможно, что я, живое и действующее существо, имею другая дела, помимо того, чтобы заниматься ими». Но в некоторых случаях, когда человек перестаёт ежесекундно полагать себе цели и стремиться к их осуществлению, т. е. становится безучастным, призраки беспорядочной толпой врываются в поле сознания. Так бывает в сновидениях и при некоторых болезнях.

Однако все впечатления жизни так или иначе учитываются и отбираются человеческой психикой для практического действования. Но направление действования определяется самим человеком и не зависит от опыта. Один и тот же опыт разных людей научает разному. Он – орудие, которое одинаково можно направить в сторону добра и зла.

Есть, между прочим, одна мысль, которая делает неубедительной для европейца теорию перевоплощения душ, как путь к мудрости бесстрастия и неделания кармы, эта мысль о нищих духом, которых есть Царство Небесное, и о детях... Возьмём хоть последних. Души перевоплощаются затем, чтобы получить опыт, а если человек умирает в младенческом или детском возрасте? Следует ли отсюда сделать вывод, что данное воплощение их было напрасно.

Но сколько тогда нелепого, напрасного и необъяснимого накопится в жизни людей?

В заключение остановимся на некоторых вопросах, которые задавали йогам их, по-видимому, европейские ученики.

1) Существуют ли какие-либо братства просвещённых оккультистов, учения которых соответствовали бы учениям йогов?

Ответ даётся утвердительный. Да, существует. «Характер этих братств различен. Члены некоторых из них живут вместе общинной жизнью в отдалённых уголках земли; в других братствах – главная квартира находится в больших городах, так как членами их являются жители больших городов; у них имеются так же отдалённые отделения; у третьих нет определённого места для их собратий, их деятельность находится под руководством главной квартиры; рассеянные же по всей земной поверхности члены сносятся путём личной переписки и циркуляров, печатаемых частным образом. Вступление в эти оккультные братства весьма затруднительно. Они выискивают своих членов, а не члены их. Ни деньги, ни влияние, ни настойчивость не могут открыть доступа в такие общества».

«Их цель – постепенно подготовлять общественное мнение к восприятию великих истин, лежащих в основе и позади всех разнообразных отдельных учений оккультизма».

Словом, организация тайных оккультных братств во многом напоминает масонскую, если не является отделением её. Но и масонская организация в низших, по крайней мере, ступенях открыты для всех желающих. Что же заставляет його-оккультные братства так упорно скрывать свои двери? В правозвестии йогов решительно, казалось бы, нет элементов, которые нужно так тщательно скрывать, – йоги и их ученики отнюдь не стремятся создать политической партии, да, наконец, в Европе всегда можно найти уголок, где любая политическая партия может существовать без стеснений.

Предполагать же, что йоги составляют какую-нибудь изуверскую секту джеков-потрошителей, так же нет оснований, если изложенные для широкой публики учения разделяются ими. Судя по пропаганде и очень умелой, они весьма заинтересованы в прозелитизме; что же заставляет их делать тайну из своих скрытых учений?

Ответ на следующий вопрос чуть-чуть приподнимает завесу.

2) Существуют ли где-нибудь возвышенные человеческие существа, называемые учителями или адептами, или рассказы о них являются выдумками, баснями и проч.?

Йоги отвечают – есть.

«Почему же эти люди не являются в мир и не показывают своих сил»?

Ответ характерный, приличествующий скорее древнему жрецу-браману, заинтересованному в невежестве народа.

«Они не хотят метать бисера перед материальными свиньями».

В высшей степени непонятно в таком случае, зачем эти господа спускались с высших планов; они не могли не знать, что земля ещё пока наполнена материалистическими свиньями.

Наконец, как нужно понимать заявления йогов, что развитые души с высших степеней спускаются в низшие, чтобы (как Моисей, Будда, Христос, Магомет и т. д.) помочь низшим братьям? Адепты, по-видимому, не следуют этому пути и лишь ограничиваются заявлением в оккультных журналах, что они способны проходить через физические препятствия, стены, заграждения и пр.; могут высылать свой мнимый образ в несколько мест сразу; приобретают способность слышать звуки незримого мира столь же ясно, как звуки феноменального мира, в действительности, даже яснее... Такие мудрецы, на наш взгляд, легко могут быть сравнены с одним созданием, которое лежит на сене – само не ест и другим не даёт.

В излишнем смирении и уважении к Абсолюту, проглядывающему в каждой душе, их нельзя заподозрить.

Европа воспитана на другом принципе. Она знает высочайшее в мире учение (йоги именно так оценивают христианство), которое апостолы не находили безумным нести толпе только потому, что она темна и невежественна. Наоборот, поэтому и несли, ибо верили, что душа, созданная по образу и подобию Божию, не может не принять истину. И когда кучка прозелитов чувствовала себя беспомощной в волнах язычества, их ободряло живое слово: «Не бойся, малое стадо!» Истина ничего не боится, ибо она есть истина.

Могущественные йоги, по-видимому, не разделяют этого взгляда. Своими чудесами они якобы боятся наплодить суеверия. В XX веке это довольно трудно сделать, да, наконец, они и не пробовали открывать тайн своего учения.

В Европе скрывают свои цели и намерения только преступники, да и то лишь потому, что их «эзотерическая» сообщества, преследуются законом. Люди же, убеждённые в своём исповедании и полагающие, что оно способно хоть на вершок приблизить человечество к истине, не боятся ни плахи, ни костра, ни невежества толпы. Как Христос, они готовы на пропятие, ибо истина не умирает.

Как-то не вяжется, что высокое учение йогов, трактующее о силе мысли, о неизбежном влиянии представлений одного человека на окружающую среду, может прятаться в нору эзотеризма. Поразительное и непонятное недоверие к человеческой душе.

Мы не смеем предполагать другое. А именно, что йоги только путём гипноза, путём сокрытия своих учеников от влияния свободной критики достигают своих целей, и что таинственный покров им нужен для того, чтобы создать мир иллюзий, в котором легко проходить сквозь стену и слышать неземные голоса, что как курители опиума, они прячутся в тёмные подвалы, чтобы спокойно грезить, и реальный мир заменять фантастическим. И это не самое худшее. Возможно здесь предположить фабрикацию людей с подчинённой другому (скажем адепту) волей, которая направляется в корыстолюбивых или честолюбивых целях. Тогда, с европейской точки зрения, мы имеем здесь преступление.

3-й вопрос: Учит ли философия йогов о существовании места, соответствующего «небесам» различных религий?

Ответ на этот вопрос вскрывает основную черту религии-философии йогов – иллюзионизм.

Да, говорят они, небеса есть, но только они не представляют собой какого-нибудь определённого места. «Небеса – это „планы – плоскости“ бытия». Трудно объяснить значение слова «план». Ближе всего к нему подходит термин или слово «состояние». «Часть пространства может быть занята многими планами в одно и то же время, так же точно, как комната, может быть наполнена солнечными лучами, лучами лампы, X-лучами, магнетическими и электрическими вибрациями и волнами и пр., каждый из которых проникает другой и всё же не мешает остальным и не влияет на них».

«В Астральной жизни много планов. Всё, что снилось людям о небе, чистилище и аде, имеет своё отражение и в астральной жизни, хотя и не в том буквальном смысле, как обыкновенно представляются эти вещи. Например, злой человек, умирающий погружённым в свои желания и страсти низшего характера и с верой, что он потерпит в будущей жизни за свои земные прегрешения, имеет все шансы прибудиться на низших планах или субпланах, в условиях, соответствующих его предшествовавшим страхам. Он чувствует, что огонь и сера ожидают его, хотя эти вещи и являются только порождением его фантазии, а не существуют в действительности. Убийцы могут бродить целые воображаемые века, преследуемые окровавленными трупами своих жертв», и т. д... Они сами – свой собственный диавол и ад. «Точно таким же образом души часто переживают и „небеса“ и в согласии со своими надеждами, верованиями и стремлениями земной жизни». «Благочестивая душа, к какой бы она религии ни принадлежала, чувствует себя на небе, соответствующем тому, в которое она верила на земле. Магометанин находит свой рай, христианин – свой, индус – свой, но впечатление это является только иллюзией». Иллюзия со временем исчезает и душа движется к высшим плоскостям бытия, пока, наконец, не сольётся в единой сущности Абсолюта.

Европейский скептик сделал бы здесь некоторые примечания. Если рай и ад магометанина, христианина etc. – иллюзия, то ничем иным нельзя назвать и все другие астральные планы, вплоть до водворения на лоне Абсолюта. Но если вечность неизменно является такой, как представляет её себе человек, то закон кармы нам не страшен. Убиваю ли я, граблю кого-нибудь, насилую – я не испытаю наказания, ибо не хочу его. Буду мыслить, что ни Абсолюту, ни его проявлениям я не могу причинить вреда. Это вполне согласуется с учением йогов. Основное стремление человека – это быть всегда в ладу с самим собой. Если бы вокруг не было других людей, если бы он не слышал различных моральных учений, он бы никогда не испытал состояния виновности, ибо он сам в себе – замкнутая величина. Даже и сейчас в обществе трудно убедить человека (в особенности невежественного), что он ошибается или поступает безнравственно; каждый полагает, что он мыслить и поступает наилучшим образом. Да и понятно, ибо он есть один, а не два.

С точки зрения йогов, каждый может надеяться получить, то, чего желает. В мире нет правильных или ложных путей; все они ведут к Абсолюту. Магометанин и индус получают каждый свой рай. Расслабленный эстет и просвещённый грабитель могут так же по своему вкусу сочинить себе рай, а когда он надоест им – переменить на более подходящий. Состояние человека и здесь и по ту сторону иллюзорно и относительно. Будем же пользоваться этой иллюзией наилучшим образом.

Единой истины нет или, по крайней мере, мы вмещаем её частично. Нет и единой ответственности. Каждый ответственен за нарушение того закона, который он сам себе поставил (хоть бы это был закон зулуса и бушмена) и каждый получает ту награду, которой достоин. А если найдётся человек, который станет выше всяких истин и выше всяких законов и скажет себе: «всё позволено» – он будет истинным мудрецом-йогом. К такому выводу приводить нас, в конце концов, учение жнани-йога.

В 1548 году (11 сент.) римским папою Пием II утверждён был «митрополитом Киевским, Литовским и всей нижней России» аббат Григорий, ученик митрополита-униата Исидора. В состав этой митрополии вошли епархии: Брянская (Черниговская), Смоленская, Перемышльская, Туровская, Луцкая, Владимирская (на Волыни), Полоцкая, Холмская и Галицкая. Несмотря на все усилия великого князя Московского Василия Васильевича и митрополита Ионы, ни польско-литовский король, ни епископы подвластных ему земель не вняли мольбам и убеждениям того и другого и приняли Григория. Даже более того: Казимир польский начал было убеждать великого князя Московского – низложить митрополита Иону и признать главой всей русской Церкви ставленника папы и бывшего Константинопольского патриарха униата Григория-Маммы – аббата Григория. Видя полную неуспешность стараний восстановить нарушенное единство русской Церкви и отвратить от униата западно-русских епископов, митр. Иона в 1459 г. созвал в Москве всех епископов своей, собственно-русской, митрополии. Собравшись в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы, у гроба св. чудотворца Петра, где каждый из них принял рукоположение от митр. Ионы, епископы постановили: «видя на самом деле, что, по грехам нашим и по еретичеству отступника от православной Веры Исидорова ученика Григория, совершилось разделение Божьих Церквей Московской и Киевской, и от разделения произошла великая пагуба для православия, мы как при нашем поставлении дали нашему отцу Ионе, так и теперь повторяем обещание – быть нам неотступными от святой Церкви Московской и от него и во всём ему повиноваться, а по отшествии его к Богу, повиноваться нам тому митрополиту, который по правилам св. апостолов и отцов, будет поставлен в соборной церкви на Москве у гроба св. чудотворца Петра. К отступнику же от православной веры, Исидорову ученику Григории, отлучённому от св. соборной Церкви, нам, архиепископам и епископам русской митрополии, не приступать, грамот от него никаких не принимать и совещаний с ним не иметь ни о чём». Епископы, собравшиеся на собор, не ограничились этим своим постановлением, но все вместе от лица собора послали воззвание к литовским епископам и прочим пастырям и писали: «Мы слышали, что к вам пришёл из Рима ученик Исидоров Григорий, который называет себя митрополитом Киевским и всей России и, по словам его, принял поставление от патриарха Григория, прежде бывшего в Царьграде и обличённого там в латинской ереси. Этот лжемитрополит Григорий носит с собой листы от папы и от того ложного патриарха, в которых они именуют господина нашего Иону отщепенцем и отступником, тогда, как они сами отступили от закона нашей православной Церкви. А наш митрополит поставлен в митрополита по правилам св. апостолов и св. отцов собором своих архиепископов и епископов. И вы бы, наши духовные братья, помнили своё исповедание и обещание, которое дали господину нашему Ионе, что вам не отступать от него и не принимать иного митрополита от латинян; вы не принимали того отступника, ученика Исидорова, Григория и не имели с ним общения, а братства с нами и единения во Христе не отлучались».

Но все эти, как и многие другие, призывы восстановить нарушенное единство Церкви русской, не достигли цели, и разделение русской Церкви на две митрополии совершилось. Вскоре (1461 г. 31 марта) скончался и митрополит Иона. Совершилось событие чрезвычайной важности для всего православного русского народа. Вследствие разделения Церкви русской, совершившееся ещё раньше разделение русского народа на две половины, отдавшее значительную часть его, именно ту, среди которой началось и русское государство, и русская Церковь, под власть Литвы и Польши, – ещё более укрепило политическую рознь между северо-востоком и юго-западом Руси и наложило на всю дальнейшую историю русского народа печать непрерывной борьбы, в течение многих-многих веков, даже до сего дня, истощавшей силы обеих половин его.

Разделение русской Церкви на две митрополии совершилось в такое время, когда на Северо-Востоке почти уже вся Русь собрана была вокруг Москвы, когда Московские князья почувствовали в себе настолько много силы, что открыли уже поступательное движение на Восток, против исконных врагов своего княжества, когда и от ига татарского оставалась одна только тень. Всё более и более усиливаясь политически, Москва к этому же времени добилась независимости и в церковном отношении. С митрополита Ионы начинается самостоятельность русской Церкви. Многознаменательно и такое совпадение: Константинополь и всё Греческое царство пали и оказались во власти турок именно в то время, когда русский народ видимо для всех достигал полной свободы от монголов и вместе великого политического могущества. Такое совпадение важнейших исторических событий не могло не отразиться на всей дальнейшей исторической жизни русского народа как в политическом, так и в церковном отношениях. На плечи русского народа Провидением Божьим возложен был тяжёлый крест – хранить в чистоте Православную веру, стать предстательницей пред лицом всех народов за всё южное, западное и восточное славянство и нести свет Христова православного учения в страны и народы дальнего, зауральского Востока. И русский народ в лице князей и царей, митрополитов и впоследствии патриархов, всего духовенства и всех других сословий, в лице всех лучших сынов своих со смирением, покорностью и несомненно с полным сознанием всей важности возложенных на него задач пред лицом всего мира принял этот крест и с успехом несёт его до настоящих времён.

Если заслуги прежде бывших первосвятителей русской Церкви в деле собирания Руси и государственного строительства несомненны и велики, то и теперь, когда значительная часть исконно русских и исконно православных земель отошла к Литве и Польше и подпала власти и влиянию римских епископов, Московские митрополиты прилагают все свои силы к тому же собиранию Руси и государственному строительству и пользуются всем своим нравственным влиянием, чтобы возможно полнее и совершеннее осуществлялись государственные задачи. Как прежде, при митрополитах – св. Петре, Алексии и Ионе, так и теперь их преемники являлись носителями и выразителями, по временам даже более яркими, чем сами князья, высших церковно-политических стремлений, таившихся в глубине народного самосознания. Вследствие неусыпной деятельности первостоятелей Московской митрополии, она успешно возрастала в своих пределах, украшалась внешним благолепием и вместе с государством, которое, успокоившись от внешних и внутренних бед, начало стремиться к усвоению плодов западноевропейской образованности, проявила внутри себя замечательное движение к усвоению и укреплению просвещения. В конце XVI века она возвысилась на степень самостоятельного патриархата.

Участие московских митрополитов в делах государственных выражалось почти в тех же формах, как и в прежнее время. Русский первосвятитель призывался в княжеские советы, скреплял княжеские договоры, поддерживал в самих князьях бодрость и стойкость в борьбе с врагами; во время борьбы Московского великого князя с последними остатками удельно-вечевого быта митрополиты, как и прежде, усердно действовали в пользу верховной власти; митр. Филипп I и Геронтий содействовали великому князю в покорении Новгорода, писали послания о повиновении великому князю в малопокорные края – Псков, Вятку и Пермь. Наиболее ярко выразилось участие высшей церковной власти в делах государственных в решительную минуту свержения татарского ига. В 1480 году татарский хан Ахмат двинулся со всей ордой в пределы Московского княжества. Татарам, очевидно, хотелось подновить упадавшую в Москве боязнь перед ними. И действительно среди советников князя Иоанна III нашлись такие, которые убеждали его не сражаться с татарами, а удалиться в какие-либо безопасные места. Митрополит Геронтий и Ростовский архиепископ Вассиан со всем духовенством смело и настойчиво восстали против таких трусливых советов и советовали великому князю вступить в решительную борьбу с татарами. Когда Иоанн, выступив с своими полками против врагов, вернулся было в Москву, митрополит вместе с Вассианом, встречая его в Кремле, говорили ему: «вся кровь христиан падёт на тебя за то, что ты, выдав их, бежишь прочь, не сразившись с татарами. И чего боишься смерти? Не бессмертный ты человек, а смертный. Дай войско в мои руки, – увидишь, уклоню ли я, старик, лицо своё пред татарами». Когда же Иоанн вторично собрался к войску, митрополит напутствовал его следующими словами: «Бог да сохранит царство твоё силой Честного Своего Креста и даст тебе победу на врагов молитвами Пречистой Богородицы и всех святых. Только мужайся и крепись, сыне духовный, как добрый воин Христов. Господь сказал – пастырь добрый душу свою полагает за овцы, а наёмник, видя волка грядущего, оставляет овцы и убегает. Ты, Государь, не как наёмник, но как истинный пастырь потщись избавить вручённое тебе стадо Христовых овец от грядущего ныне волка». И всё духовенство, бывшее при этом, сказало – аминь. Когда же вторично пришли в Москву вести, что Иоанн опять собирается оставить войско и вернуться в Москву и даже решился просить у Ахмата униженно мира, то Вассиан и митрополит вновь послали ему два послания, по содержанию своему очень решительные и даже резкие. «Что мы слышим, – писал Вассиан, – Ахмат приближается и губить христианство, похваляется на тебя и твоё отечество, а ты смиряешься, просишь о мире, посылаешь к нему, когда он дышит гневом и не слушает твоей мольбы... Дошло до слуха нашего, что прежние твои развратники не перестают шептать тебе на ухо льстивые слова, советуют не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение волкам словесное стадо Христовых овец. Молюсь твоей державе, не слушай их советов! Что они советуют тебе эти льстецы лжеименитые, которые думают, будто они христиане?.. Помысли, Государь, от какой славы, в какое бесчестие сведут они твоё величество, когда народ тьмами погибнет, а церкви Божии разорятся и осквернятся. Кто каменно-сердечный не восплачется об этой погибели»? Указавши на примеры Игоря, Святослава, Владимира св., Владимира Мономаха, бившегося с окаянными половцами за русскую землю, Вассиан продолжает: «А достохвальный князь Димитрий, твой прародитель, какое мужество и храбрость показал за Доном над теми же сыроядцами окаянными! Сам напереди бился, не пощадил живота своего для избавления христианского, не испугался множества татар, не сказал сам себе: „у меня жена и дети и богатства много, если и землю мою возьмут, то в другом месте поселюсь“; но, не сомневаясь нимало, воспрянул на подвиг, наперёд выехал, и в лице стал против окаянного разумного волка Мамая, желая похитить из уст его словесное стадо Христовых овец»⁶⁸². Это послание Вассиана, бившее без лести в больное место Иоанна, сильно повлияло на последнего: он исполнился веселия, мужества и кротости. Иоанн, хотя и с трудом, удержался на берегах реки Угры, и Ахмат убежал. Так низвергнуто было татарское иго, – собственно – уже оставшаяся тень его.

С таким же рвением и политической прозорливостью православное духовенство в лице своих митрополитов и высшего духовенства стояло на страже единства Руси, верховенства Москвы пред Новгородом и другими городами и областями, всё ещё жившими мечтами об удельно-вечевой раздробленности Руси. Во времена Иоанна Грозного благотворное и руководительное участие высшего духовенства выразилось в устроении победоносного похода на Казань: тогда бывший митрополит Макарий нарочито выезжал во Владимир, благословил здесь войско и убеждал всех бояр, воевод, князей и прочих ратников, чтобы они, возложив надежду на Бога и Его святых угодников, с усердием послужили государю за св. Церковь и православное христианство, забыли всякую гордость, рознь и местничество и мужественно боролись против врагов. Отправляясь в поход против Крымцев, Иоанн поручил свою столицу и семейство особому попечению первосвятителя: «ты, отец мой, позаботься, сколько тебе Бог даст, во всём соблюди моё царство; а брата нашего и бояр, здесь остающихся, во всём наставляй; равно побереги духовно и жену мою царицу Анастасию». Узнав, каким значением пользуется у Государя митрополит Макарий, литовские паны не раз (1553, 1555, 1556 г.) присылали к нему свои грамоты и своих послов и просили его ходатайствовать пред Иоанном, чтобы он поддерживал с их королём вечный мир. Вообще значение митр. Макария в делах государственных в течение всего его святительства было и велико и многополезно для государства. Когда же во второй половине своего царствования Иоанн IV грозный довёл свою вражду к боярам до крайних пределов, когда начались страшные казни, а вместе с ними видимо для всех начали постигать его царство неудачи, – с той же высокой церковной кафедры послышались голоса сурового осуждения деяний иоанновых. Вместо благих, полных любви, послышались такие слова: «Царь благой, кому поревновал ты, приняв на себя такой вид (царь явился в собор в чёрной иноческой одежде и с опричниками) и изменив своё благолепие? Убойся суда Божьего: на других ты закон налагаешь, а сам нарушаешь его. У татар и язычников есть правда: в одной России нет её; во всём мире можно встретить милосердие, а в России нет сострадания даже к невинным и правым. Здесь мы приносим бескровную жертву за спасенье мира, а за алтарём безвинно проливается кровь христианская. Ты сам просишь прощения во грехах своих пред Богом, прощай же и других, согрешающих пред тобою». Не убоялся митроп. Филипп II, так говоривший царю, и гнева царского и угроз его. «Я пришлец на земле, – говорил он царю, – как и отцы мои, и за истину благочестия готов претерпеть и лишение сана и всякие муки». На предложение Иоанна быть с ним единомышленным, митрополит отвечал: «тогда суетна была бы вера наша, напрасны и заповеди Божии о добродетелях. Не о тех скорблю, которые невинно предаются смерти, как мученики, – я скорблю о тебе, пекусь о твоём спасении». Известно, чем окончились столкновения Грозного царя с митроп. Филиппом: последней был сослан, а потом задушен Малютой Скуратовым.

В истории русской Церкви проходит красной, для всех приметной, чертой такая в высшей степени характерная особенность православия и руководившегося им православного духовенства: имея полную возможность занять в строившемся при самых тяжких условиях государственном здании – первое, самое влиятельное место, русская церковная иерархия, как бы совсем забывала об этой возможности и всё внимание сосредоточила только на том, чтобы научить и власть, и весь народ наиболее прочному строительству, причём почти всегда жертвовала своими гражданскими, политическими интересами ради общего блага. Она употребляла все усилия, чтобы возвеличить всеобъединяющую власть князя, а потом царя, лишь бы государство русское возвысилось, упрочилось, избавилось от внешних опасностей. Не могло высшее духовенство не видеть, что князья московские, возвышаясь над удельными князьями, в то же время приобретали всё большее и большее влияние и на дела чисто церковные. Не могло оно не замечать и таких проявлений самовластия гражданской власти и даже беззакония, как насильственное свержение митрополитов, или самовластное, без собора, избрание их; нельзя было не замечать и того, что по мере усиления власти московских князей – это самовластие всё резче и резче стало проявляться. Но, несмотря на всё это, русская Церковь в лице высших иерархов своих не принимала никаких мер к тому, чтобы утвердить своё первенствующее значение в государстве, хотя к этому много было благоприятных случаев. Заслуги православной Церкви пред государством чрезвычайные. Их величие и, несомненно, через это и значение благодетельное возрастает ещё более от того, что в служении Церкви делу государственного строительства нет и следов какого-либо, если можно так выразиться, своекорыстия. В этом сказалось не только то, что Церковь и её иерархия стремились служить созиданию жизни народной не за гнев, а за совесть, но и то, что православное духовенство вместе со своим самоотвержением проявило и замечательную политическую прозорливость: что бы произошло в жизни русского народа, если бы у него в той или другой степени проявилась борьба властей. Нужно помнить, что строительство русского государства протекало при условиях крайне тяжёлых. И понятно само собой, что в той или другой степени выразившееся во время этого строительства столкновение интересов церковной и гражданской власти, их стремлений, несомненно, отразилось бы самым печальным образом на самом бытии народа русского. Всё это не мешало бы помнить тем из современных просветителей русского народа, которые так часто и так неосновательно говорят о русском клерикализме.

Единственно, чем свободно и для своих целей пользовалась русская Церковь от государства, – это возможностью всё более и более, – по мере расширения пределов его, распространять Христову веру среди подчинённых и подчинявшихся русской державе инородцев.

В рассматриваемый период времени православная вера, как и в предыдущее периоды, широко распространилась на востоке и севере. Как уже нам известно, утвердившиеся на Волге татары сильно стесняли проповедь Христовой веры в области этой реки. Но, минуя татарские земли, христианство, благодаря апостольству Стефана, распространилось в Пермском крае. Св. Стефан просветил так называемую Старую Пермь и вообще поселения зырян по р. Вычегде и Выми, а так называемая Великая Пермь, простиравшаяся по рекам Вишере, Каме, Чусовой, оставалась ещё в язычестве. Из преемников св. Стефана оставили по себе память, как о проповедниках в странах языческих, Питирим и Иона. Первый, часто обозревая свою епархию и преодолевая бесчисленные препятствия, успел обратить к св. вере Вогуличей, обитавших по р. Печоре и её притокам. Усиленная проповедь Питирима возбудила злобу местного князька – Асыку, который, воспользовавшись пребыванием Питирима в г. Усть Выме, напал во время крестного хода вокруг города на безоружных богомольцев, разогнал их, а Питирима замучил (1455 г. 19 авг.). Преемник Питирима – Иона (1455–1470) обратил в христианство всю Великую Пермь, поставил в ней Церкви и священников; в числе обращённых находился и сам князь Великой Перми. Новокрещённые, впрочем, очень долгое время сохраняли у себя языческие обычаи, а в более отдалённых лесах – долгое время сохранялось даже и идолопоклонство. Преемнику св. Ионы – Филофею (1471–1501) в течение тридцати лет пришлось вести неустанную борьбу с этими остатками язычества; он нарочито для этой цели изучил зырянский язык, – но, несмотря на все свои усилия, не мог вполне достигнуть своей цели. Московский митрополит писал пермскому духовенству: «слышу о вас, что вы о церковном исправлении нерадите, о своих духовных детях небрежёте, душевной пользы не ищете, многие новокрещённые люди, ваши дети духовные, смотря на вас, соблазняются и творят то же, едят и пьют в праздники до обеда, да и женятся незаконными браками в племени и совершают другие богомерзкие дела по древнему обычаю». Обращаясь к пастырям, митрополит в то же время писал и ко всеми жителям края и к самому князю их (Матвею Михайловичу) и убеждал их посещать храмы, чтить своих духовных отцов, соблюдать посты, кумирам не служить и «Воипелю-болвану» не молиться по древнему обычаю, и всех вообще тризн не творить и незаконных браков не чинить. После окончательного завоевания Перми важнейшими событием для неё было – поселение в этом краю Строгановых. Кругом их богатых усольев начали возникать церкви и монастыри, между которыми замечательны по просветительному значению монастыри Пыскорский и Соликамский. Из первого вышел просветитель Пермских вогулов и остяков Трифон Вятский. Проповедуя Христово учение, он дошёл до места нынешней Перми, где сжёг одно особенно чтимое язычниками дерево, около которого происходили языческие моления. Язычники едва не убили его за это, но многие, видя, что боги не наказали его за свою святыню, стали креститься, – крестились даже семейства остяцкого и вогульского князей. Потом Трифон основал обитель на р. Чусовой, где жил 9 лет, продолжая свою проповедь до тех пор, пока не изгнали его от себя соседние жители. На Вятке Трифон основал Успенский монастырь (1580 г.), но и отсюда должен был удалиться, так как не возлюбила его за его строгость братия этого монастыря. С тех пор во время долгих своих странствований он проповедовал христианство по берегам Камы и Вятки. Скончался Трифон в глубокой старости (1612 г.), когда воротился в свою Вятскую Успенскую обитель.

На далёком севере, в крайних пределах Новгородской земли, по берегам Белого моря христианство продолжало распространяться трудами по преимуществу иноков Соловецкого монастыря. Основанный преподобными Германом, Савватием и Зосимой (1429–1436 гг.), владея обширными землями, по всему поморскому краю, Соловецкий монастырь заселял эти земли русскими, крестил инородцев, строил для них церкви. Сначала окрестные карелы отнеслись к насельникам монастыря враждебно и хотели вытеснить их с Соловецких островов; но когда обитель устроилась и наполнилась многими иноками, когда слава преп. Зосимы, управлявшего обителью двадцать шесть лет (1452–1478 гг.), разнеслась повсюду, – тогда многие из дикарей сами приходили к нему, принимали крещение и даже постригались в монашество. С первой четверти XVI столетия случаи обращения карелов и лопарей стали повторяться чаще и сделались значительнее. В 1526 г. лопари с Кандалажской губы сами присылали в Москву к Василию Иоанновичу и просили антиминсов и священников, которые бы просветили их св. крещением и освятили им церковь. Архиепископ Макарий исполнил просьбу их. Через шесть лет другие лопари с Мурманского берега, с рек Колы и Тутоломы, обратились уже непосредственно к архиепископу Макарию с такой же просьбой. В половине XVI века лопари с реки Поноя (около Белого моря) и другие, соседнее им, били челом Иоанну Грозному, чтобы он повелел поставить им церковь; их просьба была удовлетворена, и поставлена церковь во имя св. апостолов Петра и Павла; Иоанн пожаловал в неё книги, колокола, ризы и всякую утварь. И многие лопари крестились, а другие не успели креститься, так как церковь та «запустела от насильства сильных людей». Лопари вновь обратились к государю с прежней просьбой, и государь послал грамоту старцу Феогносту (1575 г. 20 февр.), чтобы он устроил для них по старине церковь первоверховных апостолов, а при церкви – священника, чтобы крестил тех из них, которые ещё не крещены, и накрепко оберегал их от притеснений сильных людей, от царских данщиков и др. Через шесть лет, когда церковь эта осталась без причта, Троице-Сергиев монастырь принял на себя обязательство содержать и её, и при ней священника, дьяка и пономаря; приобрётши имущественные права на половину реки Поноя, этот монастырь, таким образом, вместе с Соловецким должен был принять и деятельное участие в деле проповеди Христовой веры среди поморских язычников.

Проповедь христианства среди лопарей и карелов в большинстве случаев шла, так сказать, естественным путём. Соловецкий монастырь имел много вотчин во всём Поморском прибрежье. При вотчинах находились подворья, в которых жили обыкновенно монастырские старцы для заведывания промыслами и угодьями. Эти-то старцы при постоянных сношениях с дикарями и знакомили их мало-по-малу с христианским учением и располагали их ко крещению. Такое без нарочитых усилий со стороны представителей православной Церкви, распространение Христовой веры, конечно, шло очень медленно. Далее всех местностей Поморья был чужд христианству самый северный край его – к мысу Нордкапу. При великом князе Василии и при Иоанне Грозном и в эти отдалённые местности проникло Христово учение. Проповедниками его и просветителями края явились преподобные Феодорит и Трифон.

Преподобный Феодорит – постриженик Соловецкого монастыря. Он родился в Ростове и на тринадцатом году удалился из дома родительского в Соловецкий монастырь. Через пятнадцать лет, проведённых под руководством самого старца Зосимы, Феодорит рукоположен в иеродиакона и вскоре отправился к преподобному Александру Свирскому в его обитель, обошёл все заволжские монастыри, прожил около двух лет в Кирилло-Белозерском монастыре и около четырёх – в тамошней пустыне вместе с другими подвижниками. Возвратившись в Соловецкий монастырь и похоронив своего старца, Феодорит удалился рекой Колой в страну диких лопарей, взошёл на высокие горы и поселился в пустынных, непроходимых лесах. Здесь он встретил другого пустынника – Митрофана и провёл с ним в совершенном уединении около двенадцати лет. Около 1540 г. оба они отправились в Новгород, где Феодорит получил сан иеромонаха от архиепископа Макария, два года был его духовником. Собрав в Новгороде от богатых людей довольно денег, Феодорит удалился опять в свою пустыню на р. Колу, захватив с собоё некоторых других иноков, и у самого устья её создал монастырь, построил церковь во имя Св. Троицы. Только после этого он занялся проповедью св. евангелия окрестным дикарям. И проповедь его имела большой успех главным образом потому, что Феодорит хорошо знал туземный язык и перевёл на него много молитв со славянского. Через несколько лет число оглашенных и наученных им лопарей стало так быстро увеличиваться, что однажды в один день крестилось их около двух тысяч человек с жёнами и детьми. Дальнейшая судьба Феодорита полна многих волнений. Он вынужден был удалиться из своего монастыря вследствие неудовольствия на него за строгость устава со стороны братии. Потом он жил в Новгороде, был архимандритом в Суздальском Евфимиевом монастыре, ездил в Грецию по поручению Грозного для испрошения у восточных патриархов утверждения принятого государем царского сана; оклеветанный в единомыслии с еретиком Артемием – был даже ссылаем в Кирилло-Белозерске монастырь, проживал последние годы в Вологодском Прилуцком монастыре; отсюда, несмотря на преклонные свои лета, Феодорит два раза предпринимал утомительные и дальние путешествия к своим лопарям, объезжал их жилища по непроходимым пустыням, странствуя во время лета по рекам и морю, а зимой на оленях, прежде крещёных утверждал в истинном благочестии и вере, а некрещёных просвещал светом Христова учения. Он скончался в 1577 году.

Преподобный Трифон родился в 1495 г. в Новгородских пределах. С самых ранних лет он чувствовал влечение к уединённой жизни и часто удалялся из родительского дома в пустыню. Покинув, наконец, свою родину, он отправился на дальний север к лопарям, жившим за Колой по реке Печенге, у м. Норд-Капа. Здесь жившие лопари находились на самой низшей ступени своей первобытной жизни. Они боготворили гадов, нетопырей и других ползающих животных. Жилища их были разбросаны по гористым и болотным местам, на дальних расстояниях друг от друга, – вёрст иногда на сто и более. Сюда-то для проповеди веры Христовой и пришёл преп. Трифон. Долгое время дикари и в особенности их кебуны или жрецы противились проповеднику, вступили с ним в прения; многократно били его и угрожали ему смертью, если он не уедет от них; не раз даже приходили к нему с дрекольем, чтобы убить его. Но преп. Трифон укрывался от своих врагов в горах и расселинах. Через несколько лет упорного труда он достиг своей цели: огласил проповедью лопарей не только по рекам Печенге и Пазу, но и всех живших в той стране; крестить же он не мог, т. к. не был священником. Тогда он отправился в Новгород, испросил у архиепископа благословенную грамоту на построение церкви, привёл мастеров и соорудил храм на р. Печенге во имя Пресвятой Троицы в расстоянии ста пятидесяти вёрст от Колы. Но храм три года оставался без освящения. Трифон отправился в Коло, нашёл там иеромонаха Илию, который и освятил в 1533 г. церковь, крестил лопарей, обращённых Трифоном, а его самого постриг в монашество. При храме преподобный устроил и обитель. Чтобы обеспечить её и в будущем, он отправился в Москву с ходатайством к царю. Царь одарил обитель колоколами, церковной утварью и дал жалованную грамоту, которую предоставил Печенгскому монастырю и утвердил за ним разные вотчины, рыбные ловли и другие угодья. Возвратившись из Москвы, преп. Трифон построил для лопарей ещё храм на реке Паз во имя св. Бориса и Глеба, и скончался в глубокой старости (1583 г.).

С Колы и Печенги христианство потом распространилось на Терском берегу, около Кандалажской губы и по всему Поморью. Правительство помогало проповедникам, давая им средства на устроение церквей и снабжая крестившихся лопарей жалованными грамотами. Величайшим бедствием для христиан в этом краю были частые нападения на них Шведов. Соловецкая обитель должна была превратиться в крепость и содержать вооружённые отряды, как в своих стенах, так и в построенном ею Сумском остроге.

Страна диких лопарей, о просвещении которых шла выше речь, составила новое приобретение для Новгородской епархии. Но немало забот и трудов требовали от Новгородских архиепископов и те финские племена, – Карелы, Чудь, Ижора, которые давно уже были просвещены учением Христовым. Так, обитавшие в Вотской пятине Новгорода и уже в XIII веке знакомые с христианством финские племена ещё не переставали держаться грубых языческих суеверий. Многие из них вовсе не ходили в церковь, не обращались к священникам, как к своим духовникам, а ходили в свои прежние мольбища, поклонялись своим священным деревьям и камням, призывали арбуев или жрецов, приносили жертвы и т. п. К младенцам своим, как только они рождались, приглашали сначала арбуев, которые и давали им имена, а потом уже священников; своих покойников хоронили не на христианских кладбищах, а в лесах и на курганах. Многие жили с жёнами и девицами без церковного венчания и благословения, хотя при этом некоторые имели и законных жён. Знаменитый Новгородский архиепископ Макарий, узнав обо всём этом, написал окружную грамоту ко всем игуменам, священникам и диаконам Вотской пятины в Чудский, Ижорский, Карельский, Ореховский и другие центры и погосты, где тайно находились подобные язычествовавшие христиане, послал туда своего домового иеромонаха Илию, двух с ним боярских детей, а с ними послал святую воду, которую освятил сам в Софийском храме. В грамоте, укоряя местных пастырей Церкви за их крайнее нерадение о своих духовных детях, архиепископ предписывал, чтобы они, как только придёт к ним Илия, собирали в своих приходах всех православных христиан и заставляли их всех вместе единодушно по всем Чудским и Ижорским местам в сёлах, деревнях и лесах разорять и истреблять огнём языческие мольбища, деревья, камни, а арбуев с их учениками приводить к иеромонаху Илии для наставлений и убеждений. Потом, когда будут в тех или других местах истреблены языческие мольбища, священники вместе с Ильёй совершали бы в церквах соборные служения, освящали воду и, соединив её с той, которая принесена из Новгорода, объезжали свои приходы и кропили этой святой водой всех жителей от мала до велика и самые их жилища. В то же время поучали бы, вразумляли и убеждали, как арбуев, так и их последователей оставить языческие заблуждения и дела и жить во всём по-христиански; тех арбуев, которые принесут покаяние, исправляли бы сами, а о тех которые останутся упорными и непослушными, извещали бы боярских детей, которые обязаны брать их и препровождать в Новгород на суд владыки и гражданской власти. Посланный в два приёма объехал погосты и уезды язычествующих финнов и всё, что ему было сказано, сделал. Но успех принятой архиепископом Макарием меры был, должно быть, незначительный, так как через двенадцать или тринадцать лет после этого новый архиепископ Новгородский Феодосий счёл необходимым вновь писать окружную грамоту к тому же духовенству Вотской пятины, с таким же содержанием, посылать туда соборного софийского священника Никифора и двух боярских детей с тем же наказом, с каким был посылаем и Илия. Очевидно, отдалённость местожительства, разбросанность поселений, деятельность арбуев, слабая подготовленность самого православного местного духовенства, – всё это мешало ещё долгое время прочному утверждению христианства в этих северных областях русской земли.

С падением монгольского ига Московское государство начало завоевательное движение на восток и постепенно, шаг за шагом, отвоёвывало у татар земли Поволжья. В половине XVI века Московское правительство решило покончить с Казанским и Астраханским царствами. Всеми своими военными и иными успехами государство прокладывало дорогу к расширению и пределов русской земли, устраняло с пути её те препятствия, которые во времена монгольского могущества воздвигались мусульманством. Ещё задолго до окончательного разгрома татарских царств на Волге, обессиленные раздорами, как бы предчувствуя грядущий конец их государству, – многие знатные татары сами переходили в подданство Московскому князю и, вступая в ряды служилого русского сословия, принимали христианство. Так же поступали и те из них, которые попадали в плен. Так, напр., поступил казанский царевич Кайдакул в 1487 году: он был со многими своими родичами взят в плен, сослан в Каргополь, а потом перемещён в Ростовский архиерейский дом. После восемнадцатилетнего пребывания на Руси, он обратился к митрополиту Симону с просьбой о крещении, и в 1505 г. 21 дек. в присутствии самого великого князя Василия Иоанновича был крещён в Москве-реке, получив имя Петра; после крещения и после того, как он дал присягу и письменное удостоверение, что всегда пребудет христианином и неизменно верным русскому государю, он женился на сестре государя Евдокии. В 1535 г. в Новгороде крестилось много находившихся здесь пленных татар, их жён и детей. Все эти и другие подобные им случаи, всё более и более учащавшиеся, особенно на границах с Казанским царством, были как бы предвестниками грядущих более важных событий.

Начались упорные и решительные войны с Казанью. Все они носили с самого своего начала не только политический характер, но и церковный, христианский. Московское правительство, завоёвывая земли Казанского царства, одновременно со своей властью насаждало и св. веру, – даже более – это последнее полагало во главу всех своих начинаний, вполне основательно рассуждая, что прочность всех завоеваний его зависит от той или другой степени просвещения завоёванных областей и народов христианством. Иоанн Грозный все свои походы на Казань обставлял необыкновенно торжественно именно в церковном отношении. Да и всё Московское население смотрело на эти походы, как на походы исключительно религиозного характера. Первым шагом к завоеванию Казани было основание г. Свияжска (1551 г.). Иоанн приказал тотчас же, одновременно с построением города, построить в нём несколько православных храмов, и митрополит Макарий (бывш. архиепископ Новгородский) в своём послании к Иоанну в Свияжск называет уже эти места «новопросвещёнными от тьмы в свет, от неверия в православие»; самое основание Свияжска ознаменовано чудесным явлением преподобного Сергия – покровителя Москвы: язычники-черемисы видели, как неземной старец ходил вокруг лесной поляны, на которой возник г. Свияжск, с пением и окадил линию будущих городских стен. А самый поход Иоанна на Казань (1552 г.) был окружён церковными обрядами, сопровождался усердными молитвами и имел характер крестового похода. Перед последним приступом к Казани (1 окт.) государь велел всем своим воинам очистить совесть покаянием; а когда начался приступ, сам усердно молился в походном храме, отслушал утреню и литургию, исповедался и приобщился Святых Таин. Казань была взята после ужасного взрыва её стены и в то время, когда диакон в походной церкви преподобного Серия читал Евангелие на литургии и возгласил слова: и будет едино стадо и един пастырь. Когда Иоанну донесли, что Казань взята, он прежде всего пригласил духовенство собраться с крестами и иконами у ворот завоёванного города, на месте, где стояло царское знамя, имевшее на себе изображение нерукотворного Спаса, и совершить благодарственное молебствие; затем, собственными руками водрузил на этом месте крест и заложил первую церковь в честь нерукотворного образа Спасителя, которая была в один день сооружена и освящена (обыденная), и в преднесении св. креста вступил в город. По вступлении в город – царь вновь велел отслужить благодарственный молебен на месте, которое сам указал, и на котором заложил соборную церковь во имя Благовещения Пресвятой Богородицы; потом был совершён крестный ход по всем улицам и стенам города, все они освящены святой водой, и город был посвящён Святой Троице. Кроме того, тотчас же; построены были храмы во имя дневных святых Киприана и Иустины, а за городом, где были погребены павшие воины, – велено было построить Успенский монастырь (Зилантов). Взятие Казани сильно подействовало на местных жителей. Многие из них тогда же вместе со всеми своими семьями крестились. Москва встретила царя с необыкновенным торжеством, и победа над Казанью ознаменована была и здесь многими деяниями царя, опять-таки исключительно религиозного характера. В память взятия Казани построен в Москве на Красной площади Покровский собор (храм Василия Блаженного), – это чудо архитектурного искусства. По возвращении в Москву царь тотчас же послал вы Казань для устроения дел церковных архангельского протопопа Тимофея. К нему вы числе других явился старик-татарин из Арской страны и сказал, что он тридцать лет был болен ногами и не мог ходить, но, как только, услышав о взятии Казани христианами, решился веровать во Христа, тотчас же выздоровел, – и вот пришёл просить крещения. Протопоп окрестил его и дал ему имя Стефан. И этот новокрещённый оказался достойным христианином: никакие убеждения близких и родных не могли отклонить его от св. веры, и он мужественно потерпел за неё мучения и смерть. На другой год по взятии Казани, крестились в Москве два казанских царя – Эдигер и Утемиш-Гирей: последний крещён в Чудовом монастыре митрополитом и, получив имя Александра, взят к царскому двору для научения русской грамоте и Закону Божию (он был крещён пятилетним); первый же (Эдигер) был крещён торжественно в присутствии самого царя в Москве-реке и получил имя Симеона. «Тогда же, говорит современный летописец, – и прежде того, и потом мнози от неверных крестишася, мужие и жены, старии и юноши и девицы и всякого возраста, и от рода царска и княжеска, и прочих вельмож и всякого чина, и от Крымских, и Казанских и Астраханских, и Черемисов и иных орд».

После взятия Казани ещё долго нужно было воевать с подвластными ей татарами, черемисами, чувашами, мордвой, вотяками, башкирами. Русь, таким образом, вплотную подошла к разнообразному инородческому миру, и на многие века, как государству, так и Церкви предстояло сеять свет Христовой веры и семена русской православной гражданственности на этой совершенно невозделанной и неподготовленной ниве. Для утверждения в вере новокрещенцев в Казани и для дальнейших успехов проповеди христианской между татарами, в Москве признали необходимым учредить в Казани епископию. По воле царя и по благословенно митрополита Макария составился в Москве (1555 г.) собор, на котором было положено: быть в Казани архиепископу, при нём архимандриту и игуменам, а в Свияжске только архимандриту и игуменам; в состав новой епархии должны входить – город Казань с окрестными улусами, г. Свияжск с горной стороной, г. Василь (на Суре) и вся Вятская земля. На содержание Казанского владыки и его кафедры царь определил, кроме разных угодий, десятую часть из всех доходов Казанской земли и предложил митрополиту и всем владыкам и монастырям на первый раз помочь Казанскому архиепископу деньгами и хлебом. Вообще нужно заметить, приложено было всё внимание, чтобы Казанскую кафедру поставить в наилучшие условия деятельности, и этой кафедре с самого начала её существования по справедливости принадлежит весьма важное и высокое значение.

Первым святителем Казани назначен был Селижаровский игумен Гурий. Он происходил из боярской фамилии Руготиных, родился в Воронеже, служил вначале у князя Пенькова, которым и был заключён в тюрьму по клевете завистников, где и протомился два года. В темнице было только небольшое оконце, в которое и опускали узнику для пищи по снопу овса и по небольшой мере воды на три дня. В своём заключении Григорий, – таково было первоначальное имя Гурия, весь предался молитве и занялся писанием азбук для обучения детей грамоте. По освобождении своём Григорий удалился в Волоколамский монастырь, где и принял пострижение с именем Гурия. Возведённый здесь в сан игумена, он скоро по воле государя перешёл в Селижаров монастырь Тверской епархии, и вот отсюда, по жребию, и избран был на Казанскую архиепископию.

Московское правительство приложило все усилия, чтобы учреждение Казанской православной епархии, – в краю, где был сильный враг, богато обставленный, – сопровождалось возможной торжественностью, и чтобы новоназначенный архиепископ, так сказать, воочию убедился в том великом значении, какое придаётся его будущей деятельности правительством. Так самое рукоположение Гурия в сан архиепископа сопровождалось с великой торжественностью. В священнодействии участвовало десять святителей и 76 священнослужителей, кроме диаконов и низших клириков. Отправление его на епархию тоже было не менее торжественно. 26 мая (1555 г.) после соборного молебствия в Успенском соборе сам царь и митрополит провожали казанского архиепископа с крестным ходом до Флоровских ворот (ныне Спасских). Потом, согласно сделанному заранее предписанию, в Симонове монастыре и во всех городах, какие встречались на пути, – в Коломне, Рязани и других Гурия встречало духовенство с иконами и крестами, а сам Гурий совершал молебствия с водоосвящением, литургии, говорил народу поучения, обходил города со святой водой, крестным ходом, окропляя всех и благословляя св. крестом на все четыре стороны света. На том месте, где предложено было уже в Казанской епархии построить город Чебоксары, Гурий сам обозначил место, где нужно было ставить город, обошёл всё это место с крестным ходом, окропил св. водой и указал место для соборного храма, совершил здесь богослужение, сказал народу поучение и благословил жителей города Владимирской иконой Божьей Матери. То же самое повторилось и в г. Свияжске, где, кроме того, приказал читать синодик. Несомненно, такой торжественностью и возвеличением грядущего владыки его личность и его дело и служение одинаково возвышались, как среди православных, так и среди татар, долженствовавших видеть в пришедшем святителе великого и высоко почитаемого самим царём сановника.

Весьма интересным является и «наказ», который был дан Гурию для руководства, как нужно было ему действовать при обращении мусульман. В «наказе» этом внушалось святителю всеми мерами приучать к себе татар и приводить их ко крещению любовью, а отнюдь не страхом; тех, которые захотят креститься своею волею, крестить и лучших из них держать у себя в епископии, поучать их христианскому закону и покоить, а других раздавать для крещенья по монастырям; новокрещённых, когда они выйдут из научения, чаще приглашать к своей трапезе и угощать; равно и не крещёных ещё татар, которые будут приходить к нему с челобитьями, угощать и покоить в своём доме, говорить с ними с кротостью и приводить к христианскому закону тихою и умилённой беседой; если какой провинившейся татарин убежит к нему, архиепископу, от опалы и захочет креститься, отнюдь не выдавать его воеводам, но крестить и покоить его в своём доме и потом, по совещании с воеводами, или оставлять его в Казани, на месте прежнего жительства, или отсылать к государю в Москву; если неверные обратятся к архиепископу с просьбой ходатайствовать за их братьев, уже осуждённых воеводами на казнь, он – архиепископ должен брать осуждённых на свои поруки и, кого можно, держать в Казани, а кого нельзя, – тех отсылать к государю с своим печалованием за них; за татар же, которые подвергнутся лёгким винам, ходатайствовать пред гражданской властью даже в том случае, когда никто из неверных не просил бы о том архиепископа⁶⁸³.

По приезде своём в Казань архиепископ Гурий, в целях наилучшего распространения христианства, решил основать монастыри, дабы иноки, не отвлекаемые житейскими попечениями, занимались обращением неверных и обучением детей. Свои намерения Гурий изложил в письме к государю и просил его дать для учреждаемых обителей отчины, дабы старцам не было нужды самим работать, орать землю и сеять в ней семена, но «да орют сердца людей и да сеют в них семена Слова Божия». Государю такое намерение очень понравилось, и он ответил святителю: «Ты устрояешь в данной тебе Богом и нами монастырь (Зилантов), начатый мною, и хочешь строить другие. Доброе дело: да поможет тебе Бог! Блага твоя речь, чтобы старцам обучать детей и обращать поганых вере: это и есть долг всех вас... Чернецы должны уподобляться апостолам, которых Господь наш послал учить и крестить людей неведущих. Учить же детей надобно не только читать и писать, но и право разуметь читаемое, чтобы они могли научить и других. О, как счастлива была бы земля русская, если бы все владыки были таковы, как преосвященный Макарий (в то время митрополит), ты и Дионисий, и столько об этом пеклись!» Уведомляя архиепископа Гурия о том, что уже сделаны распоряжения об отводе вотчин, государь добавил – «а если увидите, что мало, пишите ко мне: на доброе дело я не пожалею и не откажу»⁶⁸⁴.

Своей жизнью и непрестанным учением святой Гурий весьма благотворно действовал на покорённых инородцев, и в течение своего правления Казанской архиепископией обратил очень многих в христианство. Всего он управлял епископией девять лет, и из них последнее три года он был так болен, что его только в великие праздники приносили на носилках в Церковь для слушания литургии, где он лежал или сидел. Иоанн Грозный до последних дней ему благоволил и помогал. В 1556 году в Казани был бунт, и новокрещёные приняли участие в нём; после этого, по настоянию св. Гурия – все некрещёные татары были выселены из Казани в особую слободу. Святитель Гурий скончался 4 декабря 1563 г., – открытие его мощей последовало в 1595 году.

Главными сотрудниками святителя Гурия были архимандриты Герман и Варсонофий. Первый происходит из дворянской фамилии – Полевых, – потомков Смоленских князей. Принял он пострижение в Волоколамском монастыре и был хорошо известен св. Гурию. В Казанской земле он устроил Свияжский Богородицкий монастырь, сделавшийся просветительным центром для всей нагорной части Казанского края. По смерти Гурия Герман стал его преемником и продолжал его дело просвещения татар Христовой верой. О нём сохранился отзыв современника, что он был «муж разума многого, чистого и воистину святого жительства, ревнитель по Бозе и великий помощники в напастех и бедах объятым, такоже и к убогим милостив зело». Он скончался в Москве от моровой язвы (4 ноября 1567 г.), и только через 27 лет св. мощи его были перенесены в созданную им обитель. Варсонофий – сын священника, с самых ранних лет отличался любовью к книгам. Лет 17 он попал в плен к крымским татарами, где находился в течение трёх лет – до выкупа его отцом. В тяжёлой татарской неволе он научился татарскому языку и узнал веру их, что особенно ему пригодилось, когда он призван был в Казани. Пострижение он принял тотчас же, по возвращены из плена в Московском Андрониевом монастыре; из Пешношского монастыря, где он был игуменом, Варсонофий был послан в Казани в сотрудники св. Гурию. Здесь он устроил Спасо-Преображенский монастырь. Своим знанием татарского языка, веры, обычаев и вообще всей жизни он был особенно полезен для дела просвещения казанцев; этому много помогало и его искусство врачевания. С 1567 г. он был архиепископом в Твери, но после четырёхлетнего правления он возвратился на покой в свою обители в Казани, где и скончался 11 апреля 1576 г. Всем своими христианскими просвещением Казанский край до самого XVIII века был обязан единственно деятельности святых Гурия, Варсонофия и Германа; после них остались целые селения так называемых старокрещёных инородцев. В 1573 году в Казани явилась чудотворная икона Богоматери, когда там был простыми священником знаменитый впоследствии патриарх Гермоген; чудеса новоявленной Казанской иконы Божией Матери немало способствовали прославлению имени Божия среди магометан.

Вслед за покорением Казани завоёвана была Астрахань (1554 г.). Начались обращения к Христовой вере и в этой татарской земле. Так, в 1567 г. в Москве крестилась с сыном астраханская царица, получившая имя Иулиании, а сын – Петра. В следующем (1568 г.) правительство послало в Астрахань игумена Кирилла для крещения народа и устроения монастырей. Кирилл устроил здесь монастырь во имя Пресвятой Троицы и святителя Николая, и этот монастырь в 1573 г. имел уже три храма. По свидетельству современника, в Астрахани «благодать Божия день ото дня ростяше, и многие святые церкви поставлены быша»; а в начале следующего столетия была здесь открыта особая епархия.

Завоевание русскими двух татарских царств – Казанского и Астраханского – глубоко отозвалось среди соседних народов юга и востока, а в числе их между жителями Сибири и черкесами. Правители тех и других с этого времени стали искать покровительства у московских государей. Народы Кавказа издревле исповедовали православие, но отступали от него вследствие магометанских гонений. В Москву один за другим стали приезжать черкесские князья с просьбами о принятии их в подданство и о защите их от татар-крымцев и вообще мусульман. Из Москвы посылали к ним в горы священников восстановлять православную виру. Приезжая в Москву с многочисленной свитой, некоторые черкесские князья принимали здесь сами св. веру, крестили детей своих и даже оставались служить Иоанну Грозному. В 1559 г. приходил в Москву от лица всех черкесов мурза-Чурак и бил челом государю, чтобы он дал своего воеводу в Черкасы и велел всех их крестить. И государь послал к ним воеводу Вишневецкого и священников. Такая же просьба повторилась и от кабардинцев, – и к ним послан был воевода Черемисинов и священники. Сибирский князь Едигер, поздравляя (1555 г.) Иоанна IV со взятием Казани и Астрахани, сам вызвался платить ему дань и просил покровительства его владениям. Но когда Сибирское царство было покорено казаками под предводительством Ермака, государь, разрешив приглашать для переселения в новый край охотников из России, повелел (1582 г.) вологодскому епископу послать туда десять священников с их семействами. А после 1585 г. в Сибири появились уже русские города с православными церквами.

Распространяясь на восток, Русь, после своего объединения под властью Москвы, приложила немало усилий к тому, чтобы возвратить утерянное в дни татарского разорения на Западе и укрепить возвращаемое той же великой духовной силой, к какой с особой уверенностью всегда прибегали в Москве, – именно к восстановлению православия там, где оно было ранее насаждено, – и к его насаждению там, где до этого времени веры Христовой не знали. Так в 1500 г. Чернигов, Брянск, Стародуб, Новгородосеверск перешли от Литвы к Москве, и тотчас же значительная часть Черниговской епархии, находившейся в ведении Киевского митрополита, была присоединена к Московской митрополии. В 1514 г. был взят Смоленск, и с того времени в нём находились непрерывно епископы, признававшие власть Московского митрополита. Временно с 1563 года была присоединена и Полоцкая епархия: тотчас же после взятия Полоцка из Москвы был прислан сюда, вместо взятого в плен епископа Арсения, суздальский епископ Трифон, возведённый в сан архиепископа; в надежде, что Полоцк останется навсегда за Москвой, Московский митрополит в 1569 г. послал сюда тридцать три священника; к сожалению, Стефан-Баторий отвоевал обратно у Иоанна Грозного Полоцкую землю и тем возвратил и епископию под власть Литовской митрополит (киевской). Как известно, в лучшие годы царствования Иоанна Грозного завоёвана была Ливония, когда-то отнятая меченосцами. Иоанн и здесь пожелал восстановить православие, подавленное было латинством и лютеранством до того, что в одной только Риге ко времени Ливонской войны существовала одна православная церковь. Взяв Нарву (древнерусский Ругодив), государь повелел Новгородскому архиепископу послать туда из Новгорода Юрьевского архимандрита и Софийского протопопа, а из Пскова – печерского игумена и троицкого протопопа, чтобы они крестными ходами по городу и вокруг города «очистили его от веры латинской и лютеранской», освятили во имя Пресвятой Троицы и соорудили в замке города церковь во имя Воскресения Христова, а в самом городе церковь Пречистой Одигитрии, и другие храмы. Вскоре потом, взявши другой город Нейшлос (Сыренск), царь приказал и там воздвигнуть православные храмы во имя Живоначальной Троицы, святителя Николая и преп. Илариона Великого, в день памяти которого сдалась эта крепость. Так же поступил Иоанн и по взятии Дерпта (Юрьева) и многих других городов завоёванной было Ливоти; везде он приказывал устроять православные церкви с причтами и употреблял все меры для распространена православия между коренными жителями – эстами и латышами. Из проповедников православия в этом краю в рассматриваемое время известен игумен Псковского Печерского монастыря Корнилий: он обратил к православию и крестил соседних к его монастырю эстов Нейгаузенских (жителей ливонского Новогородка) и учредил у них на Агареве Троицкую, а на Топине – Рождественскую церкви и при них причты. Чтобы упрочить то, что сделано было для православия в Ливонии и обеспечить его дальнейшие успехи, правительство Московское признало за лучшее открыть в Юрьеве ливонском епископскую кафедру и возвело на неё вышеназванного Корнилия. К сожалению, в 1582 г. по договору с польским королём Стефаном Баторием Иоанн IV принуждён был уступить Ливонию поляками и вывезти из неё все православные церкви с их принадлежностями. Тогда же польский канцлер Ян Замойский, заняв своими войсками Юрьев, выгнали из него в русские пределы православного епископа и всех русских и восстановил там латинство.

Необходимо иметь в виду, что всякое торжество католичества в тех или других областях, хотя бы и временно возвращавшихся под власть Москвы, особенно же с русским населением в Москве чувствовалось с превеликой болью. Дело в том, что не прекращавшиеся попытки пап подчинить русскую Церковь своей власти не только не сближали русских с латинской церковью, но напротив, всё более и более вооружали их против последней. И попытки пап ввести на Руси католичество, постоянно разбиваясь о нетерпимость русских к латинству, привели даже к такой крайности, что последнее многими даже не считалось христианством. В русской земле нигде не дозволялось строить латинских божниц и, конечно, принимались самые энергические меры к воспрепятствованию распространения латинского учения какими бы то ни было путём. Очевидно, доходившие до русских московских людей вести о насилиях латинствующих поляков над русскими Западного края возбуждали это крайне неприязненное чувство ко всей латинской церкви и, что всего замечательнее, ставило её в глазах Московитов ниже лютеранства.

Самая важная попытка католичества проникнуть в Москву произведена была при Иоанне III. Папа Сикст IV, устроив брак Иоанна с жившей в Риме греческой царевной Софьей Палеолог, рассчитывал сделать её своим орудием для привлечения России к латинству. Но Софья явилась в Москве вполне православной великой княгиней и обманула все его ожидания. Посланный с нею легат Антоний тоже не имел никакого успеха. Вначале он потребовал было себе торжественного въезда в Москву с преднесением креста, но митрополит Филипп I решительно воспротивился этому, объявив, что, если легат со своим крыжем въедет в одни ворота Москвы, то он, митрополит, сейчас же выедет в другие. В Москве легат заговорил о вере, но Филипп выставил против него некоего мудрого книжника Никиту Поповича, который так заговорил легата, что он отказался от спора, говоря: «книги нет со мною». Во время этой попытки папства утвердить латинство в Москве невольно обращают на себя внимание следующие, характерные для русского самосознания, обстоятельства. Когда некоторые из окружающих великого князя находили возможным допустить торжественный въезд в Москву легата, митрополит, указав на то, что такой чести никогда римской вере не оказывалось, выразился: «любить и честить чужую веру – значило бы поругаться своей». Когда начались прения с легатом о вере, митрополит и Никита Попович, «много изучивши, от книг словеса емлючи», потребовали от легата, согласно установившемуся у нас обычаю, «свидетельства от книг», без чего никакие свидетельства не принимались. Этот обычай, выросший, вероятно, на почве крайнего недоверия к разным «учёным», приходившим от греков и от инуду, как известно, свято сохраняется до настоящего времени у наших раскольников. Легат, действительно, не взявший с собою книг, конечно, не мог удовлетворить предъявленного ему требования и мог только сказать: «книг нет со мною». Его отпустили с честью и дарами большими. Но не этого ожидал папа.

Около того времени, когда происходили в Москве эти мирные прения о вере, в Юрьеве совершено было страшное насилие над православными. Там был «русский конец», т. е. населённый русскими, и в нём издавна существовали две русских церкви – одна во имя святителя Николая, а другая во имя великомученика Георгия. В 1463 г. Юрьевске бискуп, посадники и ратманы заключили в Пскове с великим князем договор, которым обязывались давать русскому государю пошлину «по старине», а также «русский конец и св. церкви держать по старине и по старым грамотам, а не обидеть». И вот, вопреки только что заключённому договору в Юрьеве и начались преследования и обиды русских, так что один из русских священников – Иоанн, служивший при церкви св. Николая, был вынужден удалиться со всем своим семейством в Псков. А другой священник – Исидор, решившийся не оставлять своей паствы до конца, вскоре погиб мученической смертью. В начале 1472 г., на праздник Богоявления, когда Исидор вышел со своими прихожанами на реку Амовжу и совершал водосвятие, на него и его прихожан внезапно устремились, по приказанию своего бискупа, толпы ливонских немцев, схватили священника и до 72 прихожан, мужей и жён и повлекли их сначала к бискупу, а потом заключили в темницу. Против Исидора бискуп был вооружён ещё и тем, что он при своих религиозных собеседованиях с немцами, с жаром защищая своё исповедание, смело порицал латинскую веру. По заключении Исидора в темницу, бискуп пригласил старейшин города в ратушу, куда привели и Исидора с его прихожанами: здесь их всех судили и убеждали не упорствовать в своём православии, сделаться католиками и сознаться, что они несправедливо хулили латинскую веру. Но Исидор и бывшие с ним православные остались непреклонными, и все, по приговору своих судей, 8 января потоплены были в реке Амовже на том самом месте, где был устроен «иордан» для водосвятия. Весной, по вскрытии Амовжи, когда произошла убыль воды, тела пострадавших найдены были на берегу реки в трёх вёрстах от Юрьева, все в одном месте и ничем не повреждённые. Проезжие православные купцы некоторых похоронили тут же на месте, а других перевезли в Юрьев и похоронили при церкви св. Николая. В 1474 г. юрьевцы снова заключили с московским великим князем договор, в котором первая статья гласит: «што св. Божии церкви у Юрьеве, у руском концы, и руский конец, и то честному бискупу и посадником юрьевским и всем юрьевцом держати честно, по старыне и по крестному целованию и не обидети». А в 1481 году при возобновлении этого договора сказано было: «бискупу юрьевскому и посадником и ратманом юрьевским церкви Божы св. Николы и св. Георгея очистити и руский конец и села тых церквей очистити по крестному целованию, по старыне».

Но юрьевцы-немцы не довольствовались тем, что насильно навязывали своё латинство русским, живущим в Юрьеве, – они стремились распространить его и вне пределов своего города. Около 1491 года серые чернецы (названные так по цвету одежды) прислали из Юрьева в Псков к некоему Филиппу Петрову грамоту о Флорентийском соборе. «Затем пришли в Псков из немец, – доносил Петров владыке новгородскому Геннадию, – серые чернецы, да начали говорить о вере; были у священников, и я был тут же; а к тебе, государь, итти не захотели. И священники много с ними состязались и переспорили их от Божественных писаний. Чернецы говорили: – „соединил веру наш папа с вашими на осьмом соборе, да и мы, и вы христиане, и веруем в Сына Божия“. Священники отвечали: „не у всех вера правая; если вы веруете в Сына Божия, то зачем последуете жидам – Богоубийцам, – субботствуете, постясь, и приносите в жертву опресноки? этим вы богопротивно жидовствуете. Ещё вы исповедуете: и в Духа Святого... от Отца и от Сына исходящего и тем вводите два начала в Боге и впадаете в ересь Македония – духоборца. И много другого у вас совершается вопреки божественных правил и соборов. А что вы говорите об осьмом соборе, который созывал папа Евгений.., знаем мы хорошо то окаянное соборище; о нём мы и слышать не хотим, оно отвержено Богом и четырьмя патриархами. Мы содержим только семь вселенских соборов, о которых сказано: Премудрость созда себе дом и утверди столпов седьмь...“ Всё это, заканчивает Филипп Петров, твоими благословением, государь, и многое иное отмолвили студным латынам Господни священники от божественных писаний»⁶⁸⁵.

В 1518 г. прислан был в Москву от папы Льва X легат Николай Шомберг, доминиканский монах, и ему было поручено склонить Московского князя Василия Ивановича, чтобы он, во-первых, примирился с литовским королём и соединился с другими государями Европы во всенародном ополчении для изгнания турок из Греции, а во-вторых, приняли единение с римской Церковью. Для того, чтобы завлечь Василия Ивановича, ему предоставлялось право отнять у турок Царьград, как законное своё наследие Софьи Палеолог, матери Василия, и что, если он соединится с римскою Церковью, то папа увенчает его царской короной и титулом, а русского митрополита возведёт в сан патриарха и не только не отменит, но и утвердит все добрые церковные обычаи в России. Вначале Шомберг, вероятно, сообщил папе приятные вести, так как папа к концу того же года выражал ему грамотой своё удовольствие за присланное ими донесение, хвалил его ревность, благоразумие, труды, подающие надежду на счастливое окончание дела, и вновь давал обещание возвеличить русского князя, если они примет Флорентийскую унию, королевским венцом и всеми царскими украшениями. В следующем году папа, посылая нового посла, уведомлял Василия Иоанновича, что, получив с живейшей радостью достоверное известие о его желании покориться римской Церкви, отправляет к нему своего тайного рефендария, епископа Гардгенского Захарию, чтобы через него яснее и полнее узнать намерения князя и сообщить ему свои, и в заключение повторяет ему свои обещания почтить его, как самого возлюбленного сына. Но литовская рада с королём Сигизмундом, опасаясь, чтобы московский князь в самом деле не получил от папы королевского достоинства, не пропустили папского легата Захарию в Москву. Между тем Василий Иоаннович через магистра Ливонского ордена Альбрехта, через которого также действовал папа Лев X на нашего князя, поручил передать следующее: «Государь наш хочет с папой в дружбе и согласит быти о делах; а как наперёд того государь наш, с Божией волей, от прародителей своих закон Греческий держал крепко, так и ныне, с Божией волей, закон свой крепко держать хочет». Но несмотря на этот решительный ответ московского князя, папы не хотели оставить его в покое. К ревностным и настойчивыми домогательствам римский престол понуждали совершавшиеся тогда великие и для римской Церкви печальные и тяжёлые события. Дело в том, что протестантство, несмотря на своё кратковременное существование, быстро усиливалось на счёт латинства, отторгая от последнего целые области. Ревнители папства пламенно желали вознаградить римскую Церковь новыми завоеваниями и потому-то эти ревнители и сами папы сосредоточили усиленное внимание на Московии, – очевидно, надлежащим образом не зная действительного религиозного и церковного настроения русского народа, как в отношении к своей вере, так и в отношении ко всем иноверцам и в особенности к католикам.

Один из ревностнейших приверженцев величия папства. Кампензе, слышавший много от своих родных, долго живших в Московии, об этой последней, написал папе Клименту VII, что Московия – страна многолюдная, что русские очень набожны, благочестивы, отличаются от латинян в самых маловажных предметах веры и питают к папе сочувствие, что обратить их в католичество было бы очень легко, тем более, что вся власть над ними сосредоточена в руках одного князя, который, к тому же, не раз заявлял свои желания быть в единении с Римом и что, если папа Климент VII обратит эти отдалённые народы Скифии, то заслужит бессмертие в потомстве, а лютеране, дерзнувшие восстать против римского престола, застонут и покроются вечными стыдом. И действительно, – папа в 1525 году, поддавшись таким уверениям, прислал к великому князю обширную грамоту, в которой, напомнив о прежних с ними сношениях римского престола, выразил своё сожаление, что доселе не утвердился церковный союз Московии с Римом, и просил великого князя не отвергать более этого союза, а также оказать своё содействие другим государям в изгнании из Греции турок. Василий III с честью принял папского посланника, отправил с ним в Рим своего гонца Димитрия Герасимова с грамотой, в которой отвечал, что желает быть с папой в дружбе, поддерживать её взаимными посольствами и готов ратовать против неверных во славу христианства. Папа принял московского посла с честью, долго ожидал от него, что он заговорит о делах веры, но Димитрий Герасимов сказал, что таких поручений он от своего государя не имеет. Тем пока дело и кончилось.

При Иоанне Грозном сношения с Римом возобновились. Московский государь послал в Германию саксонца Шлитта, чтобы пригласить оттуда в Москву ремесленников, художников, врачей и вообще людей учёных, – и дал ему письмо к императору Карлу V. Шлитт, не осуществив намерений государя относительно привлечения на службу иностранцев, уверил Карла V, будто московский князь желает соединения с римской Церковью. Император уведомил об этом папу Юлия III. Папа в 1550 году послал было в Москву двух своих нунциев – графа Герберштейна и Штемберга, дал им инструкцию, как вести переговоры с Иоанном о присоединении его к римской Церкви. В письме к Иоанну IV папа выражает свою величайшую радость, узнав, что московский государь, по примеру своего родителя ищет соединения с римской Церковью, – и свою готовность принять его с отверстыми объятиями, провозгласить его во всём христианском мире царйм, прислать ему все царские регалии, короновать его в Москве через примаса России, московского архиепископа, если только государь даст клятву сохранять верность и покорность римской Церкви со всем народом и примириться с Польшей и Ливонией, чтобы вместе с прочими христианскими государями направить своё оружие против врагов веры – турок и татар. Но против всякого ожидания, это посольство, по настоянию польского короля, не состоялось. Также не состоялось посольство папы Григория XIII, в 1576 г., но уже по настоянию императора Максимилиана. Характерно в данном случае следующее. Мысль о посольстве со стороны папы подана была послом самого же императора Кобенцелем, который в одном из своих частных писем свидетельствовал, что русские чрезвычайно религиозны, и если прежде относились к латинянам враждебно, то теперь высказывают желание видеть Рим и поклониться ему, что их легко привлечь к римской Церкви, от которой они отличаются по вере только весьма немногим и несущественным, и что тогда католицизм приобретёт себе втрое даже вчетверо более последователей, нежели сколько он потерял в Германии и Франции. Очевидно, потеря отторгнутых протестантством от римской Церкви множества чад её не давали покоя ревностными членами католичества и заставляла их изыскивать разнообразные средства к привлечению в лоно его православной Москвы; это желание было настолько сильно, что мешало и папам, и их вдохновителям видеть действительные отношения и взгляды Москвы к католичеству, а равно не замечать и происходивших в то время весьма серьёзных изменений в политических отношениях соседних государств к Москве, могущество которой всё более и более возрастало и становилось явно опасным и для Польши, и для Ливонии, и даже для самого императора.

Самой знаменитой, в высшей степени характерной попыткой подчинить русскую Церковь Риму была, без сомнения попытка, выразившаяся в посылке Антония Поссевина в Москву для примирения Иоанна Грозного со Стефаном Баторием. Надежды на Антония Поссевина были тем более велики, что к папе обратился сам Иоанн IV. Именно, в 1580 г. он отправил к папе посла Шевригина вследствие несчастной войны с Баторием. Грозный в своём письме к папе Григорию XIII уверял его, что желает иметь союз и постоянные сношения с римским владыкой и со всеми христианскими государями против турок. Папа не захотел упустить такой благоприятный случай для обращения Москвы в латинство и послал туда не обыкновенного посла, а учёнейшего богослова иезуита Антония Поссевина, но с тем, чтобы он прежде всего повёл с царём переговоры о вере и о соединении его с римской Церковью, а потом уже старался помирить его с Баторием. Антоний сначала побывал в Вильне, благословил Батория на бранные подвиги, вероятно, – с целью наибольшими его успехами в войне скорее побудить Иоанна IV к исполнению желаний папы. Антоний были принять царём с чрезвычайными почестями и представил письмо папы и дары: крест с распятием, чётки с алмазами и в богатом переплёте книгу о Флорентийском соборе. Папа писал Иоанну, что он рад иметь союз с Московским государем и содействовать его примирению и союзу с польским королём, чтобы потом направить соединённые дружины христианских властителей против неверных, – но что есть ещё другой союз, важнейший, – союз религиозный, о котором он – папа, как глава Церкви и наместник Христов, преимущественно должен заботиться, и который всего более он желал бы иметь и с государем Московским, для чего и посылает ему книгу о Флорентийском соборе и отличного богослова Антония Поссевина, которому и просит его верить. Иоанн IV был очень доволен прибытием посла, дозволил по его просьбе итальянским купцам торговать в московском царстве иметь при себе своих священников и совершать обряды своей Церкви, хотя тут же прибавил: «а Церквей римских в России не будет, как и прежде не бывало, при этом выразил желание говорить о вере, но только после заключения мира с Баторием. Мир, действительно, был вскоре заключён, но не стараниями Антония, который скорее благоприятствовал Баторию и продолжению войны, чем Иоанну и прекращению её. Вернувшись в Москву, Антоний приступил к главному делу, ради которого он был послан. Сначала он домогался, чтобы царь выслушал его наедине, но бояре объявили, что это невозможно, что о таких важных делах царь никогда не рассуждает без своих ближних людей, что всяк ревнует о своей вере, хвалит её, и при разговорах могут произойти противоречие, брань, а потом вражда. Антоний согласился беседовать о вере и при царских „сенаторах“. 21 февр. 1582 г. состоялась первая беседа в тронной палате. В начале беседы царь сказал Антонию то же, что и бояре, и советовал ему лучше не начинать речи о вере, опасаясь, как бы в жару прений не произнести чего неприятного и тем не повредить дружбе, какая у него – царя, началась теперь с папой, и с кесарем, и с польским королём; затем прибавил: видишь мне уже 51 год, недолго остаётся жить и не годится переменять ту веру, в которой воспитан. Настанет день суда, когда Бог рассудит, наша ли вера истинная или латинская. Впрочем, я не запрещаю тебе, как посланному папой Григорием VIII, для защиты римской веры исполнять свой долг: можешь говорить, что считаешь нужным». В своей обширной речи Антоний повторил то, что обыкновенно говорили и прежние посланцы папы и обещал Иоанну то, что и те обещали (Византийский престол), – и упомянул, что Иоанн сам писал папе о союзе, и что в письме к Стефану Баторию признал, что единство веры признали на Флорентийском соборе греческий император со всем востоком и русским митрополитом Исидором. Государь ответил: «О вере я к папе не писал, да и с тобой не думал говорить о ней, чтобы не причинить тебе чего неприятного, и потому, что мой долг – заправлять мирскими делами, а не духовными. Если ты говоришь о вере, – ты прислан на то от папы и сам поп, а нам без благословения митрополита и всего освящённого собора говорить о вере не пригоже. Впрочем – знай, что мы веруем не в греков, а во Христа. Что же до Восточной империи, то Господня есть земля: кому захочет Бог, тому и отдаст её. С меня довольно и моего государства, других и больших государств во всём свете не желаю». Несмотря на отказ государя, Антоний начал умолять его, чтобы он высказал свои мысли по этому делу. Царь сказал Антонию: «мы приняли христианскую веру с самого начала христианства, когда апостол Андрей приходил в наши страны и отсюда отправился в Рим, потом при Владимире она ещё более у нас распространилась. Таким образом, в одно и то же время, когда вы в Италии приняли христианство, приняли его и мы; но у нас она сохранилась неповреждённой доселе, а в римской вере ныне семьдесят вер, как ты мне сам говорил в Старице». Антоний доказывал, что в Риме одна вера, что семьдесят вер у лютеран, и что триста лет за неё после ап. Петра преемники его проливали кровь. «То хорошо, – ответил царь, – что папы проливали кровь свою за веру Христову, ибо Христос сказал: не убойтесь от убивающих тело, души же немогущих убити». Далее Иоанн, отвечая Антонию, продолжал: «когда совершали свою проповедь апостолы, ни один из них не был больше другого; а от них пошли епископы, архиепископы, митрополиты, в том числе и наши». На замечание Антония, что Иисус Христос дал одному только апостолу Петру ключи царствия небесного, царь ответил: «Мы признаём Петра и многих св. пап Климента, Сельвестра, Агафона, Льва, Григория и других. А последующие затем папы – какие они преемники Петра?.. Живя нечестиво, с такой же ли властью они седят на седалище Петра?» Антоний на это ответил: «Без сомнения, с такой же, потому что они постоянно следовали писанию, канонам и учению тех древних пап, которых и вы признаёте. А что до нравственности, то сила таинства и управление Церковью, предоставленное папам, зависят не от жизни людей, но от непреложного установления Христова. Да и не всё то правда, что говорят про пап отделившиеся от тела Христова. Ты, конечно, законный наследник князя Владимира Святого и его преемник: что ж, если бы кто-нибудь вздумал отвергать твою наследственную власть и твоих предков – ради того, что они совершили что-либо ради немощи человеческой? Разве не следовало такого обличить, не говорю – подвергнуть наказанию?» Эти неосторожные слова взволновали Иоанна и он, почти поднявшись, сказал: «знай, что папа не пастырь!» – «А если не пастырь, то зачем же ты посылал к нему о своих делах, и разве ты и твои предместники не всегда его называли пастырем Церкви?» Тогда царь вышел из себя, вскочил с места, и все думали, что он поразит Антония жезлом, – но он только сказал: «тебя, верно, мужики на площади научили говорить со мной, как с мужиком?» Антоний сумел льстивыми речами успокоить царя и продолжать беседу, причём Иоанн обратил внимание Поссевина на такое «малое дело»: «сказал наш паробок Истома Шевригин, что папа Григорий сидит на престоле и носят его на престоле, и целуют его в ногу, а на сапоге у него крест, на кресте распятие Господа; пригоже ли это дело? У папы Григория ведётся то, вопреки уставу св. апостолов и св. отец, и от гордыни такой чин установлен». На объяснения Антония, почему так почитают папу, именно, как преемника Петра, сопрестольника Христу, а следовательно и папу – сопрестольника Петра и Павла, Иоанн, несмотря на лесть Антония, упавшего в ноги царю, сказал: «Твои хвалебные слова о папе Григории ты говоришь от своего мудрования, а не по преданию апостольскому. Святителям так не подобает гордиться, а подобает ему смиренномудрствовать и подражать Петру во всём по заповеди Христовой... Нас, государей, пригоже почитать по царскому величеству, а святителям, ученикам апостолов, до́лжно показывать смирение, а не возноситься выше царей гордостью; царям – царская честь, а святителям – святительская. Мы чтим своего митрополита и требуем его благословения, но он ходит по земле, и мы не покланяемся ему, как Богу... Папа велит носить себя на престоле и величается сопрестольником Петру, а по Петре и Самому Христу. Но папа не Христос, и престол, на котором носят папу, не облако, и носящие его – не ангелы. Не следует папе Григорию уподоблять себя Христу, да и Петра, верховного ученика Христова, хотя он творил все дела по заповедям Христовым, не подобает равнять Христу. Который папа живёт по учению Христову и по апостольскому преданию, тот сопрестольник великим папам и апостолам; а который папа начнёт жить не по Христову учению и не по апостольскому преданию, тот папа – волк, а не пастырь». На этом пришлось Антонию прекратить беседу. «Коли уж папа волк, то мне что и говорить»? А государь на это ответил: «Я ж предупреждал тебя, Антоний, что если нам говорить о вере, то без раздорных слов не обойдётся; да и волком я назвал не настоящего папу, а того, который бы не захотел жить по учению Христову и апостольскому преданию. Но пора кончить». И, положив руку на Антония, дважды обняв его, отпустил. После этого ещё было у царя две беседы с Антонием. Третья беседа была в первое воскресение Великого поста. Государь, позвавши к себе Антония, в присутствии многих царедворцев сказал ему: «Ныне мы идём в соборную церковь; пойди и ты; мне сказали, что ты этого желаешь, и посмотри, как мы покланяемся Пресвятой Троице и всем святым, и как чтим нашего отца и богомольца митрополита, но не обожаем его, не носим его на престоле, как вы носите папу и целуете его в ногу: то гордость и не святительское дело. Ты называешь папу наместником Петра, но Пётр так не делал, его не носили на престоле, а ходил пеш и бос». Антоний, озадаченный новыми нападками на папу, отвечал, что желание идти в русскую церковь никому не выражал, что знает чин её службы и не может присутствовать при служении митрополита, пока он не утверждён папой, и добавил: «Как нам всем не чтить и не величать папы? Он всем отцам отец. А вот у тебя, государя, митрополит, и ты какую ему честь воздаёшь? Умоет он в службе руки свои, и той водой ты мажешь очи свои»! Государь на это ответил: «Называешься учителем и сказываешь, что пришёл нас учить, а того и не знаешь, что говоришь; читал ли ты толковую обеденную службу (толкование на литургию)»? Антоний не дал ответа, и государь продолжал: «Коли не знаешь, я тебе скажу, той водой, которой на обедне митрополит руки умывает, как он сам, так и мы все просвещаем очи свои; она знаменует страсти Господни». Разговор после этого окончился, и Антоний подал государю рукопись, в которой были указаны различия между русской Церковью и римской. В церковь Антоний так и не пошёл. Перед отъездом своим из России Антоний снова просил, чтобы позволено было приезжим латинянам иметь свои церкви, и в третий раз получил в этом отказ. Бояре, именем государя, ему отвечали: «Приезжие люди римской веры могут невозбранно иметь у нас своих попов, но только бы они своего учения русским людям не плодили: а костёлов в нашем государстве им не ставить. В нашем государстве много разных вер, и мы у них воли не отнимаем; живут все по своей воле, кто как хочет, а церквей ещё по сие время ни которые веры в нашем государстве не ставили». Отпуская Антония, Иоанн IV послал с ним в Рим своего гонца и грамоту к папе, в которой извещал, что принял его посла с благодарностью и любовью, выражал свою готовность быть в союзе с христианскими государями против турок; касательно же веры писал: «а что если прислал нам с Антонием книгу собора Флорентийского, печатную греческим письмом, и тое книгу у посла твоего велели взять, а что если писал к нам и речью нам посол твой говорил о вере, и мы о том с Антонием говорили»⁶⁸⁶.

Приведённые беседы Иоанна Грозного с Антонием ясно отображали настроение всего тогдашнего русского народа в отношении к латинянам. Антоний это хорошо понял. Он понял и то, что попытки пап не только к подчинению русской Церкви Риму, но и простое единение её с латинством невозможны. Антоний видел, до какой степени русские убеждены в превосходстве своей веры, считая только себя одних истинными христианами, а всех прочих, в том числе и католиков, заблудшими, еретиками, нечистыми. Убедился он и в том, что особенно неприязненно настроены русские в отношении к латинству и папам. В то самое время, когда Антоний исполнял своё посольство в России, английские купцы доставили царю книгу, в которой доказывалось, что папа – антихрист, и царь тотчас же велел перевести её на русский язык, что ещё более должно было огорчить Антония. И он нашёл себя вынужденным писать ответ на эту книгу и представить его самому Иоанну. Такую великую враждебность к латинству со стороны русских Антоний приписывал влиянию на них лютеран и кальвинистов, которые, проникая в Москву из Германии и Англии по делами торговли и другим, распространяли здесь, по его мнению, самые нелепые слухи о папе и латинянах, и утверждал даже, что во время самых разговоров его, Антония, с царём о вере, какие-то английские еретики и голландский медик, анабаптист, возбуждали царя против папы. Но как бы то ни было, Антоний, едва ли не единственный из папских послов, понял, каково в действительности было отношение и настроение русского всего народа к латинству. Но, верный основным целям папства и латинства, он в своей мудрой, иезуитски воспитанной голове придумал, по его мнению, верный план подчинения, если не прямого, открытого, то постепенного и вначале сокрытого, русской Церкви Риму. И этот план был осуществлён иезуитами в западно-русской митрополии под видом Брестской унии (1546 г.).

Когда Антоний Поссевин в своих объяснениях постигшей его в Москве неудачи указывал на враждебное католичеству влияние на русских лютеран и кальвинистов, он до известной степени был прав. Необходимо заметить, что у нас в рассматриваемый период времени, как, впрочем, и всегда, к протестантам относились довольно терпимо, и, во всяком случае, много лучше, чем к католикам. Такое явление объясняют, главным образом, тем, что православные меньше видели от них попыток притеснять и вообще открыто вредить православию; имело немаловажное значение в этих отношениях и то, что протестантство появилось только в самое последнее время, появилось притом, как самый злейший враг римского католичества, и этим одним должно было казаться более близким к русским, тоже крайне недоброжелательно относившимся к католичеству. К этому нужно присоединить ещё и то, что появившееся в русской Церкви вольномыслие, выродившееся в открытое еретичество (ересь стригольников, жидовствующих и др.), естественно, склоняло общественное и правительственное мнение к более снисходительному, терпимому отношению к протестантству. Так, известно, что московское правительство, начавшее со времён Иоанна III завязывать всё более и более тесные связи с Западной Европой, само по установившейся уже привычке вызывало нужных ему людей преимущественно из немцев и из стран, где потом так быстро распространилось протестантство. Вместе с этими нужными людьми, а равно и иными путями – идеи протестантские, быстро расплывшиеся в соседних с московской землёй областях – Польше и Литве, начали очень рано проникать и к нам, и на первый раз могли встретить, как сказано выше, сочувствие со стороны тех, которые ещё продолжали тайно держаться некоторых начал ереси жидовствующих. Еретик Башкин, осуждённый собором 1553 г., сознался, что своё злое учение принял от аптекаря Матвея, родом литвина, да от Андрея Хотеева, которых Курбский называет лютеранами, сознался вместе с тем, что утверждали его в том заволжские старцы, известные своей расположенностью к жидовствующим. Последователи лютеранства и других протестантских сект приходили из разных западных стран в качестве посланников или лиц, сопровождающих их, а ещё чаще по делам торговым и долго проживали в Москве, Новгороде, Пскове и других городах. Многих из них вызывало правительство, как искусных мастеров и художников; иные и сами переселялись в Московию, занимаясь ремёслами или поступая на службу государю. Всего же более рассеялось среди русского населения немцев из Ливонии во время счастливого периода Ливонской войны при Иоанне Грозном: их выводили целыми тысячами в качестве пленных, раздавали, продавали и расселяли их в Новгороде, Пскове, Твери, в Москве; в 1565 г. царь вывел из Юрьева всех немцев и сослал их во Владимир, Углич, Нижний Новгород, Кострому – с жёнами и детьми. В Москве образовались целые сплошные немецкие селения по р. Яузе и даже при устье этой реки имели две своих кирхи. Иоанн Грозный, вообще строго охранявшей православие, к протестантам относился не только благодушно, но и с уважением Так, Дерптскому пастору Веттерману, переселившемуся с своими прихожанами в Россию, приказал открыть царскую библиотеку; любил слушать проповеди голштинского пастора Христиана Бокгорна и даже иногда высказывался вслух, что лютеранское учение, по-видимому, ближе к истине и его можно бы терпеть, если бы только Лютер, нападая с неудержимой силой на папское иго, не ниспровергал древнего церковного чина и не помрачил своих познаний в Священном Писании постыдными отступничеством, сбросив с себя монашеские одежды и женившись на монахине. Царь часто беседовал с лютеранами о верованиях и обрядах у иностранных народов и с большим вниманием выслушивал то, что ему сообщали о новых христианских сектах, их учении и различии их между собой.

Впрочем, такое отношение государя к протестантству продолжалось только до того времени, пока он не узнал более или менее подробно дух и характер протестантских исповеданий; когда он узнал, что протестанты отвергают посты, почитание икон, святых, монашество, взгляд на протестантство как у царя, так и у всех русских значительно изменился: протестантов стали называть злыми еретиками, а равно стали принимать миры против того, чтобы они не заразили своими учением православных. Иоанн даже велел сжечь обе кирхи на Яузе; а одного пастора, Фому, предстоятеля Социнианской общины в Полоцке, – Иоанн за пропаганду своей веры пустил под лёд в Двину. В 1570 году у Иоанна была беседа с пастором Богемских братьев Иваном Рокитой, и в этой беседе ясно сказался тот новый взгляд на протестантство, который установился уже у нас на Руси, Иоанн обставил и эту беседу, как и беседу с Антонием Поссевином, необыкновенной торжественностью, высказал свой взгляд по обыкновению решительно и резко.

«Вы привыкли, – говорил он Роките, – хвалиться своей евангелической верой, но на деле у вас происходят постоянно шумные разделения, и вы своими новыми догматами перевернули почти всю Европу. Мы знаем, что мнения ваши заключались ещё в лжеучениях древних еретиков, и давно уже рассмотрены и осуждены соборами и христианскими учёными. Но как не подивиться, что вы проповедуете и неизвестные ещё прежде ереси, приписывая оправдание человека одной только вере, когда сказано, что Господь придёт судить живых и мёртвых и воздаст награду каждому по делам его? Если одна вера доставляет вечное блаженство, то для чего нужен суд, и зачем так часто в новом завете усвояется достоинство нашим делам? Гусс и Лютер, – эти опустошители древней Церкви, ни от кого не получили законной власти учить и не совершали чудес, какие по обетованию Спасителя, творили Его ученики... Подумай, Рокита, какими недостойными способами вы разрушаете драгоценный союз Христова стада? Живёте вы невоздержно, уподобляясь свиньям; осуждаете и отвергаете, по ненависти к Церкви, посты, которые служат к здоровью тела и души... Ненавидите вы и святых на небе, порицаете их, разрушаете храмы и алтари их... Св. иконам вы не только не воздаёте никакой чести, но выбрасываете их из ваших храмов и жилищ...» Выслушав со вниманием и спокойствием возражения Рокиты, царь обещал ему написать возражение на его слова, разобрать всё сказанное им, Рокитой, – и сдержал своё обещание: в мае 1570 г. он действительно доставил Роките обещанное и довольно обширное опровержение, изложенное с жаром в 14 главах, переполненное многими остроумными доказательствами и обильно снабжённое текстами. В конце своего опровержения Иоанн обратился к Роките с такими словами: «Ты в моих глазах еретик, потому что всё твоё учение превратно и совершенно противно христианскому и церковному учению; и не только ты еретик, но и слуга антихристов, воздвигнутый диаволом. Не один ты лютеранин, есть ещё и другие, худшие тебя. Потому мы запрещаем тебе распространять своё учение в наших владениях». О самом Лютере в своём опровержении царь говорит:» Лютер, как по своей жизни, так и по своему имени на нашем языке был человек лютый, свирепый. Устремившись на Христа, он ниспроверг его установления, извратил учение св. апостолов и св. отцов и дал священным писаниям не тот смысл, какой они заключают в себе, а какой внушил ему его испорченный разум». Последователей Лютера, в том числе и Рокиту царь не соглашается называть даже христианами, потому что они следуют учению не Христа, а Лютера, и называет их врагами креста Христова и собаками. «Вы живёте, как свиньи, откармливаемые в посты, отвергая различие в пище; вы ненавистны святым на небе, потому что сами отвергаете их». Из беседы Иоанна Грозного с Рокитой и из написанного им опровержения на речь Рокиты видно, как изменились взгляды Иоанна на протестантов. Особенно резко сказывалось отношение царя к ним в запрещении входить протестантам в православные храмы: католикам это дозволялось; вероятно, при этом он руководился тем соображением, что католики, подобно православным, признают и призывание святых в молитвах, и поклонение иконам. Приглашая Антония Поссевина в собор, Иоанн, между прочим, ему сказал: «только смотри, Антоний, не введи с собой в церковь кого-либо из лютеран». Немало протестанты, бывшие при Иоанне, вредили делу Антония Поссевина и вообще всему католичеству, но на этом они ничего не могли создать и для себя полезного. Враждуя друг с другом, представители разных протестантских сект тем самым роняли в глазах царя всё протестантство и самих себя. Поэтому во время ливонской войны Иоанн, если разрушал все латинские церкви, или, как их называли в то время, – божницы, то точно так же поступал и с лютеранскими церквами. Чувствуя вредное влияние протестантов, окружавших царя, Антоний, именем папы просил Иоанна, чтобы он не держал у себя «магистров лютерских, немецких, которые не знают Пречистой Богородицы и святых Божьих, а чтобы держал правдивых, священников веры римской». Но советы и просьбы эти были совершенно излишни: в Москве знали уже хорошо достоинство в религиозном отношении, как лютеран, так и католиков. И правы иностранцы, когда говорили, что русские только одних себя признавали истинными христианами, а всех прочих христиан, в том числе протестантов и латинян, считали еретиками, даже не лучшими турок, и всех: и католиков, и протестантов перекрещивали – в случае принятия ими православия.

В заключение обзора взаимных отношений между русскими рассматриваемого времени с одной стороны, и католиков и протестантов с другой, – мы должны сказать, что обстоятельства в жизни русского государства, видимо, складывались в пользу всё-таки протестантов. Прилив их всё более и более увеличивался – именно по мере всё более и более раскрывавшейся нужды Московского государства в знающих людях Запада, а наиболее доступными для сношений были именно страны протестантские. Уже при царе Феодоре, несмотря на его всем известную преданность Православной Церкви и всем её установлениям, – наплыв иностранцев ещё более усилился, и, хотя им по-прежнему запрещалось распространение их веры, – они, несомненно, своим близким и частым общением с русскими всё более и более примиряли последних с собой. Не то было в отношении к латинству. Злосчастная мысль Антония Поссевина о вовлечении западно-русской Церкви в латинство посредством унии, это, по его мнению, золотого, а в действительности оказавшегося кровавым, – моста, – породила страшные явления в жизни западноруссов. В Москве хорошо были осведомлены, как о происках иезуитов и их деятельности, так и о тех кровавых гонениях, которые воздвигнуты были на православную Церковь православных русских в пределах литовско-польского королевства. Эти гонения ещё более углубили пропасть между московской православной державой и всем католическим миром, и нетерпимость русских к католичеству не уменьшилась, а напротив продолжала увеличиваться.

Приверженность русских к своей Церкви в рассматриваемый период времени не только не ослабела, но напротив, ещё более усилилась. Как мы видели, иностранцы, бывшие в это время в Москве, в один голос говорят, что русские считали свою веру единственно истинной и лучшей из всех вер. Нужно в то же время отметить и то, что и обозначавшееся с началом монгольского ига и упадком просвещения обрядовое направление русской религиозности всё более и более усиливалось. Просвещение всё более и более падало, и невежество вообще и в частности религиозное всё увеличивалось. Школы, если где и существовали, то самые жалкие, и между ними не было даже таких, какие были раньше в Москве и других городах. Вследствие этого уровень религиозного образования во всём русском обществе стоял очень низко. Сами пастыри Церкви в большинстве случаев едва умели читать и писать; среди самих архипастырей встречались липа с крайне ограниченным кругом знаний – даже в области элементарной. Всюду, не только в простом народе, но и в высших классах и даже в княжеской семье господствовали многочисленные и грубые суеверия. Мало подготовленные пастыри не могли сами проповедовать веры, справедливо опасаясь, как бы при своём невежестве не впасть в какую-либо ересь, и обязывались читать в церквах в поучение православным только готовые книги – толковое Еваниелие, Златоуст (сборник из сочинений И. Златоуста и других св. отцов, в том числе и подложных), – пролог и вообще жития святых без всякой проверки и разбора. Были, конечно, среди тогдашнего грамотного русского люда, которые научались, благодаря своим природным дарованиям, многому, читая старательно слово Божие, творения вселенских учителей, существовавшие на русском языке. Но и эти люди, иногда высоко стоявшие в церковной иерархии, были не чужды важных недостатков в области веры и богословия и часто не умели различать существенное от несущественного, обрядов от догматов и всему придавали одинаковое значение; с одинаковым уважением относились они к Свящ. Писанию, и к писаниям св. отцов, и к житиям святых, и к сказаниям разных патериков, и вообще к всякого рода сочинениям, относившимся ко вопросам веры и благочестия, – и всё называли «божественным писанием»; наравне ставили и правила св. апостол, св. соборов и св. отцов, и толкования на эти правила, явившиеся впоследствии, и даже гражданские законы греческих императоров, вошедшие вместе с другими дополнительными статьями в состав Кормчий, – и всё считали одинаково неизменяемым, неприкосновенным, и, наконец, что всего важнее, не имели средств распознать подложные сочинения от подлинных и с одинаковым доверием пользовались теми и другими. Подложных сочинений – под именами то пророков, то апостолов, то св. отцов, – особенно Златоуста, Григория Богослова, Ефрема Сирина, Феодорита, – вращалось в то время у нас немало, умножению их способствовали тогда, по свидетельству современника, наши домашние «лжесловесники», которые, составляя разные сказания по своему суемудрию, намеренно прикрывали их именем св. отцов. Ещё более вреда, конечно, приносили книги заведомо ложные, отреченные, апокрифические. Эти лживые книги, обыкновенно небольшие по объёму, но наполненные всякого рода баснями и бреднями – историческими, мифологическими, астрологическими, самыми детскими, нередко прямо дикими понятиями о разных предметах веры и знания охотно принимались и невежественным духовенством, и населением и с особенной любовью читались ими. Напрасно более или менее просвещённые архипастыри в своих святительских поучениях священникам при рукоположении их повторяли: «лживых книг не читайте», и даже в руководство издавали перечни (индексы) этих книг, равно как и истинных, рекомендуемых для чтения, – число «лживых» книг не уменьшалось, напротив, ещё увеличивалось, и влияние их возрастало. Иоанн Грозный на Стоглавом соборе жаловался: «злые ереси – рофлей, шестокрил, воронограй, остромей, зодей, звездочетьи, аристотелевы врата и иные составы и мудрости еретические и коби бесовские многих людей прельщают и от Бога отлучают и погубляют». И далее: «Волхвы и чародейники, – говорил царь, – кудесы бьют, и в аристотелевы врата, и в рафли – смотрят, и по звёздам и по планетам глядают и смотрят дней и часов, и теми диавольскими действы мир прельщают и от Бога отлучают». Весьма многие верили ещё в волхвов и чародеев и думали, что они имеют сношения с злыми духами, знают таинственные силы природы, настоящее и будущее, что они могут портить людей и исцелять их, наводить на людей и скотов всякие болезни и врачевать, насылать народные бедствия и удалять их, предсказывать будущее – удачу или неудачу человеческих действий и предприятий, могут заговаривать человека от меча, огня и потопления. И не только простые люди, но и сами князья, – в том числе и Иоанн IV, жаловавшийся на всё это отцам Стоглавого собора, – обращались к этим ведунам и волшебникам, просили у них совета и помощи, пользовались их нашёптываниями и заговорами, чарованиями, заклинаниями, брали от них врачебные зелья, коренья, камни и др. «Да по погостам, и по сёлам, и по волостям, – говорил Иоанн Грозный на соборе, – ходят лживые пророки, мужики, и жёнки, и девки, и старые бабы, наги и босы, и волосы отрастив и распустив, трясутся и убиваются, а сказывают, что им являются св. Пятница и св. Анастасия, и велят им заповедати, христианом каноны завечивати; они же заповедают крестьянам в среду и пятницу ручного дела не делати и женам не прясти и платья не мыти, и каменья не разжигати, и иные заповедают богомерзкие дела творити, кроме божественных писаний». Были и «невегласы попы», которые по суеверию, клали в Великий четверг соль под престол и держали её там до седьмого четверга после Пасхи, а потом давали на врачевание людям и скотам. Народные и разные частные бедствия, неудачи, семейные разлады и проч. постоянно приписывались ведовству, и средством устранения их было то же ведовство. Дух кудесничества проникал в самое, т. ск. христианство народа. Заговоры получали христианскую форму, заменив в своих воззваниях имена мифических сил именами святых; некоторые христианские молитвы превращались в заговоры через сообщение им в народном сознании кудеснической силы; списки их носили на шее, хранили в домах, как талисманы, употребляли в колдовстве Кудесничество даже пользовалось для своих целей священными предметами: напр., просфирни наговаривали над просфорами, – «якоже арбуи в чуди», по замечанию Стоглава. В XVI веке с запада перешли к нам ещё астрологические суеверия и гадания. Списки отречённых книг, которыми питалась любознательность наших грамотников, ещё более увеличивались в своём объёме. К болгарским, греческим и доморощенным апокрифам присоединились ещё апокрифические сочинения Запада. В XVI веке переведён с латинского языка «Луцидариус», заключавший в себе великое множество своеобразных сведений о Боге, мире, человеке, животных, народах, странах и проч.

В таком безотрадном положении приходилось жить русскому народу. Правда, и Запад Европейский в это время был не выше в рассматриваемом отношении, хотя там и началось и даже господствовало уже так называемое возрождение наук и искусств, и быстро распространялась реформация. Но положение русского народа было много тяжелее потому, что он, п-видимому, почти не имел выхода из своей тьмы. Дело в том, что обращаться за советом, за знанием на Запад он пока не мог, – уж слишком большое предубеждение существовало в то время на Руси против всего западного; юго-запад русский страдал в неволе польской, и над ним собиралась гроза в виде унии и религиозных преследований; здесь тоже только что начинала пробуждаться религиозная, церковная мысль, да и то под несомненным влиянием латинства; а это было очень опасно вообще, для Москвы же тем более. Когда же почувствовалась настойчивая нужда выйти из тяжёлого положения, – а эта нужда почти всегда чувствовалась лучшими людьми рассматриваемого времени, – то оказалось, что русское общество не имело и средств для этого выхода. Школ не было. Они закрылись даже в Новгороде, сравнительно более образованном. Архиепископ Геннадий писал митрополиту Симону горькую жалобу на невежество духовенства своей епархии: «Приводят ко мне мужика в попы ставить. Я велю ему читать апостол, а он ступить не может; приказываю ему дать псалтирь, а он и по той едва бредёт. Откажу ему, и на меня жалобы: земля, Господине, такова, не можем добыть, кто бы умел грамоте... Пожалуй, Господине, вели учить. Приказываю учить ектенью, а он и к слову пристать не умеет; ты говоришь ему то, а он – другое. Приказываю учить азбуку, и они, немного поучившись, просятся прочь. Мужики невежи учат ребят грамоте и только речь им портят; а за ученье вечерне принеси мастеру кашу да гривну денег, за утреню то же и больше, за часы особо; а от мастера отойдёт – ничего не умеет, только бредёт по книге, а церковного порядка вовсе не знает». Геннадий просил всюду завести школы, в которых бы учили грамоте и псалтири. Немногого хотел владыка Новгородский, но и этого трудно было достигнуть. Учителей не было; книг было очень мало; переписывание их даже в монастырях значительно сократилось. Живое слово умолкло, да и на него постепенно стали смотреть с боязнью, с опасением, как бы проповедник, говорящий от себя, не впал и не ввёл других в заблуждение. Этого опасаться тем более приходилось, что действительно – почти всегда так и бывало, что наиболее словоохотливые из духовных и мирян очень легко забредали в такие дебри и суемудрия, которые были совсем близки к самым тяжким ересям.

Недостаточностью образовательных средств, господством суеверий и вместе с тем неиссякавшим в народе, несмотря на самые тяжкие условия жизни, стремлением – знать, теми или другими способами осветить духовную жизнь и нужно объяснять такое странное по существу своему явление в тогдашней церковной и религиозно-нравственной жизни, как ересь жидовствующих, взволновавшая всё тогдашнее русское общество, начиная с княжеских палат и кончая кельями до сего времени почти неведомых пустынножителей. Эта ересь своим необычным характером всколыхнула все лучшие силы общества, вызвала много самых разнообразных явлений и послужила одним из самых побудительнейших толчков к усиленному просветительному движению.

Некто жидовин – Схория, наученный «всякому чародейству и чернокнижию, звездозаконию и астрологии», т. е. с тем, что особенно привлекало тогда русских книжников, прибыл в Новгород и среди знакомых своих начал распространять самые странные противохристианские учения. Он отвергал Троичность Лиц в Боге, отрицал Божество Иисуса Христа, таинство искупления, учил о предпочтении Ветхого Завета перед Новым и вообще был против всех собственно христианских догматов и установлений, а взамен христианства предлагал свою жидовскую веру; отрицал соборы и писания отеческие, монашество, как образ жизни, противный природе. К этой смеси жидовства и вольномыслия присоединялось ещё осуждение разных отрицательных явлений в жизни тогдашнего духовенства и вообще общества; это осуждение привлекало к новоявленному еретическому учению много горячих и недовольных людей. В ней, – этой ереси, находили как бы некое удовлетворение и лица из белого духовенства, недовольные архиереями, и монашествующие, не имевшие вотчин, негодовавшие на богатые вотчинами монастыри, и бояре, недовольные великим князем, и разные люди, которым нужно было непременно что-нибудь исправлять или обличать. Вообще ересь жидовствующих, несмотря на свой явно противохристианский характер, могла найти и нашла с самого своего появления достаточно материала и благоприятных условий для своего распространения. Главнейшее же благоприятствующее условие заключалось в том глубоком невежестве и преобладании в духовной жизни народа суеверий, от которых страдал весь русский народ. Схория быстро нашёл последователей. И где же? Первее всего среди новгородских попов. Они не сумели ни понять учения Схории, ни защитить основных истин своего православного христианского исповедания, «прельстились» чарованиями и тёмными знаниями жидовина, отверглись Христа, оставаясь попами, т. е. совершителями Таин, и приняли иудейство со своими семействами. Первыми последователями Схории были новгородские попы – Дионисий и Алексей, Софийский протопоп Гавриил, а за ними пошли и другие люди, искавшие книжной и иной мудрости. Еретики же, по настойчивым указаниям жидовина Схории, отличались нарочитым внешним благочестием, имели много книг (конечно, известного содержания), увлекали православных видимой учёностью и искусными прениями. Из Новгорода ересь скоро перекинулась на Белоозеро и в Вологодские леса, где нашла себе хороший приют в тамошних бедных скитах и монастырьках. Двое из первых последователей Схории – попы Дионисий и Алексей, научившиеся от своего учителя чернокнижию и чародейству, вскоре переселились в Москву и здесь успешно распространили свою ересь между белым и монашествующим духовенством, в высших слоях общества и даже в самом семействе великого князя. В Москве особенно понравились учения еретиков против монастырских вотчин, таинственные астрологические, каббалистические знания. Ересь здесь нашла сильных покровителей в лице невестки великого князя Елены, дьяка Феодора Курицина и в конце концов достигла было такой силы, что приверженцы её возвели на престол митрополичий Зосиму – явного еретика.

В Великом Новгороде началась жидовская ересь. Из Великого Новгорода вышли и обличители её. Первым поднял голос против жидовствующих владыка Новгородский Геннадий. Осведомившись, что это была за ересь, и захватив обличающие еретиков документы, Геннадий донёс обо всём в Москву и начал с замечательнейшей настойчивостью требовать, чтобы над еретиками учинён был надлежащий розыск. Несмотря на сильное покровительство со стороны влиятельных придворных лиц, несмотря на видимую неохоту самого великого князя Иоанна III подвергать опале еретиков, Геннадий добился своей цели: своими посланиями к великому князю, к самому митрополиту, к епископам – ему удалось сообщить делу такую гласность, что митрополит Зосима должен был созвать в 1490 г. собор, который и предал еретиков проклятию и гражданской власти, вследствие чего некоторые еретики были сосланы, а некоторые, – Новгородские, – отосланы к Геннадию в Новгород, где и преданы были поруганию. На помощь Геннадию и по его зову против еретиков восстал знаменитый Иосиф Волоцкий. Рассылая свои послания против еретиков к великому князю, епископам, обличая самым настойчивым образом ересь, – Иосиф не убоялся обвинить открыто и самого митрополита Зосиму в еретичестве, настаивал на его низвержении, – и Зосима в 1494 году должен был оставить кафедру. Получив доступ ко дворцу великого князя, Иосиф настойчиво начал уговаривать Иоанна III предать еретиков градским казням. Великий князь долго колебался, как ему поступить с еретиками, тем более, что против строгих требований Иосифа восстала часть духовенства и в особенности заволжские белозерские старцы, во главе которых был не менее знаменитый, чем Иосиф, Нил Сорский, доказывавший вопреки Иосифу, что кающихся еретиков немедленно нужно принимать в Церковь и удостаивать причащения и совершенно отрицавший смертную казнь за ересь. В 1504 году мнение Иосифа Волоцкого восторжествовало: еретики были осуждены на соборе и главные из них сожжены. Ересь была подавлена, но впоследствии вновь отродилась только в несколько ином виде. Отпрыском ереси жидовствующих явилась ересь Бокшина и Косого, выступивших со своим учением в 1553 году. Объявилась эта ересь таким образом, тоже весьма характерным для того времени. К попу Симеону пришёл на дух необычный сын духовный – Матвей Бакшин, просил у него наставлений, предлагал ему вопросы, на которые духовный отец ничего не мог ответить; потом Матвей являлся к духовнику на дом, читал разные места из Писания и, не дождавшись объяснения, сам их объяснял. Все эти вопросы и речи показались попу Симеону «недоуменными», и он доложил о них бывшему в то время в силе протопопу Сильвестру, а Сильвестр самому царю Иоанну Грозному. Бакшина схватили и подвергли допросу. Выяснилось, что Бакшин – еретик, и что его ересь возникла под влиянием аптекаря Матвея из Литвы. И Бакшин, как и жидовствующие, не признавал Божества Сына Божия, Таинства причащения, иконы называл идолами, отрицал таинство покаяния, утверждал, что как только человек перестанет грешить, так и без священника ему уже нет греха, отрицал свято-отеческие писания, жития святых, постановления соборов и вообще всю церковную обрядность. Единомышленники Бакшина, как и он, вооружались против владения монастырей вотчинами, обличали духовенство в дурной жизни, бездушной обрядности народного благочестия. Один из обвиняемых в ереси Бакшина говаривал такие слова об умерших: «панихидами и обеднями им не поможешь, оттого они муки не избудут»; говаривал он и то, что – говорят в каноне: «Иисусе Сладчайший! а как услышать слово Иисусово, – горько становится, что надо его исполнять; в акафисте повторяют: радуйся да радуйся, Чистая! а сами о чистом нерадят; так это говорят по привычке, а не в правду». Некоторые из монашествующих – приверженцев Бакшина и Косого, избегши суда в Москве, бежали в Литву, женились там и успешно проповедовали своё учение и дошли до бо́льших ещё крайностей: они учили почитать только книги Ветхого Завета, решительно отвергали Св. Троицу, Божество Иисуса Христа, Его воплощение, почитание св. Креста и икон, почитание святых, не признавали церковного предания, всей церковной иерархии, Таинств, всего христианского богослужения и обрядов и дошли до отрицания всякой земной власти.

Ереси жидовствующих, Башкина и Косого, их первоначальный успех ясно говорили тогдашнему русскому обществу, насколько оно, при всей своей видимой строгости и крепости в православии, бессильно по своему образованию для противодействия разным вольнодумцам, насколько оно невежественно в понимании иногда самых основных начал своей веры. Со времён Иоанна III начали в Москву просачиваться западные учения; доходили они, конечно, в самом ничтожном количестве, но и этого оказывалось достаточным, чтобы многих ввести в соблазн и свести с истинного православного пути. Очевидно, в русском обществе немало было таких условий, которые благоприятствовали в той или другой степени торжеству чуждых мыслей, чуждого религиозного настроения. И главнейшим из этих условий являлось полное оскудение просвещения не только в простом народе, но и в высших слоях его и даже в самом духовенстве. Только этим оскудением и нужно было объяснять, что высоко стоявшие в Новгороде попы не могли разглядеть в учении Схории полного отрицания христианства, – ереси, прямо-таки ведущей к жидовству, именно к тому и учению и обществу, от которого вся Русь того времени всемерно старалась отвратиться, которого в существе терпеть не могла.

Исключительно обрядовое направление в церковной и религиозной жизни русского народа, являвшееся причиной недостаточного понимания и более ясного представления в области веры, было в то же время и причиной многих печальных явлений и в области нравственной. Вследствие крайней односторонности в понимании веры – большинство русского народа крайне односторонне и часто крайне своеобразно понимало и нравственные обязанности и как всю свою веру полагало в обрядах, так и благочестие во внешнем и точном исполнении этих обрядов. Добродетелями времени были – частое присутствие при богослужении, строгое соблюдение постов и других установлений Церкви, добровольное увеличение постов по понедельникам, по обетам, в 12 пятниц, частое хождение по монастырям, более или менее обильные вклады в монастыри, путешествие по святым местам, раздача пищи и денег бедным... Вообще вся жизнь русского человека строилась по церковному уставу: распределение времени, пища, одежда, этикет общежития, взаимные отношения членов семьи, – всё в жизни носило печать церковности. Даже внешний вид русского города и селения показывал, что здесь всё подчинено указаниям Церкви и веры, как её тогда понимали. Иностранцы видели в русских городах множество церквей и монастырей, слышали неумолкаемый звон колоколов; по всем улицам стояли часовни с возожжёнными свечами; прохожие крестились пред каждой часовней и церковью и клали земные поклоны пред иконами; очень часто можно было встретить духовенство со святой водой, крестами, иконами, пением; храмы были почти постоянно открыты и в них заходили почти все мимоидущие, становились на колена, ставили свечи; служили часто молебны, акафисты; следили строго, чтобы все точно исполняли установившиеся в жизни обычаи, тем более – все до мельчайших подробностей церковные обряды, и малейшее небрежение в этом отношении называлось отступничеством от веры Христовой.

К сожалению, все эти добрые обычаи, вся эта настойчивость в исполнении глубоко назидательных обрядов и установлений церковных имели только внешний характер, и то задушевное религиозное чувство, которое оживляет обряд и преобразует нравственность человека, было почти чуждо русскому человеку тогдашнего времени и, во всяком случае, мало развито. Среди множества вопросов и обличений XVI века подверглось обличению и это противоречие между христианской внешностью и нехристианской нравственностью; и из этих обличений можно видеть, что при строгом исполнении требований Церкви в то время менее всего заботились о внутреннем благочестии, обуздании страстей, обновлении сердца, об усвоении духа христианской любви. С горечью и даже с особенной горячностью лучшие люди того времени (напр., Максим Грек) обличали обрядовое, фарисейское благочестие и господствовавшие в то время тяжкие пороки. Но что всего замечательнее, так это особенно резко бившее в глаза несоответствие между внешней жизнью – по уставу церковному и делами тех лиц, которые иногда особенно ревностно обличали других людей или даже всё русское общество.

Как известно, Иоанн Грозный на Стоглавом соборе, да и во многих других случаях являлся самым энергичным обличителем пороков современного ему общества, в том числе и духовенства, и в то же время сам же был ярким представителем самой тяжкой порочности. Он был величайшим ревнителем церковных уставов, каждый день посещал церковные службы, окроплялся св. водой, каждое дело начинал крестным знамением, вся его жизнь в Александровской слободе была устроена по монастырскому чину: носил иноческую одежду, выстаивал продолжительные богослужения, сам звонил, читал жития святых за братской трапезой и молился так часто и так усердно, что на лбу его были от частых поклонов кровяные шишки. Между тем, именно время пребывания Иоанна Грозного в Александровской слободе и было временем страшных казней, страшного бражничества, великих грехов и грубого разврата. Для него, как и для большинства его современников – достоинство молитвы определялось не силой душевного умиления, а счётом поклонов, милосердие – счётом поданных нищему алтынов, усердие к Церкви – количеством пожертвований в монастыри, которые при случае могли быть и ограблены и разорены самим же жертвователем. Выразительным памятником такого благочестия остался Синодик Грозного, который он послал в Кириллов монастырь для вечного поминовенья, заплатив за него 2.200 руб.; это огромное поминание в двух томах, в котором записано 3.470 душ убитых царём людей; царь даже не знал их всех по именам, а записывал общим числом: помяни, Господи, столько-то убиенных там-то, их же имена Ты сам, Господи, веси. Многочисленные опричники царя старались во всём подражать ему и даже, пожалуй, превосходили его иногда. Под благочестивой внешностью, очевидно, обнаруживалась во всём обществе азиатская грубость нравов. В общественных отношениях видим угнетения низших высшими, бедных богатыми. В суде и управлении господствовали страшные пытки и казни; неуважение к личности господствовало одинаково во всех слоях общества. В разбоях, наездах на чужие дворы и имения были повинны люди самые близкие к правительству. До чего доходила в этом отношении необузданность, видно из того, что во время Иоанна Грозного опричникам поплатились не одна церковь, не один монастырь всем своим добром. В Новгородской области опричники разломали даже гроб преподобного Саввы Вишерского. Князья, бояре и другие лица, которых государь посылал своими наместниками в разные города и области, получали их не для управления только, но и для собственного «кормления», и потому не столько заботились, чтобы творить суд и правду людям, сколько о том, чтобы нажиться от них. Иностранцы, жившие в то время в Москве и других городах, отличали в русских слабость чувства чести, ложь и обман. «Мы, русские, – обличал Грозный, – все воры». Всякий, приставленный к какому-либо делу, старался прежде всего и больше всего нажиться. Стоглавый собор возмущался тем, что даже приставники богаделен – и те наживались на счёт милостыни, которую богомольцы подавали богадельным людям. Князья, бояре, владевшие вотчинами от своих предков, дети боярские и служилые люди, получавшие поместья от государя себе в кормление, угнетали бедный народ – своих крестьян – и позволяли себе всякие насилия и грабежи. Как ни страшно иногда Иоанн казнил своих наместников и других чиновников за взятки, притеснение народа, грабительство, но эти казни мало действовали на людей, которые, хотя и называли себя христианами и свято чтили уставы Церкви, но не имели в себе духа Христовой любви и не знали, что такое есть правда. Существовали грубые потехи, напр., кулачные бои, на которых часто происходили смертоубийства; Грозный забавлялся травлей людей медведями. Общественные сходки, пиры, беседы редко не оканчивались дракой и даже убийством. Обличители тогдашних нравов с особенной настойчивостью вооружались против поголовного пьянства во всех сословиях, особенно против пьяного препровождения времени в праздники и семейных торжеств. По описанию Стоглава, свадебный, напр., поезд совершался пьяной толпой с дудками и бубнами, а впереди ехал верхом в епитрахили и с крестом священник, которого тоже предварительно напаивали. В праздновании главных христианских праздников и теперь ещё замечались сильные примеси языческих обрядов. В 1505 году игумен Псковского Елеазарова монастыря Памфил писал псковским властям, умоляя их прекратить грубый разгул купального торжества в ночь на рождество Иоанна Предтечи, совершавшейся с диким беснованием всего города. В Стоглаве говорится, что везде происходили обряды радуницы; на Великий четверг палили солому и кликали мёртвых; в Троицкую субботу мужи и жёны сходились на жальниках (кладбищах) и плакались на могилах с великим кричанием, а потом заставляли играть скоморохов, пели и плясали; на Иванов день и Крещение сходились мужи, жёны и девицы на нощное плещевание, бесовские песни, плясание, а после ночи, все, как бесные, с криком купались в реке; в святки гадали и ходили по домам с играми и переряживаниями.

Между высшим православным духовенством, к сожалению, были лица не всегда соответствующие своему высокому положению. Известно, напр., что митрополит Зосима был не только еретик, но и чревоугодник, невоздержно предававшийся пьянству. Некоторые из епископов обличались даже митрополитами в сребролюбии, невоздержании и нерадении к пастырскому делу; очень многие любили окружать себя множеством прислуги, отличались бесчисленными одеждами и пиршествами и угнетали крестьян. В отношениях к подчинённому духовенству главнейшим недостатком высшей иерархии было то, что епископы надзирали за священниками «по царскому чину», через бояр, дворецких, тиунов, доводчиков, которые притесняли духовенство своим неправым судом, вымогательством, взяточничеством и доводили свой надзор до того, что, как жаловались на Стоглавом соборе царь и сами епископы, «от их великих продаж» многие церкви стояли пусты и без попов. Естественно, если среди высшей иерархии замечались разного рода пороки и недостатки, то среди низшего их было ещё больше. Малообразованные, малограмотные и даже совсем иногда неграмотные, – наши сельские и городские пастыри были к тому же и крайне удручаемы бедностью. Они не понимали, как следует, ни той веры, которой должны учить народ, ни священнодейства, который должны совершать, ни уставов и узаконений Церкви, ни самой важности пастырского служения. Не удивительно, что их обличали в крайней лености, небрежности при совершении богослужений; иные, напр., совершали литургию через пять, шесть недель, даже через полгода; получая из казны свою годовую ругу, также деньги молебные, панихидные, праздничные, пшеницу на просфору, воск на свечи, они отправляли литургию только однажды в год, а ни молебнов, ни панихид и никаких других церковных служб никогда не служили. Другие совершали богослужение, хотя и часто, но не по уставу, иное опуская, иное извращая, – пели в церквах вдвое, втрое; позволяли вносить в св. алтарь вместе с ладаном, свечами, просфорами «кутью и канун за здравие и за упокой, и на велик день – пасху, сыр, яйца и ряби печены, а в иные дни калачи, пироги, блины, караваи и всякие овощи». Некоторые разрешали браки – четвёртые и пятые, а на Вятке венчали даже до шести, семи и десяти раз, даже в роду, в племени, в сватовстве и кумовстве; дозволяли мужьям отпускать своих жён без вины и жён этих венчать с другими. Из пороков низшего духовенства главнейшим было – «упивание безмерное», которому предавались, как причётники, так и диаконы и священники. Многие из вдовых священников вели настолько зазорную жизнь, что в Пскове, напр., сами священники сочли необходимыми удалить их от совершения церковных служб. Вообще – и соборы, и отдельные архипастыри, и писатели того времени в своих отзывах о нравах и деятельности духовенства нарисовали весьма грустную картину той действительности, среди которой протекала жизнь русского народа в рассматриваемое время.

При грубости, необразованности, при открытой порочности тех сословий, которые являлись руководителями народной жизни, неудивительно, что и эта последняя была полна многих печальных явлений. Отсутствие христианской любви, жестокость, насилия, бывшие в высших классах, ещё резче проявлялись в низших слоях русского народа. «Видя грубые и жестокие поступки с ними, – пишет один свидетель очевидец, – всех главных должностных лиц, они также бесчеловечно поступают друг с другом, особенно же с подчинёнными и низшими; самый убогий крестьянин, унижающийся и ползающий пред дворянином, делается несносным тираном, как только получает власть над кем-либо. От этого здесь бывает множество грабежей и убийств; жизнь человека считается ни за что». «А в глуши, вдали от городов, – свидетельствует Стоглав, – по дальним странам ходили скоморохи целыми ватагами – до шестидесяти, семидесяти и до ста человек, и по деревням у крестьян ели, пили насильно, и из клетей – животы грабили и по дорогам разбивали». Сам царь и отцы Стоглавого собора с горечью свидетельствовали, что «скверные, зазорные, скаредные дела», особенно содомство служили не только «на смятение и на соблазн, и на погибель многими людям», наиболее привлекали гнев Божий и казни на отечество, но и давали повод иноверцам изрекать «поношение и укоризну нашей православной вере христианской». Чувства целомудренности и стыда до того были заглушены, что, напр., в Пскове «мылись в банях мужи и жёны, чернецы и черницы в одном месте без всякого зазору». Со злыми и безнравственными делами соединялись такие же и слова: ложь, брань, призывание имени Божьего всуе, «всего же злее» было то, что многие «преступали крестное целование и накриве целовали св. крест и св. иконы». В неверности слову и данной клятве обличали русских того времени и многие иностранцы.

Немало было недостатков и в жизни монастырей. Монахи, говорили царь на Стоглавом соборе, постоянно тревожили правительство челобитьями о милостынях и землях; приказы были завалены монастырскими поземельными исками. Между тем, при обилии вотчин, в обителях для братии стало скуднее прежнего, и строение запустело, потому что власти, управляя монастырями без собора, тратили монастырское достояние на себя, на свою родню и гостей, не знали ни общей трапезы, ни братства, себя богатили, а монастыри опустошали. Прежняя монастырская благотворительность ослабела, монастыри иные не только нищих не кормили, но и жестоко притесняли своих крестьян. Стоглавый собор, упорядочивая монастырскую жизнь, сильно восстал против постоянного прилива в монастыри гостей – мирян, которые заводили по кельям пиры и пьянство и подолгу гостили в монастырях. Особенно большим злом для монастырского общежития были постригавшиеся волей или неволей бояре, которые и после пострижения держали при себе в монастырях и за монастырями всякие яства, пития и холопов, заводили по кельям пиры, спаивали монахов и властвовали над игуменами. Стоглав определил, чтобы монахи не скитались по городам и пустыням, имевшие священный сан не служили в мирских церквах, иноки и инокини вместе не жили, скитников постановил разводить по общежительным монастырям. Число непризванных монахов увеличивалось ещё вдовыми попами и дьяконами, которые постригались по необходимости; из них многие продолжали служить при мирских церквах, как приходские священнослужители. Повреждения в жизни монашествующих тем более были опасны, что к иночеству и в это время, как и в прежнее, народ относился с особенной привязанностью и поклонением, и монастыри для большинства, при общем расстройстве народной религиозно-нравственной жизни, являлись теми приютами, где только и можно было найти спасение. А расстройство в жизни, крайняя неудовлетворительность её чувствовались очень многими, и желание выйти из этого положения всё более и более возрастало.

Ознакомившись с теми печальными картинами, которые своими отзывами и обличениями создают современники рассматриваемого времени, и которые так неприглядно и по временам безнадёжно рисуют состояние русского народа этого времени в религиозно-нравственном церковном и даже общественно-государственном отношениях, бытописатель тех времён невольно спрашивает самого себя, – да чем же жила тогда Русь? Притом не только жила, но и значительно и всесторонне преуспевала и, видимо, стремилась к величию среди окружавших её соседей? Несомненно, при множестве недостатков, расстраивавших жизнь русского народа в XV и XVI веках, существовало в ней нечто доброе и животворное, что спасало молодое государство от разложения и гибели.

Главнейшей из тех основ, которые оставались не только непоколебленными в рассматриваемое время русской жизни, но и продолжали оказывать благотворное влияние на дело созидания русской народной жизни, – является, как и прежде, Православная Церковь и Христова вера. Как ни ограниченно понимали русские свою веру, как ни тяжко страдала религиозность народа от суеверий, излишней обрядности, крайнего невежества, – народ русский оставался глубоко верующим. Даже можно сказать, что, лишившись, вследствие крайне тяжёлых, печальных исторических условий своей жизни, источников просвещения, замкнувших по необходимости в рамках обрядов, – русский народ в этих последних и нашёл для себя спасение от религиозного шатания, от потери своей национальности и вместе с тем здесь же сохранил для себя полную возможность в будущем развить до самой высокой степени все свои силы. Возлюбив свою Церковь всей силой своего молодого ума и сердца в дни до-монгольские, узнав на деле всё величие и силу Церкви в дни татарского разгрома, русский народ сохранил эту любовь, даже более ещё укрепился в ней и теперь. Малознакомые, по своей необразованности, с возвышенными догматами своей веры, русские знали её преимущественно в её обрядах и во всём, что составляет её внешнюю, видимую сторону и на этой стороне сосредоточили ту горячую преданность ей, которой удивлялись иностранцы. И нужно думать, – не будь этой привязанности, не будь этой любви, доходившей иногда до фанатизма, – трудно было бы русскому народу, при полном почти отсутствии источников образования, охранить себя от влияния иноземцев, именно в то время начинавших довольно широкой волной вливаться в жизнь русскую. А какие были бы последствия этого влияния, – особенно, если принять во внимание особенности протестантства, которое в это время – время усиленеейшей борьбы с католичеством, – было заражено особенно сильной настойчивости в проповедовании своего учения, – нетрудно представить.

Необходимо иметь, – при ознакомлении с мрачными чертами жизни того времени, – в виду и то, что сгущённость красок у обличителей являлась естественным последствием того именно, чего они были обличителями. Что же касается иностранцев, знавших русскую жизнь того времени и описывавших её тоже невесёлыми красками, то нужно заметить, что они видели только внешнее, внутренней же, т. ск., сущности жизни русского народа они не знали и потому не имели должного материала для смягчения своих отзывов.

Наконец, – обсуждая беспристрастно явления русской жизни рассматриваемого времени, необходимо иметь в виду, что XV и XVI век и на Западе был не лучше, и что наряду с печальными явлениями в это же время было немало и отрадного, свидетельствовавшего о том, что и истинное благочестие не иссякло ещё на Руси, и стремления к образованию не заглохли. Напротив, – в это именно время, как увидим, особенно силен был подъём умственных и нравственных интересов, особенно усиленно работали лучшие люди над разрешением важнейших вопросов из области религиозно-нравственной жизни.

Платон. Самым ревностным последователем Сократа является Платон, другой замечательный философ этого времени глубокого упадка греческой нравственности. Он не только вполне усвоил себе взгляды своего учителя, но, исходя из них, сам создал свою собственную философскую систему, отличавшуюся необыкновенной глубиной мыслей и возвышенным нравственным характером.

Биография Платона, подобно биографии Эмпедокла и Пифагора, не лишена некоторых легендарных подробностей, которыми так склонны были греки обставлять жизнь людей, производивших на них сильное впечатление и подчинявших их нравственному влиянию своей личности. Между прочим, про него рассказывают, что он был сыном Аполлона, и что, когда родители благодарили богов за его рождение, то во время жертвоприношения пчёлы приносили мёд в уста спящего младенца, как бы предвещая этим будущую сладость речей его.

Платон получил превосходное образование и воспитание. Почувствовав уже с ранних лет сильное влечение к философии, он на двадцатом году явился к Сократу слушать его беседы и с этой поры не оставлял своего учителя до самой смерти его. Скептицизм, болезнь того века, овладел Платоном, как и большинством других образованных современников его. Но в нём в то же время жила сильная потребность веры, упорно боровшаяся с этим скептицизмом и принудившая его искать утешения в светлом и возвышенном учении Сократа о природе души человеческой, о назначении человека и о тех общих понятиях, которые ближайшими образом касаются практической жизни человека, и которыми они старался посредством своего метода наведения дать возможно точнейшее и бесспорное определение. Привязанность к Сократу доходила в Платоне до того, что он, как говорят, решился защищать его во время суда; но когда он начал говорить перед судьями, последние прервали его речь и не позволили ему говорить дальше. Он также просил своего учителя принять от него такую сумму денег, которая была бы достаточна, чтобы подкупом спасти ему жизнь. После смерти Сократа Платон, возмущённый несправедливостью его судей, отправился в Мегару к философу Эвклиду, а отсюда – в Кирену, где учился математике у Феодора. Затем он посетил Египет, Великую Грецию и Сицилию и, таким образом, ознакомился с высоким учением пифагорейской школы, которое, по-видимому, было ему по душе, так как он некоторые элементы его принял и в свою систему. На сороковом году жизни он возвратился в Афины, собрал в Академии кружок своих учеников, между которыми были даже женщины в мужской одежде и, удалившись от тревог общественной жизни, обучал их здесь до глубокой старости, прерывая свои уроки лишь временными отлучками в Сицилию, где он тщетно пытался осуществить свои нравственно-политические идеалы.

Всецело проникнутый желанием поделиться своими богатыми умственными сокровищами и внушить своим последователям возвышенные религиозно-нравственные чувства, Платон делал это, во-первых, путём живого общения и устных бесед с ними, а, во-вторых, посредством своих многочисленных сочинений. Первому способу воздействия он отдавал особенное предпочтение. В его диалоге «Федр» прямо говорится о непригодности чисто книжного обучения, так как книга не может отвечать на все вопросы и недоумения, давая на них одни и те же написанные в ней ответы. Этим именно и объясняется драматическая форма сочинений Платона, в которых те или другие философские положения не даются прямо в готовом виде, а выводятся при посредстве целого ряда вопросов и ответов, исчерпывающих все стороны данного предмета.

Чтобы точнее определить характер религиозно-нравственного влияния Платона, постараемся вкратце изложить его учение, которое, несомненно, заключает в себе много ценных воспитательных элементов.

Признав изменчивость и непостоянство в мире чувственных явлений, Платон пришёл к заключению, что существует другой мир, мир истины, предметы которого не имеют призрачного характера, а, напротив, отличаются вечными и неизменными свойствами, не допускающими никаких сомнений. Всякая вещь, существующая в чувственном мире, непременно имеет своим прототипом известную определённую идею не только в душе человека, но и вне её, как самостоятельную и независящую от мышления сущность. Мало того, даже всякое представление человека о чём бы то ни было и всякое отвлечённое понятие также соответствуют той или другой самостоятельно существующей идее. Таким образом, мир идей является как бы прообразом не только реального мира, но и всей области явлений человеческого духа. Все эти идеи находятся в известном целесообразном отношении. Они взаимно связаны друг с другом и соподчинены друг другу. Самая высшая из них есть идея добра; она в невидимом мире то же самое, что в видимом солнце. Она источник всякого бытия и всякого познания. Поэтому идея добра у Платона совпадает с понятием о божестве. Бог, по его учению, есть единое существо, обнимающее все другие существа и заключающее в себе причину всего, что существует на небе и на земле. Он есть великий разум, солнце, светом которого озарён весь мир. Он есть совершеннейшее и всегда одинаковое существо. Ему чужда зависть, и Он всегда желает только хорошего. Вполне познать Бога невозможно для смертных; можно иметь только приблизительное понятие о Нём. Он должен быть добрым, потому что доволен Собой; равным образом и мир должен быть прекрасен, потому что создан Им. Приводя в порядок хаос, Бог обратил его в красоту. Но так как нет ничего прекраснее разума, то Бог одарил тело мира разумной душой, а самый мир сделал животным. Доказав, что мир есть животное (τὸ πᾶν ζῶον), Платон пришёл к заключению, что это животное походит на своего Творца, тогда как с другой стороны человеческие существа походят на всемирное животное.

Существование зла Платон объясняет просто необходимостью существования начала, противоположного добру, Бог же по своей благости не мог создать ничего дурного. Злу нет места в мире идей. Его жилище есть мир внешних явлений, который представляет собой лишь бледную и несовершенную копию мира идей. Но хотя зло есть необходимая принадлежность мира, оно, однако, находится в постоянной борьбе с добром, и человек, благодаря разумному направлению своей свободной воли, может не подчиняться ему и, таким образом, ослаблять его силу.

Существо человека, по учению Платона, состоит из тела и души. Поскольку душа связана с телом, постольку она причастна несовершенному и изменчивому миру чувственных вещей; но стремление её к познанию вечного мира идей делает её сродной с Божеством и доказывает бессмертное существование. Платон признаёт предсуществование душ до соединения их с телом, хотя в то же время считает их сотворёнными силой Божества. Создав души и сделав их способными созерцать идеи, Бог назначил им жилища на светилах, где они могли бы наслаждаться блаженством. Число сотворённых душ равняется числу светил. Оно не увеличивается и не уменьшается. На каждую звезду приходится по одной душе. Звезда охраняет душу и руководит ею по соединении её с земным телом. Созданные души странствуют вместе с Зевсом и другими богами по небу и наслаждаются созерцанием области идей, находящейся за его пределами. Это созерцание есть пища душ; оно делает их свободными от всяких зол и невредимыми. Не все души, однако, во время своего небесного странствования поспевают за богами. Некоторый из них, увлекаемые книзу пороком и забывчивостью, теряют свои крылья, падают на землю и входят в какое-либо тело. Первое поколение душ никогда не входит в тело грубого животного. Упавшие души разделяются по степени своей вины на несколько разрядов и соответственно этому после воплощения проявляют различные способности. Все они добродетельной жизнью на земле удостаиваются после смерти лучшей участи; в противном же случае их положение ухудшается: они погружаются ещё глубже в животную природу. Душа никогда не возвращается к своему прежнему состоянию ранее, чем через 10.000 лет; исключение составляют только души тех, которые серьёзно занимаются философией: у таких душ после трёх тысячелетних периодов, если только они избирали тот же образ жизни три раза подряд, снова появляются крылья в последний год упомянутого срока; тогда они улетают и снова получают возможность наслаждаться жизнью богов, созерцая идеи. Другие же души после окончания первого периода их жизни должны явиться на суд и, смотря по приговору, или отсылаются для наказания в преисподнюю, или же возносятся на небо, где они получают награду, соответствующую их прежней жизни. В том и другом случае души по истечении 1.000 лет должны вынимать жребий для новой жизни; при этом часто человеческая душа попадает в тело животного, а душа животного снова переходит в тело человека, если только она прежде была человеческой душой. Душа, никогда не видевшая истины, не может принять человеческой формы. Мышление человека есть не что иное, как воспоминание о том, что душа видела прежде, когда она странствовала с богами и занята была созерцанием истинного бытия. Поэтому-то душа философа получает крылья через более короткий период времени, чем души других людей: душа эта постоянно занята припоминанием того, что созерцали боги, и созерцание чего сделало их богами.

Но не легко для каждой души вошедшей в тело, припомнить то, что она видела до своего воплощения; не легко это особенно для тех душ, которые созерцали сферу идей лишь в течение короткого времени, а также и тех, которые, упав на землю, стали творить неправду и через то забыли о священных предметах, виденных ими некогда. Немного поэтому остаётся душ, способных вспомнить обо всём виденном; и вот такие души, встретив здесь, на земле, какое-либо подобие виденного, поражаются как бы молнией и приходят в необыкновенное состояние, не будучи в состоянии уразуметь, что на них подействовало таким образом. Такое впечатление производит на них, например, существующее на земле подобие справедливости и умеренности. Что же касается красоты, то она не только представляла для душ наиболее блестящее зрелище в то время, когда они видели её в небесном жилище, но даже и на земле подобие её, воспринимаемое посредством наиболее острого из человеческих чувств, чувства зрения, обладает таким блеском, какого лишены другие бледные образы небесных сущностей. Души, давно покинувшие небо или развращённые, не особенно сильно стремятся к красоте; они не чтут красоты и не поклоняются ей, а предаются грубым физическим удовольствиями подражая животным. Но души, созерцавшие божественные предметы недавно и в течение долгого времени, при виде богоподобного лица или формы, в которой отражается божественная красота, проникаются сначала священным трепетом, а затем, приблизившись к этому прекрасному предмету, преклоняются пред ним, как перед Богом и всячески чтут его. Это-то созерцание прекрасных предметов и сообщает рост крыльям души, освобождает её от страданий и наполняет её чувством радости; удаление же от них приводит душу в смятение и наполняет её чувством томления и тоски. Поэтому душа никогда охотно не покидает прекрасного предмета, но ради его готова оставить родителей, братьев и друзей, пренебречь всяким достоянием и нарушить все установленные обычаи. Такое влечение к красоте Платон называет любовью (платоническая любовь), посредством которой и происходит соединение человеческого с божественным. Она есть непреодолимое стремление подобного к подобному, стремление божества, заключающегося в нас, к божеству, выражающемуся в красоте. Красота же есть наиболее живой образ истины, проявление божества в форме, наиболее доступной для созерцания (τὸ καλόν). Самое же Божество есть добро (τὸ ἀγαϑόν). Истина, красота и справедливость суть лишь различные проявления Божества, но добро есть Его сущность. Добро поэтому не может быть воспринято чувствами, а познаётся только размышлением.

Исходя из вышеизложенных взглядов на сущность природы человеческой, Платон определяет и те нравственные задачи, которые человек должен осуществлять в период своего земного существования. Так как душа сначала была подобна Божеству, то и первое назначение человека состоит в том, чтобы снова достигнуть этого богоподобия. Средствами к тому служат мудрость и добродетель, а исполнение этого назначения составляет высшее счастье человека. Познавая мир явлений, который является как бы отражением мира идей и который доставляет душе возможность пробуждать дремлющие в ней воспоминания о её прежнем состоянии, человек должен возвращать себе сознание о своём богоподобии и соответственно этому направлять всю свою деятельность. Так как главным препятствием к богоподобию служат чувственные страсти, то следует всячески заглушать в себе их голос. Средства для более успешной борьбы со страстями доставляются разлитой по всему миру красотой, проявляющеюся в целесообразном устройстве вселенной, в науке, искусстве (особенно в музыке), а яснее всего в прекрасной форме человеческого тела. Красота возбуждает в душе любовь. Таким образом, созерцание красоты и любовь двух душ содействуют пробуждению в них сознания об их прежнем идеальном состоянии, и каждая из двух душ, любящих друг друга, научается познавать себя, узнавая одна другую, и обе помогают друг другу восходить в область идей. Любовь ведёт душу к познанию истины и к сознанию своего высшего назначения, пробуждая в ней стремление учиться и учить, освобождая её от уз чувственности и заменяя в ней низкие желания сначала предчувствием, а потом и созерцанием истины.

Заслуживаете особенного внимания то, что Платон, по-видимому, склонен считать чувство любви главнейшим двигателем в деле развития нравственных отношений между людьми, тогда как на знание смотрит скорее как на средство к тому, чтобы дать этому развитию более правильное направление. Платон едва ли не первый из греческих философов-моралистов придаёт любви то возвышенное и лишённое всякого чувственного характера значение, при котором только она и может содействовать нравственному усовершенствованию общества. До него же на любовь смотрели преимущественно с точки зрения половых отношений и главным условием нравственности считали только так называемую мудрость или знание того, в чём заключается добродетель. Даже Сократ не только разделял этот взгляд, но и положил его в основу своей нравственной философии, будучи убеждён, что истинно добродетельным мужем может быть только тот, кто умеет различать добро от зла, хотя его могли бы, кажется, разубедить в этом факты из жизни его собственных учеников, вроде Алкивиада и Крития. Впрочем, и сам Платон суживает сферу влияния любви пределами красоты и не признаёт за ней общечеловеческого характера. Вне области красоты и у него главным источником нравственного чувства служит опять-таки знание добродетели и холодное благоразумие.

Платон является также чуть ли не первым основателем систематической педагогики. Она у него состоит, конечно, в тесной связи с его философским миросозерцанием и является необходимой принадлежностью всякого благоустроенного государства, которое и обязано принять воспитание детей на своё попечение. В этом случае Платон сильно склоняется в пользу дорийского воспитания, подчиняя личность государству и ограничивая до крайности её нравственную свободу в индивидуальной жизни. Таким образом, воспитание он определяет как направление юности к предписанному законом и одобренному старейшими и лучшими людьми образу жизни.

Воспитание, по Платону, важнее всякого иного дела, так как только благодаря ему человек делается лучшим из всех животных, ближе всего стоящим к божеству, а без воспитания или при дурном воспитании он делается необузданнее всех земнородных. Отдавая должную дань телесному воспитанию, Платон, однако, считает его ниже воспитания духовного и смотрит на тело только как на орудие для проявления деятельности души.

Воспитайте должно начинаться ещё до рождения человека. Первым условием для произведения на свет хорошего потомства должен быть брак, основанный на любви. Любовь возникает вследствие созерцания красоты, сильнее всего напоминающей о божественном мире идей и возносящей душу к этому миру; поэтому и дети, рождающиеся при таком условии, естественно наследуют от родителей то же самое возвышенное настроение.

По рождении ребёнка тотчас же следует внимательно следить за его духовным развитием и при этом соблюдать большую осторожность, так как дети в первые годы особенно сильно воспринимают всякие впечатления. Особенно нужно предохранять их от боли, устрашающих представлений и от всякого горя, чтобы нрав их был бодр и кроток.

Развитие религиозного чувства Платон предлагает начинать с самого раннего возраста. Средством для этого на первых порах могут служить разные мифологические рассказы, но притом такие, в которых божество изображается таким, каково оно и есть в действительности. Таким образом, прежде всего следует внушить детям мысль о благости Бога и Его неизменяемости. Поэтому не следует сообщать молодёжи те рассказы Гомера и Эсхила, которые унижают достоинство божества и приписывают им отрицательные качества. От детей необходимо устранять также боязнь смерти, а потому нельзя дозволять поэтам изображать преисподнюю в страшном виде. Поэты также не должны воспевать, будто люди неправедные бывают большей частью счастливы, а праведные – несчастны, чтобы не внушить кому-либо мысли, что лучше быть неправедным, чем праведным.

Нравственное воспитание в раннем возрасте (до 6 лет) опирается, главным образом, на авторитет воспитателя, на его личное основанное на умственном и нравственном превосходстве значение, чем он и должен обеспечить за собой перевес над своими воспитанниками. Чувство стыда и чести следует пробуждать как можно ранее. Особенного внимания заслуживают дети, отличающиеся умом и красотой, так как они скорее всего портятся от дурного воспитания, между тем как при хорошем воспитании они могут превзойти всех других своих сверстников, уступающих им природными дарованиями. По истечении шестилетнего возраста оба пола отделяются друг от друга и воспитываются каждый в своей сфере.

Для нравственного надзора за мальчиками при посещении ими школы их должны сопровождать приставленные к ним руководители. Школа, обучая на первых порах гимнастике, должна помнить, что душа важнее тела и по природе своей призвана господствовать над ним, и что поэтому телесные упражнения необходимы лишь настолько, насколько это нужно для правильной его деятельности. Лучшая гимнастика должна быть проста и не должна преследовать атлетических целей.

Юноши должны вести простой образ жизни, избегать всякой роскоши и до 18-летнего возраста воздерживаться от употребления вина, так как последнее значило бы подливать масла в огонь. Они должны закалить своё тело против всяких невзгод, развить в своей душе господство над порочными желаниями и подавлять в себе все неестественные наклонности.

Признавая Гомера великим поэтом, Платон, однако, не высоко ставит его воспитательное значение в школе и советует изучать из поэзии только божественные гимны и восхваления добрых людей. Вообще Платон несочувственно относится к поэтическим занятиям, так как поэты, по его мнению, бессознательно увлекаясь вдохновением, не в состоянии в своих произведениях отличить ложь от истины и потому часто впадают в заблуждение. Поэтому в его идеальном государстве писать стихи дозволяется людям не моложе 50 лет, и дело это находится под строгим контролем блюстителей закона. В стихах главным образом должны проявляться деяния богов; прославлять же или порицать людей в них дозволяется только таким гражданам, которые своей честной жизнью приобрели высокое уважение со стороны государства и сами совершили доблестные дела.

Подобно Пифагору, Платон также приписывает музыке глубокое воспитательное значение. Юноши должны получать музыкальное образование под руководством особого наставника, который бы умел дать этому образованию целесообразное направление. Он должен выбирать для юношества только те мелодии, в которых отражается доброе и прекрасное настроение лучшего человека. Поэтому из музыки исключаются мотивы, располагающие к неге и лени; допускаются же только мотивы дорического характера, в которых выражается трезвое настроение и бесстрастное спокойствие мужа. Такт не должен гоняться за разнообразием, а должен представлять спокойные и мерные движения, отражающие доблестную и нравственную жизнь. Таким образом, если музыкант одушевлён разумностью, доблестью и благородными помыслами, то его музыка возбудит в юношах доблестные порывы и своими кроткими чарами приучит их к красоте и добру.

Подвергая поэзию и музыку строгому контролю, Платон требует, чтобы и в других искусствах художники воздерживались от изображения дурных нравов, буйных, подлых и непристойных свойств в образе живых существ, и чтобы, таким образом, на юношество отовсюду веяло духом красоты и разумности и возвышало его духовную природу.

Умственное образование Платон не считает делом первой важности и подчиняет его также целям нравственным и религиозным. Отсутствие знания, по его мнению, ещё не самое большое зло; напротив, обилие сведений при дурном воспитании гораздо вреднее невежества. Обучение наукам прежде всего должно иметь в виду возвести душу воспитанника от мира преходящих явлений к вечному миру неизменных идей, к блаженному царству истины. К этой именно цели должно направляться изучение математики, астрономии и в особенности диалектики, которую Платон отожествляет с философией. Диалектика есть наука об общих положениях и общих понятиях; но чтобы сделаться наукой в истинном смысле этого слова, она должна заняться исследованием наиболее важных вопросов. Идеи и были в глазах Платона такими предметами особой важности, так как они суть в одно и то же время и действительные сущности, и общие термины. Исследуя идеи, диалектика представляет единственный верный путь к самопознанию и к познанию божества, а потому и к истинному счастью. Она представляет собой центр, в котором сосредоточиваются все лучи истины, разрозненно проявляющееся в области других наук. Правда, высочайшее знание в полноте своей принадлежит только божеству; но человек всё-таки может до некоторой степени приблизиться к такому знанию вследствие влечения своей души к высочайшему умственному благу.

Высшей задачей религиозно-нравственного воспитания должно быть, по Платону, уподобление Богу, Творцу всех вещей, Существу святейшему, мудрейшему и совершеннейшему. Богу угодно было, чтобы мир, а особенно люди были совершенными; поэтому Он сообщил душам до соединения их с телом те первообразы, по которым всё создано на земле и прежде всего высшую идею о добре и справедливости. Но с ниспадения их вещественный мир, эти первообразцы померкли и спят в них. Поэтому души неустанно должны стараться пробудить и выяснить их в самих себе, вознестись до сознания высшей идеи – идеи добра – и таким образом до возможно большей степени уподобления Богу, Который есть добро в самом себе. Для достижения этого, нужно божественное начало в человеке – разум сделать совершенно свободным от влияния чувственности и подчинить его господству все человеческие действия. Только таким путём человек приобретает высшую нравственность или справедливость, это высшее благо в жизни, к которому мы должны стремиться как ради его самого, так и ради его последствий, поскольку именно мы хотим быть счастливыми. Справедливость эта, по учению Платона, состоит не только во внешних действиях исполняемых человеком, сколько в его правдивой внутренней деятельности по отношению к самому себе, благодаря которой он не допускает, чтобы какая-либо из способностей в нём исполняла чуждое ей дело, или чтобы одна способность вмешивалась в назначение другой. Но, разумеется, внутренняя справедливость должна сопровождаться и справедливостью во внешних действиях и в отношениях к людям. Правильность этих отношений Платон ставит в зависимость исключительно от степени личного усовершенствования каждого отдельного человека, заключающегося в обуздании чувственных порывов и в целесообразном развитии душевных способностей, а главным образом от знания или мудрости. Добродетель, по его мнению, есть дело разума, который регулирует действия человека и направляет их в ту или другую сторону. Таким образом, порок и преступление являются у него следствием невежества, которое не позволяет человеку правильно оценить свои действия и соразмерить степень получаемых им порочных удовольствий с силой последующих за ними страданий: невежда не может понять, что тот, кто совершает кому-нибудь несправедливость, страдает больше того, кто становится жертвой этой несправедливости.

У Платона, как и у Пифагора, загробное воздаяние является одним из самых сильных стимулов к добродетельной жизни. Всё справедливое угодно божеству, а несправедливое ненавистно ему; поэтому божество никогда не покидает того, кто путём добродетели стремится быть справедливым и богоподобным. Подобно тому, как на ристалище искусные бегуны, выдерживающие до конца, увенчиваются наградой, так точно и справедливый человек, оставшийся до конца верным добродетели, в конце концов нередко ещё и при жизни прославляется и получает награду от людей. Но какую бы награду он ни получил на земле за свою добродетель, она окажется совершенно ничтожною в сравнении с той наградой, которая ожидает его после смерти. Слишком коротко в сравнении с вечностью время жизни человеческой, а потому ужасной опасности подвергается тот, кто нерадит о своей душе, для которой после смерти нет надежды на спасение, если она при жизни на земле не была добра и разумна по мере возможности.

Признавая мужской пол по способностям выше женского, Платон тем не менее требует, чтобы и на воспитание последнего обращалось надлежащее внимание. И в этом случае нравственные цели должны стоять на первом плане. Женщины должны быть воспитаны в умеренности, кротости и благопристойности, а так как они обязаны быть самыми близкими соучастницами мужей в их деятельности, то и им также сообщается философское образование, как необходимое руководство к добродетельной жизни.

Воспитание не ограничивается у Платона детским возрастом. Зрелые мужи также ещё нуждаются в нём; только в этом случае они сами являются своими собственными воспитателями. Прежде всего от них требуется самопознание. Кто хочет быть великим человеком, тот должен любить не самого себя и не всё своё, но лишь то, что справедливо, проявится ли эта справедливость деятельнее в нём самом, или в других. Себялюбие бывает причиной того, что мы собственное невежество считаем мудростью. Но самого себя познаёт лишь тот, кто вникает в свою душу и притом особенно в ту часть её, где находится благороднейшая и божественная её сила, разум. Если человек знает самого себя, то он ясно может постичь, что для него хорошо и что худо и как при помощи благоразумия и добродетели достигнуть блаженства. Поэтому пусть каждый прежде всего стремится к истине, к этому важнейшему из всех благ как для богов, так и для людей: только стремящийся к истине благонадёжен и обеспечен друзьями. Затем человек, любящий истину, должен любить и справедливость, которая влечёт за собой умеренность, мудрость и другие совершенства. Наконец, каждый должен уметь служить и господствовать. Кто никогда не служил, тот никогда не может быть хорошим господином. Каждый из нас должен похваляться не столько хорошим господством, сколько хорошей службой, заключающейся, во-первых, в добросовестном исполнении законов, так как мы тут повинуемся в то же время и богам, во-вторых, послушанием старшим, честно прожившим лицам. Вместе с тем до́лжно помнить, что, как все части вселенной назначены лишь для её поддержки и совершенства, точно также и каждый человек необходимо предназначен для целого и, следовательно, обязан посвятить целому свои услуги и таким образом содействовать благу государства в каком бы то ни было звании.

В общем, педагогическая система Платона всецело отличается религиозно-нравственным характером, так как целью всякого воспитания он поставил уподобление Богу путём личного самоусовершенствования и добродетельной жизни, основанной на началах справедливости. Приписав Божеству все совершенства, Платон тем самым неизмеримо возвысил существовавшие до него нравственные требования и явился, таким образом, как бы провозвестником христианской нравственности. Этим объясняется то глубокое уважение, которое невольно питали к нему впоследствии отцы церкви и христианские богословы.

(Продолжение следует).

«Удобней путь есть познания через образы,

нежели учения языка»

(Симеон Полоцкий).

«Все наши познания получаются путём

наглядного созерцания, даются числом,

формой и словом»

(Песталоцци).

«Я не вижу иного средства достичь цели

преподавания естествознания помимо

самого широкого применения экскурсии»

(проф. Милияр).

«Экскурсия – тот же урок,

только не в классной комнате, а при более

естественной и более желательной обстановке»

(из протокола Тульского совещания

учителей и инспекторов).

Таково мнение и старых и новых педагогов об учебных прогулках. В настоящее время из школьных деятелей едва ли найдутся такие лица, которые стали бы отрицать пользу и необходимость наглядного обучения. Польза от экскурсии очевидна. То огромное образовательное значение для детей, которое могут иметь экскурсии, прекрасно выражено Тульским совещанием учащих-инспекторов в таких пяти положениях:

1) экскурсии являются лучшим видом наглядного преподавания, в обстановке живой действительности;

2) они знакомят учащихся с природой в её целом, уясняя взаимодействие и взаимоотношение природных сил;

3) они знакомят с культурной деятельностью человека;

4) они сближают детей с природой и вызывают любовь к ней, её Творцу и уважение к духовным силам человека;

5) они дают возможность полнее наблюдать характерные особенности учащихся и ближе подойти к ним, что повышает силу воздействия учителя на учеников.

Однако, несмотря на всю очевидность пользы воспитательных прогулок, последние совсем не совершаются или совершаются очень редко нашими школами, что составляет огромный пробел в деле воспитания и образования русского юношества. «У нас, в России, в большой земледельческой стране, – говорит М.П. Варавва, – изобилующей естественными богатствами, требующей интенсивного развития сельского хозяйства, промышленности, техники, как мало распространены в обществе естественнонаучные знания, как слабо, как ничтожно влияние школы на распространение их». Корень такого печального положения вещей лежит, думается, и в современном учителе и в той обстановке, в какой протекают занятия в сельских школах. Ученическая прогулка, имеющая все данные за то, чтобы принести детям пользу, при неумелом руководителе может, не говоря уже о потере времени, столь драгоценного в деревне, где занятия продолжаются только от трёх до четырёх месяцев в зиму, может принести и огромный вред. Для того, чтобы экскурсия принесла какую-либо пользу, необходимо, чтобы руководитель её знал – куда вести детей и зачем, что им показать и чего искать в неизвестной местности. Опыта же в устройстве экскурсий наш учитель не имеет, примеров не видит, почему и при желании пользоваться прогулками, как воспитательным средством, устраивать их не может и тонет в мёртвой, душной классной обстановке, в мёртвых буквах, мёртвых книжках. Это с одной стороны, с другой, чтобы устроить экскурсию, нужно иметь подходящее время, а главное, хотя небольшие на то средства. Наши школы ни тем, ни другим не обладают. Нищета наших школ общеизвестна... Самым удобным временем для устройства экскурсий необходимо признать позднюю весну, лето и раннюю осень, но именно в это-то время наши школы пустуют.

Совет школы, прежде чем решиться на устройство прогулки, немало колебался. Имея пред собой отзывы прославленных деятелей педагогии, которые почти единогласно указывают на необходимость наглядного обучения на необходимость ознакомления детей с родной природой, Совет не обладал ни опытом, ни средствами. Но мысль совершить хотя опыт воспитательной прогулки не оставляла учащих школы. Конечно, о дальней прогулке (на Волгу, Москву, Петербург), требующей порядочного расхода, мечтать не приходилось. Но ознакомление детей с окружающей нас природой, людьми и с условиями, в которых мы живём, казалось далеко не неисполнимыми. Подобная экскурсия могла иметь своё значение и принести свою пользу. Профессор Шове, между прочим, говорит: «Можно ли представить себе хотя бы один уголок поверхности земли, который не мог бы служить источником разнообразных сведений для наблюдательного и проницательного человека?»

Расходов такая прогулка требовала немного. Средства нужны были только на наём подвод, приобретение пособий, некоторых физических приборов и принадлежностей по фотографии. Поэтому Совет школы стремился изыскать средства на это дело. Весной текущего года на помощь школе пришёл местный земский начальник Б.М. Леваневский, взявший на себя труд обеспечения учеников подводами, т. е. самую крупную часть расходов; создались, таким образом, условия благоприятные, которые и решено было использовать. Немедленно был составлен проект программы прогулки и отправлен в Оренбургский Епархиальный Училищный Совет с ходатайством о разрешении совершить учебно-воспитательную прогулку с 7 по 12 мая.

Училищный Совет отношением от 9 апреля сего года, за № 682, известил школу, что он, согласно своему журнальному постановлению от 20 апреля сего года, утверждённому резолюцией преосвященнейшего Феодосия, епископа Оренбургского и Тургайского, от 5 апреля сего года за № 2748, против прогулки препятствий не встречает. По получению разрешения Совет школы немедленно приступил к организации прогулки в учебном, гигиеническом отношениях. Каждому из руководителей, в пределах отдела, ему порученного, было предложено произвести предварительные беседы и чтения с учениками; самим руководителям – расширить свои познания через ознакомление с сочинениями и статьями, трактующими о местном крае, чтобы быть в состоянии дать ответ на могущие возникнуть во время пути вопросы. На ведение бесед и чтение лекций назначено было всё свободное от занятий время, а пятое и шестое мая отведены были целиком. По мере сил и возможности лекции и беседы велись всеми руководителями. Как образец таковых прилагается при сем оригинал лекции по ботанике, читанной М.А. Леваневским 6 мая.

В целях охранения здоровья экскурсантов вначале предполагалось взять в экскурсию медицинского фельдшера. Намерение это пришлось отложить, ибо оно оказалось лишним, так как в районе экскурсии из десяти населённых пунктов в 4-х местах находился медицинский персонал. Во избежание того, чтобы в экскурсию не попали ученики слабые или больные, последним было предложено заявить о том, кто чувствует, что не может вынести похода. Объявившие себя слабыми были осмотрены врачом, и один из них был освобождён от участия в прогулке. Для оказания же помощи в экстренных случаях была составлена и взята специальная походная аптечка.

Больше всего хлопот наделала материальная интендантская часть. Каждый из учеников должен был взять в дорогу два полотенца, мыло, две пары нижнего белья, две пары портянок, крепкие сапоги, тёплое пальто, кружку для воды и чая и мешочек для сухарей. Полное походное снаряжение ученика состояло: из парусинных серых брюк и фуражки, ремня, сапог, ружья, кружки и мешочка с сухарями, остальной же багаж шёл в обозе. Для ловли насекомых и хранения их были приготовлены специальные сачки, банки, коробки; для жидкостей – колбы, реторты. Взяты были также бинокль, лупы, микроскоп и пособия по ботанике, подаренные перед выступлением в поход школе М.А. Леваневским. Для фотографирования было взято три аппарата: один школьный и два – учителя Архангельского, с большим количеством пластинок, с препаратами, необходимыми для проявления и закрепления негативов.

Выступление в поход назначено было на 7 мая, но с ним вышла задержка. Почти накануне мы узнали, что Б.М.. Леваневскому 7 и даже 8 выступить нельзя, в виду ревизии вверенного ему участка. Среди участников экскурсии появилась вполне понятная тревога. Совершить прогулку мы имели право только в период с 7 по 12 мая; по этой причине, а главное, в виду того, что необходимо было оставить время для подготовки к экзаменам, которые были не за горами, отложить совершение экскурсии мы не могли. Выступить без Бориса Михайловича – это равнялось бы тому, что мы лишились бы подвод и не могли бы встретить того приёма, на который при нём рассчитывали. Участь экскурсии висела на волоске. Положение ухудшало ещё то обстоятельство, что в течение апреля и начале мая (1–6) лили беспрерывные дожди и стояли совсем невесенние холода. Совет школы пал духом. Думалось: «Куда и зачем мы пойдём в такой холод, рассчитывая промокнуть до костей, измазаться в грязи, получить или ревматизм, или что-либо другое, ему соответственное, без подвод, без надежды на тёплые, удобные квартиры». В таком критическом положении для обсуждения сложившихся обстоятельств все руководители экскурсии экстренно собрались и решили:

1) если погода будет продолжаться в том же духе, – экскурсию не совершать;

2) в случае перемены погоды выступить в поход 8 мая с тем расчётом, чтобы Борис Михайлович мог нас догнать или в Кунакбаеве или в Ермолаевке.

Наступило 6 мая. Погода сразу и резко изменилась. Холодный ветер прекратился, тучи исчезли, наступил ясный, светлый, тёплый, настоящий майский день. Явилась надежда, что погода установится. Вечером этого дня руководители собрались для решения вопроса быть или не быть экскурсии. Было вынесено решение героическое: «Что бы ни было, что бы ни случилось, а прогулку совершить».

7 мая с утра, начались самые мелочные, но зато самые хлопотливые и в то же время самые важные сборы по материальной части. Точный подсчёт подвод, провианта, закупка его и укупорка, распределение багажа по подводам, снаряжение учеников в поход, последнее наставление ученикам перед походом – всё это заставило Совет и самих экскурсантов, а особенно заведующего провиантской частью и фотографией, учителя С. Архангельского, пробе́гать и проработать с раннего утра до позднего вечера. Подобный труд в одни сутки, при семидесяти участниках, отправлявшихся в путь, мог быть выполнен только при дружном усилии всех экскурсантов. И действительно, школа в этом труде сплотилась – равно работали и учащие и учащиеся. Нужно было посмотреть школу в этот день – что там делалось. Вся школа из скромной, молчаливой, несмотря на 80 человек учеников, как-то сразу ожила. Подвозится провизия и другие материалы, сортируются, разбираются под руководством заведующего этой частью; ученики заняты сбором: – кто примеряет рубашку, кто бежит купить фуражку, кто прилаживает кружку, кто шьёт мешочек для походной мелочи – и всё это делается оживлённо, весело, при шутках и заражающем невинном смехе. Настроение повышенное. Бьёт 4 часа пополудни. На дворе школы появляются подводы. Кучерами башкиры, те из людей, которых мы, между прочим, хотели посмотреть и поближе с ними познакомиться. Подводы рассчитаны. Дело за путешественниками. Напились чаю. Бьёт звонок, и раздаётся приказ собраться всем на дворе школы в полном походном снаряжении и с запасными вещами для осмотра. Живо сбегаются экскурсанты, каждый со своим узелком и выстраиваются в две шеренги, на расстоянии пяти шагов, лицом друг к другу. Начался смотр. Осмотр совместно с Советом школы производил опытный в походах, полковник в отставке, М.А. Леваневский. При осмотре всё было найдено в надлежащем порядке. Сделаны были последние распоряжения, и объявлена последняя инструкция перед походом. Инструкция эта вкратце заключалась в следующем:

1) экскурсанты в пути должны соблюдать образцовый порядок, оказывать внимание и быть вежливыми со всеми без различия и товарищами, и руководителями, и лицами, встретившимися на пути;

2) каждый экскурсант должен заботиться об удобстве и пользе своего товарища, не требовать себе того, что может стеснить или причинить вред товарищу;

3) во время переходов и остановок для отдыха и осмотра местности никто не должен отлучаться без разрешения далее, как на 4 минуты пути в оба конца;

4) все ученики делятся на 4 группы – взводы и подчиняются взводному, назначенному Советом старосте – унтер-офицеру;

5) каждый унтер-офицер отвечает за порядок в своём взводе, докладывает фельдфебелю утром и вечером, а в экстренных случаях во всякое время о происшествиях и инцидентах в своём взводе. Об отсутствующих же делается особый рапорт с объяснением причины отсутствия для немедленного доклада руководителю экскурсии;

6) фельдфебель-старшина наблюдает за порядком во всём отряде и за всё отвечает. На него возлагается команда во время похода, когда то найдёт нужным руководитель военно-походной частью. Он даёт сигналы сбора и остановок. В случае непослушания и неповиновения его распоряжениям, а также нарушения кем-либо инструкции, ему представляется право подвергать виновных лёгким наказаниям (постановка под ружье, назначение не в очередь в дежурство и др.), однако с тем, чтобы о наложенном наказании немедленно было доложено кому-либо из руководителей;

7) ввиду ответственности поста фельдфебеля и желательности, чтобы ему экскурсанты повиновались не за страх, а за совесть – ученики сами себе выбирают фельдфебеля с тем, чтобы на распоряжение фельдфебеля с их стороны жалоб не было.

Предлагая последней пункт, руководители экскурсии рассчитывали узнать – как относятся ученики в прогулке – легко или серьёзно – желают ли, чтобы был между ними строгий порядок и дисциплина, или же распущенность и различные послабления. Вопрос заключался в том, кого выберут ученики – слабохарактерного ли товарища, или, наоборот, такого, на послабления со стороны которого рассчитывать нечего. Ученики оказались на высоте положения. Фельдфебелем был выбран ученик учительского класса Пётр Панкеев. Панкеев, как истый малоросс, выделялся из среды учеников выдержкой, постоянством, аккуратностью, смелостью, почему был желательным в должности фельдфебеля и для Совета школы.

Вечером, 7 мая, были розданы учениками сухари и было объявлено, что завтра выступим в поход в 5 часов утра. Ученики весело разбежались, чтобы каждому докончить то, что осталось несделанным. Трудный день прошёл, но работа, поддерживаемая нервными напряжением, должна была сказаться, и я, несмотря на уверения учеников, что они ни за что не будучи спать или, в крайнем случае, проснутся ранее 4 час. утра, решил приватно принять на себя обязанности будильника. Спать в эту ночь, по крайней мере, мне не пришлось. Вздремнул часа два и, собрав свои немудрые пожитки, в три часа утра отправился в школу. Зашёл в церковь, собрал все принадлежности для совершения молебна. Прихожу в школу. Все спят мёртвым сном. Жалко было будить, но нужно... Посылаю лошадь за Михаилом Александровичем... Бужу сторожа... Берём звонок, и резкий, металлический звон загремел по школе, будя утреннюю тишину и забывших про экскурсию экскурсантов. Поднимаются головы, спросонья ничего не понимающие, что такое означает такая ранняя тревога. Но скоро все начинают соображать: «А, сегодня в походи», моментально вскакивают с постели и спешат умыться холодной водой. Утро стояло великолепное. Такое, какими может быть только майское утро. Тихо... Не шелохнёт. Прохладно... Огненный шар солнца медленно выплывает из-за горизонта... И спать хочется, и слишком хороша картина, чтобы от неё оторваться. Так начался день 8 мая – день выступления.

Разбуженные, не выспавшиеся ученики быстро оделись, умылись, Богу помолились. Чай готов. Пошли пить чай, но всем было не до чая, да и какой чай с непривычки в 4 часа утра. Между тем на дворе школы был поставлен стол, на нём разложены все принадлежности для совершения напутственного молебствия. По окончании чаепития, раздался первый сигнал фельдфебеля, созывая всех к нему. Ученики собрались в полном снаряжении, были выстроены в колонну, выведены на двор и установлены около места служения молебна покоем. Было пять часов утра. Раздалась команда: «Смирно... На молитву... Шапки долой!»... и заведующий школой начал молебен. (Рис. 1.).

Рис. 1. Молебен во дворе школы перед началом прогулки.

По окончании молебна, заведующий школой обратился к ученикам со словом. В своём слове о. заведующий выразил, между прочим, такие мысли: «Мы, дети, сейчас молились о путешествующих. Почему? Потому, что мы знаем из библейской и церковной истории, что Господь и Его Святые угодники сопутствуют только тем из отправляющихся в путь, кто Его просит, кто возлагает на Него надежду. Вспомним примеры патриарха Иакова, Иосифа, Товии, печальную историю бегства Святого семейства в Египет... Мы собрались путешествовать. Правда, не надолго... зато пред нами лежит цель – цель высокая; мы идём знакомиться с миром Божьим, с людьми – частью просвещёнными, а частью ещё заблуждающимися, но одинаково творениями Божиими. Просите Бога, чтобы Он вам помоги вынести побольше пользы из настоящей прогулки. Идите и не будьте рассеяны – знайте, что ни шаг, то чудо будет пред вами. Обращайте внимание на мушку, былинку, козявку, самую дорожную пыль и задавайте себе вопрос. Что это? Кто это устроил? Для чего?.. Идите же и знайте, что вам встретятся люди, имеющие другую веру, иные обычаи и ведущие другой образ жизни, не смейтесь над ними. Знайте, что это братья ваши, только гибнущие в невежестве. Не забывайте заповеди Господа о любви к ближним. Если радушно встречают вас, – благодарите, подозрительно относятся к вам, – рассейте это подозрение, будут враждебны к вам, – относитесь снисходительно, не отвечайте злом за зло. Ведите себя так, чтобы никто про вас не мог сказать что-либо плохое, а только одно хорошее. Этим вы поддержите добрую славу нашей школы. Исполните слово Спасителя, говорящего: „Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела, и прославят Отца вашего Иже на небесех (Мф.5:16)“... и да благословит вас Бог». Речь была выслушана в глубоком молчании... «Накройся», раздалась команда, и все очнулись. Господи благослови! Начинается поход. Смирно, – раздаётся. Ружья на плечо... Рота вперёд... шагом... марш... Но прежде чем приступить к описанию похода, считаю необходимым сказать несколько слов об участниках экскурсии. В экскурсии приняли участие ученики школы, живущие в интернате, в количестве 58 человек. Руководителями были следующие лица:

1) заведующий школой священник Василий Карпович Матросов – лекции и беседы по религиозным вопросам и общее руководство экскурсией;

2) земский начальник Борис Михайлович Леваневский – военно-полевые упражнения, крестьянское управление, быт башкир;

3) полковник Михаил Александрович Леваневский и учитель Порфирий Михайлович Паньков – беседы, демонстрации, составление гербария и коллекций по ботанике, зоологии, ихтиологии, геологии и сельское хозяйство;

4) учитель Сергей Николаевич Архангельский – продовольственная часть, фотография замечательных мест, групп, зданий и походная музыка;

5) учитель Максим Матвеевич Ермаков – лекции и беседы по истории колонизации Оренбургского края, быт и нравы жителей Оренбургского уезда, быт великороссов, малороссов, башкир, татар, мордвы и чуваш... Изучение с учениками военно-патриотических и народных песен. (Рис. 2.).

Рис. 2. Выступление в поход.

Под звуки выбивающего в такт барабана экскурсанты с ружьями на плечах стройно и весело тронулись в путь. Позади вытянулся обоз, состоявший из 8 лошадей, запряжённых в 6 подвод. На троечную фуру были положены вещи, ненужные на ходу экскурсантам, и провизия; эта подвода предназначалась для ухода впереди вместе с заведующими материальной частью и квартирмейстерами за час до прихода учеников на место стоянки. Вода же, медикаменты, фотографические приборы и другие необходимые в пути вещи были сложены на другой подводе, которая двигалась совместно с колонной. Село ещё спало, когда школа двинулась в поход. Звуки барабана и равномерный топот ног подняли многих. Открываются окна, ворота, калитки и отовсюду выглядывают заспанные физиономии мужчин, женщин и детей, возбуждая смех среди экскурсантов. Но дисциплина берёт верх и, чувствуя себя под бесчисленными любопытными взглядами, ученики, подтянувшись, стройно прошли село. Отошли сажен 100 от села – остановились и оправились. Перед нами лежала гладкая ровная степь, как ковром покрытая свежей изумрудной зеленью. В воздухе ни пылинки. Воздух прохладный и чистый. Дожди сделали своё дело – увлажнили землю и она, почуяв ласки весеннего солнца, быстро стала покрываться своим майским нарядом из трав и цветов. Картину дополняли кое-где пасшиеся овцы и лошади, проведать которых явились их хозяева. Все мы невольно смотрели на вьющуюся и уходящую в необозримую даль дорогу, по которой нам предстояло сделать не менее 125 вёрст. Скоро миновали небольшую мельницу, лежащую в версте на север от Исаева, на реке Юшатырке, и подошли к притоку Юшатырки, речке Куюргазе. Её необходимо было перейти. Моста, по башкирскому обычаю, не полагалось. Обычно мелкий и довольно узкий переход предстал пред нашими глазами в виде широкого, довольно глубокого и быстрого потока. Правда, переезд этот был нами предусмотрен. Были, между прочими, заказаны лошади в близлежащей башкирской деревушке, Нижних Бабаларах, для перевозки экскурсантов. Но башкиры не явились, потому ли, что не знали точного времени прихода учеников, или же считали, что не стоить хлопотать, когда на переходе и курице негде утонуть. Пришлось обходиться своими средствами. Пустить учеников вброд было опасно. Многие могли простудиться и, кроме потери здоровья, могли связать руки другим. Тогда решили переправить учеников на имеющихся у нас лошадях по очереди. Всё обошлось благополучно, только при переправе последней группы учеников на фуре – лошади не взяли последнюю из воды, и она застряла в воде у самого берега. Пришлось экскурсантам впрягаться самим на помощь лошадям, что вызвало много шуток и смеха. На берегу Куюргазы, ввиду того, что прошло более часа после выхода, сделали пятнадцатиминутный привал. Ученики быстро рассеялись по песчаному берегу речки, собирая разноцветные гальки и раковины и обращаясь за разъяснениями к Михаилу Александровичу и учителю Панькову. Многоводье речки вызвало вопрос, отчего Куюргаза не входит и теперь ещё не вошла в берега, даже в мае месяце. Этот факт объяснили тем, что температура неодинакова у истоков и устьев этой речки. Куюргаза, как и другие реки Оренбургского уезда – Салмыш, Ик, Тогузтимир, Юшатырка – берёт своё начало в горах и лесах северной части уезда и в самом высоком месте, около границы Уфимской губернии, которое служит водоразделом бассейнов рек Урала и Камы. Леса, горы северное и возвышенное положение мешают, задерживают таяние снегов у её истоков; и в то время, когда в среднем и нижнем её течении поля уже свободны от снега и воды, данные ими, прошли, в верховьях это таяние только начинается. И нередко бывает, что пройдёт неделя, две после настоящего половодья, Куюргаза, Юшатырка, Салмыш и даже Сакмара войдут в берега, вдруг начинается второе половодье: иногда больше первого... Отдохнув минут пятнадцать, двинулись далее. По дороге изредка стали попадаться цветы (из весенних: лютик, ветряница и др.). Нестроевые ученики бросились их собирать. Кругом, глазом не окинешь, видны лишь пашни и пашни, засеянные уже пшеницей, овсом, рожью, просом и др. злаками. Только с левой стороны серебряной лентой вилась среди своих лугов Куюргаза, полная, как чан, налитый до краёв, воды. Берега у Куюргазы замечательны тем, что у неё нет ни яров, ни отмелей, и вода течёт наравне с их краями. Дорога шла по увалам. Поднявшись на один из холмов, на полянке, окружённой хлебами, отряд остановился. Ружья составлены в козлы. Экскурсанты, смотря по темпераменту и характеру занялись кто чем: кто лёг на траву, кто бросился пить, кто собирать цветы, ловить кузнечиков и бабочек (последних было большинство – возраст брал своё), кто собрался в кружок около руководителей и слушал беседу о том, как живут крестьяне в Оренбургском уезде, так ли они живут в центральных губерниях. Почему здесь принято много сеять. Почему нет у нас отхожих промыслов и ремёсел. Чем это грозит. Распашка лугов исчезновение ковыля. Машинный труд. Животный труд. Необходимость удобрения земли... Вдруг раздался возбуждённый крик одного из учеников: «Змея, змея»... мирный покой был нарушен. Сидевшие и лежавшие ученики моментально вскочили, осматривая местность, нет ли где поблизости этого гада. Нас, руководителей пронзила одна мысль, как это мы упустили из виду и не осмотрели местности... Мы знали, что змеи в этих местах водятся, и змея могла укусить, а может быть уже укусила кого-нибудь. Быстро вскакиваем с места и видим, – беды не вышло. Один из учеников, собирая цветы, нечаянно наткнулся на змею. Его тут же окружили ученики. В Михаиле Александровиче проснулся заядлый натуралист. Несмотря на солидность лет, он бросился вприпрыжку, приказывая не упускать и не трогать змеи. Врывается в центр, берёт змею (змея оказалась из ядовитых – гадюка-Випера) за хвост и начинает её кружить. Змея извивается спиралью, намереваясь схватить того, кто её держит. Не знаю, кто и что при этом почувствовал. Но думаю, что не ошибаюсь, если скажу, что это чувство было смесью отвращения и гадливости с боязнью, что вот-вот плоская голова змеи коснётся какой-либо части тела человека и ему грозит вечная смерть. Наступила могильная тишина, которая и сопровождала объяснения Михаила Александровича. Когда беседа о пресмыкающихся была окончена, змею как трофей, решили заключить в коробку для доставки в школу. Время шло. До места обеда ещё далеко, вёрст 7. С утра был только чай, которого часто никто не пил. Нужно было двигаться. Началась самая неинтересная часть пути, поэтому дорогу эту решено было пройти скорым маршем.

Оставалось версты три-четыре до хутора Импадова. Заведующий хозяйством, квартирмейстеры, каковыми были обучающий гимнастике и военному строю в школе, унтер-офицер, из крестьян села Исаева, Пётр Попов и ученики старшего класса Ефим Рябов, тронулись впереди. Команда над отрядом перешла к фельдфебелю. Солнце припекает... Остановиться негде... Кругом ни воды, ни травы. Ученики приутомились. Видны сбой с ноги, вялость. Чем дальше, тем больше. Остаётся верста до хутора. Фельдфебель идёт рядом с первым взводом. Для возбуждения энергии нужно было или запеть песню, или же сделать остановку, но нам не хотелось вмешиваться в действие фельдфебеля, а желательно было посмотреть, как он поступит в данном случае. Вдруг слышим тенор фельдфебеля, затянувшего известную военно-патриотическую песнь: «Поехал казак на чужбину»... Моментально его запев был подхвачен хором всех учеников. Тихо, неуверенно раздались сначала голоса. Но чем дальше, тем больше уверенности... И наконец, громко и победно раздалась песнь малышей над полями Импадовцев. «В ногу ребята... В ногу» – говорит фельдфебель, но команда его ни к чему. Такт песни сам заставляет отставших подтянуться. Незаметно верста пройдена. Пред нами в глубокой лощине лежит хутор Импадова. Обед уже готов. Быстро составлены ружья. Отдан приказ всем снять сапоги и, кто устал лежать, подняв ноги кверху.

Польза последнего распоряжения оказалась громадна. Пройдя, как после мы узнали, 35 вёрст, никто не переутомился и не потёр себе ног. На хуторе пробыли около 3 часов, с 12 до 3 часов пополудни. Хорошо пообедали, отдохнули и, провожаемые хуторянами, двинулись дальше. (Рис. 3.).

Рис. 3. Обед на хуторе Импадова.

Дорога идёт в гору. Медленно двигается колонна. Чем дальше отходим от хутора, тем более и более меняется местность. Дорога вьётся по горе; справа и слева тянутся лога, глубиной сажень на пятьдесят. Внизу под склоном перелески, вдали виднеются редкие опаханные берёзы (остаток былых лесов). Вид открывается прелестный. Ученики показывают: «А это чья, думаете, церковь белеет там на горе. – Это наша» – отвечает местный абориген, «Тугузтимирская, а левее это Отраденская, а ещё левее – это Ермолаевская». Прошли от хутора вёрст 5, остановились, но не так как в первый раз, помнили первую встречу со змеёй. Прежде чем лечь или сесть, тщательно осматривали каждую кочку, каждую травку. Окрестность была великолепна своими контрастами, долами, и горами, лесами и полями и необъятным горизонтом. Но оказывается, не это интересовало учеников. Многим из них хотелось найти ещё змею, для чего большинство, позабыв про усталость, рассыпалось по поляне. Мы, руководители, с некоторыми более вдумчивыми учениками осматривали окрестность, дивились красотам природы и величию Творца. «Опять змея!», кричит один из учеников, но крик этот никого уже не пугает. Как в первый раз, змею взял Михаил Александрович и при более спокойной атмосфере, повторил свои объяснения и, заметив невдалеке муравьиную кучу, добавил, что муравьи губительны для змей. Чем они убивают её, скопом ли, или своей кислотой, но змея отбиться от них не может. Решено было испытать – благо муравейники близко. Все столпились кругом к муравьиной куче и смотрели на змею, положенную туда, ожидая, что из этого выйдет. (Рис. 4.).

Рис. 4. Находка змей.

Опыт с муравьями не удался. Змея вырывалась и можно было думать, что она от них освободится, судя по положению, в каком мы её, уходя, оставили. Время не ждёт. Впереди добрых семь-восемь вёрст до ночлега. Нужно спешить. Усталость, начинающая сказываться, – плохой союзник. Солнце палит. По дороге начинается пыль, 13 часов непрерывного напряжения духа и тела дают себя чувствовать. Ученики приутомились. Каждый встречный хуторишко начинают считать за Кунакбаево. «Стройся» «вольно»... не помогают. Приблизительно в версте от Кунакбаева встречает нас наши преподаватель гимнастики и заявляет, что башкиры просят произвести атаку. Ученики, услыхав, что будем атаковать башкир, позабыли всю усталость. Я передаю команду над отрядом Попову и еду на стан. Здесь вижу такую картину. Горит костёр, на котором варится наши ужин. В стороне стоят 4 кипящие самовара и 2 ведра с молоком. Кругом башкиры и башкирята. Последние как маленькие, голодные дикие звери, косятся на котёл и мигом бы его расхватали, если бы то можно было. Солнце, озаряя красным отблеском вершины гор и кладя буро-чёрные тени на лощины, заходит. Все ждут. Где же ученики. Ничего не видно. Но вот видим, что перед нами в высокой траве нет-нет кое-где мелькнёт тень и спрячется. Тихо шли ученики рассыпанной цепью на расстоянии почти сотни сажен... Залегали, ползли, где позволяло прикрытие, и, таким образом, незаметно подошли почти вплотную к стану, откуда и атаковали башкир, собравшихся на нашем бивуаке. Атака была выполнена блестяще и произвела огромное впечатление на башкир. Так пришли мы на место первого ночлега, в деревню Кунакбаево 8 мая, в 8 часов вечера. Благодаря Борису Михайловичу и жителю деревни Кунакбаевой Сагаддаю Гасановичу Галиеву, мы могли бы иметь бесплатно весь ужин, но нам не хотелось обременять этим наших добродушных хозяев, тем более, что провизии у нас было запасено до Ермолаевки. Не могли мы отказаться только от самоваров. Стали ужинать. От села, с другой стороны речки раздался призыв Муэдзина. Экскурсанты как раз оканчивали ужин и в ответе Муэдзину громко и уверенно понеслась русская, православная песнь: «Светися, светися»... подхваченная семидесятые свежими звонкими голосами. Темнеет. Ученики накормлены. Остатки собирают башкирята. Стройно и проникновенно, с подъёмом пропета вечерняя молитва. Двигаемся на отведённые для ночлега квартиры. Для руководителей Галиев представил свой дом, а для учеников были отведены три соседних избы. Уложив учеников, а это было 10 часов вечера, наконец, мы нашли возможность утолить свой голод. (Рис. 5.).

Рис. 5. Типы башкир.

Нас, руководителей, угощал Сагаддай Хасанович. Во время ужина я старался расспросить хозяина об их житье-бытье.

«Почему, – спрашиваю, – ваша деревня называется Кунакбаева и что это название означает»

«Кунак-Бай» – вот слова, – говорит Сагаддай, – от которых произошло название нашего села. Кунак – значит гость, Бай – богатый, выходит, что наша деревня называется по-русски «Богатый гость», или лучше «Богатая гостями». Почему так назвали – не знаю, должно быть, наши прадеды, при которых основана деревня, были очень гостеприимны.

Зашла речь о том, прибавляется ли, растёт ли Кунакбаево. «Слышно, – говорю я, – что башкиры вымирают». Таким вопросом я, очевидно, задел самолюбие хозяина, и он начал горячо защищать свою деревню.

«Нет, – говорил он, – наша деревня растёт – это не то, что Бабаларово, Калтаево, – там пьяницы, лежебоки, землю распродали, лентяйничают, от чего и умирают (нужно заметить, что русские жители соседних с Кунакбаевым хуторов утверждают противоположное».

«Тридцать лет мы живём, – говорит он, – и насколько помним Кунакбаево, было таким же, каким и сейчас, если только не убавилось». «А наши – нет, – продолжает Сагаддай, – не пьянствуют, земли не продавали. Продали мы всего 700 дес., да и то собственно не нашу, а спорную землю и потому, что она была не под руками».

Спрашиваю, как называется их речка, Сагаддай отвечает: «Называется она Кызлаир, от слова кыз – девица, и по-нашему означает девичья река. Названа, очевидно, потому, что с самого основания Кунакбаева наши девки ходят туда за водой».

Вынимаю записную книжку, чтобы сделать в ней кое-какие заметки. Наш хозяин, вижу, удивился, зачем это я делаю, смутился, не наговорил ли, мол, я чего лишнего, стал относиться подозрительно, отвечать уклончиво: сделалось ясно, что правдивых ответов, о чём ни спрашивай, не добьёшься. Но я всё-таки решился задать ещё один вопрос: «Давно ли основано Кунакбаево».

«Давно, – отвечал Сагаддай, – ох, и как давно. Мне 57 лет, да атаю (отцу) было 70 лет, да деду столько же, вот и выходит лет полтораста». Этими вопросом наш разговор окончился. Завязалась общая беседа, и что меня поразило, то это буквальное совпадение мнений моего хозяина с мнением другого хорошо мне известного и почтенного башкира Набиуллы Янсурина о положении башкир. Тот и другой одинаково утверждали, что народ башкиры стали вор народ, стариков не почитают, постов не соблюдают, пьянствуют, воруют, любят наряжаться, лентяйничают. Не то было в старое время.

«Вот и сеем мы, сами понимаем, что без сева нам конец. Да что толку то... многие не успеют собрать, тут же весь хлеб продают, бражничають, а зиму голодают. На увещание людей разумных, что необходимо приберегать хлеб и на чёрный, голодный год, отвечают: казна прокормит». В таком духе шла за чаем наша беседа. Галиев, между прочим, самый зажиточный башкир вь Кунакбаеве, имеющий, кроме рогатого и мелкого скота, около 30 голов лошадей и засевающий порядочное количество хлеба. Человек абсолютно трезвый, дохаживает второе трёхлетие волостным старшиной Буриянской волости. За разговором и чаем просидели до 12 часов ночи, Мысли начинают путаться, глаза слипаться. Даёт себя знать предшествующая бессонная ночь. Борис Михайлович не едет, значит догонит нас только в Ермолаевке. Но мы решили подождать его до 9 часов утра следующего дня и тем дать возможность отдохнуть и себе, и ученикам. Но поспать не удалось... Ровно в 4 часа слышим стук нашего хозяина, «Эй, вставайте, Лев Ипполитович, – говорит он, – прислал за вами лошадей и желает, чтобы вы были сегодня у него в церкви». Делать нечего, подымаемся. Действительно около крыльца стоят три тройки, запряжённые в фуры. Начинаем собираться и около шести си половиной часов трогаемся в путь уже не пешим хождением, а на лошадях целым обозом в 11 подвод.

Расстояние между Кунакбаевым и Ермолаевкой (имение господина Шотть) равняется 10 вёрстам. Местность, по которой лежала наша дорога, является одной из красивейших в уезде. Здесь лежит высокий перевал. Проехав версты три-четыре, мы должны были оставить лошадей, ввиду крутизны перевала и совершить подъём пешком. Добрались до самой высокой точки – горы Айсювакской. Великолепная панорама открылась пред нами. Ясное солнечное майское утро. Внизу виднеется речка Кызлаир с расположенным на ней Кунакбаевым. По склонам разбросаны берёзовая, дубовая и сосновая рощи. Отовсюду несутся трели соловьёв. Кругом, насколько хватает глаз, лежат покрытые дымкой тумана сёла, деревни, хутора, окружённые лесами, лугами и пашнями. Под ногами вьётся дорога, по которой медленно врассыпную движутся наши подводы и экскурсанты. Открывшийся пред нами вид подействовал даже на угрюмого, малообщительного Кунакбаевского старосту, провожавшего нас до Ермолаевки, без всякой просьбы с нашей стороны он объяснил нам, как называется то место, где мы стоим, какие горы и сёла расположены кругом.

«Вот, – показывает наш проводник, – виднеется Якупово, за ним Иткабылово, далее Мурапталово, а вот Молоканские хутора. Смотрите, – говорит он, указывая на восток, – видите ли вы эти горы. Вы думаете, что близко, – нет, это ни больше, ни меньше, как Ташлинские горы, левее горы Тогузтемирские, а сюда на север отчётливо видимые на горизонте горы лежат уже за Белой речкой и находятся в Уфимской губернии, от этих гор до нас не менее 60 вёрст». Достаю свой бинокль и демонстрирую его перед учениками. Разговоры невольно переходят на оптические приборы, какие употребляются людьми в настоящее время, начиная от лупы и микроскопа до огромнейших телескопов, а по ассоциации на значение гор, как сигнальных и наблюдательных постов. Но вот обоз и ученики вытянулись все на гору и, как ни хорошо было любоваться прелестью окрестной природы, нужно было двигаться, чтобы не опоздать к литургии. Время уже двигается к 8 часам. Садимся, мчимся, и в 8 часов утра, 9 мая, в день памяти перенесения мощей Святителя и Чудотворца Николая Мирликийского в Барград, попадаем в Ермолаевку. Навстречу нам несётся торжественный праздничный благовест к литургии. Ученики при въезде оставляют подводы, выстраиваются и под надзором учителя Сергея Архангельского и Михаила Александровича отправляются прямо в церковь. Я же с учителями Ермаковым и Паньковым остаёмся при обозе. Необходимо было найти помещение для себя, учеников, вещей и лошадей, кстати, позаботиться о чае и завтраке, но хлопотать было не о чем, к нашему приёму было всё готово. Помещением для экскурсантов должен был служить народный дом. Заботу о столе владелец имения взял также на себя. Нужная провизия на 60 человек была уже отпущена, и мне оставалось только сообщить заведующему кухней, когда и что нужно приготовить для экскурсантов. (Рис. 6.)

Рис. 6. Народный дом в Ермолаевке.

Сделав распоряжение о приготовлении чая к окончанию литургии, я и учителя, бывшие со мной, немедленно двинулись в церковь. Церковь устроена на средства местного землевладельца, Оренбургского губернского предводителя дворянства, Льва Ипполитовича Шотт и представляет редкий, по своему наружному виду, тип церковной архитектуры в Оренбургском уезде. Построена она на возвышенном месте, из кирпича, обнесена таковой же оградой и имеет 9 глав. Главный престол освящён в честь Покрова Божией Матери, почему Ермолаевка ещё нередко называется Покровкой. (Рис. 7).

Рис. 7. Покровско-Богородицкая церковь села Ермолаевки.

Снаружи и внутри церковь производит импонирующее впечатление на всех желающих помолиться. Когда мы подходили к церкви – раздался трезвон, возвестивший начало Божественной литургии. У западных ворот ограды были установлены в козлы длинным рядом ружья, и один из учеников на правах часового, только без оружия, охранял их. Литургию пели два хора – местный и села Бугульчана, Уфимской епархии. На долю учеников выпал счастливый случай послушать замечательно стройное и художественное исполнение Божественных песнопений местным хором. Видно было, что Лев Ипполитовичи кладёт немало забот и не жалеет средств на содержание такого хора. Искусство местного хора ещё более оттенялось сопоставлением его исполнения с пением, хотя стройными, но не отличавшимся выдержкой характера песнопений и необходимой обработкой голосов Бугульчанского хора. По окончании литургии местным причтом по моей просьбе были отслужен молебен Святителю и Чудотворцу Николаю с присоединением прошений и молитв о путешествующих, после которого, приложившись ко кресту, ученики вышли из храма и, окружённые толпой празднично настроенного любопытного люда, выстроились, намереваясь отправиться на квартиры, чтобы закусить и отдохнуть.

В это время подъехал Борис Михайлович. Он, оказывается, приехал в Ермолаевку только часом позже нас; успел уже явиться к владельцу имения, с ними обсудить дальнейшую программу действий экскурсантов и испросить разрешения на осмотр имения с опытным проводником, Б.М. тут же передал руководителями приглашение Лидии Арсеньевны (жены Льва Ипполитовича) на завтрак, а также её желание посмотреть проход учеников походным маршем, что и было исполнено.

Время, остающееся до завтрака, решено было употребить на осмотр соснового парка, окружающего дом владельца, и пруда. Две, проведённые почти без сна, ночи и хлопоты последних дней страшно утомили всех, потому решили после завтрака немного отдохнуть, отложив осмотр имения до 3-х часов пополудни. Любезной хозяйкой было сделано распоряжение приготовить нам постели и мы, добравшись до них, уснули, как убитые. Управляющей имением, г. Терлецкий, не стал тревожить нас и взял на себя труд пройти с учениками по имению и показать им все достопримечательности.

Таким образом были осмотрены винный завод, электрическая станция, конный завод и мельница.

Свободного времени до вечера оставалось много, поэтому для развлечения учеников мы испросили у Лидии Арсеньевны позволение хору устроить вокальный вечер, и хор исполнил пред учениками свои лучшие вещи, как духовные, так и светские. В 9 часов вечера, благодаря любезности бывшего местного Земского Начальника, Николая Андреевича Холодковского, живущего в селе Ермолаевке, большого любителя кинематографа, пред учениками было продемонстрировано 6 кинематографических лент, Из них между прочим, нам было показано:

1) добывание литографского камня;

2) потерянный башмачок (хижина дяди Тома);

3) Добрый Судья;

4) Оживление Мумии.

Демонстрация продолжалась до 11 час., после чего, поблагодарив любезного Николая Андреевича, мы стали готовиться ко сну с тем, чтобы часов в 8 утра двинуться в дальнейший путь.

Встали в 6 часов утра. Является один из служащих экономии, тащит нам кулёк яиц, огромный ростбиф и по караваю чёрного и белого хлеба. Оказывается, что всё это приготовила нам заботливая хозяйка на дорогу. Ввиду раннего времени, лично поблагодарить за внимание Лидию Арсеньевну нам не пришлось, и мы в надежде, что она нас догонит по дороге в Тугустемир, как говорила об этом накануне вечером, в 8 с половиной часов утра тронулись в путь. Проводить нас выехал один из сыновей Льва Ипполитовича, Георгий Львович, и проехал с нами вёрст пять. Начальство над отрядом принял Борис Михайлович, решивший сделать всё расстояние, в количестве 25 вёрст, от Ермолаевки до Тугустемира пешком.

Бодро и весело выступили мы в этот переход. Погода нам благоприятствовала. Опять над нами сияло весеннее солнце. Природа, проснувшись от зимнего сна, как будто торопилась наверстать потерянное время. Везде и во всём чувствовалось что-то бодрящее, чувствовалось движение, чувствовалась жизнь. Чириканье и пение птичек во главе с царём пернатых певцов соловьём. Чистый лесной воздух, долины, покрытые девственной, светло-зелёной травкой и цветами, горы одетые лесами... Не хотелось сидеть на месте, хотелось двигаться безостановочно, – стремиться вперёд и вперёд... В отряде было всё благополучно; больных нет, отставших тоже... Везде ласковый приём, которого мы не заслужили, готовность всё показать и услужить чем можно. В таком настроении тянулись мы в гору от Ермолаевки. Прошли вёрст 4–5... Пред нами появилась берёзовая роща, лежащая в глубокой лощине и окружённая высокими почти отвесными горами. Тень рощи так и манит к себе. Ученики не могут удержать своего восторга и, хотя ещё не устали, просят сделать остановку. Этого же хочется и руководителям. Остановились. Ружья составлены и ученики моментально, как по команде бросились врассыпную осматривать многими невиданный доселе лес. Тот наткнулся на деревянный гриб, другой нашёл кучу лесных муравьёв и начинается беседа нашего ботаника Михаила Александровича о болезнях дерева, о жизни летающих, прыгающих, ползающих, бегающих насекомых, а в частности муравьёв. О замечательной сообразительности и трудолюбии муравья, о способах постройки их жилищ для себя, о способах защиты от врагов и проч. Полчаса времени, проведённые в роще, пробежали незаметно. Нужно было спешить, и мы тронулись в дорогу. Обед, ввиду отсутствия на пути селений, решено было устроить в поле. Таковым местом, подходящим по своим условиям, по словам проводников, мог быть только, так называемый, Холодный Ключ. Прошли ещё версты 4 и вторично остановились на берегу пересёкшего нам дорогу ручья. Фура с нашими квартирмейстерами и провиантом, которым предупредительно и бесплатно снабдили в Ермолаевке, тронулась вперёд для приготовления обеда. Дальнейший путь до привала решено было пройти военно-походным порядком в полном смысле этого слова. Для этого наш отряд должен был обозначать движущуюся армию, а наши квартирмейстеры – расположение неприятеля. Началась длинная лекция чисто военного характера, как совершать подобные движения; что такое авангард, главные силы, арьергард, дозоры, обязанности, возлагающаяся на каждую из этих частей армии, как подбираться к неприятелю, как залегать, как укрываться, пользуясь складками местности. Ученики были разбиты следующим образом:

1 взвод составил авангард,

2–3 – главные силы, а

4 – арьергард.

Были выбраны дозорные в количестве 6 человек. Разделившись на две группы по 3 человека, дозорные разошлись – одни в левую – другие в правую сторону – сажен на 100 от дороги каждый, идя по бокам впереди авангарда. За ними двинулся авангард. Отпустив авангард сажен на 200, двинулись главные силы. Арьергард остался при обозе и двинулся только тогда, когда главные силы отошли в свою очередь тоже на 200 саж. и свои движения сообразовал с движениями идущих впереди. Таким образом, наш отряд растянулся приблизительно на версту в длину и ширину дозорами захватил около 300 саж. Приблизительно через три четверти часа ходьбы дозоры и авангард залегли, очевидно, что открыли неприятеля. Действительно, в расстоянии приблизительно версты вился голубой дымок, и белело полотно навеса. Оставив арьергард при обозе, главные силы, соединившись с авангардом, двинулись в обход позиции неприятеля. Нападающим пришлось проползти, пройти, пробежать более полторы версты целиком по пашне, пока добрались до места назначения. Подойдя почти к месту, скрытые гребнем холма, выслали переодетых шпионов, чтобы высмотреть расположение неприятеля. Затем, выскочив из-за холма, бросились с дружными криками «ура» в атаку. Но не заметили и не рассчитали, что под холмом протекает ручей, который отделял стан от нападающих. Столь неожиданная преграда привела наших воинов в смущение, длившееся, впрочем, недолго.

Кто перепрыгнул, кто перешёл осторожно, а некоторым более храбрым во главе с командиром, пришлось и выкупаться; и вот вспотевшие, усталые, но в то же время довольные и весёлые очутились на стану, где был уже готов обед простой, но сытный, приправленный усталостью и свежим воздухом. (Рис. 8.).

Рис. 8. По прибытии в Холодный Ключ.

Времени было уже около 12 часов. Сели закусывать чем Бог послал. Вдруг появляется пред нами мужичок. Подаёт письмо. Письмо оказывается от Лидии Арсеньевны Шотт. В нём Лидия Арсеньевна, жалуясь на головную боль, просить извинения в том, что не сдержала своего обещания и не может лично проститься с путешественниками, а на память о посещении Ермолаевки шлёт гостинцы детям, а руководителям апельсины. Появился на сцену объёмистый ящик, в котором оказалось 60 пакетов со сластями... Громкое ура в честь семьи Шотт, со стороны учеников, было выражением их чувства благодарности за заботу о них. Тут же было решено, что ученики, по возвращении, пошлют Льву Ипполитовичу с супругой благодарственное письмо.

Отдохнув часа три, двинулись дальше. Прошли вёрст пять. Впереди виднелась берёзовая роща. В ней решено было остановиться. Роща эта была нам интересна потому, что в ней весной производилась порубка, и лежала она на границе земель помещика и крестьян. Сами условия местности наводили на мысль о землевладении помещиков и крестьян и о способах пользования ими дарами Творца. Указано было на примере, как бережно и экономно рубит лес помещики и как, наоборот, хищнически к последнему относятся крестьянские общины. (Пред нами стояли берёзы, срубленные крестьянами почти аршина на два от земли и берёзы, срубленные помещиком почти под корень). Невольно вспомнилось, что там, где мы идём, были сплошные леса, глубокие реки, обширные рыбные озёра. Где всё это? Всё уничтожил русский поселенец. Михаил Александрович припомнили свою лекцию, прочитанную им перед выступлением, и долго говорил о жизни леса, о пользе, приносимой им человеку. Долго и внимательно слушали его ученики.

Дальнейший переход, несмотря уже на порядочное утомление, прошёл довольно оживлённо. Когда чувствовалась усталость, делался небольшой перерыв. Энергию поддерживали песни и барабан. Нужно отдать справедливость Борису Михайловичу, он сумели поддержать бодрость духа в отряде до самого конца пути. В Тогустемир ученики входили загорелые, запылённые, утомлённые, но весело настроенные. Не зная, какой приём готовит нам Тогустемир, по расчётам же экскурсанты должны были прийти туда довольно-таки поздно, не раньше 8 часов, как это и случилось, я присоединился к нашим квартирмейстерам для того, чтобы приготовить всё для ночлега учеников, если в этом отношении ничего не было сделано, а если уже всё сделано, то осмотреть помещения насколько они удобны и уехали, оставив отряд вёрстах в 7 от Тогустемира. Оказалось, напрасны были мои хлопоты. Весь Тогустемир были с утра на ногах, ожидая экскурсантов. Дело в том, что из Ермолаевки были сделаны по телефону все мельчайшие распоряжения о приёме 60 экскурсантов и 6 руководителей; представить в их распоряжение всё, чего они ни потребуют, оказать возможное содействие, показать и дать подробные объяснения всего, что экскурсанты пожелают посмотреть; в частности задержать работу стеклянного завода до прибытия экскурсантов. Когда мы с квартирмейстерами подъехали к конторе управления имения, нас встретил управляющий, последним, Леонид Михайлович Тарасов. Леонид Михайлович сообщил нам, что он давно уже осведомлён о том, что школа намерена посетить их скромный уголок.

«По своему разумению, – говорил он, – я кое-что приготовил. Ужин готов, самовары кипят – дело за вами, господа. Для руководителей я представляю в их распоряжение дом барский, дом в некотором смысле исторический – он некогда служил летней резиденцией Оренбургского генерал-губернатора графа Перовского, и говорят, что в нём водятся привидения. Для учеников у меня имеются два поместительных дома». По осмотру оказалось так, как и описывал Леонид Михайлович. Помещения были для учеников отведены прекрасные, а мы только и мечтали испросить позволения осмотреть исторический дом, кстати сказать, сохраняемый нынешним владельцем в прежнем виде, за исключением некоторых комнат, а тут такая благодать – нам разрешают даже ночевать в нём. Пока происходил осмотр помещений, подоспели и наши экскурсанты. С пением стройно, набивши за 70 вёрст пути ноги, в сопровождении любопытных Тогустемирцев, прошли в отведённое для них помещение. Живо по привычке разместились и тут же принялись за чай. По окончании чая и ужина, по предложению управляющего, пошли осматривать работу стекольного завода, который, несмотря на позднюю пору, работал.

Завод представляет из себя довольно поместительный сарай из кирпича, в котором расположены особого устройства печи, доводящие температуру до 1.200 градусов по Цельсию, в которых и плавится состав стекла. Объяснения давал Леонид Михайлович и, что главное, его объяснения устройства завода, работ производимых в нём, инструментов, подтверждались на практике мастерами завода. Завод вырабатывает только бутылочное стекло, в виду огромного спроса на этот товар. Завод не успевает исполнять требований только города Оренбурга, несмотря на то, что ежемесячно может выкидывать на рынок несколько десятков тысяч бутылок. Пред нашими глазами происходило чудо. Смесь песка, поташа и др. веществ при нас в печи обращалась в ослепительно-белую массу. Рабочий брал определённое количество массы концом железной трубки, опускал эту массу в чугунную форму, тихо дул в трубку, и из формы выходила бутылка, верхним концом прицепленная к концу трубки. Горлышко отрезали, раскаляя, закругляли и передавали ребятишкам, которые в особых лодках переносили их в специальную печь для охлаждения, и через сутки бутылка готова. Осмотром завода был окончен день 10 мая, и ученики, совершив обычную молитву, улеглись спать. Мы же, руководители, решили, что и нам пора подкрепить наши силы, и отправились к нашему радушному хозяину, где напились чайку и поужинали. Пред сном зашёл разговор о привидениях. Леонид Михайловичу как местный житель, передал несколько рассказов о том, что в этом доме многим будто бы являлось привидение, в виде старика, одетого в халат и туфли, как одевались помещики времён крепостного права, и в этом старике, видевшие его признавали отца нынешнего владельца имения.

Рассказы Леонида Михайловича взвинтили нервы моим спутникам. Нужно сказать, что мы были размещены в 2-х комнатах, расположенных почти в разных концах действительно большого и пустого дома. Трое учителей – Архангельский, Паньков и Ермаков – в спальне на сохранившейся там старинной кровати (дальнем конце), а мы трое – я, Борис Михайлович и Михаил Александрович поместились в кабинете в ближнем конце, куда внесены были койки. Койки были расставлены вдоль стены, начинающейся от входной двери. Явился вопрос, кому ложиться около двери или кому первому встречать, если привидению заблагорассудится посетить нас. Большинством голосов, принадлежащим моим коллегам, было решено, что эту честь нужно предоставить мне, как лицу духовному, с чем пришлось согласиться. Я спокойно улёгся на своей койке, считая себя недостойным визита привидения. Усталость взяла своё. Моментально улетучились все рассказы о привидениях, и мы уснули как убитые. Может быть, привидение и являлось к нам, но мы видеть его не могли; приди той ночью живой человеку и он не скоро бы нас разбудил и заставил соображать, где мы находимся. Проснулись мы только в 7 часов утра. За утренним чаем получаем из Ермолаевки по телефону известие о том что Лев Ипполитович собирается к нам и через час будет в Тогустемире.

Действительно через час с большим во двор, где мы всей экскурсией расположились, влетает автомобиль, на котором находился Лев Ипполитович со своим шофёром. Выстроенные ученики встретили его официально, как предводителя дворянства, взяли на караул и на приветствие дружно, громко и отчётливо ответили по-военному: «Здравия желаем ваше превосходительство». Затем ученики прошли церемониальным маршем и заслужили одобрение. После этого окружили автомобиль, интересуясь каждой мелочью в устройстве его. Лев Ипполитович любезно беседовал с нами. Мы воспользовались случаем благодарить его за приём и за все заботы о нас. Лев Ипполитович извинялся, что сам не мог лично принять нас, почему многое из намеченного им осталось без выполнения. Совместно с Л.И. вторично пошли на стекольный завод. Мастера завода в присутствии хозяина показали нам, что из стекла можно сделать не только бутылки, но и какие угодно вещи. При нас было выделано несколько банок, кувшинчиков, палок и проч., которые были предложены нам, экскурсантам, на память о посещении завода. После обеда, проводив Л.И., мы принялись за осмотр имения.

Положение Тогустемира (Никифоровки) едва ли не красивее Ермолаевки. Самая деревня расположена по холмам, на речке Тугустемирке и окружена лесами. Слово Тугустемир башкирское и, как перевёл его нам Леонид Михайловичу означает «девять желез». На вопрос, почему так называется речка, он ответил. Среди башкир существует легенда о том, что в прежнее время у истоков этой речки жил башкир, Басякир Хайбуллин, который занимался ловлей зверей. Для поимки их он устроил девять железных капканов – отчего и речка получила название «Тогустемирки».

На самом высоком месте села стоит церковь. Церковь построена бывшим местным помещиком Звенигородцевым и замечательна своей архитектурой. Всего более бросается в глаза высокая колокольня, стоящая отдельно от храма. В этой колокольне устроена маленькая церковь для простодневных служб. Так как в церкви, по словам Леонида Михайловича, производился ремонт и смотреть там было нечего, то мы ограничились осмотром её только снаружи. Я воспользовался случаем, указать ученикам на особый тип постройки церкви, как на самый древний, когда колокольня (звонница) устраивалась отдельно от храма, почему мы и сейчас считаем главы церквей без колокольни. Указал на лепные изображения святых, находящихся на стенах храма, и разъяснил ученикам, что скульптурные изображения православной церковью не приняты, у нас отдано предпочтение живописи, в католической же церкви наоборот.

Перешли на конный завод, где любовались производителями исключительно башкирской породы и скотный двор, где осматривали верблюдов. Особенное внимание на себя обратили свиньи. Свиньи в имении разводятся двух пород – йоркширы и Тамвортские – красные. Обе породы и в особенности первая поражают своей массивностью. Йоркширы дают прекрасное сало в огромном количестве, Тамвортские – великолепное по вкусу мясо. Много разговоров было по поводу нерационального хозяйства крестьян, держащих иногда по десятку свиней и получающих вследствие плохого подбора пользы менее, чем могли бы дать две-три свиньи породистые. (Рис. 9.).

Рис. 9. Осмотр лошадей в Тугустемире.

Обошли винный завод, к сожалению, не работавший в то время. Осмотрели все машины, приспособления, посредством которых злаки, рожь и картофель, дары Божьи, данные на пользу человеку, превращаются в яд, губящий человечество и нашу матушку Русь. (Рис. 10.).

Рис. 10. Верблюды.

Осматривали динамо-машину, освещающую имение, наблюдая её в действии, и с разрешения Леонида Михайловича зашли осмотреть исторический дом.

Дом произвёл на учеников, большинство детей крестьян, никогда ничего подобного не видавших, огромное впечатление. Вышина, отделка, многочисленность комнат, разных окрасок цветные стекла, обстановка, рисунков начала прошлого столетия: столы из карельской берёзы и красного дерева, шкафы из орехового, стулья из перцового, паркет из дуба и карельской берёзы, потайные двери, рундуки бывших крепостных людей – всё это невольно уносило наши мысли к людям истекшего века. Воображение невольно рисовало картины из быта крестьян и помещиков времён Отечественной войны и позднее и невольно же клало на уста печать молчания. В тихом, благоговейном настроении вышли мы из дома... «A mortuis, aut nihil, aut beni»... на заключение для осмотра нами были оставлены оранжереи и сад. В оранжереях, несмотря на раннее время, мы наблюдали, как растут и цветут чуждые нашему климату растения: персики, абрикосы, сливы, виноград; многие растения были уже с плодами. Заинтересовали учеников парники, их необходимость и польза в огородном хозяйстве.

В тогустемирском саду разводятся, между прочим, клубника, малина, смородина и др. ягодные кусты. По объяснению садовника – каждые 100 квадратных сажен при хорошем урожае, дают до 10 пудов ягод. На этот факт нами обращено было внимание учеников и указано, что садоводство, несмотря на очевидную от него выгоду, как отрасль сельского хозяйства, в Оренбургском уезде не существует. Плодовый сад требует небольших затрат, небольшого количества земли, а при заботливом уходе каждая десятина может принести пользы в 10 раз более, чем если бы она была занята под что-либо другое. Когда был закончен осмотр, было уже 8 часов вечера. Выйти в Турай было поздно, поэтому выступление туда было решено сделать утром на следующий день. Пошли с учениками попробовали их ужин, накормили, совершили молитву и уложили спать. Утром, усадив экскурсантов на поданные, благодаря любезности Леонида Михайловича, фуры, поблагодарив его за радушие, тронулись в путь. Было утро 12 мая, день всероссийского прославления святителя и чудотворца Гермогена, патриарха всероссийского. Решено было доро́гой отслужить торжественный молебен новоявленному угоднику Божьему на первом удобном месте, между Тураем и Тогустемиром. Таковым местом мы признали рощу на так называемом «Тёплом Ключе», где и остановились. (Рис. 11.).

Рис. 11. Молебен Святителю Гермогену.

Перед началом молебна отец заведующий обратился к спутникам со словом, в котором, между прочим, говорил: «Дорогие воспитанники! Ныне сонм угодников, сонм покровителей Русской земли увеличился ещё одним. Сегодня в первопрестольной столице русской, Москве, происходит присоединение к лику святых патриарха Гермогена. Кем был Гермоген, – многим из нас известно по церковной истории. Это тот святитель Московский, который, обладая твёрдым характером и проницательным умом, в годину смуты, как адамант, как твёрдый столп, один стоял на страже веры, Церкви и родины. Подвиги его общеизвестны; он не признал Лжедимитрия, он поднял Россию, он благословил рати Пожарского, Минина, Ляпунова и др., он указал на того, кто один только мог усмирить, поднять, возвеличить Россию, на молодого боярина Михаила Феодоровича, из дома Романовых. В нём была вся сила. Это прекрасно понимали и поляки, засевшие в Москве, и изменники-бояре. Всеми силами старались они добиться от Гермогена, чтобы он признал царём русским польского королевича Владислава; грозили, мучили, пытали его, но не уступил им Гермоген. Мученической, голодной смертью умер он в подземелье Чудова монастыря и смертью своей спас Россию. Могила его, находящаяся в Москве, не забыта, к ней не заросла народная тропа. Текли к ней со всех сторон России все страждущие, больные духом и телом и получал каждый – кто утешение, кто исцеление недуга. И вот, когда исполнилось 300 лет со дня смерти Святителя, по ходатайству жителей города Москвы Святейший Правительствующей Синод постановили причислить его к лику святых...» После этого были прочитан указ Святейшего Синода. Речь свою заведующий закончил такими словами: «Помолимся, братия, и мы новоявленному угоднику Божию, Святителю Гермогену... Пусть он примет и нас слабых, постоянно нуждающихся в помощи под свой твёрдый покров и защиту. Будем постоянно прибегать к нему в надежде, что он не оставит нас в наших нуждах и бедах, а будет крепко стоять за нас, как некогда стоял за Русь православную, за всех русских людей».

Усердно молились экскурсанты Святителю Гермогену, чему много способствовала оригинальная обстановка молебна в поле. По окончании молебна, заняв обычные места на подводах, мы благополучно добрались до Турая, куда и прибыли в 12 часов дня. Погода изменилась к худшему. С утра уже дул сильный ветер, появились тучи, стал накрапывать дождь... Мы немного струхнули. Хорошо было путешествовать в сухую погоду, но в холод и грязь – перспектива неотрадная. Поэтому, несмотря на то, что в нашем распоряжении оставалось очень мало времени, мы решили переждать первую непогодь и переночевать в Турае. В Турае мы встретили не менее радушный приём, чем в имениях г. Шотт. Турай – небольшое имение, заключающее в себе около 3.000 десятин земли и принадлежащее Александру Рудольфовичу Оберлендер. Самого владельца в имении не было, но им был отдан приказ принять нас как можно лучше, всё показать, где потребуется – дать объяснения. Поэтому нас встретил управляющий имением Иван Сергеевич Чемпалов. Совместно с нами ожидали нас механик мельницы и заведующий сыроварным заводом с предложением услуги, каждый по своей специальности. Нами сразу был предложен чай, но мы, узнав, что в Турае найдётся что посмотреть, решили до обеда осмотреть мельницу, стадо, понаблюдать дойку коров и сыроварный завод, а после обеда, до вечера, сделать прогулку в поле, для осмотра культуры кормовых трав и залежей торфа... Задумано – сделано. Отправились прежде всего на мельницу. Так как был воскресный день, то работы в имении и в частности на мельнице не производилось. Это обстоятельство дало возможность свободнее и подробнее осмотреть мельницу без опасения, что кто-нибудь из зазевавшихся учеников будет зацеплен каким-либо ремнём и попадёт в колесо. Осмотр был начат с машинного отделения. При входе в него нас прежде всего поразила абсолютная чистота помещений и машин; всё блестело, сверкало и производило впечатление новизны, как будто машина и инструменты не были ещё в действии. Нужно заметить, что, как мы убедились после, по осмотру всего Турайского имения, та же печать порядка, аккуратности и чистоты лежала на всём, что ни попадалось нам на глаза, начиная с дворов, кончая домом владельца имения. (Рис. 12.).

Рис. 12. Турайская мельница и пруд.

В машинном отделении помещается восьмидесятисильный двигатель, – последнее слово техники. По нашей просьбе он был немедленно пущен в ход. Страшно было это железное чудовище. Стоявшее без движения при нашем приходе, оно, после пяти минут топки, вдруг ожило, дрогнуло, зашумело, как будто собираясь двинуться и передавить нас, тесным кольцом окружавших его. Мы стояли подавленные мощью этого гиганта и дивились человеческому гению. Объяснения давал механик мельницы, подробно демонстрируя каждую часть двигателя и указывая её назначение; передал весь процесс работы паровика, с добывания им для себя воды до выпуска отработанного пара, Этот же паровик накачивает воду для поливки сада землевладельца, находящегося на противоположном берегу пруда. (Рис. 13.).

Рис. 13. Паровой двигатель.

Из машинного отделенья перешли в главный корпус. (Рис. 14.).

Рис. 13. Верхний этаж мельницы.

Здесь пред нами промелькнула целая сеть простых, но остроумных приспособлений, посредством которых зерно, засыпанное в нижнем этаже мельницы, несколько раз подымается в верхний этаж, само по себе очищается от пыли и примесей, попадает на жёрнов и спускается в находящийся внизу ларь в виде муки или крупчатки. Учеников более всего заинтересовали автоматические весы сами по себе вешающие и показывающие количество пудов зерна, прошедшего через них. В то время, как мы находились на мельнице, было пригнано стадо для дневной дойки коров. В имении ведётся молочное хозяйство, специально вырабатывается сливочное масло и различные сыры.

Молочное производство – важная отрасль крестьянского хозяйства... Оренбургская губерния всё ещё остаётся таким краем, где скотоводство играет не последнюю роль, поэтому нам всем без различия интересно было посмотреть, как это дело поставлено в имении, тем более, что ещё до отправления в экскурсии мы слышали, что молочное дело в Турае поставлено образцово, и мы усиленными темпом зашагали к стаду, где доильщицы занялись уже своими делом. По дороге многие ученики интересовались вопросом, почему эта дойка производится днём. Может быть, это устроили только для нас, чтобы показать нам стадо. Вопрос этот в устах учеников был естествен, ибо в деревнях и сёлах у крестьян тройного доения коров (утром, днём и вечером) не делается, а производится только два раза. Иван Сергеевич разъяснил нам это не случайностью, а что тройная дойка заведена в имении с намерением, ибо опыт показывает, что при тройной дойке получается более молока и рекомендовал заводить этот порядок везде, где это возможно. Подходя к стаду, мы ожидали встретить коров какой-либо прославленной молочной породы, но увидели только самых простых наших русских с небольшим процентом переродков и, по правде, разочаровались. Тогда заметив наше настроение, выступил сыровар и как дважды два четыре доказал, что для молочного хозяйства нет необходимости заводить тысячных производителей и вообще ценные породы. При рациональном уходе и корме, говорил он, – почти всякая корова не только окупит себя, но и даст хороший доход хозяину. Всё дело в уходе, корме и умении использовать даваемое коровой молоко. Этими именно и объясняется тот факт, что крестьянская корова иногда приносит убыток хозяину. Как может она принести пользу, когда стоит на одном сене или даже соломе. Необходима перемена в питании. По себе судите. Что если бы вас стали кормить одним хлебом, или даже мясом, прибавились ли бы вы в весе? Нет. То и другое, мясо и хлеб, быстро бы опротивели, ибо организм настойчиво стал бы требовать для своего питания других веществ, так и с коровами. Да и как может принести пользу корова, когда при первобытном способе отделения сливок от молока, половина жира остаётся в молоке и выбрасывается на улицу? Мы слушали и невольно соглашались со словами нашего проводника, тем временем доильщицы стали подносить молоко от каждой коровы в отдельности и сливать в общий бак. Особый прибор показывал, какое количество дала определённая корова, а наши проводники тщательно записывали цифру удоя. Последнее делалось, по словам проводника, для точного учёта коров и количества молока, даваемого каждой в течение года. Причём, если оказывалось, что молока дано коровой менее 70 пудов в год, то такая корова продавалась. Если же корова давала более 70 пудов, то она, по расчётам экономии, могла окупить и корм, и помещение, и прислугу, принести доход и оставалась в стаде. Молоко подоенных коров тут же процеживается, кипятится и поступает, если из него намечено делать сыр, то в особый чан, где заквашивается, а если масло, то в сливкоотделитель, а из него в маслобойку. Устройство обоих этих аппаратов было подробно объяснено всем ученикам с рекомендацией советовать своим отцам, а также сельчанам заводить столь прибыльные аппараты, не смущаться кажущейся их дороговизной, ибо он быстро окупить себя. Так просто и выгодно поставлено молочное дело в Турае. Хороший корм, пропорциональный уход, точный учёты молока, немедленное употребление его в дело, без потери капельки жира, летом в сыр, зимой в масло – и результатом являются порядочный доход хозяину. Задумались наши ребята. За осмотром и объяснением время прошло незаметно до 4 часов. Нужно было пообедать.

Приходим в дом домовладельца, который любезно предоставил в наше распоряжение Иван Сергеевич. Для руководителей и учеников приготовлен чай и обеды. Руководителям на террасе дома, а ученикам в саду. «У нас, господа, преобладают молочные продукты, – говорил Иван Сергеевич, – поэтому уж извините на угощении; чем богаты, теми и рады. Я велели сделать учениками на обед молочный суп и молочную кашу... Чем богата наша школа: мясом, капустой, картофелем, но насчёт молока туго... Думаю про себя, накажут тебя, Иван Сергеевич, мои хлопцы, соскучившиеся по молоку». Столы ученические расставлены были на лужайке сада в одну прямую линию. Покрытые чистыми скатертями, они заставлены были тарелками с лежащими на них в изобилии сыром, маслом, чайными, на масле, печениями и корзинами свежих сваренных яиц. То же самое было предложено и руководителями. Пообедав, немедленно тронулись на осмотр культуры трав. До посева было версты полторы-две. Во время дороги Иван Сергеевичи рассказывал о сортах трав, о способах их посева, о количестве их урожая и т. д. «В нашем имении сеется, – говорил он, – только люцерна и безостый костёр. В настоящем году то и другое посеяно чистой культуры, то есть по специально для этого распаханной земле». Пришли на посев. Пред нами лежало десятины четыре-пять земли, покрытой мелкой кудрявой зелёной травкой. Я обращаюсь к ученикам и говорю: Когда мы выступили из Дедова, то рассуждали о том, что с каждыми годом земли распахивается больше и больше, лугов же и крепкой земли, наоборот, становится всё меньше и меньше. Вы знаете, сколько стоит зимой в Дедове воз сена, ведь, от 3 до 6 рублей. Иван Сергеевич, спрашиваю я управляющего, сколько может дать сена засеянная вашей травой десятина. Тот отвечает: «сбор травы в лето бывает два раза, и, наверное, десятина даст не менее 30 возов».

«Вот теперь, – обращаюсь я к ученикам, – подумайте сколько будет стоить 30 возов по 3 руб. или по 5 руб. и сообразите, какая другая десятина даст вам столько дохода. Притом знайте, что народонаселение уезда увеличивается и через естественный приплод и через переселение, а с ними увеличивается распашка земли, увеличивается количество скота, площадь же, дающая корм домашним животным, обратно си каждыми годом уменьшается. Следовательно, сено из года в год будет дорожать. (Машинный труд, каким он является в настоящее время, вопроса не разрешает, а только перекладывает тяжесть труда с плеч человека на животных и этим только вызывает увеличение рабочего скота). Вот почему более опытные и дальновидные хозяева, имеющие к тому средства, стремятся предупредить, избыть, как говорят, надвигающуюся беду. Гром не грянет, русский человек не перекрестится, говорит пословица. Сейчас без лугов, а значит и без сена, русский мужичек только почёсывается, да охает, вспоминает старое время и... вынимает засаленные пятитки, а то и десятки в уплату башкиру за покос в то время, когда он посредством искусственных лугов мог быть не только обеспечен сеном, но и иметь излишек на голодный год или на продажу».

Заключив осмотр посева, сорвав по кустику травы, мы тронулись к другому, не менее заинтересовавшему учеников, чем посев трав, к месту добывания торфа. Доро́гой Иван Сергеевич предупредительно сообщает: «Мы, господа, хотя и имеем большие залежи торфа, но им собственно не пользуемся, а добываем его только для пробы или на замен кизяка и дров для двигателя, когда последних не хватает, но последнее случается редко. Кизяку у нас довольно, можете судить по скоту, сколько его у нас; ещё больше лесу, хотя мы его и не рубим, а только очищаем. Словом, топлива у нас довольно, поэтому правильной разработки торфа вы не встретите. Одно могу сказать, что в месте, которое я вам хочу показать, торф залегает мощным пластом, начиная с поверхности земли, на порядочную глубину и по силе нагревания гораздо лучше кизяка». При таких наставлениях мы шагали с кочки на кочку торфяного болота. Место нахождения торфа и его добывания не представляло из себя ничего величественного: форменное болото, покрытое осокой и камышом, на котором по местам поднимались редкие, чахлые берёзки. Пред нами чернела выемка торфа, далее лежали и куски его. «Господа, – говорю я, обращаясь к спутникам, – пред вами лежит мощный пласт топлива сотнями лет, накопляемый для пользования человека. Думаю, многие из вас и не предполагали, что из грязи рождается огонь. Кто из вас бедняк, тот знает, как трудно достать в нашем краю топлива. Сколько воровства... Сколько греха бывает из-за этого, что бедный человек украдёт десяток кизяка, не зная того, что зачастую под боком лежит бесплатное, только вынь да высуши. Вспомните хорошенько, не найдётся ли в ваших сёлах болот, подобных тому, на которых мы стоим». После этого, захватив на память образцы торфа, мы двинулись на квартиру.

Чаю не хотелось. Отдохнули. Наступили вечер. Погода прояснилась. Показалось заходящее солнце. Ветер, дувший весь день, прекратился. Ночь обещала быть тихой. Остаток вечера употребили на прогулку в близлежащую рощу, где, кроме осмотра её, занялись различными гимнастическими играми. Поужинав и помолившись Богу, легли спать. Утром 13 мая, напившись чаю и поблагодарив радушных хозяев, мы на лошадях тронулись в путь. Проехали без остановок село Разномойку и слезли только перед деревней Мурапталовой, где необходимо было ученикам размяться, и маршем пошли по дороге. Подходим к мосту, раздаётся команда Бориса Михайловича: «Вольно. Шагай, кто как может». Все удивляются, как это так, всё время только и слышно было – в ногу да в ногу, а тут – вольно. Проходим мост, снова команда: «Рота, стой. Равнение на право... Вперёд... Шагом марш. Песню... Славные ребята, славные ополченцы, – слуги батюшки-Царя»... – разливаются голоса.

«Рота, стой», – раздаётся опять команда. Песня обрывается. «Рота, вольно».

«Подойди ближе», – говорит Борис Михайлович. Ученики окружают его. Он обращается к ним с речью: «Господа, поход наш почти окончен. Вами, хотя я и не ожидал, доволен. Хотелось мне сказать вам на прощанье несколько слов. Вы сейчас пели: „Славные ребята, славны ополченцы, – слуги батюшки-Царя“, обращаю ваше внимание на эти слова. Будьте действительно верными слугами нашему Царю и отечеству... Я заметил, что вы обратили внимание на мою команду пред мостом – „вольно“.

Знайте, что если большое количество людей или животных идёт в ногу, то развивается огромное давление, и мост может провалиться, чему нередко бывают примеры при прохождении войсковых частей...» (Рис. 15.).

Рис. 15. Прибытие в село Ново-Никитино.

Минут 15 отнимает военно-патриотическая беседа, садимся на лошадей и едем, сделав небольшую остановку на хуторе Ветькала, вплоть до Никитина. Настоятель Косьмо-Дамианской церкви села Ново-Никитина, священник Василий Елин, убеждённый проповедник трезвости, ведущий борьбу с пьянством уже не первый год, доброжелательно встретил нас и по нашей просьбе отслужил благодарственный за благополучно совершённый путь Богу молебен. Пред молебном он обратился к экскурсантам с горячим призывом не только самим не пить вина, но, как будущим деятелям и просветителям народа, стать во главе трезвых людей и словом, и делом громить зелёного змия. По окончании молебна всем экскурсантам были розданы противоалкогольные листки (издание Александро-Невского братства трезвости) и почтовые карточки с изречениями против пьянства. Завершив своё путешествие молитвой, в 5 час. вечера 13 мая экскурсанты уже были в родной школе. Итак, поход экскурсия совершён... С Божией помощью всё прошло благополучно. Погода на удивление нам благоприятствовала. Люди, встречая нас, не знали чем накормить, напоить нас, чем услужить, что показать. Не было ни отставших, ни больных. Ученики вели себя так, что желать лучшего не приходилось. (Рис. 16.).

Рис. 16. Благодарственный молебен в с. Ново-Никитине.

Что дала экскурсия, трудно ответить на этот вопрос. Результаты её скажутся на местах, в тех сёлах, где родились ученики, или где им придётся жить или служить...

Посещение наше Куюргазы (Ермолаевки) и Тогустемира на всю нашу жизнь останется в нашей памяти, пишут ученики в благодарственном письме Льву Ипполитовичу Шотт. Посещение обоих этих культурных мест обогатило нас такими знаниями, которых наглядно в другом месте мы приобрести не можем...

«Проведя целый день в имении вашем, – пишут они, Александру Рудольфовичу Оберлендер, – мы осматривали и любовались его благоустройством и тем замечательным порядком, которые царят в нём. Многому, очень многому мы научились в нём наглядно»...

«Благодаря вашим объяснениям, мы находили в каждой вещи много полезного и поучительного, – обращаются ученики к Михаилу Александровичу Леваневскому. – Благодаря им, мы сознательно относились к тем растениям, который встречались на пути. Как хорошо человеку созерцать красоты Божьего мира, если он знает, как зарождается и развивается каждое живое существо. Сознательное отношение человека к окружающей его природе ведёт к познанию Творца, ибо в каждом маленьком цветке скрывается премудрость Божия».

«Многими новыми сведениями обогатила нас предпринятая нами экскурсия, – начинают они письмо к Борису Михайловичу, – Слушая вашу команду, мы не чувствовали ни малейшей усталости и, как чудо-богатыри нашего гениального полководца Суворова, шли вперёд. Люби́те, говорили вы, свою родину, Царя, веру православную, и тогда никто вас одолеть не может. Эти патриотические слова глубоко запечатлелись в нашей памяти, и мы постараемся исполнить то, что вы нам говорили»...

Таковы непосредственные впечатления учеников от прогулки.

С формальной точки зрения, программа прогулки почти выполнена. Невыполненное возмещается вопросами, в неё не вошедшими. Педагогические цели, предъявляемые к воспитательными экскурсиям: обогащение знаниями, приучение к наблюдательности, расширение духовного кругозора, доставление здорового удовольствия, – достигнуты вполне.

Заведующий Исаевской второклассной школы

Свящ. В. Матросов.

Приложение.

Дорогие юные слушатели, вам, по воле ваших наставников, предстоит совершить небольшую прогулку в окрестностях с. Дедова.

Прогулка эта будет для вас особенно интересна, полезна и поучительна. Прогулка эта в сообществе ваших наставников и руководителей даст вам возможность внимательно отнестись ко всему, что вы только ни встретите на том клочке нашей матери-земли, который будет пройдён вами. На этом клочке вы увидите столько чудес мира, что тут же всей вашей чуткой юной душой познаете всю силу и могущество Господа Бога, вспомните не раз, нужно думать, читаные вами слова св. Апостола Павла в послании его к Римлянам (гл. 1 ст. 20) – «ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны».

Наша земля, как часть великого мироздания, носясь в бесконечном пространстве, кружась вокруг солнца на расстоянии от него в 139 миллионов вёрст, пролетая по 2.385.000 вёрст в сутки, почти что по 27 вёрст в каждую секунду, имеет шарообразный вид.

Земля, по геологии, состоит из пяти сферических оболочек:

1) воздушной оболочки – это воздух, который окружает земной шар на высоту около 200 вёрст;

2) водной – это океаны, моря, окружающие и омывающие берега материков земного шара, реки, прорезывающие его по всем направлениям, озёра, болота;

3) живой – это люди, животные, леса, рыбы, кораллы, одним словом – все живые организмы, которые растут друг возле друга, размножаются и умирают;

4) земной коры, – это твёрдая оболочка земли, состоит она из более или менее твёрдых пород, образуя горы и долины, и

5) раскалённого ядра. Какой температуры это раскалённое ядро, – об этом можно делать только предположения. Одни геофизики допускают температуру эту в 5.000°, другие вычисляют, что на дне шахты, доведённой до центра земли, температура эта достигнет 32.000°.

В кратковременное путешествие в окрестностях с. Дедова вашим наблюдениям, вашему изучению особенно доступна будет живая оболочка земли. К живой оболочке, как я только что сказал, принадлежат и леса, на которые я и хочу обратить особенное ваше внимание, т. к. деды, отцы ваши привыкли относиться к ним крайне пренебрежительно, не сознавая всего их громадного значения в природе и в их личном хозяйстве. Ознакомитесь поближе с лесом, уверен, полюбите его всей вашей душой, а полюбив – постараетесь беречь его и не уничтожать без всякого смысла и толка.

После ходьбы по полю, вообще по открытому месту под лучами солнца, так и тянет идти в лес, в его прохладу, под его зелёные ветви, а вот и он желанный.

Кто тебя, о чудный лес,

Возрастил так величаво?

Я Творца хочу хвалить,

Пока голос мой не смолкнет.

Берёза, липа, осина, черёмуха, крушина, разные кустарники, чередуясь друг с другом, покрывают значительную площадь. В прохладной тиши леса – пение птичек, свист иволги, стук дятла, по опушке его благоухают цветы.

Когда, во время нашей прогулки с вами, мы войдём в такой лес, то вы ознакомитесь с каждой из этих лесных пород на месте, а пока – предварительно я побеседую с вами о дереве вообще и его жизни.

В беседе этой коснёмся многосторонней пользы, приносимой деревом, истории его жизни, главных частей дерева и их назначения, разделения деревьев на лиственные и хвойные, семени дерева и его строения, произрастания семени; первого года жизни дерева, жизни дерева от весеннего пробуждения до зимнего покоя, разбухания почек; весеннего сока, распускания почек; строения дерева, коснёмся вопроса – отчего поднимается в дереве сок, отчего этот сок имеет весной сладкий вкус; коснёмся участия листьев в питании дерева, нисходящего сока в дереве, опадения листьев, продолжительности жизни дерева, смерти его.

Всем вам, конечно, известно более или менее что̀ нам, людям, даёт дерево. В селе нашем, что ни дом, то деревянный, попадается если и каменный, то внутри его – полы, потолки, окна, двери, бо́льшая часть обстановки – всё деревянное. Сидим в таком доме – слышим грохот на улице телеги; знаем, что бо́льшая часть её составных частей – дерево. Подойдём к реке – видим плывущего рыбака в лодке – опять дерево. Одним словом, куда ни взглянем, видим, что человек без дерева, что называется, ни на шаг. Из того же дерева человек добывает для своих нужд скипидар, смолу, дёготь, древесный уксус, древесный спирт. Писчая бумага, бумага для печатания книг, и та в настоящее время большей частью делается из дерева.

Сколько людей ходят в лаптях, сколько у лавочников, торговцев, да и у каждого из нас выходит ежегодно рогож, рогожных кулей – всё это даёт опять дерево, всё это добывается из коры его. Та же кора нужна кожевнику для дубления кож. Заболел человек лихорадкой – доктор даёт ему хинин, который добывается опять-таки из древесной коры дерева хинного. Ветви, листья дерева и те служат для хозяйственных нужд человека; из ветвей его он делает мётлы и веники, листьями в бескормицу кормит свой домашний скот.

Разные сорта орехов, яблок, груш, слив, вишен – всё это даёт дерево. Взгляните на дерево, когда оно всё в листьях, к тому же когда оно ещё и цветёт, а то покрыто плодами, до чего оно прекрасно, величаво и красиво. Это ли не дивное создание, это ли не драгоценный дар Божий человеку?!

А человек, которому дерево приносит в дар жилище, даёт всё необходимое для его домашнего обихода, кормит, согревает его, наконец, даже и лечит его, как он относится в большинстве случаев к нему, как относятся к нему отцы ваши – для них дерево как будто их злейший враг, – они варварски губят его.

В Сибири, например, чтобы очистить от деревьев для своей пашни площадку в лесу крестьянин, долго не задумываясь, вместо того, чтобы вырубить её, поджигает лес и сотни, а иногда и тысячи десятин леса выгорают; в огне, дыму и пламени погибают десятки тысяч деревьев, а с ними и всё живое, что только ютилось на их ветвях, на земле под ними и, гонимое пожарищем, не успело улететь или спастись поспешным бегством. Нужно тому же сибирскому поселенцу собрать с кедра его шишки с кедровыми орешками, он срубает вековое дерево и тогда уже с поваленного великана, красы сибирских лесов, собирает шишки с орехами.

Поступают они так потому, что не знают истории жизни дерева, а знать её нужно, так как обязанность человека – познавать Божьи творения. Познавая и любя их, мы в то же время учимся истинно познавать и любить всем сердцем, всей душой нашей и самого Творца – Господа Бога. Познакомимся же с деревом и его жизнью.

Каждое дерево состоит из двух главных частей: невидимой – подземной, и видимой – надземной. Подземная часть дерева – это корни его; надземная – ствол, с сучьями, ветвями и листьями. Корнями своими дерево сосёт пищу из земли, и эти же корни прикрепляют дерево настолько крепко к земле, что оно в состоянии противостоять ветрам и бурям. Ствол дерева несёт на себе сучья с ветвями, листьями и плодами, и в то же время проводит к ним ту пищу, которую корни его сосут из земли. Пища эта, проведённая стволом в ветви разносится этими последними в сучья, листья и плоды. Как ствол дерева с его ветвями, сучьями, так и корни покрыты корой, только кора корней много тоньше коры дерева. Всю прелесть дерева составляют его листья, но кроме украшения дерева листья необходимы ему, т. к. они тоже питают дерево, добывая для него пищу из воздуха при помощи солнечного света. Пищу, добытую из воздуха, при помощи соков, поднявшихся из корней, листья перерабатывают в вещества, идущие на рост дерева.

Форма листьев крайне разнообразна, что ни дерево, то и новая форма листа, но главных форм листьев только две: плоская, в виде пластинки с черенком, и иглистая – в форме иглы. Бо́льшая часть деревьев имеет пластиночную форму, как дуб, берёза, ольха, осина ветла, липа и многие другие. Листья этих деревьев называются просто листьями. Иглистую форму листа носят у нас немногие породы деревьев: сосна, ель, кедр, лиственница и др. Лист их называется хвоей.

По форме листа и деревья разделяются на лиственные и хвойные. У лиственных деревьев лист на зиму опадает, у хвойных же сохраняется и зимой, исключения составляет только лиственница, которая на зиму сбрасывает свою хвою и весной покрывается ею вновь. Цвет и плоды служат дереву для размножения. Из цветов рождается плод, в плоде созревает семя, последнее, попав в землю, рождает дерево того же рода.

Вот вам и главные части дерева, теперь перейдём к истории его жизни.

Дерево, как и всякое другое, живое Божье создание, родится, живёт, растёт, достигает известного возраста (если только его не срубят, или не погибнет оно от чего-либо другого раньше времени) и умирает. Родится дерево из семени. Нет между вами ни одного, кто бы не знал что такое семя. Рожь, пшеница, овёс, конопля, гречиха, горох, да мало ли ещё семян чуть не ежедневно перед вашими глазами. Все вы знаете для чего они служат человеку, знакомы с их наружным видом; но едва ли большинство из вас знает, что каждое из этих семян содержит в себе крошечное будущее растеньице, видимое во многих семенах даже простым глазом, оно имеет в зачатке все главные части будущего растения: корень, стебель и листья. Растеньице это пока спит, оно ждёт того времени, когда попадёт в благоприятную для себя среду, чтобы проснуться и мало-помалу развиться или в золотистый колос пшеницы, или в могучее дерево.

Рассмотрим спящее семя, затем посмотрим, как оно просыпается, прорастает и растёт. Для удобства рассмотрения возьмём семя боба (фасоли). Семя это крупное и строение его можно рассмотреть простым глазом; покрыто оно гладкой, крепкой кожицей, одна из сторон его вогнута, и на ней замечается беленькое, продолговатое пятнышко, – называется оно рубчиком, Этим рубчиком семя прикрепляется к стручку, точно так же, как гороховое семя прикрепляется в своём стручке. Если семя боба положить в воду, то оно, впитывая в себя воду, начинает разбухать, шкурка с него тогда легко отделяется, и самый боб распадается на две половинки. Половинки эти носят название семенных долей или семядолей.

Рассмотрим внимательно обе семядоли. В том месте, где они соединены между собой, увидим маленький изогнутый валик; один конец этого валика выходит наружу, а другой загнут внутрь; наружный конец валика – корешок, а внутренний – почечка. Около почечки прикреплены к валику две маленькие, продолговатые, сморщенные чешуйки – это два крошечных листика, только они не зелёные, а такие же бледно-желтоватые, как и семядоли. Вот этот валик с корешком, почечкой, чешуйками и двумя семядолями есть зародыш будущего растения – боба.

У всякого семени, от какого бы растения мы его ни взяли, всегда есть зародыш, хотя он и не всегда так устроен, как у боба.

Посадим боб в землю. Земля должна быть достаточно сыра, а в воздухе тепло.

Через некоторое время зародыш начнёт просыпаться и расправлять свои членики. Первым выйдет из плода корешок и будет углубляться в землю, затем разветвляться в разные стороны, таким образом он укрепит будущее растение в земле и будет добывать для него пищу.

Пока корень разовьётся как следует, чтобы доставлять зародышу для успешного его развития в изобилии столь необходимую для него пищу, заботливая природа запасла на несколько дней эту пищу в семядолях, отчего они и являются у боба такими мучнистыми.

Сосут из земли пищу только самые тоненькие корневые веточки и называются они корневыми мочками. Каждая такая корневая мочка покрыта тончайшими волосками, которые видны лишь через микроскоп; этими-то тончайшими волосками мочка и сосёт из земли пищу, а остальные части корня разносят её в растение. Вслед за корешком начинает двигаться и мочка, буравя землю к верху земли, к теплу и свету; из неё развивается стройный стебелёк, а из прилегающих к ней двух крошечных чешуек-листочков развиваются два первых зелёных листочка.

Семядоли остаются или в земле и, когда растеньице уже не нуждается в них, они сгнивают, или же вместе со стебельками выходят наружу, как у боба, и, находясь на небольшом расстоянии от земли, имеют уже зеленоватый цвет и продолжают питать растение некоторое время.

Когда корень растеньица достаточно развился, а равно и два листика на стебле, то в Семядолях больше надобности нет – они засыхают и отпадают. Растеньице питается уже кореньями и листочками. На первых порах семядоли настолько важны, как кормильцы растения, что если их удалить с растения, пока корень его и два листочка недостаточно ещё развились и самостоятельно не могут питать растения, то оно в росте больше не двинется и через несколько недель погибнет.

Так прорастает и всходит семя боба, почти так же прорастают и всходят семена наших деревьев.

Семена наших деревьев прорастают и всходят обыкновенно весной. Взошедшее деревцо первый год, вернее в течение первого лета, растёт преимущественно вверх, боковых веточек не даёт, а развивает только прямой стволик, а на нём – листья. К осени в пазухе каждого листа, т. е. в углу между стволиком деревца и черешком листа, образуется по маленькой почке. Из каждой такой почки весной следующего года вырастают веточки и новые листья. Наступила и осень со своими холодными ветрами, дождями и утренними заморозками.

Новорождённое деревцо сбрасывает свои пожелтевшие листья (кроме хвойных) и засыпает на всю зиму, погребённое под снегом, до тёплых дней весны, когда, пригретое благотворными лучами весеннего солнца, вновь проснётся для новой жизни и дальнейшего роста.

Так живёт, засыпает на зиму, вновь просыпается весной молодое деревцо, и видим мы его, в конце концов, величественным деревом, с могучим стволом, нужной зелёной листвой. Знаем историю жизни молодого деревца, ознакомимся теперь с той же историей взрослого дерева. Возьмём для примера нашу красавицу берёзу с её белым стволом, с её светло-зелёной листвой. Вот уже и грачи прилетели, всюду видны они со своими беловатыми длинными носами, расхаживающими по проталинам. Зазвенел в воздухе и жаворонок, воспевая светлый весенний солнечный луч, а наша берёза, несмотря на конец марта, всё ещё стоит в глубоком сне. Настал и апрель, солнце всё сильнее и сильнее греет землю, всюду бегут с нежным журчанием ручейки, показалась молодая травка, прилетала и лесная канарейка, и зяблик, и другие маленькие пернатые певцы, в воздухе крики водяной и болотной перелётной птицы, посмотрим теперь на нашу берёзу. Зелени на ней ещё нет, но на первый взгляд она стала будто погуще, а кажется это так потому, что почки её набухли, разошлись как бы в стороны, а цветочные серёжки её стали длиннее. Отчего такая перемена в почках берёзы, и почему цветочные серёжки её стали длиннее? Чтоб это узнать, мы просверлим в берёзе, в её коре, небольшое отверстие и тотчас же из пораненного места покажутся капли жидкости, которые и побегут вниз по коре. Если сок этот собрать посредством трубочки в бутылочку и попробовать его, то найдём, что он похож на подслащённую воду и довольно приятного вкуса. С какой бы стороны берёзы, на какой бы высоте мы ни буравили её, заметим то же явление. Берёза проснулась от зимнего сна, и корни её начали сосать соки земли и разносятся они, эти соки, до самого конца бесчисленных веточек берёзы; почки, напитываясь этим соком, разбухают всё больше и больше, наконец, вскрываются, и из каждой из них появляются маленькие зелёные пучочки смолистых и душистых листочков.

Листочки эти развиваются очень быстро, – пройдёт несколько дней и, красота наших рощ и лесов, берёза, блестя на весеннем солнышке своим белоснежным стволом, величаво стоит, роскошно убранная свежей, ароматичной, зелёной весенней одеждой. Налюбовавшись на нашу красавицу, посмотрим теперь – какими путями чудодейственный сок поднимается в дереве до самых верхних веточек, и отчего он имеет сладкий вкус.

Чтобы представить себе, каким образом сок движется внутри дерева, необходимо заглянуть внутрь дерева. Выберем для этого какое-либо молодое деревцо, например, дуб или сосну, (и) срежем его поближе к корню и станем рассматривать срезанный конец. Снаружи увидим тёмное кольцо коры, затем несколько светлых колец, которые отделяются друг от друга тёмными кругами. По мере приближения к середине, кольца эти уменьшаются. По числу этих колец можем судить о возрасте дерева; сколько насчитаем колец, столько будет и лет дереву, т. к. у дерева каждый год нарастает под корой по одному кольцу. Взяли для рассматривания сосну или дуб потому, что у одних деревьев кольца видны хорошо простым глазом, чего нельзя сказать про берёзу, у которой число колец можно сосчитать лишь при помощи увеличительного стекла, так они не ясны. Кольца эти называются годичными. Рассматривая годичные кольца через увеличительное стекло, увидим много тоненьких жилок, которые расходятся из середины дерева во все стороны к коре. Жилки эти называются сердцевинными лучами. Возьмём теперь очень острую бритву и срежем, как можно осторожнее, тончайшую пластинку с того конца нашего деревца, который только что рассматривали. Посмотрим на пластинку через микроскоп, окажется что пластинка эта вовсе не пластинка, а сетка, вроде кружева, с множеством ячеек и дырочек разнообразной величины.

Отколем затем от нашего деревца небольшую щепочку, срежем с неё тоненькую пластинку и рассмотрим её в микроскоп. Увидим, что она состоит из длинных трубочек то узеньких, то более широких, которые вплотную прилегают друг к другу. Всё дерево вместе с корнями состоит из бесчисленного множества таких трубочек. Насколько их в дереве много, можно судить по тому, что в одной спичке таких трубочек более тысячи. Трубочки эти, то с обоих концов закрытые, то открытые, расположенные одни над другими, местами соединяющиеся между собой окошечками, тянутся от корней по всему дереву до самых тонких веток его, до самой его вершины. Весенний сок из корней дерева неустанно движется по этим трубочкам-канальцам, гонит этот сок по всему дереву так называемая корневая сила. Благодаря этой силе и вытекает сок из ствола берёзы, когда мы в ней пробуравим отверстие.

Листья дерева в свою очередь служат причиной поднятия соков. Листья состоят из нескольких слоёв крошечных клеточек, наполненных соком, который очень водянист. От тёплого летнего воздуха вода в листьях, нагреваясь, испаряется, образуются в клеточках пустые места, которые заполняются соком, идущим из соседних клеточек листа, дальше – из клеточек жилок листа, затем из черешка листа; черешок листа в свою очередь принимает сок из трубочек ветки, эти – от своих соседних трубочек и т. д. по всему стволу дерева вплоть до корней.

Таким образом, корневая сила заставляет подниматься по дереву сок, давя на него снизу, испаряющая же способность листьев помогает этому – сосанием сверху. Сок поднимается по дереву очень медленно, так – у берёзы он требует около 4 дней времени, чтобы подняться на высоту одной сажени.

Выше мы сказали, что сок берёзы похож по вкусу на подслащённую воду.

Найдём причину этого явления. Питаясь соками и растворёнными в них веществами весну и лето, с осени дерево в корнях, стволе и сучьях начинает собирать и откладывать в некоторых из своих клеточках запас питательных веществ для будущих весенних листьев и новых побегов. Первое место между этими веществами занимает крахмал.

Что такое крахмал всем вам более или менее известно. Содержится он во многих растениях, содержит, между прочим, его и картофель. В картофеле его настолько много, что клубни его растирают в муку, смешивают с водой в жидкую кашицу, которая в особых приборах перерабатывается в сахарный сироп, так называемую картофельную патоку. Употребляется она у нас при печении пряников и изготовления других сластей.

Дерево собирает тот же крахмал, только в далеко меньшем количестве, чем содержит его картофель или, например, рис, крахмал которого продаётся для прачек.

Некоторые древесные клеточки битком набиты крахмальными зёрнами. Когда начнётся весной движение сока в дереве, то сок этот с помощью различных веществ, в нём содержащихся, обращает крахмал в сахар. Сахар растворяется в водянистом соке дерева, который и получает сладковатый вкус. Весенние молодые листочки жадно сосут этот сок, разрастаются всё больше и больше, пока не достигнут своей естественной величины. Достигнув её и совершенно окрепнув, листья в свою очередь начинают служить дереву. Служба эта очень важна и состоит в том, что листья при помощи солнца берут из воздуха всё необходимое для его жизни, и чего не дают ему соки, которые доставляются корнями из земли.

Воздушная пища соединяется в листьях с соком, доставляемым корнями, образовавшийся новый питательный сок, необходимый на образование новых частей дерева, спускается из листьев вниз по дереву, между корой и древесиной и образует новый годичный слой древесины. Из этого же сока образуются у дерева новые почки, а также запас крахмала и других веществ – для будущего года.

Окончив свою летнюю жизнь, собрав всё необходимое для своей будущей жизни и развития, дерево начинает засыпать на зиму. Листья на деревьях начинают желтеть, краснеть, срываться с дерева и разноситься по окрестности осенними ветрами. К выпадению снега нет на деревьях и листьев. Смотря на опадающие листья с дерева, нельзя не задуматься, как всё премудро устроено в мире Божием. Не опади листья с дерева и массы снега, которые бы задерживались листьями на дереве, поломали бы и сучья его, да искалечили бы окончательно и само дерево. Вот вам и жизнь дерева, но она будет не полна, если мы не скажем, сколько дерево может прожить, и как оно умирает. Жизнь разных пород деревьев различна, и жизнь эта зависит, как и живой человек, от тех условий, при которых дерево растёт. Условия эти для него благоприятны, растёт и развивается оно для более долгой жизни, в противном случае умирает раньше. Но вот перед вами долговечность дерева. Дерево даже в нашем суровом северном климате живёт 200, 300, 400 и более лет. Известны случаи, что деревья могут доживать до 1.000 и более лет.

В Ковенской губернии был срублен дуб и по годичным слоям ему было насчитано 750 лет, при том при очень широком дупле в нём. Судите, сколько ему было лет. Да, не меньше чем 1.000 лет. И этот дуб оказался маленьким, рядом с некоторыми американскими деревьями, достигшими возраста 3.000 лет и более. Однажды в С. Америке было срублено дерево, из породы сходной с нашей елью; оно было выше Исаакиевского собора и выше шпица Петропавловского собора. Толщина его у корня была более пяти сажень. Этого великана рубила значительная артель рабочих в течение шести недель. Когда он упал на землю, земля потряслась от удара на 7 вёрст по окружности. Годичные слои этого дерева показали, что ему 3.100 лет. Оставшийся в земле пень был гладко выстроган и на нём были устроены танцы; танцевали 14 пар. Но не вечно же дерево может жить, т. к. нет ничего вечного на земле. Признаком недалёкой смерти дерева служит то, что у него загнивает середина. Образуется так называемое дупло; дупло это всё больше и больше увеличивается, наконец, доходит почти что до коры. Нет перед глазами нашими прежнего могучего дерева, перед нами стоит ветхий старец, – достаточно сильного напора ветра, и он, не в силах противостоять ему, падает и умирает. Вот вам, дорогие мои юные слушатели, вся история жизни дерева и смерть его. Узнав историю жизни дерева вообще, во время нашей прогулки по возможности ближе ознакомимся с теми деревьями, которые попадутся на наши глаза. На месте рассмотрим эти деревья и ознакомимся с той пользой, какую они приносят человеку и вместе с прадедами вашими, которые любили это прекрасное создание Божие, скажем:

Божье созданье,

Земли, нашей матушки,

Детище милое!

Зыбью зелёною,

Листьев кудрявых, ты

Кроешь нас в непогодь,

Греешь в морозный день,

Кормишь в бескормицу.

Полковник М. Леваневский.

22 апреля 1913 г, с. Дедово.

Источники:

К. Фламарион, Проф. И. Вальтер –

«История земли и жизни».

Проф. Дм. Кайгородов –

«Беседа о русском лесе».

По установленному приснопамятным архиепископом Японским Николаем обычаю и в сем году состоялся Собор иереев Японской Православной Церкви. К назначенному дню, именно к 25 июня, в Токио собрались все священники-японцы в количестве 32-х; один о. Фома Маки с острова Сикоку не мог прибыть по болезни. Заседания Собора происходили в Крестовой Христорождественской Церкви, где были установлены столы от солеи к западной стене, и около столов в два ряда с той или другой стороны стулья. Во главе стола поставлено Святое Евангелие: видимое напоминание невидимо руководящего святой Церковью Пастыреначальника нашего Христа Спасителя. Первое место вот уже третий год стоит незанятым, но мы верим, дух основателя Японской Церкви невидимо во время Собора руководит нами... Прочие места занимаются «по старшинству хиротонии», возглавляемой епископом.

В 8 часов утра 25 июня епископ Сергий совершил краткое молебное пение, с призыванием на собравшихся иереев благодати Пресвятого Духа, и пред началом соборных занятий обратился к собравшимся со следующим приветственным словом:

«Возлюбленные братия мои. И ещё год прошёл; вот уже в третий раз мы собираемся здесь без нашего общего отца, владыки Николая... Споём ему все: „Вечная память“... Со времён нашего последнего свидания на Соборе прошлого года Господь призвал в свои обители находившихся на покое священников о. Иоанна Катакура и о. Феодора Мидзуно. В России мирно отошёл ко Господу товарищ и друг нашего владыки Николя, сотрудник нашей миссии протоиерей Феодор Николаевич Быстров. Он нужды нашей Миссии считал „своими“ нуждами, Он отдавал служению нашей миссии не только досуги свои, но урывал для сего часть и своего дорогого времени... И читать всё, что он сделал в помощь нам, – немыслимо... В лице о. Ф.Н. Быстрова наша миссия понесла потерю великую... Наконец, скончался долгое время стоявший во главе „Общества переводчиков“ достопочтенный старец Савва Хорие. Всем им пропоём единым сердцем и устами: „Вечная память“. Трое из молодых катехизаторов не нашли в себе достаточно огня для продолжения своей службы и просили уволить их, – это Наум Ямауци, Яков Мацубара и Акила Сиина. Но богатый милостью Господь послал нам вместо них семь новых молодых катехизаторов из окончивших курс нашей Семинарии в сем году... Все они не имеют своих желаний. Все они предают себя воле Божией и Собора: примем их в свои объятия с любовью. И в России не покинул нас Господь, и даровал нам нового сотрудника в лице священника Георгиевской общины в С.-Петербурге о. Николая Александровича Птицына. Мы с ним окончили одну школу. Если не однокурсники, то современники. Связаны союзом любви и дружбы. И я не только верю, что новый сотрудник поможет нам в меру своих сил, своего усердия, своего благочестия; но имею утешение поведать Собору: он нам уже весьма помог и помогает. Новым катехизаторам и новому сотруднику отцу Николаю споём: „Многая лета“»...

Обращаясь к делу проповеди в истекший год, я должен напомнить те обстоятельства, которые всем вероятно так ещё памятны. Неожиданно постигший северо-восток Японии неурожай, местами перешедший в форму голода... Стихийные бедствия «по местами»: наводнения, землетрясения, извержения вулкана... Политическое «смущение умов», выводившее некоторых на улицы для беспорядков... Смены министерств... Кончина вдовствующей императрицы, – всегда скорбная, тем тяжелее почувствовалась, что поразила нацию в разгар подготовительных работ к коронации... Наконец, суетливая выставка, как остаток того, что подготовлялось к коронации... Всё сие не обещало успеха для проповеди... Правда, некоторые инославные миссии пользовались голодом, как средством «наверняка» увеличить «записанных» в состав своих общин... Они собирали пожертвования деньгами, хлебом, одеждой... Всё это они раздавали в своих молитвенных домах после проповедей... И возможно, они увеличили число «записанных»... Но я всегда помнил слова Христа Спасителя, сказанные Им после чудесного насыщения 5.000 народа пятью хлебами: «истинно, истинно говорю вам: ищете Меня не потому, что видели знамение, но потому, что ели хлеб и насытились» (Ин.6:26)... И поэтому я был и есмь против увеличения числа христиан такими способами... Что же касается помощи голодающими христианам, то, как вам известно, братья раскрыли сердце своё и помогли нуждающимся братьям...

Неблагоприятны были условия проповеди в минувшем году. Тем не менее вашими трудами, отцы, а наипаче помощью Божьей вошло во Святую Церковь через дверь Крещения взрослых 484 человека, младенцев 488 человек, а всего 972 человека... 972 души поставлено на спасительный путь... Это ли не милость Божия!.. Ему, нашему Благодетелю, и воздадим первее всего благодарение земным поклонением... Что же касается частностей проповеднического дела, то первым по успехам стоит отец Роман Циба, в Канда, в Токио... С удовлетворением говорю об успехе нашей «центральной» церкви... По обычаю, весьма успешен о. Николай Сакурай, на Хоккайдо... Среди прочих есть весьма себя заявившие усердием: спасибо им. Но есть и неожиданно безуспешные... Не наследуя вопроса: «почему», позволю надеяться, что они возвратятся скоро-скоро на путь усердного труда и успехов...

Иереям, свыше 20 лет потрудившимся в иерейском звании на ниве благовестнической, и доселе не имеющим набедренника, благословляю носить таковой... Сии иереи: о. Пётр Кавано, о. Пётр Ямакаке, о. Николай Сакурай, о. Сергий Судзуки и о. Андрей Метоки...

А теперь позвольте занять несколько минут по вопросу, который есть больной вопрос нашей церкви и требует настоятельного и радикального решения... Я разумею вопрос «О содержании наших иереев и особенно катехизаторов»...

Содержание наших иереев все считают недостаточным. Содержание наших катехизаторов считается частью недостаточным, частью нищенским. Не иначе, отцы, думаю и я. Иерей получает от 25 до 30 йен, редко до 35 йен в месяц... Доходов никаких... А катехизаторы получают по 12, по 14 йен большинство; по 16 йен, по 18 йен и редко по 20 йен в месяц... И опять доходов никаких... Не только скудно и тяжело, но нищенски мало, и в такие, например, годы, как минувший голодный год, невыносимо тяжело... Увеличить содержание иереев и катехизаторов нужно. Это вопрос, о котором не может быть и речи... Но другой вопрос: из каких средств увеличить? Откуда взять необходимые средства для помощи нуждающимся служащим нашей церкви, и прежде всего катехизаторам? Вот об этом-то и поразмыслим серьёзно, и если что-нибудь решим, – для церкви нашей решим полезнейшее дело:

а) Когда этот вопрос поднимался доселе, взоры всех сразу же обращались на миссию: пусть она-де повысит оклады... Но я вынужден сказать: миссия бессильна повысить оклады содержания... Ведь маленькое содержание в 15 йен месячных даёт 180 йен годовых, 25 йен месячных дают 300 йен годовых... А служащих ведь у нас: 33 иерея и до 125 катехизаторов!.. И в минувшем, например, году, на жалованье им, на разъезды по приходам и в пособия миссией дано 52.210 йен 30 сен. Большого дать миссия не может, не разрушая других своих начинаний, не только для проповеди полезных (книгоиздательство, журналы), но и прямо необходимых (семинария и две женских школы).

В таком случае, откуда же взять средства?.. Отцы! Доселе многие церкви рассуждали: «Миссия платила, и заплатит... Миссия давала, и бери, пока даёт и давать будет»... И, рассуждая так, сами жалованья иерею или катехизатору не платили и не платят. Ведь какие церкви у нас содержат сами служащих... Северные общины Токио содержат иерея и одного катехизатора; южные общины Токио содержат иерея... И только! Но разве в нашей церкви только сии общины могут содержать или иерея, или катехизатора?.. Разве все прочие общины так бедны?.. По моему мнению, сейчас же могут взять на себя содержание или иерея, или катехизатора следующие общины: в Токио – Канда и Ецуя, с присоединёнными к ней христианами; в провинции – Кокура, Осака, Нагоя, Оказаки, Тоёхаси, Сидзуока, Сюзендзи, Асикага, Такасаки, Маебаси, Минато-Исиномаки, Вакуя, Наканиида, Ивай, Сакари, Хакодате, Саппоро, Циба-кен... Ведь это дало бы 20 содержаний от церкви!.. Переведя на деньги, это освободило бы до 4.000 йен миссийских денег!.. Две йены в месяц представляется катехизатору идеальной прибавкой... Так освободите же мне 4.000 миссиеских денег, и я прибавлю всем катехизаторам по 2 йены в месяц! Из названных мною общин некоторые уже давно обещались взять на себя содержание или иерея, или катехизатора. Некоторые могут и должны это сделать, как общины весьма состоятельные... Для некоторых моя мысль может показаться неожиданно новой... Но и они могут привести её в исполнение, если только пожелают... Наконец, если бы названные мною общины сами порознь не могли стать на свои ноги, то весь приход, соединив свои силы, всегда сможет содержать жалованьем своего иерея... Нужно только сознание своего долга в этом отношении, во-первых... Но ведь Спаситель, заповедавший нам: «не берите с собой ни злата, ни сребра, ни меди при поясах ваших, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни сапог, ни посоха», вместе с этим присовокупил: «ибо достоин делатель мзды своея» (Мф.10:9–10), последними словами обязав, заповедав, повелев, вменив в долг христианам давать своим благовестникам мзду, т. е. золото, серебро, медь, содержимое «сумы», одежду, сапоги... Нужно, во-вторых, желание жить согласно с долгом... Но здесь уже начнётся область вашего пастырского воздействия на своих прихожан.

Итак, первое: пусть все общины, которые могут, возьмут на себя содержание или иереев, или катехизаторов. Миссия, получив в своё распоряжение известную сумму денег, немедленно поможет ею прочим нуждающимся.

Собор иереев Японской Православной Церкви 1914 года, во глав с преосвященным Сергием.

б) Вторая моя речь опять о содержании иереев и катехизаторов, хотя и с другой точки зрения. Во время святительства приснопамятного архиепископа Николая был основан фонд для содержания (в будущем) служащих церкви, называется он Кихон-кин. Однако, при его же жизни собирание капитала «по копейке с человека» было приостановлено, и рекомендовалось на местах помогать своим служащим церкви. Что же получилось?.. Копеечные взносы прекратились; но и на местах лишь некоторые общины стали несколько помогать своим. В прошлом году на соборе я просил восстановить составление Кихон-кин путём опять копеечных взносов. Собор мою мысль принял... И взносы поступают... Но взносили доселе прежде всего бедные церкви... Потом, нет взносов от целых приходов: не в иерее ли причина?.. Наконец, не взнесли ещё, и достоверно известно: не собирали ещё «копеек» самые богатые общины... А это и грустно весьма, и понятно мало!..

Отцы! Мы сейчас работаем не только для себя, но и для грядущих поколений христиан, детей и, может быть, внуков нынешних... Сознаём же нами величие нашей работы, и в интересах будущих работников на Христовой ниве расположим всячески всех христиан смотреть на Кихон-кин, как на своё, общецерковное дело, и жертвовать свои копейки щедро... По окончании Собора я напечатаю в Сейкёо-Дзихоо кто и сколько внёс... Не нашедшие своих названий общины должны будут знать, что они ещё ничего не внесли, и таким образом не приняли участия в общей жизни своей церкви...

Итак, помаленьку, но неустанно будем составлять основной фонд содержания наших иереев и катехизаторов... Это вторая моя просьба.

в) И ещё со словом я к вам, Отцы!.. И опять моё слово о содержании иереев и катехизаторов... Я хотел бы теперь через вас сказать моим возлюбленным христианам о том, что так же старо, как древня наша святая Православная Церковь; но что здесь, в Японии, может показаться новым, как нова, молода и сама наша церковь. Я разумею содержание «натурой, от трудов своих» христианами своих иереев и катехизаторов... Такова природа человека, что он морщится, давая 50 йен; и с удовольствием принесёт вам на 2 йены винограда... Человек морщится, уплачивая 1 йене в Кихон-кин, и с удовольствием отсыплет, да ещё сам принесёт вам, без вашей просьбы, при условии урожая, мешок риса... Но тогда... почему же наши христиане так ещё мало, в среднем, помогают иереям и катехизаторам от трудов своих, и вообще натурой?.. Ты земледелец, – неси питающим тебя «духовно» начатки риса, овощей, плодов, ягод... Ты рыбак?.. Не забудь послать каждый раз что-либо от «ловитвы» твоему духовному руководителю... Ты купец?.. Снеси твоим духовным отцам гета, снеси им остатки материй, снеси кисти, тушь, бумагу; снеси им всё, в чём они могут нуждаться, и всегда нуждаются... В самом деле, что значит для тебя одна рыбина из ста пойманных, одна редька из ста выращенных, один ярд материи из тысячи, лежащих на полках твоих?!.

А каким подспорьем к жалованью была бы такая твоя, христианин, помощь!.. И да благословит Бог тех, кои уже носят рис мешками, кои помогают своим иереям и одеждой, и всячески... Как бы хотелось только, чтобы все христиане сознали, что у них есть не чужой им пришлец, а свой батюшка, свой катехизатор, и помогали бы этим своим отцам и духовным братьям не нуждой, а волей и от всего сердца...

Итак, третье моё слово: братья христиане! Питайте своих иереев и катехизаторов от плодов рук своих...

«Возлюбленные Отцы! По обычаю вы будете рассматривать дела о катехизаторах, об иереях, рассуждать по поводу разных „пан“ (предложений)... Всё это будет хорошо... Но всё сие „обычно“... Сделайте же нынче „необычное“: постановите всеми силами располагать христиан становиться в деле содержания проповедников на свои ноги... Постановите неуклонно составлять основной фонд содержания иереев и катехизаторов... А христиане откликнутся на всё это; и ещё прибавят помощь от плодов рук своих... И если только сбудется в действительности всё это, – Собор нынешнего года будет вечно незабвенным в летописях японской Православной Церкви...

А теперь, с помощью Божией, приступим к своим соборным занятиям. Аминь».

После сего епископ Сергий передал иереям в лице их председателя о. Симеона Мий, канд. бог., все дела, касающиеся иереев, диаконов и катехизаторов для предварительного обсуждения без епископа, каковое и продолжалось с 11 до 12 час. и с 2 до 5 час. первого дня соборных заседаний. В перерыве, в 10 час. утра, была совершена панихида по всем, на деле благовестия и учительства потрудившимся в Японской Православной Церкви.

26 июня, второй день соборных заседаний. Официальное собрание продолжалось с 8 до 12 час. дня. Собором, по предложению епископа, открыт самостоятельный приход в губернии Циба, составленный из общин, доселе окормлявшихся из Токио. Иереем сюда назначен диакон Тит Кано, из Киото. Произведены незначительные передвижения иереев, в целях или мира, или оживления церквей; произведено назначение новых катехизаторов на места и перемещения просивших о сем некоторых катехизаторов. После произведённых назначений и перемещений, в составе Японской Православной Церкви оказалось: иереев – 34, диаконов – 7, катехизаторов – 104, помощников катехизатора – 12, катехизаторов-учеников – 2, катехизаторов-добровольцев (без жалованья) – 2; а всего – 161 человек. Епископом переданы для обсуждения в предварительном собрании иереев разные предложения, поступившие от катехизаторов и христиан. Сим обсуждением оо. иереи и занимались с 2 до 5 час. и с 7 до 9 час. веч.

27 июня, третий и последний день соборных заседаний. Разные предложения, вчера уже заслушанные иереями и всесторонне обсуждённые, частью вовсе не читались (отвергнутые), частью сообщались в своей сущности. Вынесенные вчера на предварительном собрании иереев решения голосовались в присутствии епископа и им утверждались. Таковы например:

а) в Соборных протоколах печатать только принятые предложения;

б) в Постоянный Совет при епископе, согласно правилам, выбирать только благочестивых христиан, каковыми не могут быть признаны, по решению Собора, редко бывающие в Церкви и по крайней мере один раз в год не причастившиеся;

в) воскресные школы для детей завести и всячески развивать их во всех церквах;

г) одобрить мысль о Местных Собориках, но осуществлять её без взоров в сторону миссии, на местные средства, как это и делается, например, в двух приходах;

д) по поводу предложения епископа о необходимости церквам содержать иереев и катехизаторов на свои средства, Собор постановил: вполне разделяет мысль епископа, и, по возвращении домой, иереи обещают заняться приведением полезного начинания в исполнение;

е) Собор постановил внушать всем, что Кихон-Кин есть общецерковное дело, и строго следить за аккуратным поступлением взносов;

ж) по поводу предложения епископа «охристианизировать» некоторые языческие праздники, в которые, как дни национальные, отдыхают школы, и которые празднуются всей страной, Собор с радостью постановил: «Сюнки-коорейсай-сай», весеннее поминовение предков Императора установить весенним «родительским днём»; «Сюйки-коорейсай», осеннее поминовение предков Императора, установить осенним «родительским днём», продолжая по-прежнему поминовение в «радоницу», и располагая к поминовению в «субботу Троицкую» (начато епископом с прошлого года); что же касается «Ниинаме-сай», поднесение богам первого риса, то, соглашаясь с епископом, Собор постановил установить в этот осенний день «освящение риса, овощей и плодов», и принесение части освящённого «Богу», то есть на нужды церкви;

з) в память первого христианина и иерея Павла Савабе постановлено собрать со всех христиан деньги и ко второй годовщине соорудить памятник на могиле;

и) постановлено соорудить что-либо, достойное имени архиепископа Николая в память его от лица всей церкви; но в виду большого разнообразия проектов решение вопроса: «что же», – предоставлено Комиссии;

i) по предложению епископа, постановлено отправить Святителю Церкви Тамбовской к предстоящему торжеству открытия святых мощей Святителя Питирима, жизнь и славу которого Собор услышал от епископа;

к) усерднейшим катехизаторам, по общему голосу – четырём, именно Иову Хиби, Игнатию Ивама, Акиле Оосава и Ивану Усуй, постановлено выдать в поощрение по 25 йен каждому;

л) в члены «Постоянного Совета при епископе» избраны от иереев о. Пётр Кано, о. Роман Циба и о. Павел Морита...

Была, по обычаю, речь о настоятельной реформе семинарии и женских школ, причём епископом было высказано пожелание для поднятая пастырской настроенности семинаристов и для повышения умственного их развитая посылать, по крайней мере, некоторых из них в «Пастырское училище имени о. Иоанна Кронштадтского» на Волыни; а для развития женского образования, – желательность учреждения «Православной высшей нормальной школы» по министерскому курсу, но с преподаванием Закона Божьего...

Сим и исчерпался круг дел, накопившихся за год для обсуждения на Соборе. Посему епископ молитвой закрыл заседания Собора, обратившись к иереям со следующим кратким приветствием:

«Бог послал нам благодать Пресвятого Своего Духа, и мы окончили дела свои в здравии, в мире и, полагаю, вынесли решения, для Церкви полезные... Богу нашему слава ныне и во веки.

Вы теперь возвратитесь в свои церкви... Как пастыри, пасите вверенные вам словесные стада... Как настоятели приходские, твёрдо, но в любви управляйте порученными вам катехизаторами, страхом из огня спасая нерадивых. Моё постоянное напоминание: детей не забывайте воспитывать, – иначе не будет у нас в будущем воспитанной церкви.

Что касается меня, то с осени я отправляюсь ещё раз по всем церквам Японии... Если первый свой объезд я совершал для знакомства с христианами, то теперь еду проповедовать и устраивать...

Собирайте же всюду, куда я приеду, язычников, и будем вещать им слово истины обильно...

Располагайте христиан брать содержание служащих на свои средства. Приеду я, – поблагодарю раскрывших широко сердца свои; и буду снова говорить с „нераскрывшими“ их достаточно...

Воскресные школы для детей поставьте хорошо: буду экзаменовать: и или хвалить, или не хвалить...

Разумеется, и в эту поездку надеюсь, как и раньше, соутешаться с братьями верой общей и любовью...

Мир вам, мир братьям-христианам. Аминь».

Собор закончился... В субботу иереи весь день рассуждали о своих делах – о пенсионной кассе, о похоронной кассе и пр. Вечером была совершена торжественная служба по случаю престольного в одном из пределов собора праздника св. апостолов Петра и Павла.

29 июня раннюю литургию совершили три иерея в приделе св. ап. Петра и Павла, а позднюю – епископ с 10 иереями, среди них все Петры и Павлы, и получавшие набедренник. Торжественное возложение набедренников; хиротония во иереи (о. Тит Кано), хиротония во диаконы (Никон Мацуда); ектеньи великая, сугубая и просительные в переложении Смоленского (одинаковое количество слогов «Господи, помилуй» и «Сю, аваремее»; «Подай, Господи» и «Сю, тамаее» дали возможность, сохранив в неприкосновенности чудную мелодию, подписать только японские слова); трогательное, умилительное исполнение «Блаженств» – Панченко в мастерском применении музыки к японским словам диакона Д.К. Львовского... Незабвенная служба, заставившая забыть время, не утомлявшая, а дух поднимавшая!.. Кончилась в 1 час дня без минут хотя и началась в 9 час. утра... В 4 час. дня – панихида на могиле архиепископа Николая... 23 и 24 числа первые и подробная беседы епископа с пребывавшими иереями... 30 июня и 1 июля – беседы его с отъезжавшими иереями... Ежедневные службы и в дни Собора (как и всегда в году)... Проповеди епископа во время литургии, направленные к поучению, к ободрению иереев... Исповедь иереев пред своим духовником... Наконец, братское общение их между собой, которому так способствует самая обстановка жизни их во время Собора: квартируют они в семинарии и живут по-ученически...

С каким запасом сил, энергии иерей возвращаются на дело проповеди после Собора!.. Да, великое наследие дал и завещал Японской Православной Церкви приснопамятный архиепископ Николай!.. Но пусть он сам скажет нам, как он смотрел на эти «Соборы»... Вот что он писал мне 3 (16) июня 1911 года: «передовая статья („Церк. Вестн.“) нынешняя особенно хороша и возбуждает сильное желание Собора. Расползается Церковь по сектам, или дремлет. Пора обновиться. Да и отчего, в самом деле,.. не... собраться. Боятся невегласов? Волков бояться – в лес не ходить. Этак никогда не быть Собору. Всегда можно пугало выдумать. И наша крохотная церковь замерла бы, если бы прекратились ежегодные собрания наши. Все опустились бы, наверное».

Да развивается же Святая Православная Церковь в Японии, молитвами почившего основателя её!.. Да совершает она путь свой путями, им намеченными!.. И среди них всегда да поддерживается то, что омирщившиеся люди назовут «съездами», что протестанствующие наименуют «митингами» (meeting), а что мы называли и назовём «Соборами»...

Сергий, епископ Японский.

3 (16) июля 1914 г.

Тооносава.

3 февраля 1912 года мирно почил о Господе высокопреосвященный Николай, архиепископ Японский. Сын сельского диакона, питомец Смоленских духовно-учебных заведений и Петербургской духовной академии, владыка Николай с молодых лет отдал всего себя Господу, и прибыв в неведомую и далёкую Японию, 51 год горел здесь ярким светом своей веры и строгой жизни; 51 год, как скала в бушующем море, выдерживал напасти и от природы, и от людей; 51 год знал только одно: труд и труд, и среди труда скончался. Отдалённый от родины широким пространством, владыка Николай не отдалился от неё сердцем. Как дитя он радовался радостями матери-родины, и как дитя же скорбел тяжко её печалями. Он был и умер русским из русских. Своё широкое русское сердце проявил он ярко во время войны, когда свыше восьми десятков тысяч пленников нашли в лице архиепископа Николая одни – своего просветителя, другие – своего кормителя, все – своего отца-утешителя.

Не стало незабвенного владыки Николая! Обвевают его могилку ветры, обмывают одинокую могилку дожди, палят её лучи горячего солнышка, засыпает могилку порой и мокрый снег.

Православные русские люди! Прикроем скорее сию дорогую могилку прекрасным храмом-памятником. Не очень много, но достаточно земли под постройку храма-памятника уже есть. Нужны лишь деньги на постройку. И денег уже есть около 12 тысяч. Но сего для построения храма, достойного памяти великого миссионера-святителя, конечно, мало. Шлите же свои жертвы все, кто имеет достаток. А не имеющие достатка шлите от скудости своей: как дорогую лепту, примет вашу жертву Господь.

Святители Божии! Пастыри Христовой Церкви! Помогите создать храм на могиле того, кто был святителей украшением и пастырям великим примером.

Бояре и крестьяне! Купцы и чиновные люди! Помогите устроить храм на могиле того, кто прославил Русское имя в стране чуждой.

Воинство христолюбивое! Не забудь того, который всего себя отдал тебе в годину испытания твоего. Любовно принеси на созидание храма на могилу его свою посильную лепту.

Русь святая, храмолюбивая! Расширь сердце твоё и помоги наискорее построить храм-памятник с престолами в честь Воскресения Христова и во имя Угодника Божия Святителя Николая, Мирликийского Чудотворца.

Жертвы могут быть направляемы: или в Хозяйственное Управление при Святейшем Синоде; или сотруднику миссии священнику о. Николаю Александровичу Птицыну, Петроград, Оренбургская № 4; или непосредственно в Японию, по адресу: Япония. Right Reverend Bishop Serghy, Kanda, Tokyo.

Сергий, епископ Японский.

10 июля 1914 года.

(Этнографический и церковно-исторический очерк).

История мира говорит нам, что много перемен произошло на земле на протяжении тех семидесяти четырёх столетий, в течение которых она существует. Многие, например, озёра покрылись мхом и превратились в болота. Одни из рек обмелели, другие же, напротив, проложили себе новые русла и, соединившись на своём новом пути с новыми водными источниками, стали ещё шире, ещё многоводнее.

Многие, далее, дремучие леса были вырублены, – и на их местах появились разные города, сёла, луга и нивы. Впрочем, в некоторых местах случалось и так: из недр земли вдруг вырывалась наружу горящая лава, – и целые города вмиг превращались в груды развалин и пепла, а прекрасные цветущие долины становились безжизненной, мёртвой пустыней. Многие, наконец, когда-то в высшей степени благоустроенный и могущественные царства навсегда прекратили своё существование и многие племена и народы совершенно исчезли с лица земли, уступив своё место и свои территории другим племенам, новым народам.

Так, например, из Библии нам известно, что на малоазийском берегу Средиземного моря, в пределах ныне священной для всех христиан Палестины, то есть, там, где ныне живут главным образом евреи, греки, арабы и турки, – прежде, в былые, давно минувшие времена обитали совершенно другие племена и совершенно иные народы. Взгляните вы, например, в те пределы, где струится святая река Иордан! И что же пред вами?

«Пустыня... Знойные пески»⁶⁸⁷.

И всюду следы какого-то развала и разрушения; всюду какой-то беспробудный и мёртвый покой. А между тем в былые, давно минувшие времена здесь ключом била жизнь: здесь были сильные царства Филистимлян, Аммонитян, Моавитян, Мадианитян, Идуеян, Хеттеян и разных других ханаанских племён и народов. Взгляните вы, далее, на нашу нынешнюю Малороссию, туда, где находятся низовья рек Дона, Днепра и Буга!

Перед вами «чудная сторонка». Перед вами широкая, необъятная степь, поросшая густой и сочной травой, вышиной чуть не с рост человека. И сколько самых разноцветных и самых разнообразных узоров разбросано здесь, на этом широком зелёном ковре! Тут спокойно расположилось на отдых громадное стадо большерогих волов, там привольно пасётся ещё более громадный табун удалых казацких коней, дальше беспорядочно бродит отара тонкорунных овец, а там, ещё дальше, чуть-чуть заметны белые хатки утонувшего в вишнёвых садах казацкого хутора. А между тем всего лишь только за каких-нибудь пятнадцать столетий тому назад здесь была совершенно иная картина. Здесь был сплошной, беспредельный пустырь, по которому лишь только двигались с места на место воинственные отряды сарматов и скифов, да ещё изредка чернели высокие могильные курганы, насыпанные над прахом того или иного из этих полудиких кочевников. Взгляните вы, наконец, на самый север России, туда, где, широко расстилаясь сквозь луга и леса, глубокая северная Двина, мощно и быстро катит к Белому морю и к Ледовитому океану тёмные, мутные воды свои. И вы всюду увидите тут, по берегам её, святые Божии храмы, повсюду заметите тут, что тут – «русский дух и Русью пахнет». А между тем не прошло ведь ещё и тысячи лет, как там были иные алтари и иные обитатели. Не святые Божии храмы стояли тогда там, а грубые, мрачные идолы, и не православные русские люди жили тогда в том краю, а какая-то «дикая чудь белоглазая».

Но где же теперь все эти племена и народы? Где все эти Филистимляне и Аммонитяне, Моавитяне и Мадтанитяне, Хеттеи и Гергессеи? Где все эти сарматы и скифы? Где вся эта «чудь белоглазая»?

Все они уже давным-давно окончательно прекратили своё существование, бесповоротно исчезнув с лица земли и навсегда уступив своё место и свои территориальные владения другим, более сильным и более культурным племенам и народам. Это – таков уже непреложный исторический закон, по которому на развалинах одних царств созидаются другие царства, и на месте одних, отживших свой век, народов и наций появляются другие новые народы и нации. И этот непреложный исторический закон со строгой планомерностью действовал на протяжении всей прежней мировой истории. Не утратил он, этот закон, своей силы также и ныне. И ныне на поверхности земного шара находится ещё немало таких племён и наций, дни которых уже сочтены, которые находятся, можно сказать, уже в последней стадии своего вымирания, или, иначе сказать, накануне своего полного и окончательного исчезновения. К таким современным нам вымирающим нациям следует отнести прежде всего некоторые племена из австралийских и американских аборигенов, а затем также и многих из наших сибирских инородцев, каковы, например, гольды, гиляки, тунгусы, орочены, остяки и самоеды.

В числе указанных нами наших вымирающих сибирских инородцев, в самом конце мы назвали самоедов. Этот бедный народец в общем мало известен. Более или менее о нём осведомлены лишь только специалисты-этнографы. Что же касается более широких кругов нашего русского общества, то можно с полной уверенностью утверждать, что там он почти совсем неизвестен. Многие из простых русских людей, проживающих, как на юге, так и в средней полосе России, твёрдо держатся того простодушного убеждения, что самоеды, это – какие-то лютые звери одной категории с полярным белым медведем, или, если не звери, то по меньшей мере страшные людоеды, самопожиратели.

Вследствие такого извращённого, ложного взгляда на самоедов, конечно, вполне естественно, что у русских людей не могло быть и особенного желания, хотя бы то сколько-нибудь поближе, узнать об этом народце. Правда, во многих наших книгохранилищах мы можем найти немало разных письменных сообщений об указанном выше народце, но необходимо заметить, что все эти сообщения сделаны в большинстве случаев не нашими, не русскими людьми, а, главным образом, вашими иностранными соседями: англичанами, голландцами, шведами, норвежцами и т. д. И только со второй половины прошлого столетия начал возникать в русском обществе некоторый интерес к самоедам.

Интерес же этот был вызван целым рядом различных иностранных экспедиций, совершенных с научными целями на самый крайний север России и только отчасти ещё обнаруживших то великое природное богатство, которое там заключается.

К берегам Ледовитого океана и к обитающим там самоедам потянулись свои собственные русские экспедиции; в области бесконечных северных тундр, в низовьях рек Печоры, Оби и Енисея начались свои русские научные исследования и изыскания. Появился целый ряд разных правительственных положений и распоряжений, последней целью которых было: дать надлежащую постановку делу колонизации крайнего русского севера, утвердить тамошних самоедов в их исконных гражданских правах, раз навсегда учредить настоящую, надёжную охрану их звериных и рыбных промыслов, дать им прочную защиту от притеснений, насилий, обманов и эксплуатации их труда со стороны различных недобросовестных скупщиков и многое другое.

Нашлись, наконец, и такие люди, которые, ревнуя о христианском просвещении самоедов, опустили на это святое и великое дело даже миллионные лепты⁶⁸⁸.

Таким образом, заметно, что интерес к нашему крайнему русскому северу и к обитающим там самоедам в нашем русском обществе за последнее время всё усиливается и усиливается. И, действительно, как самая природа крайнего севера, так равным образом и кочующие там самоеды по сравнению с прочими местностями и с прочими народами представляют из себя в высшей степени любопытные явления. Но, к сожалению, такого полного и всестороннего исследования, которое бы обнимало собой до мельчайших подробностей всю жизнь и весь быт самоедов и дало бы возможность всякому желающему вполне детально ознакомиться с этим народцем, мы не имеем. Правда, во многих наших книгохранилищах, как выше об этом нами было уже замечено, мы можем найти немало различных сведений по данному вопросу; но все эти сведения слишком кратки, крайне разбросаны и вдобавок ко всему этому нередко заключают в себе ещё и следы явного противоречия друг другу, так что для человека, совершенно не осведомлённого в данной области, они могут создать целую массу различных затруднений и недоумений.

Лично мы знакомы с самоедами отчасти ещё с детства. Нам приводилось очень часто ездить на их быстрых оленях, случалось нередко бывать в самых самоедских жилищах, видеть их деревянных идолов, их различные языческие обычаи и, таким образом, лично наблюдать некоторые из различных сторон их, как семейного, так и общественного быта. Затем, нам приводилось слышать много рассказов из той же области из уст очевидцев, то есть, таких людей, которые жили среди самоедов, исполняя в том краю ту или иную должность, по несколько десятков лет. Наконец, питая глубокий и живой интерес, как к прошлому и настоящему этого умирающего народа, так равным образом и к будущим судьбам его родины, мы просмотрели и прочитали почти всё, что могли найти из того, что раньше уже было написано по данному вопросу. Всё это, вместе взятое, и придало нам смелости попытаться сделать более или менее полное и целостное изложение всего того, что касается вышеупомянутых аборигенов нашего далёкого крайнего севера. При выполнении же этого своего намерения мы прежде всего попытаемся сделать более или менее обстоятельное описание самого севера и его природных особенностей. Представляя глубочайшей и живой интерес безотносительно само по себе, означенное описание в данном случае будет иметь громадное значение ещё и в другом отношении. Известно, что природа страны везде и всегда оказывала и оказывает самое могущественное влияние на жизнь населения. На нации же некультурной это влияние её было, можно сказать, почти что исключительным. Оно сказывалось, как во всех чертах их бытового уклада, так равным образом и во всех чертах их религиозных языческих верований. Следовательно, обстоятельное знакомство с природой и отличительными особенностями севера поможет нам уяснить себе много странного и непонятного из области быта и религии самоедов. При свете этого знакомства для нас будет вполне очевидно и ясно, почему у самоедов создались именно такие, а не иные обычаи, почему у них возник именно такой, а не иной какой-либо образ жизни, почему, наконец, у них сложились именно такие, а не иные какие либо религиозные представления и т. д. Описав, таким образом, природу и все отличительные особенности нашего крайнего русского севера, мы перейдём затем к описанию самих самоедов, где и постараемся изложить самые подробные и самые точные сведения об этом народце. Следовательно, в этом отделе нами будет сообщено, во-первых, о внешней стороне жизни самоедов – об их наружности, костюме, жилище, занятиях, пище и их семейном и общественном быте, а, во-вторых, и об их духовном творчестве, которое выразилось в их песнях, разных сказках, преданиях, а главным образом в их религиозных языческих верованиях. Наконец, после всего этого мы проследим ещё те пути, по которым туда занесено было христианство, укажем те благочестивые личности, которые самоотверженно потрудились там в деле благовестия евангельской истины, рассмотрим, как глубоко была усвоена самоедами их новая религия и насколько благотворно повлияла она на их жизнь в смысле её нравственного обновления и совершенства.

Таким образом, весь наш труд, естественно, будет распадаться на три части или на три отдела:

I) на описание природы крайнего русского севера,

II) на описание самих самоедов и

III) на историю проповеди христианства среди них.

«От Печоры к пределам Сибири,

Разбегаясь всё шире и шире,

Беспредельные тундры идут...

Ни жилья, ни куста... Лишь снуют

Ночью волки, глазами блистая, –

И люта их голодная стая, –

Или стройных оленей стада,

Да мелькнёт самоед иногда,

Зверобой, увидав горностая...

А зимой только вьюга поёт

Свою песню, поёт надрываясь

Вкруг убогих мсканов ревёт,

Словно вою звериному вторя,

И, натешившись, мчится вперёд,

К берегам Ледовитого моря».

На целые тысячи вёрст раскинулась та территория, где обитают самоедские племена. Она лежит между 60° и 80° северной широты и между 40° и 120° северной долготы. Сюда входят прежде всего острова: Новая Земля, Вайгач и Ко́лгуев, затем, полуострова: Канин Нос и Ямал или Земля Самоедов и, наконец, всё побережье Ледовитого океана, от реки Кулоя до гор Уральских, – где находятся тундры: Канинская, Тиманская и Большеземельская, – и от гор Уральских до гор Верхоянских, где широкими-широкими лентами раскинулись в своих низовых руслах громадные, беспредельные воды рек Оби, Енисея и Лены.

Остановим теперь наше внимание на всех этих местностях и постараемся сделать более или менее детальный и всесторонний обзор каждой из них в отдельности.

Остров Новая Земля лежит среди Северного Ледовитого океана. Он расположен между 70° и 80° северной широты и между 50° и 70° северной долготы. С запада, с востока и с севера в него ударяются сердитые волны Ледовитого океана, а с юга его омывают холодные воды Карского моря. По своему естественно-географическому положению этот остров представляет собой собственно не один, а целых два острова, которые отделены друг от друга длинным (в 95 вёрст) и узким (местами в 7 вёрст, а местами и в 300 саженей) проливом, носящим довольно странное и в существе дела весьма малопонятное название «Маточкин Шар»⁶⁸⁹. Впрочем, так как Маточкин Шар весьма извилист и, кроме того, на всём своём протяжении, как по ту, так и по другую свою сторону пролегает ещё между высокими отвесными гранитными стенами, то вход в него представляется с океана ни более ни менее, как только бухтой, а вся вообще Новая Земля кажется одним большим сплошным островом. По своей величине эти два, образуемых Маточкиным Шаром, острова далеко не одинаковы. Тот, который лежит ближе к материку, – южный – меньше, а тот, который простирается в самую глубь Ледовитого океана, – северный – больше.

Внутренность Новоземельских островов ещё и в настоящее время совсем малоизвестна, и только лишь прибережья их исследованы более или менее подробно. Впрочем, хотя неугомонные волны Ледовитого океана, значительно изрывшие Новую Землю, тем самым и образовали в ней достаточное количество разных заливов и бухт, однако, как окружённые многочисленными подводными скалами и рифами, берега острова всё-таки малодоступны для океанских судов. Они, эти берега, по одному весьма живописному и меткому выражению русских промышленников, – очень «костливы». Наиболее удобными для стоянок означенных судов здесь являются лишь только такие пункты, которые в то же время служат и устьями рек. Таких рек на Новой Земле находится несколько. Самыми большими из них считаются реки: Савина, глубокая и многоводная река, имеющая своё устье на восточной стороне острова, и Нехватова, устьем которой является, так называемый, «Костин Шар», – океанский залив, врезывающийся в Новую Землю на южной её оконечности. Особенно замечательна последняя из этих рек – Нехватова. Она имеет до 80 вёрст в длину и до 20 саженей в ширину, причём глубина её доходит до 4 саженей. Берега её гористы и состоят из утёсов, возвышающихся местами до 70 футов. На своём течении река имеет несколько порогов и проходит через два озера, из которых верхнее пресноводное, а нижнее – солёное. Эта река более всех других изобилует гольцами, а по берегам её водится много оленей, вследствие чего она является самым любимым становищем новоземельских промышленников.

В геологическом отношении Новая Земля в своей центральной части представляет собой длинный горный хребет, который начинается на юго-западе и идёт по направлению к северо-востоку между 72° и 75,5° северной широты. От этого главного хребта во многих его местах отделяются другие побочные кряжи, которые, заняв в отношении своего главного хребта совершенно перпендикулярное ему положение, тянутся затем к самым берегам океана и здесь обусловливают собой образование многочисленных фиордов и бухт. При этом те интервалы или те долины, которые находятся между означенными кряжами в северной половине Новой Земли, наполнены глетчерами. Хотя многие из указанных кряжей, вершины которых скрываются в облаках и кажутся чрезвычайно высокими, но в действительности они не очень уже высоки. Так, например, гора «Первоусмотренная» имеет в вышину только 1.840 футов, гора «Митюшев Камень» близ западного устья Маточкина Шара – 3.200 футов, и только та гора, что находится вблизи восточного устья этого залива, имеет в вышину 4.000 футов. Но эта гора самая высокая из всех гор Новой Земли; выше её там более уже нет ни одной. «Горы Новой Земли состоят, главным образом, из глинистого сланца, который распространён по всему острову, но резче всего обнаруживается на восточном побережье, где пласты его занимают обширные пространства и достигают наибольшей толщины. Местами из глинистого сланца выступает слюдистый тальк. Затем следует тальковый сланец, преобладающий в западных частях острова около Маточкина Шара. В этой каменной породе в изобилии попадаются кристаллы железного колчедана, который иногда под влиянием атмосферных изменений выветривается, обращаясь в бурый железняк, вследствие чего обрушиваются целые горные массы, как, например, у горы Седло в средине Маточкина Шара. Все сланцы Новой Земли проникнуты громадными кварцевыми жилами, в которых нередко попадаются гнёзда горного хрусталя. Иногда тальковый сланец разрыхляется в мелкий порошок с серебристыми блеском... Из прочих горных пород на Новой Земле есть ещё серый кварц, серый известняк без окаменелостей, чёрный известняк, наполненный ортоцератитами, миндальный камень и авгитовый порфир. Вообще весь остров состоит из горных пород самых древних формаций (силурийской, девонской и каменно-угольной), и сила, выдвинувшая его из недр моря, продолжает действовать и ныне, так как повсюду на берегах видны ряды террас с морскими раковинами. По расчёту Норденшельда, восточное побережье Новой Земли в течение только последней геологической эпохи должно было подняться по крайней мере на 500 футов»⁶⁹⁰.

Что же касается теперь климата Новой Земли, то следует вообще сказать, что, благодаря островному положению этой последней и затем ещё благодаря тому обстоятельству, что с западной стороны её омывает Гольфстрим, климат её является не настолько уже суровым, как это можно бы было думать. По крайней мере, зимой здесь много теплее, чем, например, в Нижнеколымске, Устьянске, Якутске и во всём вообще нижнем бассейне рек Енисея и Лены. По определению Бэра, выведенному им на основании многочисленных наблюдений, средняя температура зимы на Новой Земле равна только – 1,9–6°С., между тем как в Устьянске она – 33°С., а в Якутске даже – 42,5. Впрочем, правда, бывают иногда здесь, на Новой Земле, и такие холода, что термометр показывает 40°С., но при этом необходимо заметить, что все эти явления случаются так редко, что их можно назвать исключительными. Самым холодным месяцем здесь месяц февраль, а самым тёплым – август, когда самая высокая температура здесь бывает между +7,5° и +11,5°С. Такими образом, новоземельское лето, рассматриваемое в его средней температуре, которая равняется всего лишь только +2,53°С., это – то же, что Петербургская осень, и такого холодного лета больше нигде нет на всём земном шаре. «Вообще же климат Новой Земли характеризуется сильными ветрами, которые здесь тянутся по целыми неделям, а зимой нередко превращаются в ужасные метели, свирепствующие с такой силой, что человек не может устоять на ногах и в пяти шагах ничего не видит. Застигнутые подобной бурей люди заживо погребаются в снегу и даже становья избы совершенно заносятся снежными сугробами. В одну из таких зимних вьюг Розмыслов навсегда потерял одного из своих спутников, а Пахтусов и несколько его товарищей, захваченные врасплох снежной бурей, принуждены были броситься на землю и, занесённые скоро снегом, провели в таком положении без пищи трое суток. Под влиянием ветров погода на Новой Земле очень изменчива, и ненастье очень часто сменяется ясными днями. В такие дни воздух имеет необыкновенную прозрачность – он кажется вовсе бесцветным, и отдалённые горы рисуются как на ладони. От преломления лучей света в неравномерно нагретом воздухе происходит явление миража, и берега иногда кажутся приподнятыми. Вода моря также чрезвычайно прозрачна. Литке, желая проверить в этом отношении рассказы старинных путешественников, показавшиеся ему невероятными, опустил в воду белый кружок и проследил его до глубины 12 сажен, которая даже превзошла показания прежних наблюдателей.

Летом и осенью идут обильные дожди, особенно при западных ветрах. Нередко в это время выпадает и снег, иногда дюйма на три; зимой же на равных местах земля покрывается снегом на сажень, а снежные сугробы наносятся сажен на пять вышиной. Во второй половине апреля снег начинает таять, а к исходу мая в низменностях его обыкновенно уже нет, и появляется трава. Реки вскрываются в начале июня, а закрытые заливы – в июле, иные же из них не освобождаются ото льда круглый год. Точно также есть места не только в горах, но и на берегу моря, в которых снег никогда не пропадает... В горах снежные завалы простираются иногда на целые версты при вышине в несколько тысяч футов... Преимущественно снег скопляется в расщелинах и изгибах гор, острые же гребни их обыкновенно бесснежны, и даже на округлённых вершинах попадаются совершенно обнажённые места... В тех местах, где снег никогда не сходит, почва остаётся всегда мёрзлой, да и в других местах этого холодного острова земля редко оттаивает глубже 2½–2⅔ футов. Бэру даже случалось уже на глубине 2½ футов находить толстые слои чистого льда – этой своего рода горной породы глубокого севера»⁶⁹¹.

При таких, как климатических, так и геологических условиях и флора Новой Земли, разумеется, должна быть крайне бедной. И, действительно; здесь не только нигде не видно сколько-нибудь связного травяного ковра, но даже редко можно заметить и сплошное моховое пространство. Только поверхности скал, покрытые измельчённым щебнем, да ещё некоторые выдающиеся известковые утёсы представляют собой в этом отношении некоторое исключение. Первые из них обыкновенно бывают покрыты корообразным ягелем, а на вторых иногда «на протяжении нескольких десятков квадратных сажен можно встретить и золотистые лютики, и багровые цветки Silene acaulis, и красивую каменоломку – Saxizraga oppositozolia, и голубые незабудки, и множество других»⁶⁹² цветков.

«Вся растительная жизнь Новой Земли сосредоточивается в верхних слоях почвы и нижних слоях воздуха, как самых теплейших, и по этой-то причине растения так незначительно поднимаются над поверхностью земли и так мало углубляются в почву. Обыкновенно они стелются на земле в виде дёрна, а если и возвышаются, то большей частью дюйма на два, на три, изредка на 4–5 и очень редко – на шесть, так что выше 6–8 дюймов воздух уже не имеет в себе достаточно теплоты для развитая почки. Корни только тогда погружаются в землю, когда они очень коротки, и во всяком случае не ниже 4 дюймов, большей же частью тянутся по земле почти горизонтально на большую длину, как, например, по словам Бэра, у Silene acaulis, иногда дюймов на 18. Даже те растения (например, Valeriana capitata), которые в более южных широтах опускают корень прямо в землю, здесь расстилают его по земле. То же самое замечается и у деревянистых пород. Самая обыкновенная из них ива – Salix poloris едва торчит из мха на полдюйма и имеет вид тонкой соломинки с двумя листиками, иногда снабжённой серёжками; но вырвать её из почвы крайне трудно, так как корни тянутся во мху и по земле на большое расстояние. Наивысший из новоземельских кустарников Salix lanata подымается до четверти аршина, а корни его, обнажённые от земли, тянутся иной раз футов на 10–12, имея в толщину до двух дюймов. Таким образом, дерево на Новой Земле существует более в почве, чем над нею, если не считать лежащих в изобилии на берегах громадных стволов сосны, ели и лиственницы, выносимых могучими северными потоками (Енисеем, Обью, Печорой), из дремучих лесов континента и прибиваемых морем к берегам полярных островов»⁶⁹³.

«Одно из действий, производимых на нас отсутствием деревьев и даже рослой травы, – говорит Бэр, – это – чувства одиночества, овладевающее душой не только мыслящего человека, но и самого грубого матроса. Это чувство не имеет в себе ничего относительного; напротив того, в нём есть что-то торжественное, и оно может быть сравниваемо только с тем могучим впечатлением, какое производит на нас вид Альп. Я не мог подавить в себе мысли, невольно мне представившейся, будто теперь только что настаёт утро мироздания, и вся жизнь ещё впереди... Иногда, правда, видишь движущееся по земле животное, иногда вдали от берега видна большая чайка, носящаяся по воздуху, но этого не довольно для оживления ландшафта. Недостаёт, при тихой погоде, звуков и движения, особенно когда предпримешь экскурсию внутрь страны, по удалению множества гусей, витающих во время линяния перьев по озёрам. И без того уже скудные на Новой Земле сухопутные птицы не голосисты, беззвучны, так же как сравнительно ещё более скудные насекомые. Даже песец слышен бывает только ночью.

Это совершенное отсутствие звуков, особенно господствующее в ясные дни, напоминает собой тишину могилы, и вдруг выходящие из-под земли, прямо снующие перед вами и столь же внезапно опять исчезающие пеструшки являются как будто какими-то призраками. Однако же, вопреки этим следам животной жизни, её как будто бы нет, потому что мало заметно движения. В других странах мы привыкли видеть, что листья высоких растений и дерев своим шелестом обнаруживают присутствие лёгкого зефира; низкорослые же деревца глубокого севера недоступны легчайшему ветерку – их можно почесть как бы нарисованными. Да и почти не видать насекомых, который бы искали на них удовлетворения своих потребностей. Из многочисленного семейства жуков нашлось одно только неделимое, коровка (Chvysomela), может быть принадлежащее новому виду. Иногда, правда, в солнечный день и на согретом месте, например, около небольших выдающихся скал, порхает пчела, но она едва жужжит, как у нас в ненастные дни. Немного чаще встречаются комары и мухи, но и они так редки, так смирны и вялы, что их до́лжно почти искать, чтобы заметить»⁶⁹⁴.

Что же касается теперь животного мира Новой Земли, то следует вообще заметить, что хотя он и не слишком разнообразен, тем не менее всё же много богаче, чем её убогая и жалкая флора. Из представителей звериного царства здесь водятся: ушкуи или полярные белые медведи, волки, лисицы, песцы. Но особенно много на Новой Земле пеструшек или песцовок. Из представителей же жвачных животных здесь имеется дикий северный олень, который большими стадами держится здесь около озёр и по берегам реки Нехватовой. Из пернатых на Новой Земле встречаются: снежная сова (Stryx nivea), снежная пумачка (Plectrophanes nivalis), морской турухтан (tringo maritimus) и род сарыча (Falco buteo). Это – все постоянные, коренные обитатели Новой Земли. Затем на летнее время сюда прилетают громадные стаи: гагар, гаги, гусей, чаек и уток разных пород.

В водах же, омывающих новоземельские берега, водятся следующие морские животные: морж, тюлень, морской заяц, белуха и гиббара. В указанном же месте держатся и разные роды рыб, из которых особенно важными в промысловом отношении здесь являются прежде всего голец, затем отчасти омуль и, наконец, треска.

Такова Новая Земля в её географическом, климатическом и естественно-геологическом отношениях.

Унылы и грустны болота и топи Карелии, пустынны и дики ландшафты Лапландии, угрюмы и мрачны фиорды Норвегии, но Новая Земля ещё грустнее, ещё угрюмее. Вот какими, например, стихами характеризует её поэт:

«Ещё суровей здесь природа,

Ещё пустыннее поля...

И солнца красного полгода

Не видит Новая Земля.

Моря и снежные пустыни...

Валы прибрежные ревут,

И иногда на шаткой льдине

Медведи белые плывут»⁶⁹⁵.

Однако, несмотря на всё это, то есть, несмотря на то, что Новая Земля представляет более отрицательных, нежели положительных условий для её колонизации, и сюда, и на этот пустынный и дикий остров, всё-таки проник человек и водворился здесь на постоянное жительство. Проследим же теперь, хотя вкратце, эту довольно небезынтересную историю колонизации Новой Земли. Итак, когда же впервые вступила на Новоземельскую землю и оставила на ней свой след нога человека? Кем и когда была открыта Новая Земля, – об этом определённо и достоверно сказать ничего нельзя. Но можно с полной вероятностью думать, что честь самого первого, начального ознакомления с нею принадлежит не кому-либо другому, как только именно нашим удалым новгородским ушкуйникам. Случиться же всё это могло не ранее, как в период времени между X и XI столетиями, когда, покорив себе почти весь Двинский край, новгородцы старались спешно стать в нём твёрдой ногой. Впрочем, далее этого знакомства дело тогда никуда не пошло: организовывать какую-либо колонию здесь, на этом диком, безлюдном, пустынном и суровом острове, новгородцам не было никакого смысла, ибо для этой цели у них позади были ещё громадные и несравненно более пригодные для того пространства, как по берегам реки Северной Двины, так равным образом и по берегам Белого моря и даже самого Ледовитого океана.

Из иностранцев же первыми познакомились с Новой Землёй прежде всего англичане. В 1556 году из Англии была отправлена в Северный Ледовитый океан экспедиция под начальством Стефана Бурро (Stephen Burrough), который первым из западных европейцев и достиг Новой Земли. Спустя после этого около сорока лет (в 1593 году) на Новую Землю прибыл отряд Голландской экспедиции Корнелиса Ная, во главе которого (т. е. отряда) стоял капитан Вильгельм Баренц, – командир амстердамского корабля «Посланник». Но и этот отряд не мог обследовать всей вообще Новой Земли: он дошёл только до мыса Нассау; здесь ему встретились непроходимые льды, – и он принуждён был вернуться обратно. Через три года после этого (в 1596 году) члены Амстердамского магистрата снарядили на север новую экспедицию, в которой принял также участие и известный уже нам капитан Баренц. И, вот, в июне 1596 года Баренц снова был уже на берегах Новой Земли, причём на этот раз он достиг до мыса Желания. Но здесь судно Баренца так крепко затёрло льдами, что о движении его в какую-либо сторону не могло быть и речи, – и экипаж, volens nolens, остался здесь на зимовку. Не будем говорить здесь о тех гигантских трудностях и лишениях, которые привелось переносить тут отряду Баренца, а скажем лишь только то, что 14 июня 1597 года люди Баренца покинули затёртое льдами судно и на шлюпках пустились в обратный путь, и что сам Баренц, который, как начальник, конечно, тут исстрадался гораздо более, чем все другие, умер прежде чем Новая Земля ещё успела скрыться из глаз уезжавшего экипажа⁶⁹⁶.

Затем, в 1608 году на Новой Земле быль английский мореплаватель Гудсон, в 1612 году голландец Фон-Горн и в 1625 году голландец же Босман. Все эти три мореплавателя попали на Новую Землю совершенно случайно: каждый из них собственно имел в виду отыскать прямой путь в Китай и Индию, и при этом каждого из них постигла полная неудача. Далее, в 1653 году на Новой Земле появилась датская экспедиция, отправленная сюда, по желанию короля Фридриха IV-го, для исследования Ледовитого океана. Эта экспедиция пробыла на острове целых 16 дней. Затем, после датчан здесь были опять голландцы: Фламинг (в 1664 и 1688 гг.) и Снобеггер. Оба эти мореплавателя приезжали сюда для промыслов и пробыли здесь очень недолго.

Наконец, в 1760 году на Новой Земле появился один русский помор – Савва Лошкин.Этот мореплаватель был, можно сказать, счастливее всех своих предшественников по экскурсиям на Новую Землю: он объехал весь остров кругом. Но, к сожалению, Савва Лошкин преследовал исключительно одни только промышленные цели и решительно ничего не сделал для исследования самого острова. Это последнее было исполнено уже другим русским путешественником Розмысловым. Розмыслов совершил свою экскурсию на Новую Землю на судне архангельского купца Бармина, который предполагал, что там должны быть залежи золота и снарядил туда своё судно в целях проверки этого своего предположения.

Дело это было в 1768 году. Розмыслову привелось провести на острове всю зиму и, когда он вернулся обратно, то им было представлено довольно подробное описание острова, в котором (т. е. описании) были указаны ширина и длина Маточкина Шара, и даны некоторые сведения относительно почвы, флоры и фауны Новой Земли. Затем в 1806 году на Новой Земле была экспедиция горного чиновника Лудлова и штурмана Поспелова. Эта экспедиция была снаряжена государственным канцлером, графом Румянцевым для исследования предполагаемых там разных минеральных богатств. Но никаких минеральных богатств Поспелов и Лудлов там не нашли и, по своём возвращении домой, представили всего лишь только частичное описание острова. После этого русское правительство в 1819 году отправило на Новую Землю новую экспедицию под начальством лейтенанта Лазарева, но экспедиция эта закончилась крайне неудачно: вследствие сильного скопления льдов вокруг Новой Земли, последняя на этот раз осталась даже совершенно непосещённой. Далее следует целый ряд путешествий на Новую Землю, предпринятых лейтенантом Литке. Всех таких его путешествий было четыре. В первый раз он ездил на Новую Землю в 1821 г., во второй – в 1822 г., в третий – в 1823 г. и, наконец, в четвёртый, – закончившийся, вследствие большого скопления льдов, полной неудачей, в 1824 году.

Затем, после Литке на Новую Землю два раза ездил штурманский офицер Пахтусов; в первый раз он побывал там в 1832 г., а во второй – в 1833 г., причём в этот последней раз он ездил туда в сопровождении кондуктора Цивольки. Через четыре года после этого, то есть, в 1837 году туда опять была отправлена новая учёная экспедиция, в состав которой вошли: академик Бэр, геогност Леман, гиттенфервальтер Редер, лаборант Зоологического музея академии Филиппов и известный уже нам Циволька, причём на последнего, кроме того, было возложено ещё и управление судном. Эта экспедиция пробыла на острове полтора месяца и собрала здесь очень много данных для его подробного описания. Между тем, бесстрашный Циволька, которого далеко не удовлетворяли ещё все эти данные, в следующем же 1838 году уже снова (в третий раз) отправился на Новую Землю; но, к сожалению, ему уже не суждено было больше вернуться обратно: он умер во время зимовки на острове, а начальствование над экспедицией перешло к прапорщику Моисееву. Через тридцать годов после этого на Новую Землю устремились норвежцы. Последних влекли сюда, главным образом, богатые как рыбные, так и звериные морские промыслы. Так, имея в виду прежде всего эти именно промыслы, здесь один за другим побывали: в 1869 году: капитан Карльсен, капитан Пализер и капитан Иоганнесен, в 1870 году: капитан Иоганнесен (вторично), капитан Торкильдсен, Макк, Ульве, Квале и многие другие. Наконец, в том же 1870 г. Новую Землю посетил Великий Князь Алексей Александрович в сопровождены академика Миддендорфа, в память чего на берегу одной из губ – Алексеевской гавани был сооружён курган и поставлен крест. Затем, в 1871–1878 годах остров наследовали в разных отношениях Гейглин, Пайер и Вайпрехт, Карльсен, Макк, Исаксен, Иоаганнесен, Тобизен, Дёрма, Гёфер, Норденшельд, Гундерсен и Гардинер. Наконец, в 1899 г. сюда же заезжала ещё и экспедиция русского художника Борисова.

Все эти экспедиции и все эти упомянутые здесь лица в общем, разумеется, внесли очень много нового в область научных географических знаний: они сообщили миру о существовании нового, до того времени никому ещё совершенно неизвестного, громадного дикого острова, дали более или менее правильное понятие об его положении, об его почве, растительности, об его минеральных и рыбных богатствах, о населяющем его мире животных. Такова история, собственно, ознакомления людей с Новой Землёй. Что же касается вопроса относительно самой колонизации острова, то необходимо заметить, что колонизация эта началась гораздо позже, и движение её было очень медленно. Первыми, кто пытался было основаться здесь на постоянное жительство, были наши русские раскольники-старообрядцы. Было несколько случаев, что некоторые из раскольников, желая избегнуть тех неприятностей и притеснений, которые им приходилось за соблюдение своего «древнего благочестия» иногда терпеть у себя дома, перебрались на Новую Землю и оставались здесь на постоянное жительство, думая найти тут себе полную свободу, мир и спокойствие. И, действительно, все они нашли тут себе смерть и вечный покой. Так, например, вымерло целое семейство Строгановых, бежавшее сюда в XVI веке из Новгорода; так же равным образом вымерло и другое раскольническое семейство Пайкачевых. Это семейство, состоявшее из 12 человек, прибыло на Новую Землю в 1763 году из Кеми. Поселившись тут на берегу бухты Чёрной, Пайкачевы прожили здесь всего лишь только два месяца и все до единого погибли от цинги и скорбута.

После этого Новая Земля оставалась не обитаемой человеком более чем в столетний период времени. И только, наконец, с 1877 г., с устройством на ней спасательной станции, снова поселились на ней люди. Этими первыми новоземельскими поселенцами были самоеды из Канинской и Тиманской тундр. Их переехало оттуда сюда шесть семейств, где было 33 человека обоего пола. Все они поселились здесь на берегу Малокарамкульской бухты, где для них были построены: жилая изба, баня, сторожка и пороховой погреб. В видах предосторожности от пожара, все постройки расположены одна от другой на довольно значительном расстоянии, а сторожка лежит на высоком холме и служит одновременно и наблюдательным пунктом и маяком для путешественников. В настоящее время на Новой Земле всех самоедов живёт более 100 человек. Они составляют из себя двадцать одно семейство и обитают там в трёх разных пунктах или становищах: в Белужьей губе (8 семейств – помещаются в 3 домиках), в Малых Карамкулах (9 семейств – тоже в 3 домиках) и в Маточкином Шаре (4 семейства – и тоже в трёх домиках). Все проживающие здесь самоеды занимаются рыбными и звериными промыслами, добычу от которых они отправляют в Архангельск, откуда для этой цели в каждое лето два раза приходить океанский пароход Мурманского общества. Взамен принятых от самоедов их пушных товаров, на Новую Землю на пароходе для них обычно привозят дрова, хлеб, соль, спички, чай, сахар, крендели и разные другие предметы, необходимые для жизни. Для оказания самоедам, в случае необходимости в том, медицинской помощи, на Новой Земле, в становище Малые Карамкулы, имеется фельдшерский пункт с постоянно проживающим здесь медицинским фельдшером⁶⁹⁷.

Остров «Вайгач» (по-самоедски: «Хаюдей-я»), как и Новая Земля, тоже находится в Северном Ледовитом океане и расположен между Новой Землёй и материком. От материка он отделяется узким проливом – Югорским Шаром, а от Новой Земли – проливом Карскими воротами. Северная оконечность Вайгача, Болванский Нос, находится под 70°29´ сев. ш. и 76°55´ в. д. Карповское становище в Карповской губе, под 69°43´ с. ш. и 77°27´в. д. Длина Вайгача от СЗ. к ЮВ. 102 версты, ширина до 40 вёрст. Вайгач занимает площадь в 59,8 кв. географ. миль, или 2.892 кв. версты. Горный кряж. образующий остров Вайгач, есть продолжение хребта Пай-Хоя. Впрочем, остров не очень высок, но внутренность его скалиста; самые высокие из гор, Осмихинские, проходят вдоль средины острова. Близ входа в Югорский Шар есть ещё несколько довольно высоких горных гребней, известных под именем «Петушки»; в 25 вёрстах от Югорского Шара идёт Карповский камень, а против Лямчинской губы возвышается Ламчинский камень. Горы преимущественно песчано-глинистые. Южные и восточные берега острова утёсисты, обрывисты и возвышаются до 200 футов; они состоят из глинистых сланцев, проникнутых кристаллами колчедана и окружены неподвижными рифами и лудами. Остров очень беден растительностью. Вершины гор обнажены. Из растений на острове встречается щавель, зоря, лопух и т. п. На острове много пушных зверей: песцы, красные лисицы и т. п.; зимой заходят сюда белые медведи и волки. Из птиц – чайки, совы, орлы, а летом кроме того прилетают куропатки, утки, лебеди, гуси, гагары⁶⁹⁸. Из рыб в водах, окружающих остров, водятся: гбеец, навага, семга, и другие, а из морских зверей – белуха, моржи, морские зайцы, нерпа и тюлени.

До принятия самоедами христианства, на Болванском Носу у самоедов находился главный их идол Весако, который впоследствии был сожжён миссионерами. Впрочем, остатки идолов там попадаются ещё и ныне. В настоящее время на острове выстроена часовня во имя свят. Николая Чудотворца; а на том месте, где прежде стоял Весако, теперь водружён христианский крест.

«Обилие промыслов привлекает на остров самоедов, зырян и русских, – и тут построено несколько промышленных изб»⁶⁹⁹.

Остров Колгуев лежит среди вод Ледовитого океана, между 68°4´ и 69°30´ сев. шир. и 48°4´ и 49°38´ вост. долготы. От материка он находится на расстоянии 90 вёрст. «Береговая линия, окружающая остров, простирается до 350 вёрст; самое большое протяжение между крайними точками острова с Севера на Юг около 90 вёрст, а с Востока на Запад около 65 вёрст; поверхность острова, имеющего очертание неправильного эллипса 3.071,9 кв. в. Море близ берегов Колгуева острова имеет глубину в 8–9 саженей, но у юго-западной и южной оконечности его и около восточного берега тянутся значительные отмели, из которых наиболее замечательны „Плоские Кошки“ на южном берегу. Во внутренность острова вдаётся с юго-запада длинная, но мелководная губа – Промой. На острове несколько доступных небольшим морским судам бухт, могущих служить якорными стоянками; лучшие из них – устья рек Васькиной и Кривой... Внутренность острова представляет обширную и довольно ровную тундру, кое-где прерываемую небольшими песчано-глинистыми холмами, поросшими белыми ягелями, из которых особенно приметны два в средине острова. Из этих холмов струятся многочисленные, но мелководные речки, из которых более замечательны: Великая, Гусиная, Кривая, Васькина, Кубаревка и Артельная. Горно-каменных обнажений на острове нигде не встречается. Вечно замёрзшая почва острова оттаивает летом только на два фута, почему растительность его чрезвычайно скудная, а в северной части имеются места, совершенно лишённые растительности. При всём том флора острова состоит из 100 явноцветных растений, в том числе 12 злаков, 11 сложноцветных, 10 гвоздичных, 8 розоцветных (между которыми ягоды морошка и поляника, никогда, впрочем, не вызревающая). Кустарников да и то самых низкорослых и стелящихся по земле – 8: пять пород полярных ив, два брусничных (черника и полярная толокнянка) и шикша (empertum nigrum). Многочисленные озёра и реки изобилуют рыбой (кумжи, омули, камбалы, сиги), а на отмелях кишит во множестве треска и другие, свойственные северным морям, рыбы. Попадаются лисицы, песцы, олени, белые медведи, увлекаемые сюда льдом по морю с Канина Носа и Тиманского берега. В огромнейших массах собираются здесь водяные птицы: гуси, утки всевозможных видов, лебеди, которые прилетают на Колгуев остров с юго-запада в конце июня и остаются до половины сентября. Рыбы, но, главным образом, птицы и привлекают сюда на лето промышленников»⁷⁰⁰.

Климат Колгуева, вследствие массы внутренних вод и никогда почти не прекращающихся туманов, чрезвычайно суров и нездоров. Поэтому и самый остров долгое время был необитаем. Правда, в 1767 году раскольники, в числе около 70 человек, сделали было попытку поселиться на Колгуеве, но она была крайне неудачна: все они там вымерли.

Однако в последнее время и здесь начинают появляться постоянные обитатели. Русские промышленники весной привозят сюда самоедов, которые и остаются здесь на неопределённое время и занимаются ловлей рыбы, сбором гагачьего пуха и перьев и ловлей или, точнее, избиением птиц. По статистическим данным Архангельского Губернского Статистического Комитета, в 1910 году на острове Колгуеве насчитывалось 23 самоедских чума с населением в них в 182 человека (из них 60 человек мужчин, 50 человек женщин и 72 человека детей обоего пола) и два чума зырянских с населением в них в 10 человек обоего пола. Русские промышленники на острове оседло не живут, а приезжают только на время с 17 июня по 1 сентября. Сами хозяева-промышленники приезжают на остров на пароходах мурманского пароходства, а рабочие их – на, так называемых, морских карбасах. Все промышленники имеют на острове Колгуеве большие стада оленей, а именно, по показанию самоедов, 9 человек имеют до 8.000 голов. Главное занятое русских промышленников на острове – оленеводство, второстепенное, но не уступающее оленеводству и, пожалуй, превышающее его – меновая торговля с самоедами. Предметом ввоза на остров Колгуев служат: из провизии – мука ржаная в кулях и мешках, ржаные сухари в небольшом количестве, пшено, крупчатка, калачи, сушка, масло коровье (особенно любимое самоедами), чай, сахар; из лакомств – пряники вяземские (поддельные) и сиропные белые, конфеты дешёвых сортов, сахар постный дешёвый; из одежды и украшений – разноцветный сукна, бумажный ткани, ситцы, платки, пояски, ожерелья, бусы, пряжки медные для поясов, перстни, кольца золотые, серебряные и медные с разными цветными дешёвыми камешками, серьги и т. п.; из хозяйственных принадлежностей – печи, самоедские (представляющие собой толстую железную доску с ручками, вышиной в 1 квадратный аршин, на которой раскладывается огонь; эта печь удобна тем, что огонь на ней разгорается скорее, чем на земле, она не даёт дыма и дров для такой печи идёт менее), котлы, чайники медные и эмалированные, чайная посуда (преимущественно чашки, стаканов самоеды не употребляют), ножи стальные, топоры, точильные камни, свинец, порох и ружья разных сортов и систем, начиная с кремнёвки и кончая патронными усовершенствованными. Цены на провизии и на все вышеупомянутые предметы очень высоки, так как конкуренции между торговцами нет, и у каждого торговца есть свой покупатель, или, как здесь называют, «задатчик». Цены на привозное приблизительно следующие: мука ржаная от 15–18 руб. за куль, сахар 30 и 40 коп. за фунт, чай 2 руб., 2 руб. 50 коп. и 3 руб. фунт, крупчатка 4 руб. – 4 руб. 50 коп. за пуд, калачи-сушка 15 коп. за фунт, коровье масло от 30 до 50 коп. за фунт. Ружья системы Бердана от 15 руб. На деньги товар самоедами не покупается, обычно самоеды отдают промышленникам оленей, шкура оленей и морских зверей, птиц, сало (ворвань), песцов, лисиц и проч., взамен чего получают провизию и прочие предметы. Главным промыслом у самоедов является оленеводство; оленей у самоедов до 11.000 голов, в том числе у одного богача-самоедина до 5.000 голов, у 3-х других до 3.000 голов, остальные 3.000 голов у прочих самоедов, так что, при разделе на 20 чумов, получится по 150 оленей на чум, какового количества оленей мало для содержания семейства и его нужд. Второстепенным промыслом служит зимой охота на морских зверей: нерп и зайцев, от которых поступают в продажу шкуры и сало. Шкура нерпы стоит 40, 50 и 60 коп., сало укладывается в бочки, и из него вырабатывается ворвань.

За 1909 год сала было добыто самоедами до 800 пудов, ценой по 1 руб. 50 коп. за пуд, всего на сумму 1.200 руб. Кроме морских зверей самоеды охотятся зимой на песцов; за 1909 год их было убито до 100 штук, на сумму до 1.000 руб. Летом самоеды охотятся на гусей, начиная с июля месяца, когда гуси меняют или роняют перья и потому не могут летать.

Обыкновенно стадо гусей в море окружают лодками и выгоняют на берег, а здесь убивают палками и травят собаками. В один раз нередко убивают по несколько тысяч штук. Цена гуся 25 коп. штука. С 15 августа начинается убой оленей на мясо, для вывоза на материк; мясо засаливают и укладывают в бочки. Бьют преимущественно телят (т. е. молодых оленей), больших же оленей бьют в очень малом количестве, причём бить оленей имеют возможность только имеющие большие стада, т. е. русские промышленники и человек 5 из самоедов. В 1909 году убито всего 5.000 голов, что, считая по 4 руб. за оленя-телёнка, составит сумму 20.000 руб. В общем вывоз с Колгуева продуктов всех промыслов за 1909 год выражается в следующих цифрах:

1) убитых оленей 5.000 голов – 20.000 руб.,

2) сала для ворвани 800 пудов – 1.200 руб.,

3) за шкуры нерп 150 руб.,

4) за 100 песцов – 1.000 рублей,

5) за гусей 100 рублей,

6) за убитых зимой оленей, их шкуры, пыжики, неблюи – 3.000 рублей, итого на сумму 25.450 рублей.

На долю самоедов, имеющих приблизительно по 150 голов оленей на чум, выручка от всех промыслов будет до 5.000 рублей⁷⁰¹.

(Продолжение следует).

(Повесть)

Просите и дано будет вам;

ищите и найдёте; стучите и отворят вам;

Ибо всякий просящий получает

и ищущей находит и стучащему отворят

(Мф.7:7).

Весна...

Пригрело землю весеннее солнышко, и словно не было продолжительной зимней спячки: вдруг всё ожило под живительными лучами его.

Зазеленел лес, одевшись свежей листвой, изумрудом покрылись поля; заалели, зарумянились горы от цветущего багульника.

Сбросив оковы, серебром засверкали быстрые реки; шумно с гор побежали, жемчугом отливая, ручьи.

Словно невеста в брачном наряде, зацвела, разукрасилась степь.

Весёлый гомон наполнил леса: поют и щебечут в них вольные птички, а в синей лазури, над цветущею степью, звонко поёт, заливаясь, жаворонок...

Всё живёт, всё ликует, всё славит Творца.

Словно переродились и люди. Потянуло их в тенистые леса да широкие степи.

Ожили степняки; рады они, что миновала лютая зима с её «пургами-метелями».

– Не будь её никогда и не пожалели бы! – рассуждают они.

Им ведь больше других приходится терпеть от зимы; часто она разоряет их совсем, лишая скота.

И вот теперь они рады теплу.

А простор-то какой вдруг стал, – глазом не охватишь.

– Зимой словно уже было.

У степняков есть обычай: при наступлении весны, когда степь покроется свежей травой и даст достаточно корма скоту, справить «праздники весны».

На праздники эти съезжаются и стар и млад: погулять степняки любят.

И то сказать:

– Пришла весна и нет заботушки: сыта скотинка, сыты сами.

Больше степняку ничего и не надо.

Ничего, что называется, и глазом моргнуть не успеешь, как пролетит лето и снова всё скуёт, заморозит зима.

– Хорошо сейчас!..

Праздники весны обычно устраиваются на берегу реки, поэтому к тому месту, где протекает река, приезжают даже издалека.

Тесно связаны степняки с природой, и во всём зависят они от неё; беззащитные против её сил; в страхе и трепете преклоняются они пред теми явлениями, среди которых протекает и от которых зависит их жизнь.

Больше всего чтят они небо, как подателя жизни, источника света, тепла и холода, дождя и снега.

Ясно небо, светит солнце, – всё живёт; затуманилось небо, скрылось солнце, подули ветры, посыпался снег, мороз сковал землю, – всё замерло.

И степняк, зависимый от этих явлений, не может не считать небо живым существом, посылающим по своей воле тепло и холод, дождь и снег.

Недалеко ушёл он от первобытного человека. Не додумался ещё до того, что есть Тот, Кто создал небо.

Кроме обожания неба, буряты-степняки обожают ту землю, те реки, озера, долины, горы, среди которых живут и добывают себе пропитание.

Сгущаются на вершинах высоких гор облака, блистает молния, гремит гром, и бурят в страхе преклоняется перед горой, населяя её в своём воображении грозными духами.

Каждая долина, река, озеро, ручей и бурята имеют своего духа-хозяина (ижина).

Духи эти – то кроткие, милостивые; то – грозные, злые...

И бурят спешит умилостивить злых духов подарками, или заклясть.

Но не под силу ему, ничем не умудрённому, ничего, кроме своих стад, не знающему, борьба с такими противниками.

И вот из среды народа выдвигаются люди с особенными умственными способностями, с сильным воображением, которые и берут на себя посредничество между людьми и духами.

Это – шаманы.

Буряты слепо верят шаманам и во всём следуют их указаниям.

Чтят они их или, вернее, боятся не только при жизни, но даже и после смерти: простодушный бурят верит, что если рассердит шамана, он будет вредить ему и всему его роду и после смерти.

Не один бурят не проедет мимо могилы шамана, чтобы не повысить на берёзе или нарочно поставленной для того у могилы жерди какой-нибудь лоскуток, обрывок ремешка, бечёвки и т. п., что есть под рукой.

– Дар шаману.

Да что буряты, даже русские, живущие среди них, делают то же самое из страха перед шаманом.

Кроме других явлений природы, буряты, как и инородцы севера, чтут огонь.

Огонь у них считается как бы символом семейной жизни: на очаге огонь поддерживается женщиной.

Нет у бурята больше проклятья своему врагу, как сказать:

– Да потухнет у тебя огонь!

Это понимается как желание прекращения рода.

Высшими духами бурят считает тэнгриев, – существ, населяющих небо. Но между ними и людьми есть посредники, – духи низшего ранга. Эти последние именуются хатами. Хаты тоже небесного происхождения, но они спускаются на землю.

Небес буряты-шаманисты насчитывают много и делят их на восточные и западные, а соответственно этому делятся и духи.

Духи различных небес, по представлению бурята, иногда враждуют между собой, и между ними происходят войны.

Жизнь духи ведут подобную людям: женятся, имеют детей, слуг, врагов, друзей, жилища, стада.

Но стада и жилища у них лучше и богаче, чем у людей.

О жизни их рассказывают шаманы в своих священных песнях

И бурят по-детски верит всему этому.

Шаманы же стараются елико возможно поддерживать эту детскую веру: это даёт им власть над простыми людьми.

Шаманы у бурят не составляют особого сословия. Но не всякий может стать шаманом: нужна особая склонность к этому, пожалуй, даже, может быть, особое болезненное состояние, что буряты называют даром.

Часто шаманство бывает наследственным, переходя от отца к сыну. Иногда шаманами бывают и женщины. У бурят сохранилось много легенд о знаменитых шаманках.

Иногда особые случайности как бы обязывают стать шаманом. Например, если человек убит молнией, то один из родственников его обязательно должен стать шаманом:

– Это указание.

Часто молодой человек ни с того, ни с сего начинает хандрить, удаляться от людей.

Этого достаточно:

– Он должен стать шаманом.

Сначала он поступает в помощники к какому-нибудь шаману, чтобы изучить все манипуляции, а потом уже выступает самостоятельно.

Шаманы у бурят делятся на белых и чёрных. Одни (белые) призывают светлых духов (небесных), другие (чёрные) – подземных.

После смерти белого шамана одевают в белую шубу, а чёрного в синюю. Чёрного шамана хоронят в осиновом гробе, вниз лицом, прибивая труп гвоздём, чтобы обезопасить себя от его враждебных действий после его смерти.

Белого шамана приглашают, когда нужно принести благодарственную жертву добрым духам, или испросить у них что-нибудь, а чёрных – заклясть злых духов, обычно при каких-нибудь бедствиях, болезнях и проч. Ибо все несчастья приписываются действию злых духов.

Обряд шаманения заключается в особых песнопениях и дикой пляске, причём шаман впадает в болезненный экстаз, доходя до исступления.

При этом обряде шаманы одеваются в особую одежду, расшитую разноцветными лоскутками и бахромками с массой нашитых на ней колокольчиков и побрякушек; со спины у него спускаются две сделанный из ремней змеи:

– Злые духи боятся змей.

На голове у шамана шапка из тонкого железа с приделанными к ней рогами. В руках у него бубен и жезл, изображавшей коня; к нему привешены маленькие стремена. На этом коне он ездит во время шаманения, смотря по надобности, к тем или другим хатам, или в царство Эрлен-Хана, т. е. в царство умерших. В последнем случае, если моление совершается за больного.

По вере бурят, Эрлен-Хан похищает души людские ранее наступления назначенной человеку смерти. От этого происходит болезнь, и так как человек не может долго оставаться без души, то и смерть.

Шаман должен вернуть похищенную душу.

Во время шаманения шаман сообщает присутствующим отрывочными фразами, что с ним происходит, где он в данный момент находится, т. е. на пути ли к каким-нибудь хатам, или к Эрлен-Хану, и что он видит.

Он поёт, пляшет, колотит в бубен, гремит, сотрясаясь всем телом, погремушками и колокольчиками, выкрикивает, подражая зверям и птицам...

Затем мало-помалу, впадая в болезненно-восторженное состояние, доходит до полного исступления: с искажённым лицом, оскаленными зубами, с пеной у рта, дико смотря и страшно выкрикивая, он бросается в стороны на присутствующих, кому-то угрожая.

Смотря на его беснования, присутствующие объясняют:

– Борется со злыми духами.

Под конец шаман в судорогах падает на землю, извиваясь в конвульсиях. Часто приходится удерживать его, пока он не заснёт.

Потом он рассказывает, где он был и что с ним происходило.

И верят простые люди.

Но за последнее время, под влиянием усиленной проповеди ламаитов, шаманство очень пошатнулось, и буряты переходят в «жёлтую веру» (буддизм).

Праздник весны удался.

Погода была хорошая: ясные, солнечные дни, тихие, ласкающие вечера... И праздник протекал шумно.

Съехались на него буряты со своими чадами и домочадцами со всей степи.

Праздник начался, как обычно «таилганом» (общественным жертвоприношением), которое совершил знаменитый шаман при участии других шаманов.

Около издавна устроенного «обо», т. е. громадной кучи камней, сложенной в честь местного духа (ижина), был устроен из камней жертвенник; вокруг него поставили берёзки, на которые навешали разноцветных лоскутков и ленточек. Самый жертвенник окурили вереском и можжевельником.

На жертвеннике развели огонь и стали поливать на нега молоко и «араку» (молочную водку). Потом араку стали пить шаманы и старики, и делали вид, что дают её пить предназначенным в жертву животным.

Затем обречённых в жертву животных закололи; из шкур их сделали чучела, набив соломой, и повысили на берёзы, обратив головой на запад.

Часть мяса животных положили на жертвенный огонь, чтобы сжечь – жертва духам, – а остальное в котлы, варить для себя.

Облачившись в своё одеяние, шаманы приступили к молению.

Старший шаман, руководитель празднеств, вызывает водяных духов принять жертву и послать за неё всякая блага.

Во время моления шаман, войдя в экстаз, ринулся к реке, и не успели помощники преградить ему путь, как он стремглав бросился в воду.

Кинулись спасать его.

Бросившийся впереди всех молодой бурят Аюши Хоридоев схватил шамана уже в воде и при помощи других извлёк из реки.

Шаман бросился в воду, чтобы показать народу, что духи, которых он вызывал, вошли в него и должны были возвратиться обратно в воду.

После извлечения на берег шамана все поспешили к реке, чтобы напиться и умыться из неё, ибо вода её в таком случае считается священной (аршан).

Этим закончилось моление.

Молодого Аюши все приветствовали за смелость, но он постарался ускользнуть и затеряться в толпе, нашли его, когда нужно было есть жертвенное мясо, которое делится по числу членов каждой семьи, причём не забываются даже и те, кто по тем или иным причинам остаются дома и не могут быть на таилгане; им мясо отвозится их родными.

Отец Аюши был очень богат и по-своему религиозен. Стада его исчислялись не счётом, а мерой (загонами), а почётный угол его юрты был весь заставлен «онгонами» (изображениями богов), в числе которых особо почётное место занимал онгон, изображающий лебедя.

Лебедь считался покровителем их рода. Семейное предание рассказывало:

– Три дочери Тэнгир-Шара-Хасара (высшее существо) лебедями спускались на землю и, оставляя на берегу озера свои лебяжьи шкурки, купались, в виде Дев, в светлых водах его.

Однажды во время такого купанья, Хоридой-Моргон подстерёг их и спрятали лебяжью шкурку одной из Дев.

Две сестры встрепенулись и улетели на небо, а одна осталась и стала женой Хоридоя.

От них и произошёл род Хоридоевых.

Род этот пользовался большим уважением среди бурят не только за богатство, но и за знатное своё происхождение.

Души не чаяли в молодом Аюши – они были единственный сын – отец и мать, что называется, ветру дунуть на него не давали. Под крылышком матери рос он, что красная девица.

Отец его хотел отдать учиться грамоте, но мать не пустила:

– Без грамоты проживёт!

Боялась она отпустить от себя Аюши:

– Испортят злые люди!

Аюши не походил на своих сверстников: всегда грустен, задумчив, они сторонился от людей, и в то время как сверстники его предавались играм, он уходил куда-нибудь дальше ото всех и целыми часами просиживали в раздумье.

Живя среди природы и чутко прислушиваясь ко всем её явлениям, он пытливо доискивался:

– От чего всё это происходит?

Всё привлекало его внимание: от сверкающей в тёмном небе молнии и грозных раскатов грома до былинки в поле, до маленького цветочка, которым он любовался, сравнивая, как похожи один на другой его лепестки, как одинаково окрашены они.

– И в прошлом году они были такие же, и ныне так... Кто Невидимый делает это?

Но простой, немудрёный ум не мог разрешить этой загадки; не у кого было и спросить... Странными казались всем его вопросы:

– Отчего птицы окрашены в один цвет? Отчего где у одной пятнышко, там и у другой? Отчего у травки одинаковое число листиков, и все они одной правильной формы?

И множество других, подобных этим, вопросов, возникало в голове Аюши, и никто из окружающих не мог ответить ни на один из них, и менее всего его родители.

Отец Аюши был слишком простой человек; все заботы его были сосредоточены на том, как бы чем не прогневить бурхана; но если случалось впасть, хотя бы ненамеренно, в грех, он не шёл с раскаянием, а старался скрыть.

Однажды нечаянно он убил собаку и испугался:

– Нохойка будет жаловаться на него бурхану.

Запечалился он:

– Как быть?

И вдруг нашёлся: отрубил у собаки хвост и незаметно вложил его в рот ей:

– Пусть теперь жалуется, – бурхан ничего не поймёт!.. т. е. хвост будет мешать собаке говорить.

С досадой уходил Аюши и старался додумываться до всего сам, но и у самого ничего не выходило: загадка оставалась загадкой.

Родители его решили, что он болен, и очень печалились:

– Испортили его злые люди!

На таилган решили везти его, чтобы показать знаменитому, пользующемуся большой известностью по степи шаману, который должен был приехать на торжество.

Большой славе этого шамана среди бурят способствовало одно обстоятельство:

Однажды, во время совершавшегося им шаманения, на котором присутствовало особенно много народа, с шумом и грохотом, оставляя за собой огненный след и рассыпая искры, что-то большое упало с неба неподалёку от места, где происходило шаманение⁷⁰².

Буряты в испуге бросились было бежать:

– Огненный змей! – промелькнуло у всех в голове.

Но хитрый шаман успокоил их:

– Это тэнгрии прислали с неба дар, – бумал-шилун.

И три дня и три ночи заставил их провести в молении, а на четвёртый отправился к месту, где было падение огненного предмета, и там был найден глубоко ушедший в землю не то камень, не то громадный кусок железа.

С тех пор место это стало священным, а камень предметом особого поклонения бурят, и слава шамана была упрочена:

– Чудо совершилось на глазах у всех.

Рассказали родители Аюши шаману своё горе и показали самого Аюши.

Подумал шаман и после некоторого размышления сказал: – Дух в него вошёл! Он должен быть шаманом...

И тут же решил взять его к себе в помощники, для подготовки к шаманству.

Не хотелось родителям Аюши оставлять его, и они колебались.

Видя их колебание, шаман предложил произвести гадание.

Зачерпнув в чашу воды, шаман растопил на огне олово и вылил в воду. Вылилась неопределённой формы фигура, рассматривая которую, шаман объяснял по-своему каждую её извилину и в заключение сказал:

– Большой шаман будет!

Тут уже родителям Аюши пришлось волей-неволей согласиться:

– Так хотят тэнгрии!

– Будет он «белый» шаман, – для большей убедительности пояснил шаман.

Решение отдать Аюши для подготовки к шаманству родителями его было тотчас же сообщено самому Аюши.

Не обрадовало оно Аюши: мало верил он в шаманов и не чувствовал никакой склонности к дикой пляске.

Тем не менее пришлось согласиться: не хотел он перечить воле родителей, решение которых на этот раз, после убеждения их шаманом, было бесповоротно, да и шаман был не простой:

– Сами тэнгрии прислали ему дар.

Однако же, в душе он не был удовлетворён: хотелось ему чего-то другого... Но чего? Он и сам не знал.

Пытливый ум стремился к свету, к истине, а кругом царила тьма беспросветная...

Чувствовал Аюши эту окружающую его темноту, давила она его, но ни одной искорки света не виделось ниоткуда...

В сердце каждого человека, будь он совершеннейший дикарь, заложена Творцом частица доброго начала.

Начало это – стремление к Тому, Кем заложена эта малая искра. Но не всем удаётся найти верный путь своему стремлению. Многие жадно ищут его, и не находят...

Так подземный источник тщетно ищет выхода и, не находя его, рассеивается под глубокими наслоениями. Но если ему удастся пробиться на поверхность, радостно, весело зажурчит он; забьют в нём таившиеся до того могучие силы... Живёт он сам и живит всё окружающее...

Так ходящий во тьме, если увидит хотя бы подобие желанного света, он всеми силами своей рвущейся от тьмы души устремляется на этот, хотя бы даже и обманчивый, свет...

Был второй день праздника. И стар и млад веселились вовсю. Молодёжь веселилась от избытка радости, молодых сил; старых подогревала аракушка.

Настал вечер. Тихий, ласкающий. Мириады ярко горящих на тёмно-синем бархате неба звёзд переливаются разноцветными огнями... Воздух напоен пьянящим ароматом душистых трав и цветов...

Зажгли костры, и пламя их, вздымая высоко вверх свои огненные языки, пурпуром окрасило людей и всё окружающее...

К одному из костров подошёл не знакомый никому молодой бурят.

– Мэнду! – приветствовал он собравшихся.

– Мэнду! – ответило ему несколько голосов.

Бурят присел у костра. Он имел утомлённый вид, видимо, шёл издалека.

Все с интересом окружили его; только старый шаман посмотрел на него недружелюбно:

– На госте была шапка с жёлтым верхом.

Пришелец скоро овладел общим вниманием: он оказался хорошим рассказчиком. Отдохнув немного, он стал рассказывать, и рассказы его были один другого занимательнее, один другого интереснее.

Буряты любят послушать рассказы, – рассказчики пользуются у них почётом, – и все окружили молодого рассказчика; всё смолкло кругом, все превратились в слух.

Хотя шаман и предупредил родителей Аюши, чтобы не пускали его, но Аюши уже одним из первых был около рассказчика.

Слушал он его, боясь проронить слова, и дивился его рассказам: в первый раз ещё приходится ему слушать такого рассказчика.

Много рассказов было рассказано молодым бурятом.

И вот рассказывает он ещё один:

– По раскалённой пустыне проходил Бурхан-Бакши и увидел лежащую на горячем песке тигрицу.

Она умирала от голода, а у иссохших сосцов её пищали два голодных детёныша, тщетно отыскивая молоко, которое уже давно иссякло...

Мать нежно лизала тигрят, подставляя им свои иссохшие сосцы с любовью, превосходящею её голод.

Бурхан-Бакши почувствовал сострадание к ней. Осмотрелся он вокруг: кругом одни лишь голые раскалённые пески...

– Помочь этой кровожадной убийце можно только одним средством, – подумал он.

И отойдя на некоторое расстояние, снял с себя одежды, отбросил в сторону посох и обнажённый вышел к тигрице:

– Смотри, мать: вот тебе пища!

Умирающая тигрица бросилась на него и растерзала.

Умолк рассказчик; молчали и слушатели: сильное впечатление произвёл на них последний рассказ. А больше всех на Аюши. Ему уже казалось, что рассказчик не простой человек.

– Хубилгэн! – подумал он про себя.

Т. е. существо переродившееся.

И тут же решил:

– От него он может узнать всё, что так тщетно пытается разрешить его ум.

Увлеклись и другие слушатели; забыли даже про знаменитого шамана. Нахмуренный, темнее тучи тёмной, молча сидел он в стороне, не слушая рассказов и ни на кого не обращая внимания...

Здесь он воочию видел совершающийся перелом: народ не довольствуется уже слепой верой в шаманизм, он хочет чего-то другого, и власть всесильного шамана уже колеблется...

Простые рассказы сделали больше, чем страшная пляска шамана.

Оно и понятно: там, страха ради, преклонялись перед непонятным; тут просто, понятно...

А как бы хотелось, чтоб вместо этого бурята в жёлтой шапке пришёл кто-нибудь другой и так же здесь, в этих степях, среди этой простой обстановки, среди этих горящих костров, с любовью, просто и безыскусно рассказал бы этим тёмным, но жадно ищущим света людям, на их родном языке, о Том, Кто Свет и Источник жизни...

Рассказал бы о Его неизреченной любви к людям; о Его заповеди любить друг друга как самого себя; о Его заветах не делать другому того, чего себе не желаешь...

Рассказал бы, что не только люди, но и звери земные и птицы небесные и даже последняя былинка в поле не лишены Его забот...

Что все люди чада Его, созданные по образу Его и подобию; но разбрелись они в разные стороны, порастеряли друг друга, и брат брата не узнает теперь... Но стоит лишь заговорить им забытым языком, языком своего сердца, и узнают они друг друга, и «в радости крепко друг друга обымут»...

Рассказал бы о Том, Кто, проповедуя любовь и всепрощение, Сам принял смерть крестную... Добровольно отдал Себя за других... И умирая на кресте, не проклинал, а молился за распявших Его:

– Не ведают бо, что творят!

О, сколько чудных рассказов можно бы рассказать этим простым, тёмным людям.

Да просто, понятно, чтобы глубоко запали они им в душу.

И поняли бы они тогда где Свет Истинный, и не пошли бы на тот обманчивый свет, который несут им распространители «жёлтой веры».

Но...

– Жатвы много, а делателей мало!..

Наутро молодой бурят рано отправился в путь.

– Посев сделан, всходы появятся сами собой... Надо лишь заботиться о росте их...

Вслед за бурятом незаметно исчез и Аюши. Нагнал он его уже далеко в степи. Сначала Аюши боялся подойти к нему и шёл в некотором отдалении, но лама, заметив его, подозвал к себе.

– Куда идёшь ты? – спросил он его.

– Иду к тебе! – ответил Аюши. И рассказал ему, как поразили его рассказы и просил взять его к себе, так как многое ему хочется узнать от него.

Не решался было лама взять Аюши, – родители будут искать его, – но уступая усиленным просьбам Аюши, согласился.

– А если искать будут тебя? – спросил лама.

– Не найдут! Найдут, отпрошусь, – оставят, – нёсколько смущённо ответил Аюши.

А у самого мигом промелькнуло в голове:

– Погоня будет!

И он, идя, то и дело озирался назад.

Вдали на холмике замелькали едва заметные чёрные точки, которые мог заметить только зоркий глаз степняка.

Аюши, вздрогнув, бросился в сторону и чуть было не упал в вырытую кем-то давно и уже заросшую глубокую, но узкую яму, и ухватился за рукав ламы.

– Спасение! – мелькнуло в голове Аюши.

Вмиг юркнул он в яму и знаками показал ламе сесть.

Лама сел на краю ямы и слегка раскинув халат, закрыл им её.

В это время ясно обрисовались несколько всадников, бешено скачущих на своих маленьких лошадках.

Лама, полузакрыв глаза, как бы застыл в молитвенной позе, предавшись созерцанию (дияне).

Всадники осадили лошадей и свесившись на бок с седел в сторону ламы, чуть не в голос проговорили приветствие:

– Мэнду, лама!

Ответа на их приветствие не последовало: лама словно не слышал их, продолжая сосредоточенно смотреть на своё чрево.

Буряты повторили приветствие:

– Мэнду, лама!

Но и на этот раз лама остался нем, ни одним движением не выдав, что он слышит их.

Видя, что лама погружен в молитву и никого нет с ним, буряты тихо, чтобы, не нарушить молитвенного созерцания, повернули лошадей и поехали обратно.

В страхе сидел, скорчившись в яме, Аюши.

– Если найдут, увезут обратно, – проносилось у него в голове: – шаман уговорит отца не пускать его с ламой: шаман знает как богат его отец и хочет поэтому взять его к себе в ученики...

Но вот, наконец, лама поднялся, и Аюши осторожно выглянул из ямы. Кругом никого не было видно. Теперь можно идти безопасно: буряты раз уже видели, что с ламой никого нет, больше не вернутся.

И они пошли.

Доро́гой лама рассказал Аюши, что его зовут Дорчжи, что значит, – алмаз, добавив, что та страна, где жил великий Шак-Ямуни, в прежнее время называлась Дорчжистаном, что значило – страна алмазов; что он богат и живёт сейчас вне монастыря, находясь в отпуске.

Идти им пришлось довольно долго. Даже пришлось заночевать в юрте бедного бурята-пастуха.

Пастух был очень беден; в юрте у него было грязно, пахло прогорклым жиром и прокисшей арсой...

Но хозяева встретили путников радушно.

Хозяйка мигом сварила в чугунной чаш кирпичный чай, бросила в него горсть пережжённой на сале ржаной муки, забелила его молоком.

Потом достала откуда-то из угла две деревянных чашки. Чашки были грязны от насохшей на них комками «арсы»⁷⁰³. Хозяйка посмотрела на них к свету, поколупала ногтём присохший творог и, поплевав на чашки, обтёрла их подолом своей грязной юбки, после чего, налив в них чай, подала гостям.

Аюши не знал, что ему делать:

– Пить или не пить?

Пить он не мог, – «с души тянуло», – а не пить, – боялся обидеть гостеприимных хозяев.

Из затруднения вывел его Дорчжи.

Он выплеснул чай и взяв пучок травы, протёр им чашки, после чего снова ополоснул их чаем.

А чтобы хозяева не подумали, что он делает это из брезгливости, прежде чем налить в чашки чай, совершил над ними краткую молитву.

Хозяева будут думать:

– Так полагается духовной особе.

Чай, хотя и попахивал аргальным⁷⁰⁴ дымом, показался Аюши необыкновенно вкусным: он был очень голоден.

Когда они пили чай, рядом с ними, в углу юрты запищало и закопошилось в берестяном чумане какое-то живое существо.

Бурятка бросилась в угол и извлекла из чумана прикрытого лоскутом старой овчины маленького ребёнка, который спал в чумане голым прямо на измятом в порошок лошадином навозе; во рту у ребёнка торчал загрязнённый кусок прогорклого сала, которое заменяло ему соску.

В первый раз видел Аюши такую бедность, и ему захотелось чем-нибудь помочь этим людям, но вспомнил:

– У самого у него теперь нет ничего!

После чая бурят предложил гостям покушать изжарившегося к этому времени жирного тарбагана⁷⁰⁵.

– Бурхан убил! Давеча у норы нашёл...

Но Дорчжи, поблагодарив хозяина, отклонил его приглашение:

– Духовным нельзя есть падали...

Начались разговоры. Бурят оказался словоохотливым. Разговорился он о своём житье-бытье, не выразив, однако, при этом ни одной жалобы на свою бедность:

– Как-будто так и надо!

Потом принялся рассказывать про старину; между прочим, рассказал как умирал его дед.

– Я был тогда ещё совсем кэ⁷⁰⁶, – говорит бурят. Жили мы, как и теперь, небогато. Дедушка был шибко кукшинь⁷⁰⁷, – не мог уже двигаться... Обуза одна! Надо было ему давно укуджи⁷⁰⁸... Но бурхан забыл о нём... Его обрекли...

– Что такое обрекли? – спросил Аюши.

– Обрекли – умирать – ответил бурят и продолжал:

– Собрались гости, – вся родня, – устроили праздник...

Старика угощали... Шибко угощали... Он знал зачем это, – так все делали, к кому смерть долго не приходила, – и ел, и ел... Много ел: долго голодный был... Теперь уж последний раз... Отрезали напоследок длинную-длинную полосу жира и дали старику глотать... Посмотрел он на всех, вздохнул... и стал глотать... Глотал, глотал он и... укуджи!.. Помер!..

– Отчего? – не понял Аюши.

– Подавился... Нарочно так делали, – пояснил бурят.

– Теперь обычай этот вывелся, – заметил, обращаясь к Аюши, лама.

На следующий день лама и Аюши пришли на место.

Лама жил не в юрте, а в избе, которая состояла из двух половин – одной чистой, предназначенной для молитвы и приёма гостей, и другой жилой, где часто вместе с людьми ночевал и скот, – ягнята, телята.

Они вошли в чистую половину, и Аюши сразу же обратил внимание на стоящее почти посредине комнаты возвышение, на котором стояла большая медная статуя, изображавшая сидящего человека с опущенными вниз глазами и сложенными на животе руками; около него стояло много других таких же статуй, но меньшего размера.

Около них стояли пучки засохших трав и цветов и павлиньи перья, а в маленьких стеклянных чашечках перед ними был насыпан рис, пшено.

Лама высек висевшим у его пояса огнивом огонь, зажёг кусочек трута и поднёс его к стоящим в чашечках маленьким чёрным комочкам, которые тотчас же задымились, распространяя показавшийся Аюши приятным аромат.

Потом лама взял деревянные чётки, и дав такие же чётки, Аюши, велел произносить за ним те слова, какие он будет говорить, отделяя пальцами руки после каждого произнесения этих слов, по одному зерну чёток.

– О-м мани падме хом, – произнёс, склонившись перед статуей, лама.

– О-м мани падме хом, – повторял за ним Аюши, с трудом выговаривая незнакомые ему слова.

В чётках было сорок зёрен и молитву надо было повторить сорок раз.

Когда кончили молиться, Аюши спросил ламу, что значат те слова, которые они произносили.

Молодой лама затруднился ответить, сказав лишь:

– Это святые слова... Так надо молиться Манжушри, открывающему разум...

При этом добавил, что он и сам ещё учится и многого не знает.

– А кого изображает эта большая статуя? – поинтересовался Аюши: он видел её в первый раз; дома у них их «онгоны» не походили на этих.

– Это – Будда-Шак ямуни, великий учитель... Я как-нибудь расскажу тебе о нём...

Но Аюши стал просить рассказать сейчас.

И лама начал рассказывать:

– Он был царевич... Звали его сначала Сидхартой... Ещё до рождения его отцу его мудрецы предсказали, что он отречётся от мира и будет буддой.

– Когда он родился, то в один день с ним родились: его будущая жена Ясодхара, конь Коитака и любимый ученик Ананда.

– Отец Сидхарты призвал мудрецов и спросил: «что может заставить принца отречься от мира?»

– Мудрецы сказали: «после того, как принц увидит больного, старика, труп умершего, а потом отшельника – монаха, он отречётся от мира».

– Отец Сидхарты строго-настрого наказал окружающим, чтобы охраняли принца и не дали ему возможности увидеть роковых зрелищ, предсказанных мудрецами.

– Сидхарта рос и поражал всех своей разумностью.

Было и знамение, указывавшее на него, что он не обыкновенный ребёнок: однажды нянька оставила его в лесу под деревом, и он сидел, предавшись созерцанию, и во всё это время тень дерева стояла над ним, не передвигаясь.

– Отец окружил принца роскошью и весёлой молодёжью; всё старое и испорченное удалялось от него, даже срывались с деревьев и уносились завядшие листья:

– Принц должен видеть только всё молодое, живущее, но не отживающее.

– Когда Сидхарте исполнилось 16 лет, отец женил его на Ясодхаре.

Однажды принц катался на своём любимом коне Коитаке с любимым возницей Чанном.

Сидхарта не выезжал дальше своих владений, а из этих владений, как я сказал, по приказу его отца, удалялось всё нечистое, испорченное, стареющее; Сидхарта видел только всё молодое, красивое, здоровое. Но на этот раз он вздумал проехать дальше, посмотреть как люди живут в городе.

Они въехали в город, и Сидхарта был удивлён, увидев ещё невиданное им; всё его занимало, всем интересовался он. И вдруг увидел у городской стены корчащегося и жалобно стонавшего человека; он был бледен и дрожал всем своим телом...

– Что с ним? – спросил Сидхарта своего возницу.

– Больной человек! – ответил Чанн.

– Что значит больной?

– Это значит тело его изнемогло... Болезнь напала...

– Почему напала?

– Со всеми так бывает...

– И со мной может быть?

– Со всеми...

Сидхарта замолчал и больше уже не спрашивал.

В другой раз, опять катаясь, он встретили нищего старика. Сгорбленный, с трясущимися руками, со слезящимися глазами, он едва шамкал беззубым ртом, прося милостыню; ноги его высохли и насилу передвигались.

– Больной? – спросил Сидхарта.

– Нет, – старый, – ответили Чанн.

– Что значить старый?

– Состарился... Жил долго... Со всеми так бывает, кто долго живёт...

– И со мной может быть?

– Со всеми...

Царевич поник головой и велел везти обратно. Но не успели они отъехать и небольшого расстояния, как навстречу им несут на носилках покойника.

– Что это? – спросил изумлённый Сидхарта.

– Это – мёртвый, – отвечает Чанн.

– Что такое мёртвый?

– Умер человек... Жизнь кончилась...

Сидхарта захотели посмотреть мертвеца и вышел из коляски. Мертвец лежал неподвижно, с полуоткрытыми, остекленевшими глазами и открытым ртом, из которого виднелись оскаленные зубы. Сидхарта некоторое время шёл за покойником.

– Что случилось с ним? – спросил он у одного из идущих за покойником.

– Со всеми так будет... Все умрём так...

– Со всеми?! – изумился Сидхарта.

– Со всеми...

Опечалился Сидхарта: люди болеют, старятся, умирают... Все должны умереть... Никто не избавлен от этого: таков конец каждого человека... И жизнь потеряла для него свою привлекательность. Он был уже на грани отчаяния, как однажды встречает полунищего, полубродягу. Несмотря на нищенское одеяние и изнурённый вид, человек этот улыбался, и лицо его светилось спокойствием и лаской: всё обличало, что он доволен жизнью. Сидхарта разговорился с ним и узнал, что человек этот оставил дом, друзей и ушёл в пустыню познать смысл жизни. Он отшельник. Вдумался Сидхарта в жизнь его и увидел, что этому человеку не страшно уже потерять то, что привлекает его, Сидхарту, – он уже потерял дом, друзей, близких... И, несмотря на это, доволен жизнью... Вероятно, можно не бояться и страданий и смерти... И после долгого размышления решил уйти в пустыню учиться новой науке – познания жизни.

Чтобы избежать тяжёлого расставания с близкими, он ушёл тайно. И стал он нищим монахом. Долго жил он среди отшельников и, наконец, пришёл к тому: чтобы не бояться потерять привязанности жизни, надо не иметь ни к чему привязанности, освободить себя от этого, ибо всё это временное, преходящее... Надо уничтожить в себе страсти, не иметь желаний и будет тебе полное успокоение: ничего не надо тебе...

И стал он учение это проповедовать людям. Однажды встретил его отец и стал уговаривать вернуться, но он не вернулся, говоря, что он будда, наследник будд былых времён, переродившийся... Прожил он до 80 лет...

Будд было многое множество; род свой они ведут тысячелетиями, перерождаясь то в одном, то в другом образе...

– А где это было? – спросил Аюши.

– Это было далеко... Там, за отделяющими Тибет высокими, вечно покрытыми снегом горами, в стране, называемой Индией... В стране алмазов, – сказал Дорчжи.

– Побывать бы в той стране! – подумал про себя Аюши.

Рассказ молодого ламы ему очень понравился; теперь он уже решил, что ни за что не пойдёт в ученики к шаману: там грубо всё, непонятно; тут просто, понятно...

Он засы́пал Дорчжи вопросами, но не на все их мог ответить ему лама.

– Я ещё и сам мало знаю, учусь ещё... Будем учиться вместе, – сказал он своему новому ученику.

Заинтересовал Аюши лама рассказом о рае, который ждёт последователей будды.

Он рассказывал, что в раю растут золотые и коралловые растения с изумрудными листьями, а реки с чистой и прозрачной, как хрусталь, водой имеют берега из разноцветных драгоценных камней; дворцы там сказочной красоты...

И воображение Аюши разыгрывалось, рисуя ему картины, одну заманчивее другой.

И всё больше и больше хотелось ему знать.

– Чтобы много знать, надо прежде научиться грамоте, чтобы уметь читать книги, – сказал Дорчжи.

Стал учить он Аюши монгольской грамоте. Скоро Аюши заучил казавшиеся сначала непонятными буквы и стал сам изображать их заострённой лучинкой на чёрной, сверху натёртой пеплом, деревянной дощечке: бумаги не было.

Из-под слоя серого пепла на дощечке выступали после проведения лучинкой чёрточек чёрные буквы; если же Аюши ошибался, то стоило ему провести пальцем и буква исчезала, и он начинал снова.

Отпуск Дорчжи кончился, надо было ему явиться в свой монастырь. Аюши поехал с ним.

– Буду учиться, стану ламой, а потом пойду к своим, буду учить их: не верьте в шаманов... Обманывают они вас...

– Но тебе придётся принять буддизм, – заметил Дорчжи.

– Я – согласен! – твёрдо ответил Аюши.

Приехали они в монастырь; остановились у ограды его и сошли с лошадей.

Лама сделал перед воротами три поклона и велел то же сделать Аюши. Потом пошли они «посолонь» кругом ограды, останавливаясь на каждом из углов её, причём лама повёртывал столице около углов цилиндры с вставленными в них бумажками.

Аюши спросил для чего он это делает и что это такое.

– Это – манши-хурдэ; в них вставлены молитвы... «мани», – ответил лама. – Повёртывание заменяет произнесение этих молитв... Их много...

– Обманывают... – вдруг догадался Аюши, и ему стало неприятно: – лучше бы одну, да самому прочитать...

Это было началом его разочарований; впоследствии, когда он пожил в монастыре и ознакомился с жизнью его обитателей, их стало больше, а в конце концов охладел и весь пыл, с каким отдался Аюши новому для него учению.

Обойдя три раза вокруг монастыря и сделав в последний раз три поклона перед воротами, они вошли в ворота и остановились перед стоящим на столбах чугунным изображением льва, из которого шёл дымок от курившихся можжевельника, вереска и других трав.

Аюши поселился в монастыре. Цорчжи-лама (наместник, настоятель монастыря) присоединил его к буддизму и поставил в убаши (ученики).

Он будет лама... Ему шаманисты будут верить больше, чем нам...

Ревностно принялся Аюши за учение, – грамотой он уже владел, – строго исполняя всё, что назначалось.

Не один уже искус, назначенный цорчжи-ламой, выполнил он; но сколько ни предавался созерцанию, ни изо лба, ни из пупка его не вышел ни один будда, как говорил цорчжилама⁷⁰⁹.

И Аюши жалуется на это Дорчжи.

– Мала ещё вера твоя, – говорит Дорчжи.

– А ты видишь? – спрашивает Аюши.

Дорчжи смутился.

– Нет... не видел... Но надо говорить, что видишь: так надо...

– И тут обман! – подумал про себя Аюши и спросил у Дорчжи:

– Для чего надо?

– Я ещё сам не знаю... Все так говорят...

– А цорчжи-лама видит?

– Он говорит... Спроси...

Но Аюши спрашивать не решался: цорчжи-лама всегда имел строгий вид, был всё время погружён в себя, занят собой... Ламы и гелуны трепетали перед ним.

День его проходил так: вставая, он звуком колокольчика призывал банди (послушников), которые подносили ему воду для умывания и одежду. После чего он совершал обряд «усун-бален», т. е. дело благотворительности:

1) душам умершим, но не принявшим ещё перерождения;

2) «биритам», – душам, обитающим в преддверии ада и, наконец,

3) – самим адским существам.

Цорчжи-лама наливал в серебряную «габалу» (чашу) воду, насыпал на серебряную же тарелку хлебных зёрен и молился, ударяя в колокольчик (хонхо).

После молитвы он делал нисколько сильных ударов в колокольчик и приглашал души:

– Вкусить и прохладиться омовениями...

Затем лама обмакивал пальцы в воду и щелчками разбрызгивал в стороны и разбрасывал зерна...

Потом пил чай, ел, спал и предавался созерцаниям, и был доволен тем, что он творит святое дело: не вкусив ещё сам пищи, творит уже дело благотворительности...

– Заботится накормить души, которым ничего не надо, – мысленно замечал про себя Аюши.

Но когда приходили с какой-либо нуждой настоящие живые люди, цорчжи-лама словно замыкался, уходил в себя, и не только помощи, даже слова привета не было у него для них.

И часто исстрадавшиеся люди уходили из монастыря ни с чем, и у людей этих даже мысли не было, не смели они подумать о жестокосердии лам:

– Ламы святые люди...

Но доброе сердце Аюши всегда болело за этих людей, а холодность и безучастие лам к чужому горю раздражали его, и он опять шёл жаловаться к Дорчжи.

– Надо иметь смирение, – успокаивал его Дорчжи. – Надо верить цорчжи-ламе: он больше знает... А люди все должны страдать...

– Почему?

– Я не знаю... Так надо...

– А почему не страдают сами ламы? – вдруг задавал вопрос Аюши. – Они ведь живут хорошо, в довольстве... Дорчжи не находил, что ответить и молча отходил от него, а Аюши, оставаясь один, рассуждал:

– Нет и здесь что-то не то... Тут, как и шаманы, заботятся больше о своей пользе... А Бурхая-то Бакши только красивая сказка... для других...

Во многом не удовлетворяло его уже и учение Шакъямуни:

– Он говорит, – рассуждал Аюши, – все страдания происходят от желаний... Погаси в себе все желания, ни к чему не стремись и ты не будешь страдать, найдёшь полный покой... Погрузишься в Нирвану... Но если мои страдания происходят от того, что я вижу – страдают другие... Я тоже должен отрешиться от желания помочь им, облегчить их страдания? Пусть мучаются они, страдают, лишь был бы мне покой...

– Должно быть так, – решает он про себя: – вон как изображён Шакъямуни: он даже не смотрит ни на кого, закрыл глаза... Видимо, только о своём покое думает...

И вдруг перед его глазами предстала другая картина. Он вспомнил, что когда-то, совсем ещё мальчишкой, он был с отцом в казачьей станице и там видел картину: Человек с венцом из каких-то колючих веток на голове, острые иглы веток впились ему в тело, и из-под них сочились капли крови, а на лице Его было Глубокое страдание, и смотрел Он так скорбно, скорбно, что хотелось заплакать... Русские говорили, что это Бог, но Аюши в то время никакие вопросы ещё не занимали, и вот только теперь, когда он стал пытливо доискиваться истины, картина эта стала пред ним так ясно, ясно, как будто он видел её вчера.

– Здесь покой; там – страдание... Как же так? – рассуждал сам с собою Аюши. – Что лучше?

И где-то в самой глубине его души начала гнездиться мысль:

– Страдание за других... Забыть себя для других... Может быть это лучше, чем забыть других для себя... ради своего покоя...

И на минуту он почувствовал удовлетворение; нашёл что-то новое, хорошее, чего видимо, не знают ещё сами ламы...

И забродил его молодой ум, как бродит молодое вино; ещё больше, сильнее почувствовал он неудовлетворённость жизнью в монастыре: его жаждущая света душа, как птичка из раззолоченной клетки, рвалась куда-то на волю, на широкий простор...

Потом раздумывал он:

– Остаться ли тут и стать таким же ламой, как все... Или уйти отсюда... Но куда? Где лучше?..

Один из монастырских лам был не похож на других: он был участливее к людям, добрее... Умел он немного лечить и то и дело разъезжал по юртам, леча больных. Больные шли к нему со всех сторон, не только буряты, но даже и русские. Всех одинаково лечил лама и лечил бескорыстно: не было у него жадности к деньгам... Но водилась за ним слабость: любил он выпить «араки» (молочной водки). И иногда в монастырь являлся выпивши. Цорчжи-лама в таких случаях налагал на него наказание: он должен был во время служения «хурала» класть тысячу поклонов, а после службы посылали его очищать двор, нечистоты.

Безропотно исполнял всё лама; но когда ехал к больному, забывал всё и не мог отказаться от угощения благодарных ему людей.

А вернувшись в монастырь, снова подвергался тем же наказаниям. Кроме того, цорчжи-лама требовал с него по уставу внести, в виде штрафа, в монастырь лошадь или стоимость её деньгами.

Но ни лошади, ни денег у ламы не было: он лечил даром.

Цорчжи-лама настаивал, чтобы он требовал со своих больных за лечение или деньги или скот.

Но пациенты ламы часто были так бедны, что язык не поворачивался у него потребовать с них плату, не мог он, как не мог и, чтобы не обидеть их, отказаться от предложенного угощения.

Цорчжи-лама всё больше и больше сердился на него, а в конце концов решил изгнать его из монастыря.

Звуки «кэнгэргэ» (барабаны) собрали всех лам, гелунов и банди. Осуждённого поставили перед бурханами и стали читать «билигун-чжирухэн» (сердце премудрое). После окончания чтения все захлопали в ладоши и протрубили в бурэ (трубу).

Один из лам, держа в руках «буйнур» (кадильницу) с курящимся в ней можжевельником подошёл к осуждённому. Осуждённого повернули лицом в сторону, противоположную восходу солнца, и стали изгонять его, окуривая можжевельником за ним каждый шаг.

И ушёл он...

Аюши долго раздумывал:

– Правда, лама, вследствие своей слабости, нарушил данный им обет... Но не больше ли этих лам делал он? Он, как умел, помогал живым людям... А эти не приносят никому никакой пользы, – живут лишь сами для себя...

Не нравилась Аюши и жадность лам к накоплению богатств, собиранию камней драгоценных, золота:

– К чему они им?

Цорчжи-лама, – он был самый учёный в монастыре, был в Тибете у самого далай-ламы, – иногда выступал с поучениями.

И опять заслушивался Аюши новых рассказов.

Цорчжи-лама говорил о земле, что она представляет плоскость, окружённую океаном, а посредине её находится высочайшая гора «Сумеру». От неё идут четыре острова: на юге – населённый людьми, на востоке – гигантами, на севере – кровожадными ракша, на западе – коровий остров.

На вершине Сумеру живут духи, доброжелательные людям, а у подножья горы и под землёй – злые духи, которые ведут с добрыми духами постоянные войны. Причина этих войн – похищение у тэнгриев (духов, населяющих Сумеру) «раппаны», т. е. живой воды, которую они охраняют. Под землёй находятся «бириты» – существа с неукротимыми страстями; чрево у них с озеро, а горло у них с тонкий волос. И томятся они голодом и жаждой, а вместо воды пред ними горячие уголья и раскалённое железо... Ещё ниже находятся 9 адов горячих и 9 адов холодных. И мучаются в них люди и будут мучиться в течение того срока, какой каждому назначен...

Выше Сумеру начинается царство блаженных и небо Тушита. Там живут «бодисатвы», т. е. будды, которым ещё не пришло время сойти на землю для проповеди.

Ещё выше идёт область божественного созерцания, царство Нирваны, куда достигает только мысль.

– Земля раньше была населена блаженными существами, – продолжает цорчжи-лама, – которые проводили время в божественном созерцании. Они не знали печалей, не знали болезней. От одного взгляда симпатии двух лиц разных полов рождались новые существа. О пище не надо было им заботиться: она, как воздух, была разлита всюду, но эта была не наша материальная пища... И соблазнили их плоды «дзамбу»; плоды эти были величиной с тележное колесо, очень сочны и ароматны, а когда падали они с дерева, то издавали музыкальные звуки.

Попробовав плодов, люди почувствовали отягчение ума, овладели ими грубые страсти, зависть, погоня за собиранием запасов пищи, появились болезни; рождение их стало болезненным, смерть их стала сопровождаться страданиями.

Чтобы спасти людей, являлись будды – учители. Их было многое-множество. Последний великий учитель был Шакъямуни. Следующий будда явится тогда, когда мир достигнет крайнего вырождения: люди будут жить не более 10 лет и будут настолько малы ростом, что будда, родившись обыкновенного роста, будет казаться всем великаном.

Заслушивался Аюши, и воображение его рисовало ему картину за картиной. Иногда являлась у него потребность помолиться, но молиться не во время пышного хурала, когда ревели трубы и громыхали барабаны, а когда в кумирне никого не было и было тихо. Но только входил он в кумирню, как взгляд его падал на изображение пляшущего истукана – Эрлен-Хана – с человеческим телом и звериными ногами, с распластавшейся под ним голой женщиной, которая переплелась с быком... Увенчанная короной из изображений человеческих черепов, получеловеческая, полубычья голова истукана, искажённое гневом лицо и чаша из человеческого черепа в руках производили на Аюши неприятное впечатление, и охота молиться у него исчезала. Он старался не смотреть на истукана, склоняясь перед погружёнными в созерцание другими истуканами... но не мог молиться и выходил из кумирни неудовлетворённый...

Единственное утешение его было – беседовать с Дорчжи; но и с Дорчжи пришлось расстаться...

Однажды Дорчжи говорит ему, что он должен снять свой сан ламы и уйти из монастыря.

– Почему? – удивился Аюши.

– Умер брат, и я должен продолжать род... Чтобы не погасить очага своего...

– Значить, ты женишься?

– Да...

– Тебя тоже будут изгонять из монастыря?

– Нет, я выхожу добровольно... Я только должен принести жертвы, дары, сделать пятьсот поклонов и снять свои священные одежды...

– Я тоже не останусь тут, – сказал Аюши.

– Вернёшься домой?

– Нет... Пойду искать где лучше... Пойду искать гору Сумеру, чтобы испить из источника живой воды... Но не знаю, где эта гора... Ты знаешь?

– Нет... Может быть там, где Тибет...

– А как попасть в Тибет?

– Не знаю... Надо идти с каким-нибудь караваном, который идёт в Лхассу...

Ушёл из монастыря Дорчжи, и заскучал Аюши: ничто уже больше не привязывало его к монастырю. Эти, погруженные в себя, обленившиеся ламы, безучастные ко всем и вся, кроме самих себя и своего монастыря; эти «хуралы» с рёвом труб и громыханием барабанов... Всё потеряло для него всякую цену. Отдаваться созерцанию он не мог, а некоторые виды созерцаний, где он должен думать, что тело его покрывается язвами и разрушается, даже претили ему...

Думалось ему, что есть что-то иное, лучшее:

– Мир так прекрасен!

А где искать это «лучше», он не знал.

– Но он найдёт его!.. Так он решил...

Это «лучшее» он узнает по тому, что почувствует всем существом.

– Вот это то, что я искал!

Много слышал он о Тибете; ламы, побывавшие там, считались учёными; и Аюши решил побывать в Тибете:

– Увидеть самого далай-ламу.

Случайно узнал он об одном караване, направляющемся в Лхассу, и попросил взять его с собой, в качестве работника, ухаживать за верблюдами.

Путь быль длинен. Много лишений пришлось испытать во время него. Однажды на караван даже напали разбойники. Завязалась перестрелка, во время которой были убиты один из сопровождавших караван и один из разбойников, после чего разбойники, очевидно, расстреляв все патроны, исчезли.

– Ещё сегодня жил человек и был полон заботами о завтрашнем дне, и вот уже нет его! – рассуждал сам с собой Аюши. – И так каждый из нас не знает, когда настанет его конец...

– Или вот эти убитые... Убивали они друг друга за обладание... И вот теперь обоим ничего не надо... Самих их растерзают голодные звери... И всюду так... И люди и звери истребляют друг друга...

– Не должно быть так! – решает про себя Аюши.

И тысячи мыслей встают у него в голове, разрешить который он не в состоянии; словно туман окутывает всё кругом...

Но чувствует Аюши, что туман этот рассеется, и он увидит ясно всё... Он чувствует уже близость этого...

– Вот это палящее своими лучами солнце; эта плывущая в прохладе ночи луна... Эти сверкающие на тёмной синеве звёзды... Управляет же всем этим кто-нибудь? чьей-нибудь воле послушны же они?.. Есть же хозяин всему этому... Вот этот малый караван и то имеет своего руководителя...

– Но где же хозяин? Где руководитель?

И взор его невольно устремлялся вверх, где в тёмные ночи искрились, горя огнями, бесчисленные звёзды...

– Там разгадка всему! – думал Аюши в бессонные ночи. – Но кто разрешит её?

Монголы, сопровождавшее караван, были в сто крат темнее его, а русские (их было двое), всю жизнь проведшее в Монголии и обмонголившиеся, имели самые смутные понятия о Боге...

Но вот скоро должен быть и Тибет, – страна будды, царство снега... Страна эта находится высоко, между отрогами Гималайских гор, и там не редкость снежные бури, почему и получила страна эта у монгол название – «царство снега».

Ещё на подходе к Тибету стали встречаться в громадном числе паломники. Тибет для буддистов то же, что для христиан Иерусалим, для магометан Мекка. Многие тысячи паломников стремятся сюда, в этот священный для них город.

Караван, наконец, вступил в эту страну. Скудная растительность, песчаная и глинистая почва, каменистые горы, после шири голубых и зелёных степей и покрытых густым лесом гор, произвели на Аюши впечатление неприветливости: всё здесь серо, уныло... Некоторое оживление вносили только попадавшиеся по пути стада диких яков (длинношерстных быков) и антилоп.

Население редкое и бедное. Люди, как и природа, так же неприветливы, хмуры, унылы; улыбка редко бывает на их лице... Как бы подражая старшим, дети смотрят тоже «маленькими старичками».

У них есть несколько отцов – старшие и младшие: в Тибете часто несколько братьев берут только одну жену... Здесь боятся «перенаселения», как, например, в соседнем Китае.

Но что поразило Аюши – это обилие монастырей. Настоящее царство монахов.

На одной из остановок, во время ночёвки, к каравану подошёл тангут (туземец) и попросил разрешения переночевать. Тангут бывалый, не был угрюм, как другие, знал весь Тибет и всю ночь занимал путников своими рассказами (он хорошо владел и монгольским языком).

Между прочим рассказал он о происхождении тибетцев.

– Вначале здесь жили, – говорит старик, – один человек с тремя сыновьями. Кочевали они по всему плоскогорью. Страна эта тогда не была холодна и пустынна. Великолепные плоды росли на деревьях; рис и пшеница росли всюду, а чайное дерево разрасталось на полях, который будда превратил в камень. Но вот умер отец, и дети заспорили между собой: «кому хоронить его?» Каждый хотел взять труп его, чтобы похоронить по-своему. Наконец, решили поделить его. Старший взял голову и отправился на восток, где стал родоначальником завоёванных теперь маньчжурами китайцев; средний взял конечности и ушёл в те степи, что населяют монголы, – получил простор движения, – от него произошли монголы; младшему досталось туловище и он остался в Тибете; от него и произошли тибетцы.

Старик рассказал и о некоторых обычаях тибетцев. Люди здесь так же жестоки. Тут нередко сын убивает отца, если он становится ему в тягость.

Умирающего спрашивают: «хочешь ты возвратиться назад или нет?» Т. е. хочешь ли после смерти приходить к живым. И если он ответить: «да», то набрасывают ему на голову кожаный мешок и душат его: чтобы дух его не возвращался после смерти. При отрицательном ответе дают умирать спокойно.

Трупы умерших выставляют по склонам гор на съедение диким зверям и птицам, и чем скорее съеден покойник, тем праведнее он считается, т. к. это считается наглядным доказательством. Если же покойник залёживается, – значит он не был праведник. Поэтому руководящие похоронами ламы, за богатые дары, тела богатых покойников изрезают на мелкие куски, чтобы скорее разнесли их птицы и звери.

– И тут обман! – подумал Аюши. – Вот и священная страна! Где же правда?

Следующий восход солнца караван встретил у священного города. Уже издали был виден дворец далай-ламы, сверкавший золочёной крышей, и белела огромная статуя белого слона, – бога Майдары.

В тот же день Аюши поспешил побывать в самой священной части города. Эта священная часть занимает небольшое пространство. Здесь, внутри этого пространства, не может быть убито с пролитием крови никакое животное (удушить же или отравить можно не только животное, но и человека). Здесь крови не проливают, а душат. Дорога, окружающая это пространство, носит название «наружного кругооборота»; по ней всегда можно встретить ползущих паломников, совершающих «линхор», т. е. обхождение священного града с «растяжными» поклонами. Делается это так: человек падает на землю, вытянув вперёд руки, затем, поднявшись, становится ногами на сделанный на земле руками отпечаток и снова падает. И так до тех пор, пока не обойдёт священного места, на что, если делать тысячи по три таких поклонов в день, потребуется не менее двух дней.

Аюши не мог одобрить это никому ненужное самоистязание, но про себя решил:

– Каждый поступает так, как подсказывает ему его сердце.

Сам же вошёл внутрь без поклонов.

На внутреннем дворе стояла огромная, высотой в три этажа, статуя белого слона. В первом этаже, обходя по галереям, люди поклонялись ногам его; в следующем этаже обходили его туловище и уже в третьем этаже поклонялись его голове.

Это поклонение статуе животного произвело на Аюши впечатление отрицательное.

– Видно и здесь нет ничего живого! – подумал он про себя. – И это тут, вблизи того, кто считается высшим, существом небесного происхождения, заместителем будды на земле...

Тем не менее пошёл поклониться далай-ламе:

– Достигнуть с такими трудностями Тибета и не увидеть далай-ламу было непростительно.

Далай-лама, глава ламаитов, считается не обыкновенным человеком, а одним из бодисатв, т. е. воплощением божества. Ламаиты воздают ему божеские почести; благословение, полученное от него, считается как величайшее благо; предметы, прикоснувшиеся к нему, по мнению ламаита, служат средствами от всех болезней и считаются защищающими от всяких зол.

Когда умирает далай-лама, нового бодисатву ищут обыкновенно в каком-нибудь ребёнке, по указанию лам. Ребёнка этого берут от родителей и особо воспитывают ламы. Ещё в детстве начинают ему говорить, как жил он до перерождения на небе; какие были у него дворцы из яшмы, украшенные драгоценными каменьями, где росли золотые деревья с золотыми листьями. И ребёнок, слушая эти рассказы, мало-помалу начинает верить сам в своё небесное происхождение.

Все прихоти ребёнка исполняются беспрекословно; поступки его как в детстве, так и потом, не подлежат никакой критике, как бы ни нелепы и ни несообразны они ни были:

– Действия бодисатвы не измеряются обыкновенной меркой: они всегда имеют скрытую, одному ему только известную цель.

Ламы, окружающее этого фетиша, управляют всем и вся и, конечно, не без выгод для себя; всё делают они, всё исходит от них.

Бодисатва не может заниматься житейскими делами: он должен всё время находиться в божественном созерцании...

И чем менее развит далай-лама, чем менее он понимает, – а понимать он ничего не может, т. к. не знает жизни, – тем лучше для лам; тем с большей выгодой хозяйничают они в стране.

Со всех сторон везут далай-ламе верующие в него богатые дары; много серебра, золота и камней драгоценных привозится сюда... И живут здесь неплохо...

Труден доступ к далай-ламе, но Аюши удалось добиться приёма. Вошёл он вместе с другими и распростёрся ниц перед окружённым сонмом лам и почётной стражей человеком в ярко-жёлтых одеждах.

Человек этот мало походил на живого человека; эта была та же застывшая в молитвенном созерцании статуя, каких уже много видел Аюши.

Благословил его далай-лама, прикоснувшись к нему рукой.

И ламы с трепетом преклонились:

– Особая милость! Какое-нибудь великое предзнаменование!.. Только лама-казначей при выходе не похвалил Аюши:

– Не принёс даров!

Но Аюши не обратил на него никакого внимания: в душе у него совершался целый переворот...

– Такой же человек, как и все, – рассуждал он. – Живёт под золочёной крышей; со всех сторон несут к нему дары... А кругом бедность и нищета, даже больше чем где-либо... И он, созерцающий, не видит её...

И вдруг пусто стало у него на душе; разом всё исчезло, ничего не осталось...

Он вспомнил покрытую пеплом дощечку, на которой он учился выводить лучинкой буквы; были буквы, писались они одна за другой, долго писались, но провёл он по ним пальцем, и буквы исчезли...

Так вот и сейчас с ним.

Всё исчезло, рассеялось, пустота осталась в душе...

Так путник, идущий по раскалённой пустыне и изнемогающий от жажды, видит впереди оазис; видится ему чистая, светлая вода, струёй бьющего из земли холодного, как лёд, источника, над которым нависли с деревьев зрелые сочные плоды... Он мысленно уже удовлетворяет и жажду и голод. Но подходить ближе, мираж рассеивается и... одна лишь голая, дышащая удушливым жаром раскалённая пустыня виднеется впереди...

(Из жизни Алтайских инородцев).

Курчак лениво ехал верхом из селения в свой аил. Ему как будто не хотелось возвращаться домой. Больше, ему неприятно было возвращаться в свою юрту. Лицо его было уныло, грустно, по всему было видно, что он переживал какое-то горе, какую-то печаль. Да, горе у него было большое: вся семья его голодает, он ездил в ближайшее селение или денег взять в долг, или хлеба или мяса взять под работу, всю деревню обошёл и никто ему денег не дал в долг и никто под работу ничего не дал. Курчаку было обидно на людей, что они не верили его нужде. Ему было прискорбно на людей, что они не сочувствовали его беде. Ему было так тяжело, что он не мог свои чувства удерживать в себе, он высказывал их вслух в воздух. Он едет, бормочет. Его бормотание слышали деревья, горы, реки, да конь, который его вёз. Коню было тошно слушать своего хозяина, он прижимал уши, фыркал, нагибался, хватая травочку...

...Худое же это творение – люди, никто мне не верит... жестокое же создание – человек, никто не сочувствует мне... вот тут хоть с голоду на глазах умирай, никто не сжалится... Вот горе-то... вот беда-то... что мы будем есть... опять голод... Жена, дети с нетерпением ждут, что я вот приеду, привезу пищу и утолю их двухдневный голод, а я приеду ни с чем... Каково им будет? Заплачут... Всю деревню обошёл, хоть бы нарочно кто чаем попоил... всех обошёл со своей просьбой... одни молчат, разговаривать не хотят, другие говорят, что денег нет, третьи в работе не нуждаются... некоторые нарочно прячутся от меня... в долг никто не верит, взаймы никто не даёт, под работу не ссужает... ну, люди?! Другим до слова сразу в долг дают, а мне нет, чем я хуже других, не знаю... Были у меня ошибки, были несамостоятельности, но они так малы, так ничтожны, чтобы могли подорвать веру у людей в меня... Что тут худого, что Елескею долг отдал через три года, по суду, когда обещался отдать его через три месяца... В своё время денег не пригодилось, что поделаешь, а всё-таки отдал... Не большой грех... Маленькая несамостоятельность... Ужели из-за этого мне не верят?.. По-моему тут ничего нет худого... Что тут худого, если Елескей раз сотню за долгом ходил и раз пятьдесят его я отругал, я не отказался от долга... Ужели Елескей из-за этого от меня спрятался?

Артык тоже не должен бы на меня обижаться, за то я ему запродал двух быков, денежки вперёд получил, а потом быков этих другому продал... Другой покупатель рублём дороже дал за быка, чем Артык... Артыку я вырастил других быков, через четыре года отдал... Я не обманул... одно, что слово маленько не сдержал, маленькая несамостоятельность была допущена... По-моему тут совсем не на что сердиться Артыку... а он и разговаривать не хочет со мной! Ужели из-за этого он отказал в моей просьбе?

На что добрый Пектеш и тот по отношению ко мне оказался плохим. Вон какой богач, а говорит – денег нет... Никто никогда этому не поверит... Почему он мне не хочет сделать помощи? Что разве я ему сделал что-нибудь худое? Ничего я ему худого не делал... Правда, я ему обещался доставить пять сажен дров в зиму... Деньги под эту работу вперёд взял... Дрова ему доставил, хотя не в одну зиму, а в пять зим... Всё-таки доставил... Ну, немножко допустил несамостоятельности, не исполнил своего обещания в своё время, от этого у него ничего не убыло, вреда ему не сделал я... По-моему на это и внимания не надо обращать, а он серчает...

А Тыдычиха-то, вдова, и та отвернулась от меня, а ещё родня... Ровно они все сговорились... Уж я ли её не угощал аракой? Уж я ли за ней не ухаживал, уж я ли ей не услуживал? Нет, и она глуха к моей нужде... А на что она обижается, один Бог только ведает... Худого я ей ничего не сделал... Из-за чего она гневна на меня, не знаю, и придумать не могу... Из-за чего она оттолкнула меня, не могу догадаться... Ужели из-за того пустяка она мне теперь не верит, что я брал у неё денег под два воза сена и давал слово на другой же день вывезти сено, но я эти два воза представил хотя не в тот раз, как обещался, а в три года... Всё-таки исполнил... Будто немного не устоял в своём слове, что же поделаешь – не удавалось, да от этого ей ущерба не было... Маленько несамостоятельности, а люди уж не верят... Все отвернулись от меня, все обегают меня... Всё эта наша Алтайская несамостоятельность вредит... Маленькая ошибочка, маленькая несамостоятельность, а человека грязнит... Ровно и не грех несамостоятельность, а вреда много человеку приносит, веру в человека отнимает... И ничем теперь это не поправишь... Немного опустишься, а подняться трудно... Немного ошибёшься, а поправить нельзя... Вот оно что значит несамостоятельность...

В стороне на сосне сидело много ворон, они каркали. Курчак поехал туда, где каркали вороны. Он был уверен, что там дохлина какая-то есть.

Подъехал и увидал завалившуюся в ров корову, которую он разрезал потом на части и привёз домой в пищу...

Делать было нечего – несамостоятельность и дохлиной накормит...

Тихо стоная, Мавра склонилась к воде.

Майма струилась пред нею холодная, быстрая, волны плескались к берегу, облизывая его, и в них металось и колебалось бледное отражение молодого, смуглого печального лица, смотревшего на воду страдающими глазами.

Осторожно девушка открыла грудь и стала промывать зиявшие на ней раны, причинявшие ей порой нестерпимую боль. Она делала это торопливо, оглядываясь по сторонам, словно боясь, чтобы кто-нибудь не увидел её тяжёлой болезни; раны издавали тяжёлый запах, и дома её корили этим и брезговали, когда она промывала их, а тут, под тихими деревьями лесной опушки, подёрнутыми багрянцем осени, её едва ли кто мог увидеть.

Она сама не знала, отчего прикинулась к ней болезнь. Сперва невыносимо ныла грудь, а потом сделались нарывы и раны. Стыдясь, она запустила болезнь, да и лечить тоже стыдилась, а болезнь становилась тяжелее, раны глубже.

– Вот опять один нарыв будет... Господи...

Холодная вода помогала: она утоляла нисколько жар, и если бы можно было просидеть тут до ночи, то она бы охотно сделала это, но уже сильно холодало: уже утрами быстрые струи схватывало льдом в бухточках извилистого берега, хмурились дни, и вместо дождя проскакивали снежинки. Листья пожелтели везде и устилали лесные тропы, только хвоя зеленела вечной зеленью, не боявшейся снегов и морозов. Октябрь близился к половине.

– И так уже запоздала осень на Алтай... А зимою совсем будет тошно! – думала девушка. – У проруби не обмоешь ран, а в бане душно...

Вспомнив о тесной избе и большой семье, она тихо и горько заплакала.

Печально проходили молодые годы Мавры; только в церкви она и отдыхала, зато как глубоко любила девушка службу, пение, свет лампад и свеч, озарявших алтарь, где на иконостасе крупные, выпуклые гроздья и листья винограда обвивали колонны. Эта резьба нравилась ей; она с благоговением любила смотреть на лики икон, на кроткий лик Богоматери и прекрасный лик великомученика Пантелеймона, икона которого ещё так недавно была привезена с Афона в тихий улалинский стан, затерянный в горах.

Улалинская паства умела молиться, а молиться учили её, по завету основателя миссии архимандрита Макария, такие люди, как о. Макарий, о. Стефан Ландышев и архимандрит, теперь епископ Бийский, Владимир; даже скромные имена младших миссионеров были украшены добродетелью, и эти пастыри в сердцах паствы оставили семена любви и веры.

Глядя на лики икон, девушка Мавра стала думать и надеяться на исцеление, стала просить робко и несмело, просить, как просят дети, у святого образа Целителя неотступно, за каждой службой:

– Помоги, помоги, помоги...

Робкая надежда всё более и более разрасталась в её сердце, и кто-то словно шептал ей ласково:

– Поможет.

После долгой, бесснежной осени повалили снега и наступили морозы. В багряном свете заходило солнце, крася леса, снега и вершины гор в розовые тона, ярко сверкали ночами большие звёзды над Алтаем. Наступал декабрь, холодный, морозный, с великим праздником мира – святым Рождеством.

Незадолго до праздников Мавра, раны которой по-прежнему болели и были глубоки, увидела сон.

Прекрасный, тёплый день приснился ей и своя улалинская церковь, из которой она с семейством несут икону святого Пантелеймона к себе в дом. Стройно и радостно пели певчие, и чистый, сильный голос Анны Мукоевой особенно выделялся среди них: звон колоколов он заглушал. Медленно идёт священник за иконой, а впереди неё в белой, блестящей одежде, сияя и кротко смотря на небо, идёт сам он – Целитель, и ей – Мавре – так радостно, так хорошо на сердце... Вот они и в их маленьком доме, и Святой сам налил в ведро воды и сказал, обращаясь к больной девушке:

– Мочи водой этой грудь – и исцелишься.

И так ярко и ясно было это видение, что Мавра, проснувшись, долго глядела с недоумением на домашнюю обстановку, на морозом затянутые окна, за которыми звонили колокола, и на своих.

Был праздничный день, и ей стало горько, что всё виденное было только сном, что она проспала обедню.

У них уже сидела гостья, старушка Марья Афанасьевна, служившая в миссии с давних дней и теперь пользовавшаяся почётом среди населения. Она и мать заметили, что девушка опечалена.

– Обедню проспала?.. К другой сходишь! – ласково сказала мать. – Что горевать-то!

Она всегда жалела больную дочь и старалась её ободрять.

– Я уже не об обедне, маманька! – заплакала девушка. – Я – о сне...

И рассказала свой сон.

– А ты бы, милая, – посоветовала ей Марья Аеанасьевна, – сходила в церковь, отслужила бы ему, Батюшке, молебен водосвятный, да водицы этой и взяла... Мочи ею грудь – и будешь, Бог даст здорова...

В тот же вечер, после акафиста, Мавра просила очередного батюшку отслужить молебен и принесла домой святую воду.

– Ну, – увидев её возвращение, сказал старший брат, услыхавший от домашних о Маврином сне за вечерним чаем, – наша Мавра – святая стала: ей угодники Божии являются...

– Ты бы, тятенька, её заклинул... уж в соседях об этом говорят, смеяться будут, коли зря всё она болтает... Што она за угодница, штобы виделись ей святые?!.

И до слёз довёл больную своими, по его – разумными, рассуждениями.

– Ты бы лучше к фельшару сходила, – посоветовал ей отец, – чего зря болтать?.. И в самом деле, мало ли што приснится?!. Тоже отец игумен Макарий нынче читал на чтении, што от лукавого гордость бывает, вот, и на тебя лукавый сны нагоняет, неразумные... Станет какой-то девке алтайской Угодник святой являться!

Девушка упала духом, задумавшись о своём недостоинстве, и воду святую оставила на полке, а на завтра собралась к местному фельдшеру, который дал ей какую-то мазь.

Но раны только сильнее гноились от этой мази, ширились, появились новые нарывы; горько плача, Мавра бросила мазь на улицу.

К празднику Рождества много мыли, убирали, больная грудь ныла невыносимо.

И опять поднялась вера в больном, измученном девичьем сердце;

– Помоги! – шептала она в церкви перец образом, – помоги!

Под самое Рождество ей опять приснился никомидийский мученик: кроткое, прекрасное лицо склонилось над ней, и мягкий голос сказал ей:

– Мочи святой водой грудь – и исцелеешь...

– Опять Мавруша видела во сне святого Пантелеймона, – сказала мать в рождественский вечер семейным. – Дай-ка ей денег, отец, на молебен: она сходить завтра в церковь.

– Опять! – осердился отец. – Потакаешь ты ей, мать... Никому ничего не видится, а только ей... Расповадили девку со своей Марьей Афанасьевной... Вот, узнает ещё владыка, отчитает её за гордость... Пусть сходить к фершалу...

– Да, ведь, фершал не помог, – робко сказала мать... Да батюшка молебен и так, поди, отслужит...

– А што скажут?.. Перед рождеством молебен водосвятный, на Рожестве – тоже... Своди её лучше к Чукашевой: она – сама, поди, знаешь – как хорошо заговаривает.

Мавра боялась отца: он, всегда ласковый к другим детям, невзлюбил её за болезненность и как будто стыдился дочери. Иногда, во время работы, если девушка роняла что-нибудь, он обзывал её «гнилой», теперь ему казалось смешным, что ей, болезненной и хилой, мог сниться святой Целитель.

Чукашева долго шептала над Маврой, вспрыснула ей грудь наговорной водой и дала каких-то корней для питья и примочки.

У Мавры ныло сердце, когда она шла домой; мать с грустью глядела на неё, утешая:

– Оно, конешно, и отец Макарий, и о. Стефан учили, дочка, штобы наговорам не верить... а, знаешь, иной раз и пристает... Тоже Чукашева мало ли занялась от Сурьмея?!. как был у ней родня... давно это, ещё при о. Макарие первом было... шибко говорят, лекарил, колдовал и всё такое... Ну, она – человек знающий, фершалу куда супротив неё! человек он молодой, а она – старуха... Оно, вишь, если бы мы достойны были от Господа исцеление принять, а то – каки мы люди?..

В душе простодушной алтайки старые суеверия язычества сидели глубоко, несмотря на свет веры Христовой, осветившей её, но в сердце дочери неотступно билась память о снах, об этих чудесных снах, которые она, точно сейчас, видела перед собой.

– Ну, – спросил отец по их возвращении, – взяли снадобья?.. То-то... Старые люди знают не с наше...

– Лечись-ка, девица...

Мавра, услыхав подобие ласки в голосе отца, повеселела.

– А, может, и поможет? – опять поддалась она надежде на людей, и тщательно принялась пить запаренные корни и мыть раны.

Время шло и не принесло ничего, напротив стало ещё хуже: грудь превратилась в сплошную рану, девушка стала быстро хиреть и терять силы. Она никуда уже не выходила. Однажды, когда колокола зазвонили к всенощной в морозный январский вечер, она как-то разом встрепенулась и, никому не сказав ни слова, надела пальто и шаль и ушла в церковь, где, прижавшись к стене придела перед иконой великомученика Пантелеймона, долго и горячо молилась, горько плача и по-детски прося прощения; потом она подошла к о. Александру Гусеву, местному священнику, робко попросила его отслужить ей водосвятный молебен и объяснила на его вопрос – «почему она хочет именно теперь, а не завтра, после обедни?», что очень боится опять отложить служить молебен, потому что может умереть. Она, не таясь уже, показала свои ужасные раны и рассказала о двукратном видении и словах святого.

Отец Александр служил с усердием, девушка, ослабевшая от волнения и болезни, молилась на коленях; когда ей дали бутылку со святой водой, налитой из водосвятной чаши, слёзы полились из её глаз... она тут же, в церкви, помочила ею раны.

Тихо шла она домой. Ночь была волшебно красива: оснеженный Алтай дремал, сверкая снежными алмазами; в полосах лунного света кить⁷¹⁰, покрывавшая лес, искрилась мириадами блёсток, а звёзды в тёмно-синем небе казались особенно яркими, особенно красивыми, эти трепещущие небесные лампады.

Без разговоров, угрюмо встретил её отец, братья посмеивались, глядя на бутыль, которую она и не старалась прятать, только мать печально поглядела на истомлённое, бледное лицо дочери; оно показалось матери просветлённым и радостным, и она тихонько перекрестилась.

Прошло дня четыре.

Мавра по-прежнему сторонилась семьи, ела в углу, у печки, но мать заметила, что она повеселела.

Старая женщина никому ничего не сказала об этом.

А с девушкой творилось, что-то особенное: она точно перерождалась: исчез жёлтый цвет лица, пополнели щёки, глаза пороё разгорались радостью; когда все засыпали, она в своём уголке долго и пламенно молилась, тихо, без поклонов, одними устами, повторяя слова:

– Исцели, Пантелеимон святой... Исцели, исцели, исцели...

Она боялась смотреть на грудь, но не от неверия: она знала, чувствовала, что там нет боли: каждое прикосновение святой воды точно лило бальзам на её гнойные раны, целя их; когда через неделю она днём взглянула на грудь, то громко вскрикнула и, рыдая, упала на колени, поражённая: там, где были глубокие раны, теперь шли заживающее рубцы; ни гноя, ни запаха, ни воспаления не было – всё ушло.

Глубоко потрясённая радостью, Мавра долго не могла ничего сказать семейным, плача радостными слезами.

К ним заглянула соседка; услыхав плач, она ушла и вернулась в сопровождении другой, а за ними потянулись и ещё женщины.

Пришёл со двора отец: он нахмурился, увидев гостей и плачущую дочь.

– Чего она? – спросил он у младшего сына.

– Кто её знает... Закричала, упала и плачет...

– Ну, ты! – подошёл тот к дочери. – Чего это ревёшь на всю улицу?.. вся Улала сбежится этак... Чего – говорю?.. Опять, поди, што во сне увидела?..

– Нет, не увидела, – разом поднялась Мавра, – не увидела кроме того, что видела ранее, тятенька; а вот, погляди, родимый: не гнилая я уже: исцелил меня целитель Пантелеимон...

Отец изумлённо глянул на её изборождённую заживающими шрамами грудь, а мать с трепетом всплеснула руками.

– Ах, тятенька! – говорила Мавра восторженно. – Ах, мама!.. Подумайте, ведь, как сказал «помочи водою святою» – так я и сделала; а, ведь, совсем меня к концу гнало...

И опять рассказала о своих снах теперь внимательно её слушавшим людям Её голос срывался, она захлёбывалась слезами, но она не уставала славить своего чудотворца и целителя Пантелеймона.

Надо ли говорить, что о чуде этом заговорила Улала. Все знали о болезни девушки, и сам о. Александр Гусев, уважаемый, старый священник, подтвердил, что видел неисцелимые раны Мавры. Слухи дошли и до епископа Владимира, и он велел записать это исцеление. В сердце же алтайской девушки Мавры осталось оно записанным до конца её жизни, и никогда во всю её последующую жизнь не возвращалась к ней болезнь, которую исцелил святой Пантелеймон, целитель, чтимый Алтаем и миром, страстотерпец Христов, сказания о чудесах которого обходят Алтай, где тихие люди, крещёные и некрещёные свято чтут его, как своего предстателя перед Богом.

Сегодня здесь проведена последняя беседа с так наз. старообрядцами. Вместе с этим закончилась и та серьёзная и трудная работа, которую проходили все приехавшие сюда и искавшие знания на практических миссионерских уроках. Был я свидетелем и тех и других, к сожалению, не в полном объёме, но выношу из всех этих занятий самое отрадное впечатление. С глубоким интересом я следил за тем, как ведутся практические занятия и видел, с каким знанием дела и умением вести беседы выступали с этой кафедры все те, кто призван церковной властью к борьбе с заблуждениями раскольников и сектантов, и могу только с великой благодарностью отнестись ко всем здешним труженикам на этом деле. В это дело, несомненно, великое и важное, вкладывается столько сил, энергии и знания, столько души и искреннего сожаления о впавших в раскол и разнообразные ереси, что можно было бы надеяться на возвращение всех этих лиц в лоно святой Церкви или по крайней мере на то, что они с особенным вниманием отнесутся к тому, что здесь говорилось, и выслушают всё это себе на пользу.

Вы видели, как отнеслись к этим беседам те, для которых они были назначены и которым, по преимуществу, необходимо было их выслушать. Вы сами слушали, как один неопытный начётчик перед одной публичной беседой сказал: «Боюсь я выступать, потому что там у нас съехавшиеся начётчики уговорились не приходить сюда». Видите, – своего рода стачку, бойкот устроили те лица, которые напротив должны были все меры употребить, чтобы быть здесь и выслушать всё то, что говорится против их заблуждений и что говорится для их спасения.

Где же причина подобного рода явления, такого страшного упорства не идти на зов Церкви, не откликнуться на её, полный любви, призыв – обратиться к истине, а искать спасения своего там, где-то на стороне? Все присутствовавшие здесь и все занимавшиеся на практических уроках, несомненно, должны были обратить внимание на следующее обстоятельство: все и всё читают по одним и тем же книгам, – и те, которые называюсь себя старообрядцами, поповцами и беспоповцами, и те, которые убеждают их отречься от своих заблуждений. Книг много, и все они, очевидно, прочитаны, в них одно и то же написано, а оказывается, что люди иначе их понимают и с иным чувством к ним относятся. Руководясь одними и теми же книгами, расходятся в различные стороны и расходятся не только без любви, не только хладнокровно, но с взаимной враждой. Вот это-то обстоятельство невольно должно обращать внимание всех тех, кто, действительно, ищет правды и истины, кто, действительно, ценит своё вечное спасение и будущую жизнь. Необходимо до́лжно обратить самое серьёзное внимание на это явление в жизни человеческой. Доказываются непреложные истины, Самим Господом возвещённые, Апостолами проповеданные, Церковью на соборах и святоотеческим писанием утверждённые, и против этого всё-таки упорно восстают люди, неосновательно толкуя слова Спасителя, Апостолов и святых отцов. Горько слышать всё это, и страшно слышать. И в этом печальном явлении ярче всего сказывается человеческая гордыня, ярче всего сказывается стремление жить по-своему, по своей воле, по своему уму, по своему чувству. Себе они больше доверяют, чем уму и чувству вселенской Церкви. Раз испробовав свободу, раз откинув церковную дисциплину и освободившись от подчинения авторитету Церкви, люди идут в этом направлении до конца. Им жаль потерять эту свободу, что-то им не дозволяет смириться и сказать за себя и за других, что они не правы. Гордость – это тот страшный смертный грех, который не только Адама и Еву, но и одного ангела низвела в ад; эта гордость говорит в них могущественно, во всяком случае, сильнее, чем стремление к спасению, стремление к правде и истине. Они всегда, когда бы ни спрашивали их, и в каких бы обстоятельствах ни застали их, всегда готовы защищать свою мнимую правоту и даже то, что для многих из них самих явно кажется несправедливым. Вы слышали здесь одного молодого человека, с каким он пафосом обвинял православную Церковь в том, что она проповедует современную цивилизацию, современное прогрессивное движете мыслей и т. д. А, ведь, он отлично знает характер современного раскола. Вот уже не раз шли выборы в Государственную Думу, – и что же сказали своими делами они, – отошедшее от Церкви? Все старообрядцы, оказывается, стоят рядом с самыми либеральными представителями мысли и дел человеческих. Это отлично известно говорившему, но он всё-таки бросает обвинение православной Церкви в каком-то страшном либерализме. Подобного рода явления, – явления очевидной лжи, – могут быть объяснены только страшной гордостью, засевшей в их сердцах и во всём духе наших, так наз., старообрядцев. Сколько бы вы ни доказывали именно тем, которые приходят выслушивать эти доказательства, вы их не убедите и ничего не докажете. Проповедь учения, обращённая к сердцу людскому, может иметь успех только тогда, когда человек, действительно, по заблуждению уходит от Церкви, а не потому только, что к этому отпадение от Церкви его побуждает гордость, воспитанная многими столетиями своеволия мысли и чувства. Редко, редко встречается обращение из раскола этих завзятых начётчиков. Если же и встречаются редкие случаи обращения к истине, то это бывает именно с теми людьми, которые, действительно, искали правду и истину, и в исканиях своих заблуждались. Когда пред такими лицами раскрывается правда и истина, они сейчас же идут туда, где она есть, хотя бы пришлось отречься от того, что недавно исповедовали. Но не таковы в большинстве современные начётчики: они, к сожалению, не верят и тому, что сами говорять, не могут верить и тому, что говорить православная Церковь, и ни за что не пойдут в ограду Церкви, ибо тогда прекратилось бы их значение среди многих, многих людей, хотя и тёмных.

Что же нужно делать? Этот вопрос сам собой является. Сколько времени Церковь борется с расколом и всё почти безуспешно. Необходимо пастырям Церкви прежде всего обратить особенное внимание на самих себя, на свою жизнь и на жизнь своих пасомых. Они должны отдать Церкви всю свою жизнь, все свои мысли, свои чувства и энергию; и всё самое высокое ценное, своим неустанным трудом проводить в жизнь с терпением и любовью к тем, кто мало развит, мало понимает или колеблется. Необходимо все силы своего ума сосредоточить на том, что охраняет души верных и укрепляет от соблазнов со стороны не только тех волков, которые идут совне, но и тех, которые живут в ограде Церкви, но живут не по закону Божию, не по повелениям и указаниям Церкви Божией, а по своим личным стремлениям и хотениям. То, что говорил здесь беспоповец в обличение православной Церкви, именно о падении нравственности в современном обществе, в его словах заключается много правды. Падение нравственности, оскудение веры, несомненно, замечается в нашей жизни – это и есть тот дух антихриста, о котором он говорил, и который стоит вокруг Церкви и вьётся вокруг неё грозными облаками. Этот антихристов дух вкупе со всеми врагами Церкви непрестанно ополчается на Церковь; проникает в её ограду, заражая тех или иных её членов. Самой Церкви он до скончания века не погубит и не заразит, но отдельных членов он увлекает на путь погибельный и уводит на распутья жизни, не только в житейских обстоятельствах, но и в области мысли и чувства. Пастырям Церкви и нужно встать около ограды Церкви, стоять на страже у врат её и всеми средствами, достойными христианства, не давать возможности вражеским веяниям, идущим совне, проникать в ограду церковную. А тем лицам, которые должны идти под водительством своих пастырей, т. е. мирянам, необходимо сплотиться вокруг них, и когда не хватает сил у их пастыря, должны все православно верующие встать около своего отца и батюшки и вместе отражать нападение врагов. Ныне не такое время, чтобы можно было мирянам говорить: «Не наше дело заботиться об ограждении Церкви от заблуждений и соблазнов, о нравственном воспитании, – это дело духовенства, пусть оно одно этим занимается, оно и отвечает».

Нет, неправда! Всякий христианин должен непременно встать и стоять на страже своего учения, должен все меры и средства употреблять к тому, чтобы ближнего своего удержать от падения в ров, под руководством пастыря и вместе с ним идти на борьбу со злом, разъедающим всё более и более современную жизнь. Необходимо помнить и то, что расколоучители приносят страшный непоправимый вред тем, что уводят людей во тьму кромешную и являются врагами их спасения. Но вместе с тем нужно знать, что они своим раздором и учением раздирают и великое Русское царство, ослабляют его и дают возможность врагам великой Русской державы мечтать о том времени, когда они могут над Русью святой чуждое знамя поставить. Нет ничего удивительного в том, что раскольники-поповцы нашли для себя источник благодати в австрийской Белой Кринице. Не у нас, не на родине искали они приюта греческому белому митрополиту, а туда, – под австрийскую власть они его привели, дабы там, под чужим орлом, как бы нарочито воспитать птенцов, которые, явившись в Россию, могли бы служить этой всегда враждебно настроенной православному славянству немецкой стране. Раскол церковный таким образом должен быть рассматриваем в настоящее время не только с точки зрения церковной, но и государственно-политической; этим расколом незаметными путями, но постепенно всё более и более вносится в жизнь нашу разделение, и это разделение, если не теперь, слава Богу, то в позднейшее время непременно скажется расколом уже не только в церковной области, но и в государственной.

Современный раскол далеко не тот, что он был в начале своей истории, не от того отделяются Мельниковы и К⁰, не то их смущает, что православная Церковь содержит троеперстие, не двоит аллилуйю и т. д.; они не хотят и слушать об этом, а берут книжки современных профессоров преимущественно либерального направления и оттуда стараются вычитывать разнообразные ереси и грехи у нас, замечавшиеся в прошедшее и существующее, будто бы, в настоящее время. Это одно уже много говорит о том, куда пойдёт раскол да и пошёл уже с того времени, когда на него прекращено всякое давление и дарована полнейшая свобода.

Мне приходилось встречаться с семьёй самого важного раскольника, который состоит главным руководителем и имеет вследствие своего богатства огромное влияние на весь раскол. Дети его воспитывались в Лондоне и Берлине и вообще за границей. В частной беседе, когда отец уходил из комнаты, с ожесточением, достойным последних революционеров, говорили они о тех временах, когда Русь собиралась, когда с великим подъёмом духа и страшным напряжением сил, спасала Москву и православную веру. Они, не стесняясь присутствием духовного лица, сидевшего рядом с ними, рассказывали о своих похождениях по разнообразным трактирам и обо всех видах увеселений, достойных этих заведений. Это уже не раскольники времён Аввакума и Неронова, это тот разряд людей, для которых нет ничего святого ни в церковной жизни, ни в государственной, которые идут в нигилизм и увенчивают своё существование полным атеизмом. Горе наше и горе всех тех лиц, кто ценит православную Церковь и православный русский народ, заключается именно в том, что раскольники, прикрываясь мнимым старообрядчеством, уходят из раскола, но не в Церковь, а прямо или в страшное сектантство, или в ряды явных безбожников. Там, в расколе, было, по крайней мере, предание старины, были старожитные привычки, а теперь они уходят на дорогу иную, решительно расходящуюся со всем бытом русского народа с его величием в прошедшем, настоящем и будущем. Вот где страшное горе всего Русского государства. Какова будет участь русского народа, когда расколоучители поведут за собою тёмную народную массу? Вот почему необходимо сплотиться всем, как можно теснее вокруг Церкви Божией, восстать всем на её защиту и общими дружными усилиями создать такой оплот, который никто не мог бы преодолеть.

Что касается нашего сектантства, то здесь положение ещё хуже. Кто бы и что ни говорили относительно происхождения сектантства, – в последнее время на основании документов, которые отобраны от штундистов, установлен несомненный факт, что оно в начальных стадиях – нарождения заграничного и притом вызвано к жизни у нас с определённой целью. Известным стало, что знаменитый немецкий канцлер Бисмарк, когда взял пять миллиардов контрибуции с Франции, с которой в политике стала объединяться Россия, – один миллиард франков ассигновали на поддержку у нас сектантства. Мы бережём копейки, иногда не в состоянии издать полезную книжку, потому что нет у нас средств, а штундисты и баптисты заполнили книжный рынок всевозможного рода брошюрами. Откуда у них средства? Откуда у них брошюры и книги? А из той же Германии, которая стоит теперь перед нами с обнажёнными мечом, – всё это вывозится оттуда целыми миллионами и распространяется среди нашего народа. Знал выдающийся человек Германии, знал, в чём сила русской души, знал и как в страшный критический момент для своего создания – Германской Империи избавиться от могущественного врага. Возьмите душу православную из русского человека, сделайте сердце русское чуждым Церкви православной, возвестите ему свободу мысли, свойственную протестантству, думалось ему, и этими самыми он разобьёт Русь, она расколется, разъединится и пойдёт за ними, за немцами в известной своей части. В домах штундистов и баптистов можно видеть портреты кайзера Вильгельма и многим приходилось от них слышать, что настанет время, когда он придёт на Русь, освободит их, нововеров, и даст им возможность верить и действовать так, как они хотят. Это явление, помимо религиозного, имеет и другое значение. Сектантство, у нас всё более и более развивающееся в известных местностях, и преимущественно в тех, где должны прежде всего действовать германские войска, до́лжно поставить на страже весь русский народ. Не искание правды и истины руководит многими из этих сектантов, не возмущение тем, что есть у нас много неправды, много нехорошего в жизни и не возмущение тем, что русский народ был подвержен пороку пьянства, нет, – другие мысли и чувства руководили и руководят сектантских вождей и первых насадителей у нас штундо-баптизма. Руководились они тем, что навевалось им с запада, что шло из немецкой земли, и что заставляло великих деятелей Германии творить раздор в наших умах и сердцах. Трудно взять русский народ с физической стороны, крепок он и не испорчен, и если бы остался крепким душой, силой единой веры и любовью к православной Церкви и преданным Царю, тогда невозможно было бы врагам что-нибудь сделать Русскому государству. Сама история говорит нам об этом. Вот и создаётся адский замысел в Берлине, и там уже не останавливаются ни перед какими средствами и денежными затратами, чтобы душу русскую, народную и сердце русское сделать чуждым той великой святыни, за которую стоял он, на защиту которой в былые дни великих испытаний поднимался, как один человек, и с неудержимой силой ниспровергал врага.

Всё это я говорю для того, чтобы все знали, что не просто словопрение идёт в настоящее время с раскольниками и сектантами. Нет, величайшее дело всё более и более раскрывается и должно раскрываться пред умственным взором русского православного христианина. Пред нами встаёт во весь рост грозное дело, долженствующее вести к грядущей гибели всю русскую землю.

Мы должны помнить ещё и тот день и час, в который проявится различие, какое существует у нас между образованными и необразованными классами населения. В великие годины испытаний на юго-западе и других местах России – эта пропасть между высшими и низшими классами потребовала много, много жертв человеческих для того, чтобы отстоять самобытность Малороссии во время той памятной борьбы, которая там шла. Помните, что весь юго-запад, до самых Карпат, залит русской православной кровью. Какая причина этой страшной жертвы той борьбы, в которой пролито столько людской крови? Этого потребовала защита величия православной Церкви. Наши враги силой хотели сломить веру православную и Церковь Христову и на её месте иное основать. Это именно те люди, которые, опираясь на разделение, которое существовало между высшими и низшими классами, опираясь на осуществившееся уже отторжение образованных, высших классов от Церкви Божьей, думали простой народ сломить, захлебнуть в их собственной крови и заставить его признать правоту костёла. Помните, что и теперь у врагов Церкви и государства тот же расчёт: т. наз. интеллигенция, – видимо, – по крайней мере, многим так кажется, – отошла от Церкви, встала в ряды т. наз. освободительного движения. Большинство народа оставлено без мудрого водительства. В его среду со всем напряжением злобной силы вносится всё развращающее, а более всего противоцерковное, раскольническое, сектантское. И вот, ныне идёт явная и тайная в недрах народных борьба со всеми теми условиями, с которыми он свыкся, в которых воспитан, – идёт борьба, по мнению врагов Церкви, обещающая им победу: ведь народ, стоя пред разделяющей его от высших классов пропастью, – один и кажется беспомощным. Это в известной степени правда. И потому-то всем, пред кем раскрывается указанная опасность, нужно спешить на помощь народу, спасать его душу и сердце от тлетворных учений, от раздоров религиозных и церковных, – и всех объединить под одним крылом нашей святой православной Церкви.

То, что здесь пришлось мне м. б. видеть во время работ собравшихся миссионеров, с каким вниманием и усердием относились все к делу, приводит меня к убеждению, что этот труд не пройдёт бесследно в деле строительства церковной и государственной жизни. Господь да воздаст труженикам за их непрестанную деятельность и Своей благодатью откликнется на зов христианской, православно настроенной души. Я думаю, что многие из тех, кто работал здесь на этих курсах, уже ощущают то хорошее, великое и чистое настроение, которое овладевает душой человека, когда он знает и чувствует, что сделано хорошее и доброе дело.

Да благословит вас Господь Своей благодатью всегда ныне и присно и во веки веков. Аминь.

(Продолжение).

Решив навестить галичан, я обратился в контору Кука за справками. Конторы Кука замечательно практичная вещь и значительно облегчают путешествие не только по цивилизованному миру, но и в странах самых недоступных и диких. Они разбросаны по всему миру и везде имеют агентов и адептов. Агенты – это те, которые выдают путешественникам купоны, адепты – те, которые их принимают от путешественников и взамен их дают последним кров, пищу, экипажи, гидов и всевозможные удобства для передвижений и обозревания местностей. Англичане никогда иначе не путешествуют, как при помощи агентств Кука. Ими широко пользуются и английские миссионеры.

В бюро, которое легко было найти по аршинным вывескам, мне весьма предупредительно объяснили, что ближайшие камедные рощи находятся по ту сторону Австралийских Альп!

– А дальнейшие? – не утерпел я спросить.

– А дальнейших не существует...

Видя моё недоумение, агент прибавил:

– Дальнейшие были внутри континента, но их уже все вырубили, и на их месте огромные пастбища. Если вы желаете познакомиться с эксплуатацией каучуковых рощ, я бы вам предложил поездку на Голубые горы, где вы попутно можете познакомиться с величайшим чудом света, с нашими сталактитовыми пещерами. Если вы доверитесь нашей компании, вам эта поездка обойдётся неимоверно дёшево. Завтрак, полдник, чай, обед, ночлег, экипаж, проводник, билет 1 класса на железных дорогах, осмотр знаменитых Дженоланских пещер – по 5 шиллингов (шиллинг = 50 копеек) в день.

Условия были действительно очень приемлемы, и я согласился ими воспользоваться.

Мне выдали книжку купонов, на которых было обозначено: «Билет 1 класса столько-то», «Завтрак в таком-то месте столько-то», «Ночлег там же столько-то», и т. д. Благодаря этой книжке можно было пуститься в путь совершенно без денег: в купонах всё было предусмотрено. Они имели ещё то удобство, что срок был в них указан приблизительный и ими можно было пользоваться, начиная с любого момента, взяв любой поезд, но уже раз начав маршрут, надо было ему следовать до конца, хотя перерывы в любом месте тоже допускались. В руках другого человека купоны теряли всякую ценность, и замена одного купона другим одинаковой ценности не допускалась: купон, намеченный на предъявление в одном отеле, только этим отелем и принимался и представлял ценность только для него одного. Неиспользованные купоны обратно не принимаются, так как агентство платит лишь тому адепту, чьё имя на нём указано, за ту услугу пассажиру, которая на нём обозначена.

Поезд железной дороги довёз меня до небольшой станции и городка Куннинга, от которого начиналось путешествие на лошадях. Поезд прибыл в час с лишком ночи, и так как я не телеграфировал о мойм приезде, то понятно никто из куковских агентов меня и не встретил. Городок был погружён в ночной мрак и тишину и я, с трудом разыскав указанный отель, стал стучать у ворот гостиницы. Была середина июля, самая зима в Австралии, и ночь была морозная. Стуча всё громче и громче, я наконец разбудил хозяина гостиницы, который в одном белье выглянул сперва из окна и на моё заявление, что я куковский пассажир, моментально открыл мне дверь и... рассыпался в извинениях, что, не зная о моём проезде, не пришёл меня встретить на станцию! Я ожидал, что он будет ругаться, а он ещё извиняется! Понятно, и я в свою очередь извинился, что не предупредил телеграммой о своём приезде, и побеспокоил его среди ночи.

– Что вы! – сказал гостинщик. – Я должен у вас извиняться, так как моя обязанность быть всегда к услугам гостей и не заставлять их ждать у порога.

Он простёр свою любезность до того, что, отведя меня в чистую комнату, согрел воды для мытья и даже предложил состряпать ужин, или, по крайней мере, вскипятить чаю.

Как это не похоже на гостиницы не только России, но и Европы!

На следующее утро, только что встало солнце – около 7 часов – подали четырёхлистную коляску. У меня оказались попутчики, и мы по хорошей грунтовой дороге двинулись в горы. Горы Австралии имеют своеобразный характер. Они не высоки, снежных вершин нет, самая большая вершина едва достигает двух вёрст, но они необычайно красивы, так как сплошь покрыты лесом эвкалиптов и камедных деревьев, не дающих тени. Склоны их отлоги, нет ни пропастей, ни скалистых пиков, обрывы и крутые склоны чрезвычайно редки, не видать облачков, окаймляющих их вершины, и лежат они лето и зиму под совершенно безоблачным небом. Дожди бывают, но редко. Есть ручейки и водопады, не высокие, но очень живописные, есть долины, в которых деревья вырублены, а пни выжжены, и где теперь пасётся скот – чёрные австралийские барашки. В лесах слышится голос пересмешника – австралийской вороны белого цвета; между исполинскими деревьями проносятся зелёные попугаи, на прудах и озерках плавают чёрные лебеди, в вместо зайцев и оленей в дебрях мелькают завезённые европейцами и одичавшие кролики и уроженцы Австралии – кенгуру. Некоторые участки леса состояли сплошь из деревьев, лишённых в нижней своей части коры, которая с верхней части свешивалась лохмотьями; деревья в Австралии зимой линяют: они меняют кору, а не листья.

В полдень экипаж остановился у небольшого коттеджа гостиницы. Ландлэди (хозяйка) вышла нам навстречу и, приветствовав гостей, заявила, что завтрак уже на столе. Это так называемый у англичан ланч или второй завтрак, вернее полдник. Нам подали чашку бульона, яиц и холодной ветчины. Завтрак был окончен в полчаса, и мы снова заняли место в экипаже, причём те, кто сидел на передней скамейке, сел на заднее сидение, и наоборот. Как развито у англичан чувство справедливости и общественности!

В полдень солнце ярко сияло на севере. Странное и непривычное впечатление производят южные широты на жителя северного полушария, там очутившегося, при виде солнца, луны и звёзд, двигающихся по небесному своду в обратную сторону! И я невольно подумал о наших старообрядцах: как бы они поступили, чтобы соблюсти устав: шли бы они посолонь или нет? Пойти налево – нельзя, это будет по «никониански», а направо – солнце будет навстречу...

К 5 часам вечера прибыли в посёлок, лежащий около Дженоланских пещер. Солнце зашло, но тем не менее нам было предложено посмотреть подземные пещеры, которые освещаются электричеством. Я не буду описывать красоту сталактитовых подземелий, величайших в свете, тянущихся на протяжении многих десятков миль и до сих пор не исследованных, но не могу не упомянуть об одном чудесном явлении природы. В лучшей и красивейшей из пещер, у стены на небольшом выступе возвышается естественная статуя Девы с Младенцем. Изображение так рельефно и ясно, что можно бы подумать, что оно высечено из токлайского мрамора величайшим художником, вложившим в него черты небесной чистоты и кроткого величия. Подойдя вплотную, можно убедиться, что это сталагмит, которого никогда не касалась рука человеческая. Пещера носит название залы Мадонны, и в неё приводят по окончании осмотра всех остальных.

За общим столом в гостинице, за которым сидели и хозяева, и проводники, и гости, гостинщик рассказал мне трогательную легенду, относящуюся к чудесной статуе.

«Когда в эту местность прибыли первые миссионеры и научились языку диких австралийцев, последние очень внимательно отнеслись к их проповеди. Когда миссионер стал говорить им о св. Деве Марии и Её божественном Сыне, дикари стали хлопать в ладоши и радостно воскликнули: „А мы их знаем, знаем! Мы имеем в горах Её образ“».

Проповедь была успешна, но миссионеры были убеждены, что не они первые ступили на этот берег, и что тут побывали раньше другие, которые научили дикарей основным предметам веры и оставили им св. иконы. Но затем оказалось, что дикари никогда не видели белых людей и что «белая Дева с Младенцем находится у них с незапамятных времён: но, где она, они не знали или не хотели показать. Миссионеры решили, что это у них предание, и что никакой статуи не существует. Между тем, в 1841 году Дженолансия пещеры были открыты ссыльным поселенцем Мак-Кином, который, совершив новое преступление, скрывался в них от полиции. Его проследили и напали на след существований обширных Дженоланских подземелий.

Первый проникнувший в них с учёной целью был Уэллен, а за ним Вильсон; этот последний в них даже поселился. Ему и принадлежит честь открытия чудесной Мадонны, но когда он её впервые увидел спустя 35 лет изучения подземелий, уже не осталось в живых ни одного из первых прибывших миссионеров, а во всей этой местности – ни одного австралийца. Перед натиском европейцев дикие удалились вглубь материка, и только скелет одного из них, найденный в подземелье, показывает, что они его посещали».

После трапезы, состоявшей из громадного бифштекса на всех обедающих и жареного попугая, я отправился в посёлок в надежде найти церковь, или молитвенный дом. Мне была удача. Я попал на богослужение, так как в этот вечер прибыл миссионер и собрал свою паству в небольшом деревянном бараке, служившем помещением для церкви. Всё богослужение состояло из бесконечных повторений молитвы Господней и Богородице. После этого была проповедь. Первая часть состояла в том, что миссионер объявил, что он вернётся сюда только после Успенья и потому просит прихожан не забыть, что канун Успенья – строгий пост, нельзя есть ни яиц, ни масла. Вторая, – что у миссионера нет денег даже на совершение здесь завтра литургии. Пусть дадут кто что может, и тогда он останется до завтра и совершит все необходимые требы.

Ужасно тяжёлое впечатление произвела на меня эта проповедь. Никакого другого назидания кроме «не есть скоромного в Успенском посту»! Паства более месяца ждёт миссионера, а он: давайте денег, а не то уеду, не совершив треб и не отслужив обедни! Вернувшись в гостиницу, я не утерпел, чтобы не поделиться своим мнением с хозяином гостиницы. Но как только я рассказал ему о слышанной проповеди, он страшно встревожился и, позвав работника, велел ему взять из погреба бутылку двухлетнего вина и отнести в церковь. Затем разыскать батюшку и сказать ему, чтобы он не беспокоился на счёт просфор: они будут испечены в своё время, пусть только пришлёт вафельницу. Хозяин оказался очень ревностным католиком. Отправив работника, он стал мне объяснять, что я совершенно неверно оценил отца Вильяма, святого человека, трудящегося без устали и имеющего на своём попечении более 40 деревень, разбросанных на пространстве нескольких сот квадратных вёрст. «Если он говорил усталым голосом, так потому, что действительно устал, придя пешком издалека, не имея возможности держать лошадь. Если говорил о посте, так это потому, что это самое больное место здешних католиков. Живя среди протестантов, постов почти никто не соблюдает. Говорить про что-нибудь другое нет надобности: община известна чистотой нравов и твёрдостью в вере. Напоминание относительно пожертвований сделано потому, что народ здесь рабочий, ценит каждую трудовую копейку и если ему не напомнить о нуждах церкви и не указать их, они сами денег не дадут. Нужда действительно большая, церковь бедная, не вмещает всех прихожан, не может иметь постоянного священника и иметь каждый день обедню. Если б это было, я уверен, народ так не охладел бы к храму и охотно жертвовал бы на его украшение. Ведь мы даже в Рождество соберёмся без священника, прочтём по чёткам 50 раз Богородицу и разойдёмся. Многие в этот день идут за несколько миль в другое селение, где служит о. Вильям, чтоб не остаться без обедни».

Между тем, посыльный вернулся. Он сказал, что священник обходит деревню, совершая поочерёдно требы в каждом доме, и что будет ходить всю ночь до рассвета, а затем отслужит литургию и будет венчать браки и крестить. О. Вильям благодарит жертвователя и присылает вафельницу.

Мне очень было любопытно видеть, как пекут облатки. Хозяйка любезно разрешила мне присутствовать в кухне, пока она будет их делать, и принялась за работу. Вымыв руки, надев белый фартук и прочтя молитву, она взяла белой и мелкой, как пудра, муки, развела её водой и сделала жидкую кашицу, как для блинов. Затем развела угли из виноградного дерева, раздула их и, взяв железную вафельницу с двумя длинными ручками, раскалила, затем смазала всю внутренность воском и снова положила на огонь. Потом сняла, раскрыла, налила чуть-чуть теста, закрыла, подержала на огне, раза два повернула, и сняла с огня. Затем раскрыла вафельницу, и из неё на тарелку упала белоснежная облатка. Менее чем в полчаса она напекла их более ста. На каждой облатке оказалась печать креста и буквы И.X.С. (Иисус, Христос, Спаситель).

«Хотите посмотреть, как наш батюшка посещает прихожан»? – предложил мне хозяин. «Вы тогда перемените о нём мнение». Я, конечно, согласился, и мы, несмотря на то, что было очень поздно, около полуночи, пошли в деревню и направились к наиболее ярко освещённому дому, где по всей вероятности должен был находиться священник. Мы не ошиблись. У порога толпился народ, но нас легко пропустили в дверь. Священник сидел среди комнаты и что-то говорил. Увидев вошедшего гостинщика, он приветливо ему улыбнулся и продолжал свою речь. Затем встал и, простившись с хозяевами дома, перешёл в другой дом, и мы за ним. Здесь его ждали благословить молодых, которые завтра будут венчаться. Он опять сел и стал говорить, но так тихо, что, несмотря на тишину, я ничего кроме отдельных слов не расслышал. Пробыв недолго, встал и пошёл дальше. Мы за ним. Здесь был очень бедный больной старик. Мир дому сему, я явственно расслышал, как сказал священник, вступая на порог. «И всем живущим в нём» – сказал он, входя в дверь. Эти слова католически священник всегда обязан произносить, когда входит в чей-нибудь дом, особенно за исполнением требы. Попросив всех удалиться, он исповедал больного, после чего позвал всех опять в комнату. На столике около кровати больного стояло распятие, и теплилась восковая свеча. Священник вынул из ковчежца масло для больных и, прочтя молитвы, стал помазывать освящённым елеем больного, произнося установленные слова. «Через Сие святое помазание да простятся тебе грехи, соделанные зрением (помазывает очи), обонянием (помазывает ноздри), слухом (уши), вкусом и словом (уста), мыслию и желанием (чело), сердцем и вожделением (грудь), делами (руки) и хождением (ноги)». По окончании таинства священник сказал больному несколько слов утешения, после чего сунул ему под подушку большую серебряную монету! Так что не только он не получил за требу, а ещё отдал свою корону (5 шиллингов), которую очевидно приберёг именно для этого случая.

В следующем доме был опять больной, молодой ещё человек. Священник, исповедав его, не стал его соборовать, но по его просьбе помазал освящённым елеем «во исцеление души и тела». В другом доме он помазал таким же образом больного ребёнка. Надо сказать, что в Америке и Австралии очень распространено исцеление верой. Существует секта Доувистов, которая практикует этот способ лечения и совершенно отрицает врачебную помощь, чего христианская Церковь не делает, памятуя, что Всеблагой Творец дали врачебные зелья на пользу человека и дали ему знание, чтобы ими пользоваться разумно. И у нас есть святые врачи: св. Евангелист Лука и св. мученики Пантелеймон и другие св. безмездные врачи. Сектанты из лечения делают рекламу, ничем особенно не рискуя. Если больной выздоровеет, они объясняют это тем, что их молитва его исцелила. Если умрёт, – воля Божья, ничего не поделаешь! Католический же священник, как и православный, никогда не приписывает себе этой заслуги. Если он помазывает больного, он исполняет только свою обязанность, а жизнь человеческая в руках Божиих. Когда он молится об исцелении, он просит с уверенностью, зная что Бог силен восставит болящего, и до тех пор будет просить и молить и приглашать других к молитве, пока не получит просимого. Такой веры не найти у протестантов, так как для того, чтобы с такой настойчивостью и уверенностью просить, чуть не требовать, от Небесного Отца, надо чувствовать себя Его послушным и любимыми сыном, а не непокорными пасынком. Вот причина, почему и по смерти угодников Божьих их предстательством получаются исцеления, ибо у Бога все живы. На этом основании католическая церковь до тех пор не причисляет к лику святых служителя Божьего, почившего в благоухании святости, пока Господь не прославит его чудотворениями.

Мы вернулись в гостиницу, а священник продолжал свой обход до утра. Отдыхал ли он час или два – я не знаю, так как в 7 ч. уже служил обедню, а перед нею исповедовал причастников. Но я с рассветом должен был покинуть это местечко, так как Куковский экипаж меня ждал, чтобы везти к югу на Альпийские каучуковый плантации.

Не стану останавливаться на описании дальнейшего путешествия. После суток в экипаже, несколько часов по железной дороге и снова в экипаже я прибыл в Форест-Хилль, где находились камедные леса. Местность живописная, оживлённая извилистой рекой, притоком, как я предполагал, самой большой Австралийской реки Муррей. Здесь тоже оказалась гостиница Кука, и хозяин её очень удивился, что я приехал в субботу под воскресенье, когда работы приостановлены, а ещё более, что я собираюсь завтра же вечером уехать, как раз, когда гости съедутся, чтобы побывать на работах. Поэтому во всей гостинице я очутился единственным гостем. Отказавшийся от предлагаемых услуг проводника я направился в рабочий посёлок, где около чистеньких домиков стояли группами рабочие, только что возвратившиеся с плантаций.

Среди них я сразу отличил по малороссийским белым зипунам своих единоплеменников, успевших очевидно уже переодеться и принарядиться по-праздничному.

«Слава Иисусу Христу», – приветствовал я их по обычаю. «Слава во веки», – отвечали они, весьма удивившись.

Я заговорил с ними по-русски, они отвечали мне по-малорусски, и мы отлично понимали друг друга.

Всего их было в этом посёлке 19 человек. Они эмигранты, переехали сюда со своими семействами из Галичины. Одни приехали прямо, это те, которые прибыли позже, соблазнившись письмами приехавших ранее, тогда как эти несчастные претерпели разные мытарства прежде, чем попасть в Австралию. Они были наняты эмигрантскими агентствами в Америку и отвезены в Аргентину, кто в Бразилию, кто в Перу. Но условия жизни были там невыносимым, с ними обращались, как со скотом, и они бежали от этого рабства при первой возможности. Зато здесь они всем довольны. Работа не такая тяжёлая, платят 10 рублей в неделю, обращаются как с людьми. Зимой работы меньше и плата меньше. Большинство рабочих – ирландцы, народ довольно грубый, но ладить с ними можно, «бо мають католицку виру».

Посёлок на свои средства выстроил церковь, больницу, школу, и теперь их дети лучше говорят по-английски, чем по-русски. В общине есть священник, как мне сказали, ирландец, который знает по-русски. Оказывается, что он нарочно выучился по-малорусски для того, чтобы проповедовать небольшой кучке своих прихожан на их родном языке! Потом я узнал, что это был иезуит – англичанин, который и по-ирландски-то научился в совершенстве, прежде чем посвятить себя приходской деятельности, и говорил со своими прихожанами на чистом ирландском наречии.

На следующее утро я посетил их церковь. Ещё издалека я услышал стройное пение и подумал, что опоздал к службе. Но, войдя в храм, приятно изумился, что пение русское: «Под Твою милость прибегаем»... они пели «Пид Твою милость прибигаем», как все малороссы вместо о и е, произнося и. Пение их стройное, неторопливое, в унисон. Службы ещё не было, и священник не приходил, но в католической церкви разрешается общине для молитвы собираться в церкви и без священника петь и читать молитвы, когда нет службы. Кончили руссины, запели ирландцы. Это продолжалось довольно долго. Наконец, появился священник в облачении, и всё смолкло. Священник вышел в ризе, напоминающей православную, за ним два мальчика в стихарях и красных пелеринках (кратких фелонях) несли святую воду в сосуде и кропило. Поклонившись перед алтарём, священник взял кропило и обошёл всю церковь, кропя направо и налево при пении «Окропиши мя иссопом и очищуся, омыеши мя и паче снега убелюся». (Особенность воскресной службы). Окропив присутствующих, священник, удалился в ризницу и через минуту появился в другой ризе, римского покроя, ниспадающей на грудь и на спину с двумя вырезами по бокам для свободного движения рук. После этого началась литургия, во время которой священник сказал проповедь на английском языке, который понимали все присутствующие. В начале проповеди он прочёл на английском языке дневное евангелие, а в конце пригласил помолиться за больного Роберта Броуна и прийти на помощь семье Паркера, оставшейся после его смерти без работника, а кстати, помолиться о его душе. Проповедь была интересная и увлекательная, и хотя продолжалась час – никого не утомила. Правда, все сидели на скамейках. После «Отче наш» в церкви началось движение. Из ста присутствующих почти половина причащалась и стали подходить к балюстраде, отделяющей алтарь.

Когда обедня кончилась, начались, так называемые суппликации (род литии, но перед престолом) тоже на английском языке. Священник произносил прошения, а весь народ повторял его тихо и косно. Некоторые прошения повторялись по три раза, и мне это показалось очень утомительным. Наконец, суппликации кончились, священник осенил св. Дарами присутствующих и произнёс отпуст. Но народ и не думал расходиться. Кто читал по молитвеннику благодарственные молитвы по причащении, кто молился по чёткам, кто молился, подъяв к небу руки, как иерей во время херувимской. Сам священник, разоблачившись, вышел из ризницы и, став на колени перед престолом, наклонив голову, целых полчаса простоял неподвижно, совершая внутреннюю молитву.

Моего терпения не хватило. Я взглянул на часы и поспешил в гостиницу, чтобы не остаться без завтрака. В ту же минуту поднялся и священник и вышел из храма одновременно со мною, чем я воспользовался, чтобы подойти к нему и познакомиться. Он пригласил меня зайти к нему, но я отказался, ссылаясь на усталость. Он не настаивал, но едва я окончил свой завтрак в гостинице, как мне доложили, что меня спрашивают. Я вышел в «парлор» (общая гостиная во всех английских домах и отелях) и увидел своего нового знакомца.

«Гора не идёт к Магомету, так Магомет идёт к горе» – улыбаясь, промолвил он. Это был человек лет сорока, с гладким бритым лицом, в безукоризненно белых манжетах и вороте, в чёрной суконной сутане (подряснике).

«Очень хотел побеседовать с редким гостем, и предложить свои услуги для ознакомления с нашей миссией и нашими прихожанами». Я поблагодарил. «Время до вечера у меня свободно. Я обыкновенно играю партию в крокет с моими учениками, но сегодня они могут обойтись без меня, и я с удовольствием предложил бы вам поездку верхом на мулах на вершину Форест-Хилль, где лежат наши плантации».

«Мулы» оказались отличными верховыми лошадьми, прекрасно осёдланными. Батюшка сам осмотрел подпруги и подтянул их. Он мне помог сесть на лошадь и сам лихо вскочил на коня, точно был кавалеристом всю жизнь. Проехав лёгкой рысцой деревню, мы по камням перебрались через поток в ложбине и вышли на горную тропинку. «Это самая широкая река Австралии», сказал священник, и я подумал, что он шутит. «Это Муррей и его истоки. Затем он вбирает несколько других ручейков, заворачивает и по ту сторону села льётся уже видной рекой». Значит то, что я думал, было притоком, оказалось самим Мурреем! Углубившись в леса и медленно подвигаясь по склону горы, мы через полчаса уже были на работах, только по случаю праздника они были приостановлены. Исполинские камедные деревья с стволами без коры, красного, голубого и белого цвета стояли как солдаты правильными рядами, точно были насажены рукой человека. Вокруг каждого на высоте человеческого роста вкось была обтянута тонкая лиана, собиравшая сок из надрезов, сделанных в стволе, который по желобку собирался в глиняные кувшины. «А вот здесь завод, где затвердевший сок вулканизируется и превращается в каучук». На заводе, который представлял собой сарай с несколькими горнами, работы не производились, и мы проехали мимо. Наконец, мы выехали на открытое место, с которого открывался чудный вид на всю окрестность, К вершине горы шла извилистая дорожка с большими деревянными крестами по сторонам. «Это кальварий, или крестный путь. Каждую пятницу мы здесь совершаем особое богослужение, вроде паломничества. Здесь XIV крестов. Против каждого читаются молитвы, относящиеся к скорбному шествию Христа на Голгофу. Мы поём покаянные псалмы и переходим от креста к кресту, пока не дойдём до последнего па верху горы. Здесь мы читаем из Евангелия о страстях Господних, и я говорю поучение. Летом это бывает после работы, а зимой эти службы посещаются исключительно женщинами и стариками. Народ здесь благочестивый, но самый набожный – это русины.»

– Отчего они не могут иметь своего священника, – спросил я.

– Своего обряда вы хотите сказать? Разве можно на каждые 19 человек или даже вдвое более иметь особого священника, когда в этой местности священников не хватает и одного на тысячу правоверных семейств! В других плантациях есть до двух- и трёхсот галичан, но у них нет ни церкви, ни священника, и только я их от времени до времени навещаю и совершаю им требы. Я был бы, в особенности за тех отдалённых, очень рад, если бы они могли получить себе священника! Я даже писал об этом митрополиту, но ни один священник не едет, так же как с большой неохотой они едут в Америку.

– А причина?

– Вы не обидитесь, так я скажу. Восточные священники, даже католические, в большинстве случаев очень не дисциплинированы. Во-первых, они семейны и потому не могут отрешиться от всего земного, чтобы всецело отдаться душой, телом, умом, сердцем, поступиться волей и привязанностями на службу святой Церкви. Во-вторых, связанные тем же семейством, они в зависимости от тех, кто даёт им и их семейству блага жизни. В Новом Свете католическая церковь совершенно не допускает женатых священников, так как это был бы соблазн для паствы. А не женатых восточных уравнивает в правах с латинскими, иначе сказать, подвергает их латинской дисциплине и подчиняет местному, ergo латинскому епископу. Это им не нравится и никто не едет, или едут такие, которым на родине деваться некуда, следовательно, худшие. Таковые производят соблазн, изменяют вере и даже совращают паству.

– Что это за латинская дисциплина? посты и праздники?

– Нет, я говорю не про это, а про лишение права совершать таинство миропомазания, которого латинские пресвитеры не совершают, недозволенно до сдачи особого экзамена по казуистике и без годового искуса слушать исповедь, и т. п. Обязательное ежегодное говение в особых монастырях и т. д.

– А нельзя разве командировать сюда иеромонаха – василианина?

– В настоящее время Василианский орден реформируется, и когда реформа будет закончена, я не сомневаюсь, что среди них найдутся самоотверженные и вполне дисциплинированные люди, которых митрополит Сембратович найдёт возможным послать в Новый Свет кого-либо не только иеромонахом, но и архиереем.

Когда мы вернулись в посёлок, солнце склонилось к западу, патер опоздал со своей вечерней, но отнюдь об этом не скорбел. Куковский экипаж уж меня ждал, и мне пришлось уехать, не исполнив до конца своей программы: мне не удалось навестить галичан в их жилищах и по душе с ними побеседовать, Не для этого ли хитрый патер и устроил верховую экскурсию?

Вернувшись в Сидней, я на маленьком пароходике, напоминающем наши речные, отправился в порт Джексон, на берегу которого возвышалась иезуитская коллегия. Пароход шёл туда более часа, и я всё время сидел на палубе, любуясь великолепными видами. По небу реяли облака, и погода, несмотря на субтропическое положение Сиднея, напоминала среднеевропейскую. Когда я высаживался на пристань, закапал дождь, и я поспешил, не останавливаясь, к цели моей поездки. Огромный белый дом в три этажа, с фасадом на залив и садом, коллегия более походила на дворец, чем на монастырь. Иезуиты приняли меня весьма радушно, а когда я им показал рекомендацию, данную мне преосвященным викарием, они стали ещё радушнее. Когда я им сказал о моём путешествии в Форест-килль, они мне сказали, что о. Джемс, которого я там встретил, – член их ордена. Мне так и показалось.

Меня повели осматривать здание. Начали с великолепного готического храма с мраморным престолом, перед которым теплилась неугасаемая лампадка: знак, что в кивоте хранятся Святое Дары. Затем прошли в ризницу, которая представляла собой целую залу со столами для облачения по сторонам и престолом со свечами у задней стены. В католических церквах ризница такая же необходимая часть храма, как у нас закрытый алтарь. В ней собирается и облачается духовенство. В ней приготовляются сосуды и всё необходимое для богослужения. Здесь священники исповедуют друг друга, святят воду, крестят младенцев, дают сороковую молитву, принимают приношения на литургии и заказные обедни, здесь настоятель принимает по делам церкви и прихода, здесь ризничий (параеклисиарх – старший пономарь) ведёт записи служебные, метрические и другие. Это древнегреческий диаконикон, сохранивший всё своё значение, только вместо диаконов здесь суетятся прислуживающие при алтаре дети в кружевных стихарях и пономари в полотняных безрукавных одеяниях. В Риме в ризнице священники пьют кофе после обедни, за особым столиком, а во время архиерейского служения в ризнице за особыми ширмами устраивается уборная. По стенам ризницы устроены шкафы, а под столами – выдвижные ящики. В первых хранятся сосуды, книги и мелкие вещи из богослужебной утвари, а в ящиках – облачение. В особом шкафу для белья – белоснежные подризники и кружевные стихари, которые стирать полагается монахиням или пономарям. В ящичках – льняные илитоны и убрусы для св. чаши. Их прежде стирки иподиакон, диакон, или, за неимением таковых, сам священник должен прополоснуть в трёх водах. О. Ректор показал мне богатое облачение, золотым чаши и, заметив, что я этим нисколько не восторгаюсь, перешёл к тому, что меня интересовало гораздо более.

– Эти драгоценности не имели бы того значения, – сказал он, предугадывая мою мысль, – если б не выражали благочестивой ревности жертвователей. Часть их нам прислана из Старого Света, часть из Америки, но кое-что пожертвовано в знак благодарности и усердия нашими прихожанами. У нас есть здесь и приходы, есть люди в миссиях, есть и коллегии. Всего нас здесь 109 человек.

– А всех сколько вас в ордене? – если это не тайна?

– Нисколько. Нас всего 14.476 человек, произнёсших четыре обета. Из них 2.491 англичанин.

– Целая армия, улыбнулся я.

– Да, и притом самая дисциплинированная и потому самая могущественная в свете.

– Армия папы? – спросил я.

– Нет, не папы, а Царя неба и земли – Господа Иисуса.

Из церкви мы прошли в рефекториум, трапезную. Так как было время обеда, отцы предложили мне принять участие в их трапезе. Тем временем собрались ученики коллегии и разместились по столам, которые стояли вдоль стен. Настоятельский стол стоял в глубине у поперечной стены, на которой висела картина, изображающая св. Игнатия и его первых товарищей в Монмартской базилике, приносящих свои обеты. Прочли молитву, настоятель благословил трапезу и все сели у стен, так что внутренняя сторона стола оставалась свободной. О. ректор посадил меня «одесную» себя, рядом со мной сидел о. духовник, глубокий старец, затем о. министр, что значит – эконом, и ещё два монаха воспитателя. Слева сидели о. субректор и три монаха. Всем подали по тарелке супа, но никто до него не дотрагивался: дежурный чтец поднялся на кафедру, устроенную посреди зала и прочёл главу от евангелия. Всё это время все сидели молча. Окончив, чтец прочёл из полного Римского месяцеслова (Martyrologium Romanum), где какие завтра празднуются святые. Тут все придвинули суп и стали молча есть.

«А в Киеве 15 июля святого благоверного и великого князя Владимира, Русь и прилегающие к ней страны светом веры христианской просветившего». Верно, вспомнил я, завтра 15 июля и св. Владимира. Но какое до него дело римским святцам? Но Риму, очевидно, до всего есть дело и в Мартирологии собраны святые со всего света с указанием, где в какой день их память.

Когда прочли Мартиролог, о. ректор сказал: «благодарение Богу» и все громко произнесли: «Deo Gratias». После этих слов разрешался разговор.

Этим я воспользовался, чтобы попросить о. ректора удовлетворить моё любопытство относительно их устава.

– Ведь у вас не монастырь, а коллегия, зачем же вы вводите монастырские порядки, и трапеза у вас похожа на монастырскую?

– Вы ошибаетесь, этот порядок вовсе не монастырский, а коллегиальный. Каждый благочестивый католик обязан перед тем, как садиться обедать, сказать: «благослови, Господи», а каждый клирик, получивший хиротонию в чтеца, обязуется ежедневно прочитывать священное писание. Мы это делаем за обедом и приучаем к этому воспитанников, которые все уже посвящены в стихарь, т. е. прошли низшие церковный степени, придверника, чтеца, экзорциста (заклинателя) и свещеносца. Некоторые из них уже имеют иподиаконский сан. Те, которых вы видите здесь, это всё будущие священники. Из них наиболее успешные по наукам, благонравные по поведению и в то же время самые энергичные и деятельные будут приняты в наш новациат. Другое отделение коллегии, распущенное теперь по поводу зимних каникул, состоит из молодых людей лучшего общества и получает совершенно светское воспитание, но и у них, для того, чтобы приучить их к дисциплине, то же правило перед обедом.

– У вас эти отделения совершенно разделены или нет?

– Два совершенно отдельных корпуса, другие профессора и другая программа. Но если из светских молодых людей кто-нибудь имеет влечение к духовной жизни, мы переводим его сюда. С другой стороны, если один из кандидатов священства, не получивший сана иподиакона, почувствует, что не в силах идти по этому пути, мы его переводим в светское отделение, где он кончает курс и остаётся навсегда, если не членом нашей общины, то нашим другом. Курс в том и другом отделении двойной: среднеучебный и университетский. У нас, кроме философских и богословских классов, существует и новациат, но не полный; для окончания новациата наши иеромонахи едут за границу. В этом же здании особое отделение для священников, приезжающих говеть. К нам же для этой цели присылают и семинаристов, прежде их рукоположения, чтобы они наедине подумали о своём призвании, прежде чем сделать решительный шаг, и под руководством опытных наставников подготовились к нему.

Обед между тем продолжался. Я заметил, что перед каждым воспитанником стоял графин с вином.

– Разве вы не находите предосудительным давать молодым людям вина? – спросил я.

– Нисколько, – сказал о. ректор. Вино разбавляется водой и служит самым здоровым напитком. Впрочем, оно не обязательно и в светском отделении почти никто его не пьёт, а пьют молоко или воду со льдом; хотя мы и стараемся от этого отучать.

– От воды?

– Да, от воды со льдом; это очень вредно для зубов, да и для пищеварения. Мы не поощряем, но не запрещаем точно также ни чаю, ни кофе, ни табаку. К счастью, у нас никто и не употребляет последнего.

– У вас всегда такой роскошный стол? – спросил я, видя как блюдо чередовалось за блюдом, котлеты сменялись курицей, курица – ростбифом, рыба – зеленью, сыр – фруктами...

– Сегодня по случаю св. Анны у нас меню III разряда из 5 блюд. Обычно IV разряд – четыре блюда. В большие праздники и по воскресеньям II разряд шесть блюд и рюмка сладкого вина, а первый разряд бывает только на Рождество, Пасху, Пятидесятницу, Успенье и в храмовой праздник. Посты у нас разделяются на обыкновенные: абстиненция – воздержание от мяса. Стол у нас в эти дни состоят из трёх блюд, двух рыбных и молочного. Более строгий, в великом посту – воздержание от яиц, и самый строгий – ни яиц, ни молока, ни масла. В последнем случае пост качественный соединяется с постом молитвенным, и ставится только одна трапеза, после вечерни.

Обед кончился, о. духовник прочёл благодарственную молитву, и все направились в церковь, где минут пять пробыли на коленях перед кивотом с св. Дарами, благодаря Бога за пищу.

После этого мы прошли к о. настоятелю, а ученики отправились в биллиардную играть на биллиарде. Видно, что отцы иезуиты заботятся о развитии тела своих воспитанников, как и ума, В коллегии большой гимнастический зал, на дворе тоже устроена гимнастика, гигантские шаги и площадка для игр.

– Нам нужны здоровые, сильные и ловкие люди, – объяснил мне о. ректор.

– Я надеюсь, о. ректор, что вы мне поведаете что-нибудь о ваших миссиях в Австралии? – спросил я.

– Миссий у нас здесь самостоятельных нет, как например, в Китае или Мадагаскаре. Но мы всегда помогаем другим миссионерам и всегда к услугам епархиального духовенства. Мы, пионеры, идём туда, где ещё никто не благовествовал, и резерв старой гвардии там, где другие ордена почему-нибудь отступили и не могли преодолеть препятствий, являемся мы и преодолеваем.

– Неужели?

– Конечно: «о имени Иисусовом всяко колено поклонится и всяк язык исповесть»... (Флп.2:10–11).

– Была у нас миссия, не здесь, но в Америке, среди диких краснокожих, в Канаде, близ Квебека. Бились с ними и наши католические и протестантские миссионеры и ничего не могли поделать: не поддаются они ни благовестию христианскому, ни европейской цивилизации. Пришли мы и начали учить их латинскому языку. Через несколько лет латынь им так понравилась, что они все на ней заговорили и стали забывать свой собственный язык. Это племя «Соколиный Глаз» и сейчас существует в Канаде и не только не вымирает, но распространяется и развивается всё более и более, так что перешло и на американскую территорию Соединённых Штатов. Когда мы научили их грамоте и дали им книги, они восприняли одновременно и святую веру христианскую и нашу цивилизацию. Теперь вы можете там встретить целый народ, в несколько сот тысяч человек, говорящий на языке Цицерона, имеющий свою газету и отличающийся от европейцев и янки только цветом своей кожи и строгим благочестием. Вот образчик того, как мы действуем в миссиях.

По той же стороне берега недалеко от коллегии находилось здание братьев христианских школ, до которого оо. иезуиты меня любезно проводили. Погода разгулялась, и мы шли пешком до монастырского сада, спускающегося к морю. В саду сидел в беседке монах с наперсным крестом. «Это брат настоятель», – сказали мои спутники, и, подведя меня к нему, рекомендовали меня ему, как русского миссионера, приехавшего сюда с целью изучения католических миссий.

О. Робустиниан оказался французом. Узнав, что я русский, он обрадовался – тогда уже начинались франко-русские симпатии, засуетился, велел принести в беседку вина и фруктов – каких-то совершенно особенных, австралийских, названия которых я никогда не встречал и тотчас же забыл, когда мне их сказали. Говорили про Россию, Францию, про Святую землю, в которой я был в предшествовавшем году, и познакомился с братом Альбертом из того же ордена. Среди разговоров я едва мог собрать кой-какие сведения об их школах, распространённых по всей Австралии, цель которых – дать христианское обучение и образование детям туземцев, как белой, так и цветной расы. Их монахи все имеют диплом учителя, а часто и профессора; среди них нет священников: для треб они имеют капеллана. Я выразил удивление тому, что настоятель, не будучи священником, носит на груди крест.

– Крест не есть прерогатива священства, ответил настоятель, а знак юрисдикции. Он даётся не только игуменам и настоятелям общин, но даже игуменьям и настоятельницам.

Послышался свисток парохода, я поспешил к пристани, чтоб вернуться в Сидней. На следующий день я посетил миссионеров св. Сердца Иисусова, у которых в Сидней два дома. Здесь, подумал я, я побольше узнаю насчёт миссий, так как самое название этих отцов показывает, что они миссионеры. Эти миссионеры тоже французы. Они меня также приветливо приняли, сказали, что у них в Океании 3 викариатства, и 34 станции в Австралии и 15 в Новой Гвинее; 11 в Новой Померании и 8 в Жильбертовских островах. Вся конгрегация разделяется на три класса: 190 миссионеров священников, 130 схоластиков-диаконов и иподиаконов, будущих священников, и 150 братьев сотрудников из простого класса, которые произносят иноческие обеты, но к священству не готовятся и служат общине трудами рук своих. Главный дом их во Франции, в Иссудене, где живёт их генерал Шевалье, он же и основатель их общины, учреждённой в 1854 году.

Я воспользовался этим посещением, чтобы разузнать от самих служителей культ Сердца Иисусова, в чём он заключается, и что он означает. Не может же это быть на самом деле той нелепостью, каким выставляют его протестанты, чудовищным поклонением плотскому сердцу Господнему, святотатственно отчленённому от всего Его Божественного Тела!

Отец Павел, к которому я обратился за разъяснением, ответил мне следующее «Вы знаете, что иконы св. Церкви имеют не столько портретное значение, сколько символическое. Сердце есть символ любви. Христиане слишком стали забывать заповедь Христову о любви и надо им было об этом напомнить. Как напомнить? Изображением символа любви на иконе Того, про Кого псалмопевец сказал: „Сердце Его собра беззакония себе“ (Пс.40:7), и кто призывал к себе всех труждающихся и обремененных, ибо Он „кроток и смирен сердцем“ (Мф.11:28–30), и Кто доказал нам Свою любовь, положив „душу свою за други своя“ (Ин.15:13) и на кресте „сердце отверсто имевый“. Римская Церковь поощряет этот культ для того, чтобы мы обращали сердца наши к Господу, возвели сердца горе́, сказали: готово сердце моё, Господи, и сердцем своим, по примеру Христа, возлюбили сыновне Бога, а ближних той самой любовью, по которой Господь сказал, что в нас узнают, что мы Его ученики» (Ин.13:35). Много ещё говорил на эту тему патер, но всё сводилось к тому, что «священное сердце» и «пречистое сердце» есть, так сказать, «осязательное» изображение «благоутробия» Христа и Его Пречистой Матери и пример для «возгревания» сердца человеческого. Должно быть, очень упала вера на Западе, что понадобилось возгревать её такими средствами. Нам, русским, по крайней мере, гораздо более говорит икона Спаса Всемилостивого с отверстым Евангелием в руке со словами: «Придите ко мне вси труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы: возмите иго моё на себе и научитеся яко кроток есмь и смирен сердцем».

Неужели эти слова говорят менее слуху, чем очам? Во всяком случае для Запада этот культ отвечает цели, раз он сумел возбудить такую ревность среди католиков к миссионерству и проповеди любви Христовой!

У миссионеров св. Сердца при их домах устроены особые «апостольские школы», в которых учатся до 500 детей, с юных лет подготовляющихся к миссионерскому подвигу.

Из Сиднея я отправился во вторую столицу Австралии, – Мельбурн. Переезд совершился в одну ночь по железной дороге, с пересадкой на границе между штатами Новый Южный Валлис и Викторией, так как колея железных дорог этих двух английских колоний не совпадает. Новый вагон I класса оказался хуже наших третьего класса. Вход по бокам, никаких удобств, – если не считать за удобство дырку среди пола для плевков и стока нечистот. Любоваться пейзажем не пришлось. Утро встало серенькое, моросил дождь. В Мельбурне встретил меня уже настоящий ливень, под которым я и получил первое впечатление об этом городе, имеющем более европейский характер, чем Сидней. Я начал, как обыкновенно, с кафедрального собора, но собора не нашёл, он только строился. Митрополита я застал у себя, и благодаря его любезности мог осмотреть все достопримечательности Мельбурнской миссии.

Преосвященный Фома Карр дал мне проводника-священника, который попутно мне давал необходимые статистические сведения. Осмотрев церкви, школы и несколько монастырей, я поблагодарил своего спутника и отпустил его.

Вот что я узнал. Епархия в Мельбурне учреждена в 1847 году отделением от Сиднейской митрополии. Быстрый рост колонии превратил Мельбурн в самостоятельную митрополию в 1874 году. В ней 145 тысячи католиков, 116 священников, 38 иеромонахов, 57 братьев, 926 сестёр; 175 приходов и 141 миссионерская станция. Архиепархия разделена на 64 дистрикта, во главе которых стоят деканы – протоиереи, соответствующие нашим благочинным. В каждом приходе есть школа, в школах обучаются до 23.000 детей. Митрополит Мельбурнский имеет под своим ведением ещё три епархии, и область церковная совпадает с областью государственной колонии Виктория.

В Мельбурне я разыскал греческую колонию, – переселенцев из побережье и островов Эгейского моря. Они очень довольны своим положением, разбогатели и отсылают прибыли свои на родину, с которой не порвали связи. Большинство коммерсанты, но есть и фермеры, скотовладельцы, торгующие скотом и переправляющие его в Канаду и Англию. Но если материальное их положение не заставляло желать лучшего, то духовное было поистине ужасно. Они не имели православного священника и не находили нужным выписать себе такового с родины. Некоторые, как, например, грек Панфилас, у которого я остановился, уже 11 лет, как прибыл сюда с женой. Здесь у него родились дети, который так и остались некрещёными. Они и росли маленькими язычниками, не имели ни малейшего понятая о самых основных истинах христианства и не знали никаких молитв. Крестить их в таком возрасте (8, 9 и 10 лет), когда они уже ходят в школу, где тоже не слышат о Боге, но уже имеют отличные понятая насчёт наживания денег и давно уже вышли из младенческого неведения добра и зла, без предварительного оглашения я не нашёл возможным. Так как родители были в сущности люди верующие, я дал им соответствующие инструкции и обещал похлопотать о присылке им с родины священника, причём рекомендовал всей греческой колонии составить прошения на имя Вселенского Патриарха, а если ответа не будет, то послать другое на имя Афинского митрополита. Первое их прошение осталось без ответа, второго они не посылали, но впоследствии, когда на престол великой Церкви вступил Иоаким III, о них вспомнили, и теперь, я слышал, они получили желаемое, и имеют свою церковь и своего пастыря. Чтобы хоть немного помочь единоверцам и совершить всё что было в моих силах и полномочиях, насколько они к тому оказались подготовленными, и дать им духовное утешение, я остался на лишний день в Австралии и упустил свой пароход Астория, на который записался, чтобы продолжать своё путешествие.

Когда я явился в контору брать билет на «Оризабу», выходящую на следующий день из Аделаиды, мне сказали, что с Асторией случилась катастрофа. Едва выйдя из гавани с большим грузом угля в трюме, должно быть от самовозгорания угольного газа «гризу» приключился взрыв, и судно потонуло.

В Аделаиде я пробыл всего нисколько часов и на пароходе Полуостровной и Островной Компании «Оризаба» отплыл на остров Цейлон.

(Продолжение следует).

Православной миссии среди иноверцев внутри России приходится сталкиваться с одним явлением, которое поражает своей ненормальностью и противоречием государственным интересам. Инородцы часто держатся за свои языческие верования не потому, что они им кажутся лучшими по сравнению с христианством, а потому, что являются знаменем национального и бытового объединения. Таким образом, искусственно создаются государства в государстве – непроницаемые уголки, трудно поддающиеся культуре и решительно не чувствующие своей связи с общегосударственным телом. Миссионерская работа в них представляет необычайные трудности, ибо всегда находятся лица, заинтересованные не столько в сохранении верования, сколько в сохранении национальной объединённости.

Характерные в этом отношении факты можно наблюдать среди татар. У них ислам давно уже поддерживается национально-бытовыми соображениями, так что образованные мусульмане, воспитавшиеся в христианской среде, часто бывают принуждены исповедовать ислам, дабы их не объявили изменниками своему народу.

То же самое наблюдается и среди калмыков.

Перед нами отчёт противоламайского миссионера Донской области иер. Дамаскина, в котором, может быть, помимо воли автора, обнаружены язвы нашей инородческой политики.

Донские калмыки сгруппированы по отдельным замкнутым станицам, которые непроницаемы для русских. Русские являются сюда или в качестве арендаторов, или наёмных рабочих. Будучи элементом экономически зависимым, они не только не в состоянии внести свой тон в общественную жизнь калмыков, но всячески подлаживаются к ним. Калмыки, стоящие во главе станичных и хуторских управлений, естественно заинтересованы в обособленности невежественных ламаитов и «делают свою политику», направленную к тому, чтобы парализовать русское влияние. А так как самое сильное влияние могла бы оказать миссионерская проповедь, то в первую голову отпор даётся ей.

И надо заметить, что отпор дают не рядовые, лишённые всякой инициативы калмыки, а их заправилы, искусно пользующиеся административным механизмом для противодействия русскому влиянию.

Калмыки в массе столь инертны, что не представляют себе жизни вне круга своих родичей и весьма неохотно принимают какие-либо новшества. Не будь среди них русских, калмыцкая степь и доныне представляла бы из себя уголок Монголии времён Чингисхана с её стадностью и жестокостью. Впрочем, и теперь (особенно среди астраханских калмыков) наблюдаются проявления чисто азиатской жестокости. Все изменения, происшедшие в укладе жизни калмыков, произошли помимо их воли, вследствие давления извне, и не оставили глубокого следа. Роевая психика сохранилась здесь в нетронутом виде. Пассивное подчинение калмыков столь велико, что всякий (разумеется из своих), облечённый хотя бы тенью власти, может безнаказанно творить здесь всё, что угодно. В руках заправил эта пассивность делается страшным орудием, с которым трудно бороться миссионеру.

Калмыки не фанатичны. Буддийская религия у них сочеталась с первобытным шаманизмом и отлилась в механические формы повторения непонятных тибетских молитв. Они терпимы к другим религиям, но свою веру считают такой же неотъемлемой принадлежностью, как национальность. Заправилы поддерживают этот взгляд, и всякого калмыка, перешедшего в православие, преследуют прежде всего как изменника своей национальности.

Крестившегося из материального расчёта калмыки презирают, но оправдывают, сознательный же переход в православие вызывает в них злобу и возмущение.

Бакши, станичные и хуторские атаманы всяческими средствами застращивают новообращённых и в конце концов добиваются, чтобы они снова перешли в ламаизм.

Отец Дамаскин рассказывает множество своих мытарств, связанных с крещением калмыков. Обычно он брал новообращённых к себе на дом, чтобы изолировать их от нападок бывших единоверцев. Станичные и хуторские власти тотчас же пускались в розыски и, разумеется, вплотную принимались за миссионера.

Были случаи, когда станичные власти (о. Дамаскин живёт в ст. Платовской) врывались в дом миссионера во время его отсутствия и производили форменный обыск, о котором сообщали по начальству.

Кроме того, калмыцкое начальство распространяло слухи, что за обращение калмыков оно упечёт миссионера в Сибирь, в тюрьму и т. д.

Станичные атаманы (калмыки) вообще относятся неприязненно к русскому населению, так что о. Дамаскин не раз принуждён был вступаться за него. Вот, например, несколько строк из его жалобы окружному атаману Саньского округа по поводу действия атамана станицы Платовской (калмыка).

«Я не вправе замолчать, – пишет о. Дамаскин, – того безобразия, издевательства и насилий, которых этот господин постоянно проявляет по отношению к русским людям, имеющим несчастье так или иначе войти с ним в соприкосновение. Правда, выгнанные нуждой и безземельем со своей родины, привлечённые сюда возможностью потрудиться хотя на арендованной у калмыков земле, русские в калмыцкой степи никакими правами не пользуются, но здесь их лишают даже общечеловеческих прав».

«Даже один вид русского крестьянина приводит сотника Д. в неистовство. Для русских у него нет слов, кроме площадной ругани, нет иного убеждения, кроме кулачной расправы, нет иного доказательства, кроме сажания в кутузку».

Этот сотник Д., заехав однажды на хуторок, увидел, что в пруду трое русских крестьян ловят рыбу. Будучи в нетрезвом виде, он начал придираться, хотя крестьяне занимались ловом с разрешения владельца. Сотник Д. позвал их по очереди в сарай и жестоко избил, а затем обратился с такой речью:

«Православные (следует нецензурная брань). Я здесь ваш царь и Бог! На колени! креститесь на меня»! Несчастные принуждены были стать на колени и креститься. После из стыда они говорили, что крестились не пальцами, а кулаком...

Вполне понятно, что русскому населению часто приходится искать защиты у миссионера, который, к сожалению, не всегда может оказать её.

Станичный суд в отношении русских часто выносит явно несправедливые решения. Станичные правления вводят непосильные налоги на скот и даже птицу русских. Часто эти налоги требуются за несколько прошедших лет, благодаря чему грозят полным разорением.

Крещёным калмыкам живётся едва ли не хуже. Помимо издевательств и придирок, с них взимаются налоги в пользу хурула под угрозой ареста. Колеблющихся калмыков застращивают слухами вроде того, что «атаман резнул миссионера шашкой по голове» за совращение из ламаизма в христианство, что скоро его засадят в тюрьму, а всех русских выселять из станиц.

Неудивительно после этого, что миссионера стали избегать не только калмыки (учителя), но и свои же православные, зависимые от калмыцких заправил.

Единственно, что могло бы сделать сносными условия жизни крещёных калмыков – это расселение по калмыцким станицам хотя бы по нескольку десятков казацких семейств. Вопрос этот с давних пор возбуждается разного рода официальными и не официальными лицами, но пока безуспешно. Русское начальство, по выражению о. Дамаскина, всё ещё продолжает нянчиться с калмыцкими заправилами, называя главного бакшу «архиереем», а гелюнов батюшками. Непонятно и благоволение к станичным атаманам-калмыкам, для которых сходят с рук даже преступные деяния.

Известно, например, доказанное дело о взяточничестве бывшего денисовского атамана Тепшинова; дело об убийстве в ст. Денисовской помощником атамана русского; факт присылки 500 руб. Директору народных училищ Барманжиновым (главный бакша) перед его неудавшейся затеей преобразования всех школ Саньского округа в инородческие. От денег г. Директор, конечно, отказался, однако не возбудил преследования.

Известно также скрытие (по признанию одного официального лица) близкого участия Барманжинова в образовании пресловутого «союза калмыцких учителей», когда это лицо было спрошено об этом наказным атаманом.

Все дела, возбуждаемые против калмыцких заправил, тотчас же становятся им известны, так как из Новочеркасска официальные лица осведомляюсь их частным образом.

О. Дамаскин для успешного ведения проповеди среди калмыков находит необходимым учреждение на отдельном участке миссионерского пункта – стана или монастыря, чтобы всякий калмык при желании мог бы спокойно обратиться к миссионеру, не боясь насилия со стороны заправил.

Отрицать полезность такого учреждения, разумеется, никто не станет, но для успеха миссии этого мало, равно как и циркуляров, ограждающих новообращённых от насильственных действий со стороны бывших единоверцев.

Насилия всегда будут, пока в понятиях инородцев национальный, вероисповедный и государственный вопросы будут слиты.

Понятна, хотя и трудно с государственной точки зрения оправдываема наша политика в Польше и Финляндии, направленная к охране особенностей местного культурного уклада, но политику среди тёмных инородцев (татар, калмыков, мордвы и пр.), да ещё внутри России, трудно понять. Здесь, казалось бы, безбоязненно можно прививать русскую культуру, чтобы не тормозить экономический прогресс страны, да и самих инородцев не держать в темноте; однако мы всё ещё боимся вытряхнуть гниль. А пока она не будет вытряхнута, православная миссия среди инородцев в значительной степени будет осуждена на неуспех.

В очень полезной для миссионеров книжечке свящ. Василия Каменского – «На службе миссии» имеются любопытные данные относительно того, в чём крепость и сила ислама, который в России, казалось бы, с каждым годом должен терять своих последователей.

Одной из самых прочных основ магометанства в России является своеобразный институт мулл, которые одновременно и духовные лица, и учителя. К народу они стоят чрезвычайно близко, знают каждого прихожанина во всех подробностях его обыденной жизни, зато и прихожане относятся к муллам с величайшим почтением. У татар принято как можно чаще приглашать муллу в гости – «ашка». Даже бедняки приглашают его не менее пяти раз в год, а более состоятельные приглашают при всех более или менее выдающихся событиях. Пешком муллу не водят; через двор, через улицу и то возят на лошади и непременно на подушке. В гостях говорит только мулла и преимущественно на религиозно-нравственные темы.

В деревне приезд мулл составляет целое событие. Деревня принимает праздничный вид, народ толпой ходит за приезжим. Привезти или отвезти его для мусульманина представляется большим счастьем. Конечно, все почётные прихожане приглашают муллу в гости. При покупке чего-либо, муллам делают уступку.

Живут муллы в буквальном смысле на доброхотные даяния. В общем мулла получает в год рублей 400–500. Так как у татар каждые 200 душ наличных мужского пола составляют особый приход, то надо думать, что татары, хотя и доброхотно, оплачивают труд муллы очень хорошо. Живут муллы просто, образование детей стоит у них недорого; потому все муллы живут зажиточно.

В последнее время муллы сильно стали интересоваться политикой; все выписывают газеты на татарском языке. По вопросу о народном образовании муллы твёрдо стоят за религиозное образование. В некоторых селениях были попытки открыть русскую школу, но муллы не допустили этого. Даже звуковой метод считается у них большим отступлением от духа ислама. Что касается собственного образования, то многие муллы сами считают его недостаточным.

Школьное дело у магометан поставлено просто и обходится весьма дёшево. Каждый грамотный человек, – в большинстве случаев женщины, – может открыть школу, не обращаясь ни к кому ни за правом, ни за средствами. Не требуют от учащих ни методов, ни дидактических способов, зато и учащиеся не требуют себе ни удобств, ни обстановки, ни возмездия, ни похвалы: собственная избёнка учащего служит зданием школы, нары и лавки заменяют парты; печёный хлеб и поленья дров, приносимые учениками ежедневно, служат ему жалованьем. Учебники и пособия – собственность учащихся. А школа всегда полным-полна! Всё это достигается во имя одного волшебного слова «сауаб», что значит – богоугодное дело, добродетель. С самых первых дней сознательной жизни начинает ребёнок слышать это слово. В школы ходить (сабак укыу), – «сауаб», книги покупать – «сауаб», уроки (сабак) учить – «сауаб», с книгами обращаться бережно – «сауаб» и, наконец, держать книги в домах – тоже «сауаб». Словом, все правила школьной дисциплины и все требования вообще просветительного дела исполняются ими точно и аккуратно во имя этого слова, во имя угождения Богу.

У татар нет официальных, состоящих на жаловании миссионеров, нет у них риторических образцов увещания, нет и обширных руководств по миссионерскому делу; но есть у них одна великая сила, это народная масса, прошедшая школу, считающая общим и священным долгом дело распространения веры; этой-то силе и обязано магометанство быстрым и успешным привлечением к себе других мелких инородцев.

За последнее время магометанским духовенством организована целая миссия для обращения чуваш, черемисов, вотяков и других инородцев в ислам. Под разными предлогами по их домам шныряют татары и с необыкновенным благоговением и с весьма разумными и тактическими приёмами начинают разговор о вере.

Не сразу татарин переходит к рассуждению о вере, тем более не сразу начинает хулить Православие. Раньше он расположит к себе хозяина дома разными любезностями. Извинится, если чем-нибудь обидел. И только избрав удобный момент, начинает он свою речь и высыпает целый ряд рассказов, позорящих Православную веру.

В виду такой энергической деятельности мусульман среди наших инородцев, обязанность укреплять христианство среди этих последних и предохранять их от совращения в ислам, а также охранять язычников от захвата татарами, – эта обязанность не только специальных миссионеров и не одних даже священников, но это долг каждого христианина, так как кто глубоко убеждён в истинности своих верований, тот старается сделать и других соучастниками в этой истине.

Далее свящ. Каменский затрагивает чрезвычайно важный вопрос о типе миссионера.

«Я лично считаю, – пишет он, – как вообще пастырское служение, так и миссионерство в частности, прежде всего делом личного подвига миссионера; служа делу проповеди, как призванию или назначению, посланному от Божия Промысла, миссионер прежде всего совершает своё личное душевное спасение, а, усовершенствуясь сам в молитве и других духовных подвигах, он через это уже как бы независимо от своей воли влечёт к себе сердца неверующих и постепенно совершает возрождение их в веру Христову. Миссионер, таким образом, призван быть орудием распространения царства Божия на земле и при этом делание сие должен начать с самого себя».

Нечего говорить, что подобное требование должно быть самым первым и самым главным, которое должен предъявить к себе миссионер. Как бы ни были обширны его познания, как бы хорошо он ни изучил быт инородцев, его успехи будут зависеть не от знания, а от внутреннего настроения. В истинных ревнителях Православия у нас никогда не было недостатка, но в мирные спокойные дни существования Церкви им не представлялось случая в полной мере проявить свою ревность. Теперь иные времена. Церковь, предоставленная собственным силам, окружена врагами и всякому искреннему защитнику её – много дела. Мученики и герои появляются в нужде; они есть у нас и на далёких окраинах среди вечных снегов и внутри России среди диких невежественных инородцев. Наш долг поддержать их, если сами не можем всецело отдаться служению той веры, которую исповедуем.

Для успешного развития дела христианской проповеди среди инородцев-магометан, нужно признать желательным и целесообразным тип миссионера – странника, выступающего на поле деятельности, как апостолы, – с котомкой за плечами, посохом в руке и одним Христом в душе. Снабжён он должен быть только следующими пособиями:

а) Кораном на арабском и русском языках,

б) Евангелием на арабском, татарском и русском языках,

в) 1 и 2 Приложениями к Корану,

г) Священной Историей Ветхого и Нового завета на татарском языке,

д) Рассказами из житий святых на татарском языке,

е) Акыл биря торган княгя,

ж) Имадеддином на русском и татарском наречии и т. п. (Ср. 2Тим.4:13). Вести разговоры о вере нужно исключительно путём мирного собеседования и чтения христианских книг, всячески избегая и даже вовсе не допуская с собой спора⁷¹².

При этом миссионерам не лишне иметь во время хождения с проповедью следующей наказ:

1) Миссионер должен отличаться искренней набожностью и непритворным благочестим.

2) Должен отвергнуть всягкие личные интересы и иметь -полную чистоту сердца в своём служении.

3) Все входы и исходы свои освящать крестным знаменем и строго соблюдать посты, установленные православной Церковью.

4) Во все дни неопустительно совершать молитвы утренние и на сон грядущий, при видимом неудобстве к тому в дороге.

5) Всякий раз, при выходе на проповедь, горячо помолиться в храме, а духовным непременно отслужить литургию; то же сделать и по возвращении с проповеди.

6) Держать себя должен всегда и везде благопристойно; обязательно снимать с себя шапку или фуражку в вокзалах и в домах татар, в особенности во время принятия пищи.

7) При встрече приветствовать: «желаю доброго здоровья»; при прощании: «желаю всякого благополучия», при входе в дом: «доброе утро, добрый день или добрый вечер», в собраниях: «мир вам».

8) Беседу о вере начинать издалека, чтобы не быть сразу узнанным, что ты проповедник: причём всячески избегать с невеждами споров и даже, в крайнем случае, прекращать беседу, так как горячие споры признаны бесполезными. В данный момент самое лучшее предложить слушателю или слушателям чтение христианских книг на татарском языке.

9) Содержание миссионерской проповеди следует по возможности разнообразить, смотря по обстоятельствам, которые располагают начать её. Вообще всю проповедь нужно склонять к лицу Иисуса Христа, одновременно стараясь поселить в слушателях убеждение о Нём, что Он Бог и человек, в Котором сокрыты «истина и спасение» Деян.14:6) для всех. Чудесная сила Его должна быть раскрываема в самых живых чертах и преимущественно из Евангелия от Марка, которое написано было к язычникам; при этом полезно иметь маленькое бархатное и накладное Евангелие, которое всегда следует класть на воздухе белого глазета.

10) Охотно принимать пищу, предложенную хозяевами, наперёд набожно перекрестившись; но совершенно и решительно отказываться от водки, если будет предложена.

11) Не курить ни в домах, ни на вокзалах, а тем более, избави Бог! на вокзале приблизиться к стойке за рюмкой водки.

12) За радушный приём не мешает хозяев поблагодарить, хотя возможным количеством плиточного чая, а детей, если есть, какими-нибудь гостинцами; в особенности быть аккуратным в плате за что-либо в дороге.

13) Стараться со всеми иметь близкое знакомство, приглашать к себе в дом и угощать, чем Бог пошлёт.

14) Раздавать грамотным листки или книжки на дом для чтения (разумею «Троицкие листки или книжки», переведённые на татарский язык.

15) Не следует прибегать по делу проповеди к внешней или светской власти, ибо «полицейские меры – не наши меры».

16) Неустанно работать над самообразованием и изучением миссионерских предметов и, по мере возможности, вести миссионерский дневник о своей проповеднической деятельности.

17) Словом, вот девиз миссионера: «Молись – трудись, учись – трезвись, – сие творя, спасёшь себя и послушающих тебя» (1Тим.4:16).

Но как бы ни были велики силы одного лица, ему трудно справиться со своей задачей без поддержки рядовых членов Церкви, в особенности в наше время, когда с изданием вероисповедного закона (17 апр. 1905 года) ламаизм и мусульманство стали беспрепятственно вести фанатическую пропаганду.

За последние четыре года в одной только Пензенской губернии отпало от православия 876 человек и из них 866 – в магометанство.

Таким образом, жизнь сама выдвигает на очередь организацию миссионерских кружков. О. Каменский предъявляет к ним приблизительно такие требования.

1) Миссионерский кружок должен ближайшей целью ставить оказание помощи миссионеру в распространены православной веры среди инородцев-язычников и татар-магометан и содействие во вразумлении заблуждающихся и совратившихся и соединении их с православной Церковью, следуя в этом заповеди Спасителя: «шедше в мир весь, проповедите Евангелие всей твари» (Мк.16:15).

2) Открытый с соизволения и благословения местного преосвященного, находится он под непосредственным руководством и наблюдением епархиального или уездного миссионера.

3) В состав кружка, по приглашению миссионера, могут входить только православные, как русские, так и убеждённые инородцы обоего пола и грамотные.

4) Члены кружка, по указанию миссионера, входят в частные беседы с иноверцами, располагают их к православной Церкви, доказывая истину православной веры при помощи имеющихся в их распоряжении данных им пособий, а более всего – примером собственной христианской жизни.

5) Члены кружка, кроме распространения православной веры и вразумления заблудших, имеют ещё заботу о предупреждении возможности уклонения колеблющихся в православии лиц от Церкви в магометанство и ламаизм. Для этой цели они, как можно чаще, посещают дома колеблющихся, братски увещевают их и тщательно следят за исполнением ими христианских обязанностей.

6) Члены кружка имеют свою собственную денежную кассу, составляющуюся из добровольных пожертвований и кружечных сборов, производимых самими членами. Суммы эти записываются в приходо-расходную книгу, причём на незначительные нужды кружка расходуются непосредственно каждым членом, а более крупные – по общему согласию членов.

7) В конце года уездный миссионер представляет общие сведения о деятельности кружка епархиальному миссионеру для помещения в миссионерском отчёте, причём об особо ревностных членах и крупных жертвователях на дело миссии доводится до сведения Епархиального начальства.

В Западной Европе подобные кружки ревнителей Церкви во всех видах её деятельности существуют в самых широких размерах. Но там они являются отделениями религиозных обществ. У нас же религиозные общества только ещё начинают работать и на своём пути встречают множество преград. Главная из них – это обычная манера врагов Церкви приписывать религиозным обществам политические задачи и таким образом отпугивать людей, склонных к мирным христианским действиям.

Но в будущем, несомненно, эти общества приобретут большое влияние, и нам кажется, что миссионерам в своей деятельности не только нужно организовывать кружки ревнителей, но и сливать их с уже существующими обществами, поставившими себе целью содействие миссии.

«Православный Собеседник» (Апрель 1914 года) продолжает обычный обзор инородческой, главным образом татарской, литературы, издающейся в России.

Сколько-нибудь серьёзные статьи повременной печати посвящены больному месту магометан – медрессам и мектебам.

В этих статьях вполне обрисовывается тот тупик, на который неоднократно указывал «Православный Благовестник». С одной стороны татары, всеми силами стремятся охранить свои культурные устои и с этой целью отдают их под защиту шаргата, а с другой стороны шаргат и его истолкователи служат непреодолимой преградой к проникновению в мусульманскую среду истинной образованности, которая помогла бы отстоять её самобытность.

Все без исключения мусульмане признают ту очевидную истину, что русская культура, русская образованность неизмеримо выше мусульманской; мектебы и медрессе являются жалкой пародией на школы, а между тем большинство татар боятся отдавать своих детей в русские школы. Ими туго усваивается мысль, что из двух рядом стоящих культур побеждает та, которая выше, и что низшая культура может при таких условиях сохранить свою самобытность только путём медленного разложения. Передовые мусульмане давно уже приглашают соплеменников идти в русские школы и на государственном языке проходить науки, дабы иметь хоть какой-нибудь вес в жизни страны. Отчуждённость от России может быть понятна у тех народностей, – говорят они, – которые могут когда-нибудь отвоевать себе территориальную независимость. Татарам нельзя на это надеяться. Главные их массы находятся в центре России; они могут только вымереть и выродиться, если оторвутся от государственного корня России. Отсюда логический вывод: надо догнать Россию, а это равносильно призыву учиться в русских школах и перенимать русскую культуру.

– Но в таком случае, – возражают благочестивые муллы, – подорвётся значение шариата, а вместе с тем наступит гибель ислама.

Русские высшие школы дают людей совершенно равнодушных к религии. По опыту известно, что образованные татары отпадают от своих, перестают жить в рамках бытовых интересов и всецело русифицируются. Нет, уж лучше медресе и мектебы, чем русская образованность!

Итак, одна часть мусульман утверждает, что татары (как нация со своей культурной физиономией) могут погибнуть от темноты, другая говорит – от просвещения. Но так остро вопрос ставится скорее в частных беседах мусульман между собой. В печати же крайности сглаживаются, и мнения не высказываются до желательной ясности.

Тут мы встречаем то многозначительные намёки по адресу русского правительства, которое мешает просвещению мусульман, то сочувственные вздохи по адресу Турции, то перебранку между собой мулл, которые упражняются в припутывании шариата к таким явлениям жизни, которые он не предусматривает. Но муллы – всё же передовой элемент в культурном отношении и потому иной раз жестоко платятся (по крайней мере некоторые из них) за насаждаемый ими по обязанности фанатизм.

В № 212 газ. «Кояш» приведён нижеследующий случай: «В д. Юряк Малмыж. у. мулла Асгадутдин, выучив своих детей сначала в медрессах, потом постарался, несмотря на свою бедность, поместить их в правительственные школы. В настоящее время один его сын учится в Малмыжском сельскохозяйственном училище, другой – в городском училище, маленькую дочь, желая отдать в гимназию, подготовляет в церковно-приходской школе, самый же младший сын учится в русско-татарском 2-классном училище. Враги говорят, что он хочет своих детей обрусить, и этим волнуют против него народ». Далее сообщается, что муллы Малмыжск. уезда стали отдавать своих детей в городские училища, чтобы дать им образование по требованию времени.

В № 228 той же газеты по поводу предполагаемого введения всеобщего начального образования говорится: «Какой пользы нам ждать от него? Если обучение будет на русском языке, а родной язык оставлен в стороне, то это для нашего прогресса будет порядочным препятствием»... «Учиться надо так, чтобы свободно писать и переписываться с другими. Однако этого могут достигнуть лишь поступившие в школу со знанием родного языка. Всякое другое обязательное изучение, помимо родного языка, приносит нам вместо пользы только вред, а деньги правительства и земства будут израсходованы попусту».

А в то же время медресе так поставлены, что результаты их воспитания сводятся к нулю. В № 229 «Кояш» сознаётся:

«Частичное исправление наших медресе не могло произвести какого-либо ощутительного влияния в нашей жизни. Насколько прежние наши медресе отстали от нашей жизни, настолько же далеки от неё и медресе настоящего времени: насколько непригодных для жизни людей выпускали прежние медресе, настолько же далёких от жизни людей выпускают и современные медресе. Медресе и жизнь идут каждая своей дорогой. Наши люди, оканчивающие медресе, подобно простонародью, не бывавшему в медресе, не могут понять ни жизни внешней, ни жизни духовной».

«Кояш» полагает, что это печальное явление могло бы уничтожиться усиленным преподаванием татарской литературы. Но где она, эта литература? И наконец, возможно ли насильственно заставить молодёжь жить интересами прошлого, временами арабской культуры? Не отомстит ли за это живая действительность ещё большим упадком нации?

Эти тревожные вопросы не могут не приходить в голову истинным поборникам мусульманского просвещения, а кроме того перед ними косная среда, требующая всякое самое ничтожное нововведение обосновать шариатом, в котором даже и слова-то «медресе» нет.

Недовольство некоторых оппозиционно настроенных мусульман к политике русского правительства, естественно стремящегося поднять отсталых инородцев до общего уровня культуры, в существе дела являются признание собственного бессилия.

Мрак и невежество растут; образованная молодёжь вполне понятно сливается с русской интеллигенцией и проникается её идеалами; оппозиционеры поэтому предъявляют невозможное требование, чтобы русское правительство не только поддерживало, но и насаждало ислам.

Мусульманам грех обижаться на «инородческую политику» русского правительства.

В № 1028 газ. «Юлдуз» заслуживает внимания в отделе внешних известий сообщение из Индостана. «Ибрагим-бай пишет следующее: Мало знают люди о том, как мы хорошо живём в России, и как недовольство наше англичанами изо дня в день растёт всё больше и больше. России следовало бы побольше интересоваться нашими делами. Англичане до настоящего времени старались только о том, чтобы посеять в Индостане вражду между мусульманами и индусами, причём первых брали только подкупами: давали им подарки и этим привлекали их на свою сторону. Только балканская война открыла глаза мусульманам Индостана: они очень хорошо поняли, что европейцы хотят покончить с Турцией, и что с прекращением существования Турции потеряет свою силу на поверхности земли и ислам. Мы очень хорошо поняли, что должны помочь впавшей в трудное положение Турции. Наша сила увеличится лишь тогда, когда мы соединимся с прочими народами Индостана; вот почему мы постановили соединиться со всяким племенем и с последователями всякой религии в Индостане. Наши желания прежде всех поняли бенгальцы, самые ревностные и самые передовые из индусов. Сочинив воззвания о восстании всех индусов против англичан, они сотнями миллионов рассеяли их по Индостану. Узнав об этом, англичане объявили, что они – на стороне Турции; особенно это сказалось в решении адрианопольского вопроса».

Этот опыт индостанских мусульман должен бы многому научить их, русских единоверцев, которые, наперекор здравому смыслу, отгораживаются каменной стеной от русской культуры.

В отчёте Алтайской Духовной Миссии за 1913 год рассказано много ценных сведений относительно крещёных и некрещёных инородцев на Алтае.

Вот несколько штрихов.

В Тарабинском улусе крещёные и язычники живут вперемежку, юрты одинаковы у тех и других. Зашедши из любопытства в юрту одного языческого семейства, мы застали там хозяйку за вязанием зимних чулок, чего в аиле нашего западного алтайца нигде не встретить. Есть и другая особенность в занятиях здешних инородцев: это ужение рыбы большинством женщин и девиц в течение целого лета, каковым делом в западном Алтае заняты бывают только парни подростки. Хлеб все сеют: крещёные и некрёщеные. Промыслов же никаких ни те, ни другие не знают. Зимой мужчины и женщины большей частью проводят время в ничегонеделании и пьянстве, упиваясь до бесчувствия, последствием чего является отмораживание рук, ног и др. увечья. Одну половину прихожан составляют русские переселенцы, другую – новокрещёные инородцы, из которых одни, меньшинство, знают русский язык, другие не понимают. Русские, по отзыву миссионера, доброго поведения и усердны к храму Божьему, а инородцы грубы и нерадивы в отношении своих христианских обязанностей, например, ныне говела из них только ⅓ часть. Но в других улусах того же отделения инородцы – лучше во всех отношениях. Это объясняется тем обстоятельством, что улус сей расстоянием от Чолукоя, где резиденция прежнего миссионера, на 150 вёрст, почему приходилось ему посещать сей улус редко, и таким образом пастырское влияние его на сих отдалённых инородцев было поневоле слабое.

Далее отчёт затрагивает принципиальный вопрос о взаимодействии язычников и крещёных.

Миссионеры обычно стараются выделить новокрещёных из среды язычествующих сородичей. Так поступать находят нужным по двум главным причинам. Первая – та, что язычники, по естественной ненависти к христианству, всячески преследуют новокрещёных, теснят, обижают, лишают земли, имущества и т. п. Эти нападки и притеснения имеют часто характер положительного гонения и доходят прямо до истязаний и мучений, о чём нередко упоминалось в отчётах нашей миссии.

Другая причина – более важная, почему новокрещёным инородцам неудобно и вредно жить вместе с язычниками, заключается в том, что, проживая среди язычествующих сородичей, новокрещёные легко могут увлекаться прежними верованиями и обычаями, прежним языческим образом жизни; а потому, достаточно малого повода, чтобы они уклонились в сторону, чтобы правила и благочестивые обычаи христианские забылись, а суеверные понятия и привычки язычества опять возобновились бы и взяли верх. По единогласному свидетельству всех миссионеров, совместная жизнь новокрещёных с язычниками прямо разрушает то, что насаждается ими, миссионерами. Вся языческая обстановка, языческие привычки, сородичи-язычники – всё это неудержимо захватывает новокрещёного и не даёт ему укрепиться в правилах, понятиях и привычках новой жизни. Сами новокрещёные вполне сознают вред и неудобство совместной жизни с язычниками, стремятся поселиться отдельно от них и поближе к храму. «Иначе, – говорят они, – ка̀к будешь жить по-русски (т. е. по православному): живя в улусах, волей-неволей придётся принимать участие и в „той“ (пирах) и жертвоприношениях языческих».

Но полагаем, что такое вредное влияние язычников на новокрещёных бывает лишь тогда, когда первых преобладающее большинство. В обратном случае язычники всегда подчиняются доброму христианскому влиянию новокрещёных и сами переходят на сторону христианства. Этот факт у всех налицо.

На эту тему в «Вятск. Епар. Вед.» № 19 помещена статья свящ. Глезденева, ценная в том отношении, что автор основывается на личных наблюдениях.

За последнее время, – пишет о. Глезденев, – всё чаще и чаще случается, что инородцы, несколько лет тому назад с крайней нетерпимостью относившиеся к христианству и доныне не порвавшие связи с язычеством, являются в храм, чтобы отслужить молебен, поставить свечку; нередко по данному обету они принимают паломничество по христианским святыням. Так, мне много раз приходилось слышать заявления язычников, – вотяков и черемис, – собиравшихся на богомолье в Николо-Березовский миссионерский монастырь (на Каме), согласно обетам, данным во время болезней. Но эти перерождения религиозного миросозерцания наших язычествующих инородцев выражаются лишь в обрядовой стороне. Много, много нужно времени, много нужно усилий, чтобы у инородца сложилось христианское мировоззрение. Какими же путями этого можно достигнуть? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно прежде всего установить, каким путём осуществились в среде инородцев те незначительные перемены в миросозерцании, которые замечаются в настоящее время. Указанные перемены в религиозных понятиях более заметны в тех местностях, где в школах допускалось употребление родного языка, в особенности в деле преподавания Закона Божия. Грамотные дети инородцев читали своим родителям на родном языке молитвы, песнопения и книги религиозно-нравственного содержания, что, несомненно, оставляло след в сознании старшего поколения. Заинтересованные новым учением взрослые шли в школу к учителю, и если учитель шёл навстречу их проснувшейся любознательности, дело принимало благоприятный оборот. Не могу без умиления вспомнить, как во время состоявшегося в школе собрания инородцев, бо́льшая часть собравшихся, особенно женщины, утирали слёзы при пении песнопения: «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя».., исполненного хором детей на их родном языке. В каждой деревне явился хоть один более развитой, более восприимчивый человек, который под руководством учителя превращался как бы в добровольца-миссионера.

Такие личности незаметным образом, находясь в постоянном непосредственном сношении с однодеревенцами, приобретали среди последних влияние и постепенно изменяли их религиозные понятия и убеждения. Нередко такие лица вербовались из молодых, окончивших курс учения и достигших большой зрелости. Они начали влиять на среду земляков и заставляли их глубже заглядывать в окружающий и свой собственный духовный мир. Среди молодёжи устанавливалось отрицательное отношение к старому язычеству, и она своими невинными насмешками роняла авторитет наследия предков и тем самым подготовляла среду к принятию новых христианских представлений. Постепенно движение это захватывало и женщин, и раз побеждена была женщина, – успех христианского просвещения инородцев был обеспечен.

Таким образом, истинным рассадником христианства среди язычествующих инородцев являлась школа с родным языком инородцев⁷¹³. Доказательством этой мысли служат действительные факты, например, в Ципьинском приходе, Малмыжского у., где священник Михаил Люперсольский в деле христианского просвещения инородцев широко пользовался родным языком их. Здесь школы с родным языком сделали за 20 лет то, что теперь язычники-вотяки и черемисы целыми семьями обращаются в христианство. Так, напр., ныне обратилось в христианство в Ципьинском приходе до 40 человек обоего пола. Тогда как в других местах обширной Вятской епархии, среди инородцев, при наличности тех же школ, но только без родного языка инородцев, инородцы, даже крещёные из них, не только не оставили наследия седой старины, а наоборот – образовали новые разветвления своей веры, – напр., «Кугы-сорту», «Адам иланскую веру» и «Авраамскую веру».

Необходимость преподавания Закона Божьего на родном языке инородцев ещё рельефнее выражается в местах, так называемых, «боевых», где не укрепившийся в христианской вере крещёный инородец на каждом шагу встречает искушение: то со стороны собрата своего – язычника или мусульманина, то, – за последнее время нередки случаи, – со стороны лиц, заражённых новейшими рационалистическими идеями, усердно распространяемыми врагами св. Церкви. И на мельнице, и на базаре, и на поле, и в лесу, и в кузнице, и всюду крещёный инородец сталкивается по житейским делам со своими сородичами: и с язычником, и с мусульманином, и с рационалистом. При этих встречах, после обычных разговоров на житейские темы, начинаются диспуты на религиозные вопросы. Погибель – нашим крещёным инородцам, если они, плохо зная христианство или совсем его не зная, не могут сказать в защиту своей веры ни слова! В случаях поражения, – незнания своей веры, – они, т. е. крещёные инородцы, всегда подпадают под влияние своих некрещёных сородичей, – магометан или язычников. Этим объясняется и тот факт, что до настоящего времени огромная масса крещёных инородцев язычествует, – не может и не желает расстаться с наследием седой старины.

Оно так и должно быть. Что же ребёнок-инородец, или даже большой, при плохом знании, в большинстве случаев, при полном незнании русского языка может вынести из школы от уроков Закона Божьего, когда он, т. е. Закон Божий, преподаётся на непонятном для инородца языке? Мне представляется, что при современной постановке преподавания Закона Божьего в начальных школах и русские дети выносят из школы по этому предмету весьма мало. Я уверен, имею много фактов, – 99% русских деревенских баб, зная молитву, напр... «Достойно есть»... наизусть, не сможет передать содержание её по-русски. Отсюда ничего не остаётся далее говорить о том, как и насколько инородец поймёт из уроков Закона Божьего учение православной веры и проникнется духом христианства, когда Закон Божий преподается на непонятном ему языке.

Мне при своих миссионерских беседах и суждениях с инородцами и воочию приходится, к прискорбию, встречаться с такими печальными явлениями – во-первых, через некоторое время по выходе из школы ученик всё то, что он знал из Закона Божьего кое-как и, большей частью, наизусть, позабыл. Иначе и быть не могло. Всё он учил наизусть. Русский язык знает он в той мере, сколько он нужен ему в обыденной жизни. Для него, говорящего агглютинирующим языком, одни русские предлоги, не говоря уже о других особенностях русского языка, представляют что-то невозможное. Выходит, что он во время пребывания в стенах школы знал кое-что из Закона Божьего. Знал, конечно, не для себя и не для своей будущей жизни, а для «ревизоров» и экзаменаторов, а потом, по выходе из школы, всё позабыл.

Во-вторых, многие, напр., черемисы, учившиеся в начальных школах, в коих родной язык совсем не употреблялся, имея самое смутное представление о христианском учении, стараются тот или другой языческий культ осветить, – по-своему, – словом Божьим, или же доказать законность того или другого языческого обряда – священно-историческими фактами.

Всем известно, что черемисы богоучреждённость своих языческих кровавых жертвоприношений доказывают священно-историческими фактами из жизни патриархов Авраама, Исаака и других.

– Каин и Авель молились? – спрашивает меня черемисин во время одного собеседования.

– Да, молились? – говорю я.

– А почему, как ты, батюшка, думаешь, дым от жертвы Авеля прямо поднимался к небу, к Богу, а дым от жертвы Каина расстилался по земле?» – далее спрашивает меня черемисин. Я ему объясняю.

– Нет, батюшка, – говорит черемисин, – оказывается, ты не понимаешь. Дело совсем не в вере и не в чистоте сердца, а в форме. Авель молил, как мы, черемисы, или как в древности Авраам, Исаак и др. патриархи, барана или овцу, а Каин, как вы – русские, молил хлебом. Молитву с бараном Бог принял, а – с хлебом не принял».

Или другой случай из беседы с кугосортинцем.

– Вот, батюшка, скажи, во время богослужения у вас употребляется хлеб – просфора? – спрашивает меня Семён Ятманов.

– Да, употребляется, – говорю я.

– Знай, ведь и у нас во время молений хлеб «шэры-кинды-эгэрчы» употребляется. Потом, скажи, у вас вино употребляется? – спрашивает Ятманов далее.

Я начинаю объяснять о значении просфоры и «Шэры-Кинды-эгэрчы».

– Погоди, погоди, батюшка, ты сначала отвечай на мой вопрос, – останавливает меня Ятманов.

Далее идёт разговор в этом же роде. При этом Ятманов не даёт мне разъяснять и говорить по поднятому им вопросу.

– Скажи, батюшка, был Авраам? – спрашивает меня черемисин, придерживающийся Авраамовой веры.

– Да, был, – говорю я.

– Приносил в жертву Богу своего сына? – далее спрашивает он.

– Да, по повелению Бога... – начинаю я.

– Нет, нет, ты прямо скажи, – перебивает меня черемисин, приносил или нет?

Далее черемисин спрашивает о Моисее, пасхальном агнце, ядении агнца, не раздробляя костей, с пресным хлебом и с горькими травами и т. д. И при этом категорически требует коротких ответов. В заключение, после ряда вопросов, говорит: «Что же тебе, батюшка, после этого надо? Ты сам подтвердил что всё, что есть в нашей вере, есть в ваших книгах. Таким образом, Сам Бог всё это установил. А ты говоришь, что мы, черемисы, неладно всё делаем».

Убеждать подобных господ весьма трудно. Все они грамотные. По-русски знают довольно сносно. Читают Библию.

В-третьих, во главе религиозных движений, – отпадений и уклонений от Православной Церкви в 1904–1908 годах, стояли, как по расследованию выяснилось, грамотные инородцы, получившие образование в земских и церковно-приходских школах. Напр., – главные отступники: Поликарп Якимов кончил Торъялскую второклассную школу, Вячей Делянов черем. – Турекскую церковно-приходскую школу, Яков Хлебников – Купсолинскую земскую школу и так далее. – Наши вотяки, рассказывает один священник, в отношении нравственности были прежде гораздо лучше, нежели теперь: так, воровства среди них прежде вовсе не замечалось, о замке они не имели и понятая; а теперь, как вотяки стали «цивилизованными», и воровство, и многое другое появилось.

Ещё есть одна весьма важная сторона школьно-воспитательного дела подрастающего поколения инородцев, которое будет также свидетельствовать о необходимости преподавания Закона Божьего на родном языке инородцев.

Русский мальчик, при самых неблагоприятных условиях своей домашней жизни, поступает в школу с христианским чувством более или менее сложившимся, вследствие чего все уроки, даже первые, независимо от того, начинаются ли они с бесед о молитве, или с бесед о вере Христовой, представляются ему беседами о родных ему истинах и предметах.

Между тем инородческий мальчик, поступая в школу, в большинстве случаев, в ней только и начинает духовно оживать христианской жизнью. Дома он ни от матери, ни от отца, ни от братьев и ни от сестёр, большей частью безграмотных и не знающих ни одной молитвы и ровно ничего из христианского вероучения, никогда и ничего не слыхал о Христовой вере. Отсюда, – школа в стенах своих должна создавать для христианского воспитания ребёнка-инородца такие условия, каковых, в силу сложившихся обстоятельств, не имеет пока инородческая семья. Крещёные инородцы сами этого желают, т. е. желают, чтобы школа христиански воспитала их детей. В одной земской школе (в приходе села Н., Сар. уезда) учительница сообщила мне, что местные вотяки слишком халатно относятся к школе; дети неаккуратно посещают школу, а огромное большинство детей оставляет школу в первый же год учения. Здесь, т. е. в этой деревне, в школе вечером мною было устроено собеседование с вотяками.

Беседа была предварена богослужением. Служил всенощное. После беседы, между прочим, сказал о необходимости учения детей в школе и о том, как они сами и дети их должны относиться к школьному делу. Вдруг в конце беседы выступает вперёд вотяк, убелённый сединами, и начинает:

– Не надо пускать детей в школу. Из школы выходят дети «демократами»: ни постов, ни молитв, ни закона Божия не знают и не соблюдают. Они, как грамотные – учёные, должны были учить нас тёмных – неграмотных. Здесь портятся и нас, стариков, не слушают. Сама учительница – демократ, постов не соблюдает, в церкви не бывает.

В дер. С., Елабужского уезда, до прошлого учебного года была миссионерская школа. Ныне там земская школа. Учительница – русская, по-татарски не знает. С-кие крещёные – татары склонны к магометанству. В 2 вёрстах от С. находится большая татарская деревня Б. с двумя мечетями. В школе регулярно, систематически учитель миссионерской школы вёл беседы с крещенцами. В месяц раза два в школе служили всенощные. Был хороший хор. Хор этот пел раза два-три в году в церкви села Т. Одним словом, миссионерская школа с учителем с добровольцем-миссионером служила большой защитой для С-цев от нападений и влияния мусульман дер. Б. Теперь, с открытием в С. земской школы, получается совершенно другая картина: бесед с крещенцами и богослужений в школе не бывает; школа с учительницей, не знающей татарского языка, не может уже являться защитницей крещенцев от нападений татар мусульман, хора нет. Ныне приехал в деревню С. о. миссионер, намереваясь, по примеру прежних лет, отслужить в школе всенощное и побеседовать с крещенцами. И что же оказалось? Батюшку, о. миссионера, учительница не хотела пустить для служения всенощной и устройства беседы в школу.

Был канун праздника, полы были вымыты. Больших усилий стоило о. миссионеру испросить у учительницы разрешение устроить в помещению школы собеседование с богослужением. После беседы народ выражал сожаление о прежней школе с учителем-миссионером, в лице которого местные жители всегда находили поборника и защитника против магометанских нападений. Зимой ныне, в декабре, приежаю я в дер. Ч., Б. прихода. Канун праздника. Деревня Ч. большая, вотская. Вотяки сильно придерживаются язычества. Думал отслужить в школьном помещении всенощное и устроить собеседование. Являюсь к учительнице (школа земская, две учительницы, старшая законоучительницей: обе по-вотски не знают, дети при поступлении в школу не знают по-русски). Учительница не даёт разрешения отслужить в помещении школы бдения. Свой отказ мотивирует тем, что по этому вопроса она от г. инспектора никаких распоряжений не имеет. Затем, она далее говорит, что устраивать в помещении школы собеседование с вотяками находит невозможным, потому что классные комнаты не свободны: мебель, картины по стенам, шкафы и т. д. и т. д. – всё в классах. Куда убрать всё это?

Нет места.

При этом диспуте с учительницами присутствовал причт села Б. Далее вижу, – с учительницами ничего не сделаешь, я категорически заявляю, что буду служить в школе всенощное и устрою собеседование и что об этом факте сам сообщу г. инспектору, ничуть не обвиняя их, учительниц.

– За целость картин, мебели и проч. вещей за время устройства собеседования я отвечаю, – говорю я.

Отслужил всенощное и долго, до глубокой ночи, беседовал с вотяками и учительницами.

Отсюда, – учитывая всё вышеизложенное, все факты и данные настоящего времени, невольно приходится сознаться, что у нас в инородческом мире с увеличением школ разных типов и наименований без Закона Божьего, или, правильнее сказать, без надлежащей постановки преподавания его в связи с христианским воспитанием подрастающего поколения инородцев, получается такая картина: во-первых, дети инородцев благодаря существующей обстановке семейного быта родителей их в связи с поголовной безграмотностью и привязанностью их к наследию седой старины, механически изучая Закон Божий на непонятном для них языке, да к тому же, если правду сказать, лишь для ревизующих, гг. инспекторов, оо. наблюдателей и др., по выходе из школы все забывают; родная среда и обстановка невольно их поглощает, ибо более или менее твёрдых и прочных знаний из христианского учения они не вынесли из школы.

Во-вторых, школа без прочного и должного преподавания Закона Божия, в особенности в местностях, так называемых, «боевых», т. е. со смешанным населением: мусульман, толстовцев, кугысортинцев, Адам-иланцев и др., стараясь привить детям знание русского языка, будет готовить благодарную почву для сеяния зла врагами Святой Церкви (факты налицо – руководители последних волнений на религиозной почве среди черемис), и в-третьих, о детях инородцев, вышедших из школы, где Закон Божий наряду с другими предметами является, как и прочие предметы, лишь предметом изучения, а не орудуем и средством воспитания детей, вместе со старцем вотяком (см. выше) можно сказать, что дети инородцев из школы выходят «демократами».

Те плоды, плоды действительные, реальные, в области христианского просвещения наших инородцев, которые являются результатом надлежащей постановки преподавания Закона Божьего в школах, в особенности в местах более опасных и шатких, где среди населения беспрерывно происходят давления со стороны более сильных, в религиозном смысле, элементов на слабых, как, напр., в приходах со смешанным населением, дают мне право сказать: во-первых, преподавание Закона Божия в инородческих школах необходимо вести на родном языке детей, в особенности в первые годы, когда огромное большинство детей при поступлении в школу совершенно не знает русского языка; во-вторых, вести дело преподавания Закона Божьего по учебникам, составленным Православным Миссионерским Обществом (Казанской Переводческой Комиссии) специально для инородческих школ, в коих особенное внимание обращено на христианское домостроительство; в-третьих, в местах, так называемых, «боевых» с мусульманскими кугысортинским, адам-иланским и т. п. населением обязательно нужно преподавание Закона Божия поставить так, чтобы дети, в особенности в старших отделениях, попутно с прохождением христианского вероучения знакомились, напр., в местностях с мусульманским населением, с личностью Магомета, его учением и обличением ислама, среди кугысортинцев с историей секты «Кугы-сорта», учением её и обличением этого учения и т. д.; в-четвёртых, законоучитель обязательно должен знать язык детей; в-пятых, учитель или учительница инородческой школы должен быть христианином в полном смысле этого слова, ибо наши инородцы, черемисы, татары и вотяки о высоких достоинствах той или другой веры судят по носителям высоких идей её и поступкам, и деяниям последних; в-шестых, учителю или учительнице преподавание Закона Божия в инородческой школе можно поручить при наличии следующих данных: при христианской настроенности учителя или учительницы, – по возможности аккуратном исполнении им требований Святой Церкви и, наконец, знании языка детей; в-седьмых, преподавание Закона Божия в инородческих школах можно поручить и низшим членам причта при наличии в том или другом члене причта данных, указанных в предыдущих параграфах (§§ 4, 5 и 6); в-восьмых, необходимо иметь для епархии или губернии особые учреждения для специальной подготовки работников, – учителей и учительниц, на ниве христианского просвещения инородцев. Так как дело ассимиляции наших мелких инородческих племён с русской основной народностью – дело государственной важности, (притом дело это может совершиться более успешно и скоро при правильной организации его), то правительству необходимо прийти на помощь местным учреждениям по вопросу об организации специальный, рассадников учителей и учительницы учительских семинарий, курсов и школ для подготовки правоспособных работников в инородческих школах; в-девятых, в целях наилучшего руководства делом школьного воспитания и обучения детей инородцев в инородческих школах, гг. и оо., наблюдающие за этим делом, должны знать языки инородцев.

Недавно в Петроград приехал русский посланник при сиамском дворе, привёзшей с собой две статуи Будды, из которых одна является даром сиамского императора буддийскому храму в Старой Деревне, а другая принадлежала посланнику. Обе статуи были торжественно переданы духовенству храма, причём на освящении их присутствовал посланник. Отмеченное обстоятельство возбудило неудовольствие некоторых иереев, считающих несовместимым со званием представителя великой православной державы пожертвование идолов в языческий храм и присутствование при идолопоклонническом служении. По слухам, высшие синодальные сферы обратятся к министру иностранных дел Сазонову с письмом, прося назначить строгое расследование указанных фактов. (Моск. Вед.).

На Владивостокском противоязыческом съезде в июне с. г. одно из заседаний было посвящено вопросу о частных корейских школах. Оо. миссионеры констатировали печальные факты. Существуют эти школы в большинстве случаев тайно, (в них ведётся обучение корейской грамоте) – вне всякого контроля правительства и школьной инспекции.

В одной такой школе о. Толмачев встретил учебники на корейском и японском языках – с рисунками, показывающими превосходство образованности японцев над русскими, их усиленную заботливость и попечение о корейских школах. На других учебниках – революционные речи, написанные рукой одного из учителей, где автор называет корейцев рабами русских.

Эти печальные факты лишний раз подчёркивают слабость и физическую невозможность православной миссии без поддержки государства и общества создать среди корейцев прочную базу. Одной периодической проповеди здесь недостаточно. Необходимо вести её параллельно с распространением в краю культуры. В этом отношении мы должны учиться у наших врагов, которые сначала стремятся к культурному завоеванию края. У нас же благодаря особым условиям всячески стремятся отграничить административно культурную деятельность от религиозной проповеди.

В сёлах Каратай и Менситово Мордовские жители – православные инородцы. Говорят они на татарском языке, который отличается от казанско-татарского – множеством фонетических особенностей, кроме того, в нём находится значительное количество слов, совершенно не употребляемых казанскими татарами. Эти инородцы сильно обрусели: они хорошо владеют русским языком, а в последнее время некоторые начинают менять национальный костюм на русский. В «географическом описании России» Семёнова о каратаевцах говорится: против Спасского затона, на противоположной стороне Волги, находится с. Мордовские Каратаи (Рождественское), имеющее до 1.200 жителей. Село заселено мордвой, платившей ясак ещё казанским царям. Мордва эта замечательна тем, что совершенно утратила свой тип и даже говорит татарским языком! Жители Мордовских Каратай и Менситова в документах именуются мордвой.

«Наша деревня (Менситово), – говорит местное предание, – первоначально находилась здесь одна, и население её называлось мордвой – мукшилар. В древнее время около нас русских не было, а жили татары. Мы, мордвины, с этими татарами жили в тесном общении, ели, пили вместе с ними. Вследствие соседства только с татарами мы свой язык забыли и начали говорить по-татарски».

Жители, сознавая неправильность замены родного языка татарским и происходящую отсюда путаницу в определении их национальности, говорят про себя: «овцой назовусь – шерсти нет; козой назовусь – молока нет», т. е. им нельзя назваться ни мордвинами, ни татарами: в первом случае потому, что они не имеют мордовского языка, во втором – нет у них татарского происхождения. Татарское влияние на мордву было настолько сильно, что ей угрожала опасность отпадения в магометанство. Когда в начале прошлого столетия крещёные татары Тетюшского, Свияжского и Цивильского уездов Казанской губ. во множестве стали уклоняться в магометанство, для вразумления отпадающих в Тетюшский и Свияжский уезды был послан свияжский протоиерей Световидов. Очевидно, жители Мордовских Каратай нуждались в увещании, так как и это селение было намечено для посещения Световидова, но в Мордовских Каратай прот. Световидов быть не успел. О времени крещения местных жителей не сохранилось никаких преданий. Может быть, оно было массовым и совершено в озере, которое называется «гукынчая кул» – озеро крещения. Несмотря на сильное татарское влияние, исследуемая мордва долгое время хранила в своём быту и обычаях много первобытного и языческого. До последнего времени она хранила свой костюм, но уже части его называются по-татарски. Долгое время у наследуемой мордвы хранились и язычестве обряды и моления. Таковы «таук кляу» – общественное моление о дожде (моление курицей). Оно совершалось один раз в году, весной, и состояло в следующем: Особо избранные лица собирали по дворам крупу, масло, молоко, яйца, кур, котлы, соль, дрова, и с этими припасами отправлялись в поле, где для общественных молений был отведён особый лужок, называемый «таук келяу чираме». Здесь из пожертвованной провизии готовились: «сутли бутка» – молочная каша, «таук шурпасы» – куриный суп, и «жоморка калзясе» – яичница. Приготовлением этих кушаний заведовали вдовцы – катынсыз ир» и вдовы – ирсез катын». Они назывались попами «пуплар». Кур закалывали, обращаясь к востоку. После варки происходило самое моление. Оно состояло из молитв – прошений о дожде и даровании милости людям и скоту. Жрецы падали на землю, на поверхности которой разбрасывалась соль, и, простирая руки к небу, молили Бога: «Бир ходай безгля жангыр». После молитвы все присутствующее начинали есть приготовленные кушанья, причём они рассаживались на три группы; старики и старухи, люди зрелые и дети. Затем обливались водой в знак того, чтобы также шёл и дождь. На лужке, где происходило моление о дожде, стоял столб. После моления под ним закладывались 4 яйца и один белый хлеб.

Другим интересным языческим обрядом является моление о воде – «сукеляу», совершали его старухи и вообще хозяйки домов. Никому не говоря о времени моления, женщины пекли белые хлебы и ночью с молитвой бросали их в родники и колодцы, на другой день поверхность воды оказывалась покрытой белым хлебом. Из молений, совершаемых женщинами-хозяйками, известны ещё моления о доме – «жорт келяу», для которого они готовили суп и белый хлеб. Самое моление состояло в том, что молящаяся отделяла от супа и белого хлеба небольшие частицы и клала их на стол. Затем читалась молитва о доме, после чего снова частицы супа и белого хлеба бросались во все четыре угла.

Женщины также совершали и поминовения усопших.

Вот как в «Правосл. Собеседнике» описывается этот обряд:

«После обеден, к которым приходят почти исключительно одни женщины с приношениями яиц, блинов, пирогов с рыбой и прочими, служится общая панихида, за которой поминаются усопшие по книжками, бумажками и лоскутками. После чего все из церкви отправляются на кладбище, куда приходят из домов все лица женского пола с кувшинами, бураками и пестерями, окружённые детьми. По приходе каждого семейства на могилу, помолившись Богу на восток, вынимают белую скатерть и расстилают у подножья могилы, на которую раскладывают принесённые в пестерене большие караваи хлеба ржаного и пшеничного, блины, жареную рыбу и ножик; потом все предстоящие делают три земные поклона усопшему, а малолетние ребятишки стукаются головой о земляную насыпь. Затем старшая мордовка берёт ножик, отрезывает по нескольку ломтей от каждого хлеба, а младшие в это время вырывают на могиле небольшую ямку. Старшая сначала берёт ломоть ржаного хлеба, отломив кусочек, кладёт в яму, а потом ест сама и остатки ломтя складывает в пестерь, затем берёт по куску от всего принесённого кушанья, также ломает и кладёт в яму, за нею поступают точно также и все лица, сколько у каждого семейства в наличности, не исключая и маленьких ребят, после кушанья все кладут опять три земных поклона со вздохами, слезами и причитаниями на татарском языке. Вслед за этим старшая мордовка наливает в чашку из принесённого кувшина или бурака пиво и отливает его в эту же ямку, а остатки выпивает и передаёт чашку всем предстоящим по старшинству, после чего все вновь кланяются могиле три раза и собирают всё разложенное в пестерь, наблюдая при обряде, чтобы каждого сорта ломтик или блин, куски которых кладутся в яму, были принесён домой для поминок мужчинами, ожидающими их с нетерпением, потому что в этот день против обыкновения, никто в доме не пьёт и не ест до прихода с поминок или кладбища. Из более богатых домов приносят на могилы, как жертву усопшим, и другие вещи. Я видел, передаёт Мельников свои наблюдения, как из двух мордовок одна принесла новый, красный головной платок и белое, только лишь сшитое и отделанное, полотенце и, разостлав их на могиле, кланялась таким же порядком, а потом, взявши ножик, отрезала от того и другого по уголку и, бросив их в яму, спрятала опять за пазуху, а взамен их положила в яму горсть орехов. После окончания поклонов и раздачи милостыни случающимся тут нищим из русских, одни остаются на могилах, воют и плачут с причитаниями на татарском языке, а другие отправляются в дом, где поминают мужчины и женщины вторично вместе, с той разницей, что отложенные куски хлеба, блинов, говядины, рыбы кладут в деревянную чашку, куда сливают впоследствии скоромные щи, уху, пиво и по окончании обеда выносят её на задний двор, выливают и вываливают всё из чашки под пятку задних ворот. После обедни начинаются попойка и угощения вином и пивом между собой и соседями, а к вечеру того же дня съехавшиеся из других селений гости, вместе с хозяевами разгулявшись, поют песни и пляшут, переходя из дома в дом. Праздник поминок у каратаевской мордвы продолжается суток трое-четверо, а иногда неделю. Во всё это время мужчины, женщины и ребятишки одеваются в нарядное праздничное платье. Мужчины сверх того из уважения к торжеству выстригают волосы, на вершинке головы, как старообрядцы, а женщины в каждом доме приготовляют своё древнее народное кушанье „Бавэр“, который делается из рубленых почек, печёнки, лёгких, кишок, ножек поросят, крошеных яиц, кусков говядины и баранины; всё это жарится на масле в глиняной плошке».

По отчёту Вятского Комитета Православного Миссионерского Общества за 1912 г. на 3.743.259 душ общего количества жителей Вятской губ. инородцев приходится 842.738 душ обоего пола. Сюда входят: черемисы (171.999), вотяки (458.238), татары (165.068), тептяри (5.557), башкиры (10.617), пермяки (11.712) и басермяне (9.547).

Некрещёных черемис – до 11 тысяч, вотяков – до 1,5 тысяч, татар, башкир и тептярей – до 165 тысяч.

Пермяки же и басермяне – все крещёные.

При таком разноплемённом составе населения, деятельность оо. миссионеров представляет необычайные трудности. Приходится беспрерывно разбрасываться – простирать заботы на одних и других – изучать их обычаи, нравы, психику. Эту, и без того, трудную задачу осложняют неурядицы между русскими и инородцами. Казалось бы, через постоянное взаимообщение с русскими в житейском быту, инородцы скорее всего должны были воспринять русскую культуру – незаметно для себя проникнуться церковным благочестием, слиться с ними в общей жизни но, к сожалейнию, отношение русских к инородцам самое недружелюбное, сопровождающееся обидными насмешками и словами («лопарь», «орда», «саврасый», и т. д.). Это, разумеется, мало способствует уничтожению религиозной косности.

Не меньшим злом является также равнодушие, подчас даже враждебность православного духовенства к делам миссии. Смело можно сказать, что если в благочинии о. благочинный не особенно благоволит к делам миссии, то и всё благочиние следует ему – и наоборот.

О. миссионер, свящ. Кузьмин пишет: «лет пять тому назад русское духовенство относилось к назначению священно-церковнослужителей из инородцев почти враждебно: все были против употребления вотского языка при богослужениях. Теперь мнение на этот счёт переменилось и в среде духовенства высказываются убеждения о необходимости расширить инородческую литературу (религиозно-нравственного содержания). Это я и считаю ценным плодом миссионерского дела». Трудная преграда сломана, – духовенство само идёт навстречу начинаниям миссии, но сколько ещё таких преград на пути?

Инородцы, особенно черемисы в делах веры, в высшей степени скрытны и упорны.

Эти черты, сложившиеся исторически, легко объяснить.

Вечная порабощённость, вечная зависимость, от чужой культуры, чужого бога (черемисы были под властью болгар, татар и русских) создали эту замкнутость. Каждый предлагал свою религию, своего бога. Ему приходилось соглашаться в социальном смысле – внутренне же он упорно хранил свою веру – оплот своей национальности. Необходимость православному миссионеру знать «насквозь» инородца росла непрерывно. А между тем полное знание его доступно только своему же брату – инородцу. Памятен случай, когда в Козмодемьяном уезде, Казан. губ. в 70–80 г. прошлого столетия несколько простых черемис в короткий срок перевернули весь черемисский мир. Основали несколько черемисских монастырей и всех черемис обратили ко Христу. За последнее время именно эти простецы-инородцы или, как их называют, «миссионеры-добровольцы» и содействуют успехам инородческой миссии. Эти миссионеры-добровольцы, незаметным образом, находясь в постоянном непосредственном общении с однодеревенцами, приобретают среди последних всё большее влияние – постепенно изменяя их религиозные понятия и убеждения, заставляя их глубже заглядывать в окружающий и свой собственный духовный мир.

Молодёжь со своей чуткостью является самой лучшей проповедницей и носительницей христианского учения. Она своими невинными насмешками роняла авторитет наследия предков и невольно подготовляла среду к принятию новых христианских представлений.

О. миссионер свящ. Емельянов, пишет: «в то время, как некоторые, даже из русских, имеют отрицательное отношение к своей религии, инородцы с сожалением смотрят на таких несчастных и не разделяют их свободомыслия. Стремление инородцев, в особенности подрастающего поколения, подражать русским во внешности и обычаях, любовь к храму, исполнение христианских обязанностей, уважение к духовенству и повиновение властям – суть плоды миссионерского делания».

Постепенно движение охватывало женщин, а раз побеждена женщина – успех миссионерской деятельности обеспечен!

Сказанное можно иллюстрировать действительными фактами из жизни инородцев прихода села Цыпьи, Малмыжского уезда, где священник о. Михаил Люперсольский, будучи другом незабвенного просветителя инородцев Н.И. Ильминского в деле христианского просвещения инородцев прихода, широко пользовался родным языком их. Здесь школы с родным языком (в приходе 19 школ) за 20 лет сделали то, что теперь язычники семьями обращаются в христианство. При этом, надо заметить, обращаются с полным пониманием христианского учения. Так, например, в 1912 году обратилось в христианство в Цыпьинском приходе до 40 человек язычников. Между тем как в других местах обширной Вятской епархии среди инородцев при наличности тех же школ, последние не только оставили наследие седой старины, а наоборот – образовали новые разветвления своей веры, например, «Адам-иланскую» веру, Авраамову, «Чи мари вэра», «Оги-мари» и т. д.

Крещёные же инородцы быстро и легко отвыкают от языческих верований и обрядов, оставляют «воршудов» и «мужаков» – языческие моления – и проявляют всё более и более расположения к св. Церкви Христовой; охотнее посещают храм Божий во время богослужения, а главное – исполняют долг исповеди и св. причастия.

Словом, свершается переход из одного мира, мира тьмы и невежества, в другой мир – мир света божественного.

О. миссионер, свящ. Ефремов, пишет: «прежде инородцы были крайне суеверны и, по отношению к вере, – двоеверны. Крещёные татары при священнике неумело осеняли себя крестным знамением, а при мулле – „лопатались“, т. е. молились по-татарски, или же совсем не молились. Крещёных вотяков и черемис нельзя было отличить от язычников. Они так же при священнике молились по-христиански, а без него – по-язычески. Теперь эти инородцы почти совсем переродились. Даже язычники начинают просвещаться светом Христовым».

В 1913 году отпадений, уклонений и т. п. волнений на религиозной почве среди инородцев не было.

О. миссионер, свящ. Гаврилов, сообщает: «в более сознательном посещении храма Божия, оставлении в некоторых районах округа своих прежних языческих молений и суеверий и стремлении к паломничеству по св. местами – заметны плоды миссионерской деятельности среди инородцев.

Страшно тормозит дело миссии влияние татар-мусульман на наших крещёных иноверцев. Это особенно заметно в тех пунктах, где у них имеются средние школы.

После объявления свободы вероисповедания ведут они борьбу не тайно, как было прежде, а явно.

В беседах с инородцами они усиленно восхваляют обрядовую сторону магометанства: омовение, пятикратную молитву, рамазан – предписания шариата, рисуют яркими красками чувственно-соблазнительную картину рая – чернооких гурий.

Так появилось почти кощунственное произведение на татарском языке под названием: „Истинна ли христианская вера?“ В основу этого сочинения автор кладёт слова Господа Иисуса Христа, сказанные апостолу Петру: „Ты еси Пётр, на сем камени созижду Церковь Мою“. Затем автор говорит, что Гайса Пягямьяр (так они называют Господа Иисуса Христа) назвал Петра сатаной: „Отойди от меня сатано“.

– Отсюда, – спрашивает автор, – может ли христианская Церковь быть истинной, как основанная на сатане»? и т. д.

Такие произведения очень вредно отзываются на религиозном мировоззрении новообращённых инородцев и многих «малых сих» «увлекают в погибель».

О. миссионер, свящ. Ефремов, сообщает: «когда вышли манифесты о свободах, татары, проповедуя среди наших крещёных инородцев ислам, уверяли последних, говоря, что-де Государь Император уже и сам сильно сомневается в истинности христианской религии, что-де всем своим подданным разрешил перейти в ислам и что-де в конце концов и сам перейдёт в ислам; около своего дворца приказал уже построить мечеть. Простой народ всему этому, безусловно, верить, ибо всё это сообщалось печатно в газетах».

Доступ к татарам-мусульманам страшно труден для миссионера. Тем не менее дело миссии довольно успешно подвигается вперёд, благодаря помощи добровольцев-миссионеров из среды самих инородцев.

Свящ. о. Кондаков в «Астр. Еп. Вед.» жалуется на бедственное положение миссии среди калмыков-ламаитов.

«Мне, – пишет он, – в течение нескольких лет пришлось состоять учителем в одной из улусных школ Ставропольской губернии. Ученики школы – калмыки-ламаиты, посему и Закона Божия здесь не преподавалось. Школа эта была вполне благоустроенная в учебном и материальном отношении, и всё же в ней не было того, что бы смягчало грубые нравы и жестокие обычаи инородцев, отвращало бы их от краж, пьянства, лени, разврата, побуждало бы любить Государя, отечество и пр. Не зная о должном отношении Бога к человеку и человека к Богу и ближнему и не имея пред собой нравственного образа – Христа, они не могли выработать в себе и прочного нравственного принципа для жизни, посему и самое обучение в школе не столько облагораживало и смягчало их, сколько развивало эгоизм. Инородец, поучившийся в школе, смотрел на других свысока, как на людей, ничего не знающих, да и самой-то грамотностью: умением читать, писать, считать, он нередко пользовался впоследствии лишь для эксплуатации других. И становились мне тогда вполне понятными слова Н. Ив. Ильминского, просветителя инородцев: „Христианство, – писал он обер прокурору Св. Синода К.П. Победоносцеву, – внутренне просвещая, облагораживая и укрепляя человека в его уме и сердце, в понятиях и расположениях, самым верным и прямым путём ведёт к облагораживанию и упорядочению быта инородцев“».

И несмотря на такое колоссальное значение церковно-приходских школ – их мало всюду, особенно в Астраханской губ. Причина этого – недостаток материальных средств.

Миссионерский комитет – единственный оплот инородческих храмов и школ, несмотря на своё горячее желание и энергичные меры, предпринимаемые им к изысканию средств, не может всё же вести дело так, как ему хотелось бы.

«Не говоря уже о том, что в наших калмыцких и киргизских степях недостаточное количество храмов и школ, мы и существующие-то храмы и школы содержать прилично не имеем возможности. Наши храмы нередко своим внешним видом, по сравнению с хурулами и мечетями, внушают одну только скорбь, наши школы по своему благоустройству не могут соперничать с калмыцкими и киргизскими школами».

Это бедственное положение совсем парализовало бы деятельность миссионерского комитета, если б высокие и просвещённые лица время от времени не поддерживали их своим участием и помощью...

Бабизм или бахаизм – это довольно распространённая секта среди мусульман в наше время. Распространена она, главным образом, в соседней с нами Персии, а в нашем Туркестане центральным пунктом её средоточия – является город Ашхабад. В нём находится главная мечеть и специальная школа бабистов. Учение это, по их мнению «лояльное» охватывает всё большее и большее число последователей (благодаря лёгкости вступления и полного отсутствия догматизма и обрядностей) грозит сильно затормозить дело христианской миссии. Учение это всё соткано из противоречий, и потому борьба с ним не представляет особых затруднений. История веры бабистов в местной прессе описана так: «Она появилась в Персии в 1844 году, основатель её был Сеид-Мирза-Али-Магомет, провозгласивший себя „Бабом“, по-персидски – дверь. Под этим именем Али-Магомет подразумевал, что он является предтечей, подготовителем пути Божественному посланнику, что он тот, которого по точному указанию Библии и Корана ожидают все народы. Баб доказывал своё свидетельство священным писанием и преданием ислама и подтверждал истинность своего посланничества мощным и убедительным красноречием, которое, при удивительном знании различных религиозных учений, всегда способствовало его победам в спорах с шиитским духовенством».

Благодаря этому, он быстро нашёл себе последователей, и ученики его так ревностно распространяли его учение, что в скором времени мусульманское духовенство, боясь совершенно потерять своё влияние на народ, решило во что бы то ни стало искоренить новое учение.

С этого времени начинаются нещадные гонения на бабидов. Гонения, которым трудно найти подходящий пример в истории. Их мучили, пытали и вырезывали по городам и селениям.

Конечно, как то всегда бывало – эти гонения дали обратные результаты. Вместо того чтобы исчезнуть, учение, подобно пламени разгорающегося пожара, охватило всю страну. Обессиленное правительство и духовенство решили казнить самого Баба. И действительно его повесили рядом с одним близким ему учеником на стене крепости и расстреляли...

Всё учение бабизма, запутанное и неясное, заключается в следующем:

Единая реальность – сущность это Бог, Всеблагой, Всепремудрый, Всеведующий и Вездесущий. Всё, что живёт – есть проявление Единого Бога.

Бог – это «Солнце Действительности», к которому обращаются все взоры, к которому простираются руки.

Любовь – высшая сила познания, источник жизни на земле. «Через неё всякое существо познаёт единство всего и своё отношение к Единому». Все живые существа были созданы любовью, да живут же они в дружбе и единении, – таково повеление Единого к святым своим и искренним.

В этом мире, мире тьмы тревог, страданий, глухоты и ничтожества, мире смерти единый голос, говорящий о том мире, есть любовь. Это – путь, который ведёт в тот мир, мир духовный, мир откровения – света.

Как птица, побывавшая в саду, не захочет вернуться в клетку, так и человек не захочет спуститься из того мира вниз, оставить мир, Бога и возвратиться в мир тьмы. Блаженство молитвы удаляет сердца от всего земного – и потому люди должны чаще и искренней молиться. Как сказал Магомет, молитва – это лестница, по которой человек может подняться к Богу. Если сердце свободно от земного, Баб учил:

О, Сын Духа! Да будет сердце твоё исполнено добра, чистоты и света, ибо только в таком сердце Царство Божие, Непреходящее, Древнее.

Дороже всего для меня – распознавание. Не отбрасывай его в сторону, если ты хочешь Меня, не пренебрегай им! Им ты укрепишься, чтобы видеть все вещи не глазами людей, но своими собственными, чтобы знать все вещи не знанием людей (других), но твоим собственным. Дар распознавания дал Я тебе, в этом Мой промысел о тебе. Не забывай об этом даре.

О, Сын Духа! Я осыпал тебя богатствами, – как же это случилось, что ты беден? Я создал тебя могучим, – почему ты считаешь себя слабым? Из сущности знания Я вывел тебя, – отчего же ты ищешь иного, кроме Меня? Из любви Я ослепил тебя, – как же это, что ты отвращаешься от Меня? Направь взгляд свой в себя, чтобы ты мог найти Меня в себе, Могучего, Властного.

О, Сын Человеческий! Не будь горестен, как только тогда, когда ты далёк от Меня; не будь счастлив, как только тогда, когда ты возвращаешься ко Мне, когда ты вблизи Меня.

О, Сын Бытия! Страдай с радостным сердцем за дело Моё, с радостью принимай всё, что Я предназначал тебе: умереть ли на ложе твоём, или испустить дух твой в пыли после мучений во имя Моё и стать зарёй дела Моего? Будь мудр, о, слуга Мой!

Бог благословил своих возлюбленных трудом, терпением и страданиями, чтоб они могли достичь Божественной мудрости. Страдания – это огонь испытания, через который проходят верные – не верные же – отринуты.

Во внешней, общественной жизни – это религиозное мировоззрение выливается в следующих формах. Бабиды не имеют никакого духовенства и отрицают все внешние формы поклонения Богу. Идея сознания духовного родства всего человечества заставляет бабидов не придавать особого значения родству плотскому.

В противоположность магометанам они – ярые поборники одножёнства. Развод у них разрешается в редких исключительных случаях.

Обучение детей носит обязательно-принудительный характер; если родители не обучают своих детей, то община берёт их под своё покровительство и попечение.

Всякий труд – ремёсла бабидами считается необходимым условием «доброй жизни».

Употребление наркоза, алкоголя строго воспрещается; среди них не встретишь пьяного или курильщика опия. Всё управление общиной находится в руках избранных лиц, которых община может сменить во всякое время. У них есть так называемый дом правосудия, в котором собирают подати и штрафы и 1/20 часть наследства, этот дом называется «Беит-Уль-Адль».

В учении бабистов нигде не упоминается о правительственной власти, о повиновении и подчинении ей. Эта – «рационалистическая» секта свила себе гнездо в Средней Азии. Ещё неизвестно, к какой категории она причислена – признана ли она нелегальной или терпимой.

Внешне эта секта выглядит безобидно, а действующий закон ограничивает свободу лишь тех сект, которые носят явно изуверский или безнравственный характер, но при внимательном отношении к секте бабидов, нетрудно заметить, что усилия её руководителей направлены к самому широкому прозелитизму не только среди инородцев, но и в массе русского населения.

Бабисты практически отрицают необходимость воинской повинности служению Царю, Отечеству и Родине, хотя отчасти это идёт вразрез с их учением: «Все бы были как бы одно, ходили бы на одних ногах, питались бы одним ртом, жили бы в одной стране, пока в природе вашей и делах ваших не явились бы знаки соединения, и сущность единства».

Они обвиняют христиан в кровожадности за допущение войны, не вмещая, разумеется, высоты христианского учения о подвиге, защите и охранении чистоты веры.

Учение бабистов стремится охватить не только мусульман, но и православных.

Вот что говорит по этому поводу миссионер-проповедник протоиерей Ефрем Елисеев: «наших подданных развращают сарты, развращают персы-бабисты. По поручению начальства мною было официально расследовано несколько случаев совращения сартами наших русских девиц для сожительства с мусульманами».

Бабизм, вышедший из Персии и связанный с заграничными организациями, в Америке, Лондоне и Западной Европе, и черпающий у них директивы деятельности через письменные сообщения и журналы, нужно полагать, пользуются большим содействием со стороны иноземных руководителей, нашедших в Средней Азии – в соседстве с родиной бабизма – Персией – благоприятную почву для работы их религиозной миссии. Эти особые условия деятельности бабистов налагают на нас обязанность тщательно наблюдать за этой сектой и вызывают необходимость энергичной борьбы в пределах действующих узаконений с теми проявившими бабизма, который совершенно не вытекают из существа дарованных народу Высочайшим указом 17 апреля вероисповедных прав.

«Der Missions und Heidenbote» № 7. Этот протестантский ежемесячник даёт сведения, главным образом, о немецких лютеранских миссиях. Острова Самоа или Мореплавателей, принадлежащие Германии, являются центром океанских миссий, и в Малуа, как видно из журнала, у них имеется семинария на 30 человек «коричневого» цвета кожи. День начинается с урока катехизиса, который преподаёт единственный профессор, он же и ректор этой семинарии, он же и начальник миссии. После урока «догматики», как он называет краткий катехизис, даётся, как и следует ожидать, урок немецкого языка. Миссионер называет этот предмет чистым наказанием и просит не думать, что он не любит свой родной язык. Но дело в том, что самоанское наречие до такой степени примитивно и бедно понятиями, что объяснить им значение немецких слов на их родном языке нет возможности. Выбившись из сил, миссионер велит заучить немецкую песенку наизусть. Самоанцы очень музыкальны и с радостью идут к миссионеру на квартиру, где его жена воспроизводит песенку на гармониуме. С 11 до 12 миссионер читает семинаристам Библию пророка Исаии от 40-й до 60-й главы... На каком языке он им читает, и много ли его воспитанники понимают, о. профессор умалчивает... Затем обед и отдых. В 2 часа начинаются вечерние занятая. Миссионер перечисляет предметы: «немецкую историю, педагогику, гомилетику, введение в св. писание, историю Церкви, апологетику, экзегетику, пастырское богословие, римскую историю, физику, ботанику, антропологию, историю древних восточных народов, упоминаемых в библии (должно быть курс египтологии и ассирологии ?!), геометрия, алгебра и прочая науки (!?), конечно, в самых элементарных и простых формах». Этот хвастливый перечень сводится к нулю. Учитель никак не научит учеников понимать язык, на котором он говорит... а на самоанском языке нет ещё слов, чтоб передать все эти прекрасные вещи... От 0 до 6 час. семинаристы имеют отдых и отправляются на берег моря, где круглый год можно купаться в неглубокой бухте. Затем следует ужин, состояний из местных фруктов. По средам уроков не бывает. В этот день семинария превращается в мастерскую. У миссионера есть несколько помощников из туземцев, с грехом пополам осиливших немецкий язык. Они ему помогают в обучении немецкого языка и в преподавании плотницкого, слесарного и малярного мастерства. Разводят извёстку и белят стены. Устраивают сады и огороды. Миссионер жалуется на то, что в то время, как он проповедует туземцам христианское учение и нравственность, его сородичи развращают местных жителей и дают пример безнравственной жизни. Этим уничтожается всё то доброе семя, которое он старается насадить в эту девственную почву, и лишает его слова́ всякого авторитета, так как видят, что он не имеет никакого влияния на своих соотечественников.

Миссионер из Ньяссы, в Африке, описывает свою первую встречу с дикими. «О, мы знаем Христа! – говорят они ему, у нас был от него посланник, который заповедал нам построить молитвенный дом и один день из семи не работать. В этот день мы собираемся в этот дом, который мы построили и сидим спокойно и думаем: вот великий Бог нас видит и знает, что здесь есть люди, которые ждут от Него учителя. И мы молимся: пошли нам кого-нибудь, Господи, который бы научил нас творить Твою волю и поведал бы нам о Твоём величии». (стр. 238, 239).

Миссия немцев в их Африканских колониях идёт рука об руку, как показывает журнал, с развращением туземцев ввозом алкоголя. В Того за 1911/1912 год ввезено на полтора миллиона марок товаров, в том числе на 987.700 марок алкоголя. В Камеруне из трёх миллионов зарегистрированных таможней более миллиона ста тысяч идёт на алкоголь. На южном Нигере есть город Абеокута. С прибытием туда английских протестантских миссионеров прибыли туда и купцы со своими товарами и выручили 52.000 марок, из которых 45.000 за алкоголь! (стр. 242).

В «Морогоро», восточной Африке, немцами в союзе с англиканцами устроена семинария для местных уроженцев. В этой местности господствует магометанство, имеющее сильное распространение среди окружающих племён (стр. 240).

В «Руанда» немецкими миссионерами ещё с 1906 г. обращено несколько мазайцев, бывших невольников. Теперь это племя, поставлявшее невольников-негров, просвещается светом Евангелия, при помощи туземных миссионеров, крещёных Бэтелеровской протестантской миссией, под ведением последней (стр. 240).

Под заголовком «Дело христианской любви на Востоке» журнал даёт сведения о протестантской пропаганде среди турецких армян. Достроена школа в Ване, построена новая в Марате, а в Масоре устроена учительская семинария, в которой работают десять немецких миссионеров, подготовляющих будущих армянских учителей и проповедников. В общем у них уже действуют 110 армянских учителей и учительниц, и 3.400 детей-армян обучаются в протестантских школах (стр. 243).

«Что стоит молитва?» (ib., 229). Что протестанты тоже знают цену молитве, показывает помещённая в журнале выписка из англиканского миссионерского листка под этим заглавием. «Прошу вас, – сказал один пастор своим прихожанам, – ежедневно молиться в течение 15 минут за нашу миссию. Только, предупреждаю вас, будьте внимательны к тому, как вы молитесь, ибо это очень дорогостоящий опыт. Один миссионер начал молиться об обращения язычников и это стоило ему жизни. Два других стали молиться об увеличении числа делателей на ниве Господней, и это стоило 5.000 молодых жизней, откликнувшихся на этот призыв и отправившихся проповедовать в дикие страны. Помните, что как скоро вы начнёте искренно молиться, это будет вам стоить и трудов, и денег, так как самая жизнь ваша с этой минуты будет принадлежать Господу».

«Les missions catholiques». Июнь – июль. Этот журнал, посвящённый католическим миссиям, издаётся Лионским миссионерским «обществом распространения веры» и печатается еженедельно на 6 языках: французском, итальянском, испанском, португальском, английском и немецком. Кроме интересных сведений из различных миссий, в нём печатаются письма миссионеров с просьбой о помощи то на постройку храма, то на устройство школы, то просто на хлеб насущный. Интересно проследить, до какой степени отзывчивы читатели этого журнала, и как неутомимо и неисчерпаемо их милосердие. Вот, например, в номере 12 июня помещено письмо о. Гризона из Абиссинии с известием о голоде в этой стране. В следующем же № от 19 июня на последней странице, где помещён отчёт о пожертвованиях, целый столбец посвящён голодающим в Абиссинии на сумму 314 франков, а в № от 26 июня пожертвования доходят до 800 франков.

Не успеет миссионер заикнуться о своей нужде, как ему откликаются на помощь, правда, небольшими суммами, но откликаются. Иногда миссионеры прибегают к ухищрениям, чтобы заинтересовать жертвователей. Вот сообщение в № 10 июля: миссионер о. Виллиез из Визагапатам (Индостан), среди племени хондов, не имеет чем прокормить своих будущих катехетов, которые ещё сами не просвещены св. крещением. У него их 25 душ, которым надо 50 щепоток рису в день. Рис у них заменяет хлеб; они так и молятся: «Рис наш насущный даждь нам днесь». И миссионер предлагает своим благочестивым соотечественницам этих детей в крестники, по 9 франков за крестника. Дама, приславшая на рис ребёнку денег, в продолжение года будет записана его крестной матерью, с правом выбора имени своему крестнику. Через две недели (24 июля) одна крестная мать уже находится, и кроме того двое присылают «апостолу крёстных» по 100 франков на годовое пропитание ребёнка.

В № от 3 июля помещено письмо епископа Гризона из Басоко, экваториальной Африки, показывающее, как жаждут просвещения язычники, и как недостаёт людей в миссиях. «Вот уже четыре месяца, что я в пути. Где бы я ни проходил, меня встречают туземцы с пальмами и цветами и постоянно с одним и тем же вопросом: „Почему вы не посылаете нам катехетов? Когда же, наконец, ваши отцы у нас поселятся? Мы люди слабые, нам нужны миссионеры, которые бы нас утверждали в вере и в жизни по вере. Если бы мы имели руководителей, вам бы не пришлось быть нами недовольными“. При известии, что идёт епископ, депутации от различных племён являются издалека меня приветствовать и просить катехетов. Я уже послал 42 катехета, более мне некого посылать. Я принуждён был отказать с болью в сердце более 30 депутациям, увещевая их подождать и потерпеть ещё некоторое время. Воистину жатва громадная, а делателей недостаточно. В прошлом году у нас было 1.999 крещений взрослых. В этом году 2.727».

В этом же № даётся любопытная сравнительная статистика европейских школ в Сирии и Палестине. Приводим эти цифры, оставляя точность их на ответственности автора письма, дамасского банкира г. Сиуффи.

«Россия имеет здесь 105 школ и 11.500 воспитанников. Франция – 501 школу, из которых две светские, и около 50.000 воспитанников. Англия – около ста школ на 7.000 учеников. Америка – 88 школ на 5.000. Германия – 8 школ (три в Бейруте, в Кайфе, в Яфе, в Алеппо, в Дамаске и в Иерусалиме) на 1.935 учеников. В Дамаске, рядом с Патриархией (греческого, католического, антиохийского, мельхитского патриарха) находится патриаршая коллегия, которой управляют и руководять профессора-арабы, священники, и иеромонахи, бывшие воспитанники семинарии св. Анны в Иерусалиме, основанной покойным кардиналом Ловижери, по соглашению с патриархом Григорием Юссефом».

В № 10 июля миссионер из Лаоса (Индо-Китая) описывает некоторые обычаи этой страны, находящейся под протекторатом Франции. Туземцы исповедают буддизм, но нравы их более приближаются к китайским. Не так давно у них были пытки и мучительные казни, но теперь благодаря влиянию европейцев у них осталась только смертная казнь посредством обезглавливания. Осуждённого приводят на место казни где-нибудь за городом, дают ему обед и в это же время на его глазах роют ему могилу. Когда он поест, ему подносят цветы и табак и привязывают к столбу. Бонзы становятся против него на колени и молятся. Тогда приближаются четыре палача с саблями наголо в красных одеждах и колпаках. Они повергаются наземь перед осуждённым, прося его простить за то, что они ему отрубят голову. После этого начинают танцевать, замахиваясь саблями над головой осуждённого и топоча ногами. Когда осуждённый перестаёт вздрагивать от их жестов, сзади приближается незаметно пятый палач и одним ударом сносит голову несчастному. Тело бросают в яму, но так как она не бывает глубока, то ночью приходят тигры вырывают его и пожирают.

В Лаосе до сих пор существует рабство. В него попадают за долги военнопленные и добровольно отдавшиеся в кабалу. Миссионеры усиленно борются с этим обычаем, хотя обращение с рабами гуманное, и раб считается членом семьи. В настоящее время выводятся два последних вида рабства, и остаётся лишь рабство за долги, прекращаемое по уплате личной работой всего долга. Нередко окончившие срок этого рабства не хотят уходить от своих хозяев и остаются у них в качестве члена их семьи.

В каждой кумирне буддийского толка в Лаосе устроена зала (так и зовётся «зала») для путешественников, которые могут пользоваться ею бесплатно для ночлега или для укрытия от дождя. Бонзы гостеприимно предлагают каждому путнику, к какой бы религии или нации он ни принадлежал, не только кров, но и пищу, а также корм и убежище животным.

В № 17 июля описывается обращение видного китайского общественного деятеля Ванг-Лао-Фен, вице-председателя секты белого Лотоса. Он отказался от почестей и власти и перенёс всевозможные преследования язычников вплоть до полного разорения. Это его не остановило. Отец многочисленного семейства – ему 88 лет, и он, год тому назад овдовев, женился на 75-летней старухе, у него 75 живых потомков, и он принялся их обращать в христианство, заставляя ежедневно сыновей и снох изучать катехизис. «Я христианин, и мои дети будут христианами, – сказал он снохам и зятьям. А вы как хотите, я вас не гоню, но пока вы не пожелаете принять христианства, моя дверь будет для вас заперта». После месяца колебаний все вернулись к нему и изъявили согласие принять христианство. Он всех их засадил за катехизис и сам вечером экзаменовал. Кто знал заданный урок, получал полную меру сезамового масла для кухни, кто не выучивал урока, получал не полную. Через год вся эта семья знала катехизис в совершенстве, и все члены её были допущены к св. крещению. Ванг устроил в своём доме церковь, и его семья служит примером для всей общины в Хутунге.

В том же № любопытное письмо миссионера из Таити (Океания), пробывшого там 22 года и вернувшегося на родину для издания библии, переведённой им на язык таитян. Все 36.000 стихов священного писания переведены дословно и проверены тщательно специалистами этого языка. Дело в том, что на этих островах протестантские миссионеры явились раньше католических и наводнили их своими библиями. Новоприбывшим миссионерам туземцы протестанты задают вопросы «а где у тебя библия?» и не иначе разговаривают с ними как с библией в руках. Но воспользоваться изданием библейского общества для миссионеров-католиков не было возможности, до такой степени перевод искажён, не полон и кишит подлогами. Нет второканонических книг, псалтирь расположена по-еврейски, и места, относящиеся до оправдания верой, подделаны. Вторая заповедь передана таким образом: «не заводи себе икон и никаких образков и не покланяйся им и не служи им». Понятно, что подобной библией миссионер католически пользоваться не мог, и вот почему он предпринял и довёл до конца такой грандиозный труд. Отпечатанная библия на таитском языке будет роздана таитянам и рассеет распространяемый протестантами предрассудок – будто католические миссионеры враждебно относятся к священному писанию.

В № 24 июля о. Иосиф Бернар пишет из Кианы – на берегу Арктического океана при впадении в него реки Кобак, в северной Америке: «Вероятно я первый, который отслужил обедню за арктическим кругом. Здесь много эскимосов, которые жаждут христианства и с восторгом примут каждого миссионера, который будет говорить им о Христе. Как жаль, что нельзя здесь основать миссию! После обедни я произнёс эскимосам небольшую речь, и надо было видеть, как они меня внимательно слушали. Я прибыл сюда на собаках, часть которых погибла в пути. В 43 дня я сделал 1.200 километров, отделяющих меня от „Мэри Иглу“, нашей миссионерской станции. Три последних дня мне приходилось прочищать путь лопатой сквозь снежную стену, вышиной от 2 до 3 метров... Тем не менее, как я был рад, когда в вербное воскресение прибыл сюда и отслужил литургию в этой стране вечной зимы и холода! Ведь и здесь есть люди, чающие крещения, и им надо принести благую весть о Спасителе!»

В стихотворениях Постной Триоди.

1 знает; (знает:)

6 последний (последней)

12 Отцем (Отцом)

18:7 покланяемся (поклоняемся)

18:42 Моисеево (Моисея)

18:42 писанья (Писанья)

30 перед Тобой (пред Тобой)

31 изгнан я (изгнан я.)

35 вокресение (воскресение)

36 распятаго Христа“, (распятого Христа.)

74:3 Иуда. (Иуда:)

74:30 кровь ю (кровью)

75:14 славославить (славословить)

79:6 одну (одну?)

79:7 Ни гроба („Ни гроба)

82:8 Когда („Когда).

II. В стихотворениях Цветной Триоди.

3:7 они (они,)

6 покланяемся (поклоняемся)

13 Господь. (Господь,)

15 явился как (явился, как)

16 ¹⁰²⁾ (¹⁰³⁾)

19 мрак, (мрак.)

21 ¹⁰³⁾ (¹⁰⁵⁾)

23 чище снега (снега чище)

23 Правды (правды)

24 ¹⁰⁴⁾ (¹⁰⁶⁾)

25 ¹⁰⁵⁾ (¹⁰⁷⁾)

36 О, (О)

37 О, Милость, о, Любовь, (О Милость, о Любовь)

49:4 О, Солнце (О Солнце)

53 О, Боже (О Боже)

53 О, мысленное (О мысленное)

54 О, Светлый (О Светлый)

54 О, Путеводная (О Путеводная)

54 Весть ¹²³ „ –) (Весть“ ¹²³⁾ –)

71 о, Предвечный (о Предвечный)

81 ковчег (Ковчег).

III. В первых примечаниях.

42) . а имеется (, а имеется)

79) В год („В год).

IV. Во вторых примечаниях.

(Стран. 302, строка 4) ! Ἐνητίησιν, ˏαχμβ´ (Ἐνετίησιν, ˏαχμδ´)

5) λύχνοντ ὸν (λύχνον τὸν)

14) τ̀ (τὰ)

20) Λουκ͂ (Λουκᾶ)

21) 7) (В конце страницы) ̋γιοι (ἅγιοι)

44) δε σπότης (δεσπότης)

93) от ἐδωρήσω (от ἐδωρήσω.)

94) προ (προ-)

95) падежом. (падежом).)

104) ‘φ’ (ὑφ’)

105) Триоди,) (Триоди),)

111)43). 20,1 (20,1.)

111) ⁴⁷⁾ (⁴⁷⁾;)

117) однако, (однако)

128) συμπαϑε ας (συμπαϑείας).

Кроме того, пропущено несколько знаков придыхания и ударения.