Руководство для сельских пастырей
1916. Т. 1. № 1–18

1. Волна вечности опять поставила нас на грани двух годов. С определёнными чувствами и мыслями переступаем мы обыкновенно эту грань: воспоминания о прошлом, жаркие пытливые взгляды в ясную даль неизвестного будущего, разочарования, надежды и т. д. – всё это волнует нас, всё это создаёт то особое настроение, какое овладевает человеком в последние минуты старого и первые мгновения нового года. Характерной чертой этого настроения бывает какая-то неуловимая нотка тихой грусти, печали. Её можно заметить на лице пришедшего в храм для молитвы; она то и дело перебегает от одного к другому <… > в руках идущей навстречу новому году <… > и это весьма понятно <… >им годом каждый какбы теряет частицу <… > каждого минувший го унес в область <… > наряду с печальными и много радостных <… >. Которые ьольше не вернутся. Это – печаль о не <… > момент, когда «м <… > вовестит нам о наступленении заветной г<… > мы подходим к ней с особым чувством <… > нынешняя наша печаль особая, не тихая и «прия <… >, а гнетущая, невыносимая. Умирающий год <… > кошмаром сознание русского человека, и <… > ется поскоее стяхнуть ео с себя, вычерки <… > ги и забыть.. Кровью человеческою обагрены <… > мгновения, но мы надеялись, что эта кровь <… > то ценою ее он станет для нас годом рад<… > равды на земле. Но вышло не так. И <… > скрежет воюющих на великом поле бани <… > дымом пожаров и смертогосных газов <… >, тонет в море крови и слез.

Минувший <… >для нас годом совершенно сключительным, го<… > разочаровния. Столь успешно начатое в 19<… > наступление наших войск в пер<… > неприятельских земель остановилось. А потом перешло в отступление. Мы не только должны были уйти из Галичины и восточной Пруссии, но и отдать врагам обширные окраины нашего запада. Миллионы подданных <… >их в страхе пред жестокостями западных варваров, оставили свои насиженные родные места и потянулись на восток. Русский народ должен был приютить их, греть, накормить, одеть и ободрить словом братского <… >. Великое горе «беженцев» понемногу рассосалось <… > организмом всей Руси. Исследование причин <… > нашу родину военных неудач раскрыло пред <… > целую бездонную пропасть всевозможных злоупотреблений, какие творились, да и еще творятся у нас. Сотни и тысячи обнаглевших русских немцев и других враждебных России инородцев, толпы взяточников и разного рода, к стыду нашему сказать, русских спекулянтов – предателей, действовавших сообща и порознь, все они в союзе с внешним врагом мучительно терзали и продолжают терзать благородную окровавленную грудь могучего русского Великана. В то время как на полях битвы лучшие сыны России проливают свою кровь и терпят лишения и страдания от ран, за их спинами находятся продажные и подлые душонки, которые, пользуясь обстоятельствами, искусственно вздувают цены на предметы первой необходимости и этим обирают и грабят без того страдающее от ужасов войны население. Россия, бывшая до войны кормительницей Европы, ежегодно отправляла на запад многие миллионы пудов разного рода продуктов. Теперь границы закрыты, вывоза нет, а цены поднялись на все втрое, вчетверо и более. Куда же девалось все? Ревизия железных дорог, по сообщениям газет, установила, что на многих станциях запасные пути переполнены сотнями вагонов, груженых продуктами. При благосклонном молчании железнодорожных взяточников (фамилии которых, уже уволенных, сообщены в газетах) эти вагоны стоят там по несколько месяцев, а торговцы-спекулянты ждут, что авось цены поднимутся еще выше, тогда и можно будет поживиться, содрать лишний рубль с отцов, матерей, жен и детей тех, которые не суть великий подвиг в окопах и на фронте в борьбе за родину. Во многих местах правительство реквизировало эти грузы в пользу неимущего населения, но ведь современные живодеры не испугаются этого и найдут другие способы, как обирать народ. Давно уже алчность и жадность человеческая не находили для себя такого широкого простора, давно уже низменные и подлые страсти так не разгуливаясь, как в минувшем году, и все это наряду с великими подвигами героев, с проявлениями небывалого еще в истории мужества и самоотвержения достойнейших сынов родины!

Минувший год – год физических и нравственных терзаний и мучений. Сколько пролито крови, сколько пролито горьких и безутешных слез! Преступные деяния и небывалые зверства заставляют содрогаться; жалобы невинно обиженных страдальцев вопиют к небу о мщении. Люди благонамеренные теряются и допускают массу ошибок. А Господь все терпит, невидимо хранит и направляет русский народный корабль по волнам житейского моря. В столь трудные минуты, казалось бы, авторитет земной нашей Церкви должен был бы возрасти; ее властный голос должен бы греметь, обличать и духовно казнить преступников, как это было раньше, но на деле раздается лишь рев орудий, стоны умирающих, обремененных, и царящий над всем этим победный вой торжествующего зла, в котором теряются отдельные голоса поборников истины Христовой, лучших наших архипастырей и пастырей. Взоры преданных сынов Церкви со скорбью замечают собравшиеся на горизонте церковной жизни тучи; мы чувствуем, как нечто чужое Церкви давит ее, парализует ее движения и действия. Конечно, врата адовы не одолеют Церкви Христовой, но бесспорно лишь то, что минувший год был для нее одним из более тяжелых годов в ее многосторонней борьбе, борьбе еще далеко не законченной, с темными силами зла.

Горький осадок в душе чувствуем мы, провожая старый год в вечность; печальную страницу отечественной летописи составить он. Но вот, она заполнена, и пред нами открывается другая, чистая, будущее содержание которой, светлое или мрачное, в значительной степени зависит от нас самих, от того или иного нашего участия в жизни родной страны. Вспоминается здесь характеристика русского общества, высказанная одним из современных публицистов, очень верно изображающая отношение русского народа к совершающимся событиям. Мы, русские, горячо возмущаемся теми нестроениями, злоупотреблениями и подлостями, какие всплывают на поверхность нашей жизни; с пылом критикуем, осуждаем и громко высказываемся свое порицание, но лишь только найдем слово, лишь только доберемся до наименования совершившегося, как сейчас же на этом и успокаиваемся, как будто бы дело сделано, недостаток исправлен, а между тем все остается по-прежнему, и клубок наших бедствий запутывается все более и более. Мы скорее люди слова, чем дела; мечтатели, а не практики. Не будем же вперед повторять старых ошибок, не будем сидеть, сложа руки, и позволять хищникам терзать родную страну. Пусть минувший год унесет собою в область воспоминаний и ту гнетущую печаль, какую породил он в наших сердцах. Ценою горьких неудач мы приобрели некоторый опыт, который достаточно ясно говорит нам, что только путем дружной и упорной, но мере сил и способностей у каждого, работы мы достигнем торжества над злом. Итак, отбросим уныние, смело взглянем в глаза идущему нам навстречу новому году. Быть может, по воле Божией, он несет нам давно желанное «новое счастье»!

В. Садовничий

В терпении вашем стяжите души ваша

Дорогие братья, многострадальные беженцы! Тяжелы постигшие вас горькие испытания. Военными обстоятельствами, натиском жестокого врага вытеснены вы из родных, насиженных мест, где у всех вас были свои родные поля и нивы, свой храм Божий, могилы отцов и дедов, родной угол, семья, привычный труд. Неисчислимы ваши бедствия. Кажется, будто зло, собравши в одну чашу все скорби мира, поднесло их к вашим устам и дало испытать всю их горечь и тяжесть. Многие из вас лишились всего, что имели – плодов долголетних трудов; другие в невзгодах и лишениях расстроили здоровье; третьи потеряли, быть может, навеки, дорогих и близких людей. Но как ни тягостно ваше положение, как ни горька ваша доля, не падайте духом, бодрствуйте, будьте сильны и мужественны даже в скорбях. Помните, что не только на вашу долю выпали испытания; трудности и тяготы войны несет вся Россия, и кто теперь может сказать, что именно его крест – самый тяжелый, его доля – самая суровая? Миллионы наших воинов с оружием в руках стоят сейчас на страже нашей родины, преграждая врагу дальнейший путь. Молодые и сильные, в суровых условиях войны несут они на защиту родины здоровье, труд и молодую жизнь. Нелегко им приходится в холодных окопах. Пусть же утихнут и смягчатся наши скорби и жалобы перед крестоносным подвигом, мужеством и терпением наших воинов.

А те наши соотечественники, что остались на земле, временно занятой врагом, – не во много ли раз положение их горше вашего? Краткими отрывками доходят к нам известия о них, но и то, что мы знаем, может навести ужас. Беспричинные расстрелы, глумление и надругательства, ежедневные оскорбления, голод, каторжный труд выше сил, натравленный, – страшно сказать, – против нашей матери – России, против ее воинства – такова жизнь наших плененных братьев. Только после войны мы узнаем все ужасы, пережитые ими, увидим и пересчитаем могилы невинно загубленных мирных людей.

Ваши скорби, лишения и невзгоды – это жертва и часть той великой жертвы, какую несет теперь для спасения родины весь русский народ. Ослепленный враг рассчитывал найти для себя в пределах нашей родины обработанные поля, обилие запасов, рабочую силу в виде покорного, приниженного населения, а нашел опустевшие жилища, уничтоженные запасы, замершую вследствие бегства жителей мирную жизнь. В бегстве беженцев – не один страх, но и презрение к жестокому врагу, с которым не хочет иметь никакого общения мирный и кроткий русский народ. Ваших лишений и невзгод, перенесенных для блага родины, не забыли и не забудут милосердый Государь наш и вся Россия, малую частицу которой вы составляете. Великие материальные жертвы, требуемые войной; но из огромных расходов на войну не малая часть уделяется и на помощь вам – беженцам. И не только правительство, вся Россия живо откликается на ваше горе, являясь своим жилищем, одеждой, куском хлеба. Не оскудеет эта помощь и тогда, когда придет желанный час вашего возвращения на родные места.

Больше же всего и, прежде всего, в постигающих вас скорбях ищите, многострадальные изгнанники, утешения в Боге, в горячей к Нему молитве, в надежде на Его милосердие. Верные Богу во времена мирные и благополучия, не теряйте мужества во дни напасти и скорби; будьте, как мученики, постоянны в вере, надежде, любви, так как, по слову Божию, претерпевший до конца спасен будет: терпеливо переносящий скорби и в настоящей жизни получить утешение и облегчение, и в будущей – похвалу от Бога.

Не падайте же духом; отгоняйте от себя уныние, робость, малодушие. Близится уже время, когда милостью Божией, подвигами нашего воинства, трудами и жертвами всего народа дерзкий враг будет изгнан из пределов нашего отечества. Признательная родина не забудет тогда и вас: поможет вам залечить раны, восстановить разрушенные и поруганные очаги, начать мирный труд. Молитвою, терпением и трудом будем приближать к себе этот светлый и радостный день!

Свящ. В. П.

В дни заповедного поста и покаяния

II. Духовный подъем¹

Радуйся царств православных несокрушимая крепость и ограда!

Радуйся вождей и воинств христианских крепкое ограждение!

Радуйся, Ею же воздвизаются победы!

Радуйся, Ею же ниспадают врази.

Знает и ныне воспоминает отечественная Церковь наша заступление Богоматери, явленное русскому народу в грозные дни нашествия жестокого Тамерлана. Память о таких многократных проявлениях помощи Богоматери народам православным и вызвала, конечно, эти молитвенные хвалы и благодарение к Пресвятой Богородице, которыми мы начали сейчас наше проповедное слово, и которыми полны составленные во славу Богоматери акафисты и молитвы. Знает древняя Византия, знает древняя православная Грузия, знают Афон и Балканы о таких же знамениях дивного и великого заступления Пресвятой Матери Божией. История Её чудотворных икон Албазинской, Боголюбской, Владимирской, Гребенской, Донской, Знамения – Новгородской, Казанской, Смоленской Одигитрии, Тихвинской и многих других – это история спасения народа нашего во дни войны и нашествия супостатов. И ныне вспоминаем мы о некогда бывшем событии нашего спасения, о дивном явлении Богоматери Тамерлану, которое настолько устрашило грозного и беспощадного завоевателя, что он неожиданно для русских и для своих воинов отказался от разорения России и оставил пределы её 520 лет тому назад.

Но история человеческая есть история не камней или растений, подвергающихся только внешнему изменению, не зверей и животных, в тупой покорности только подчиняющихся внешним причинам: это история существ, одаренных свободою, разумом, нравственным сознанием, которые не только подчиняются обстоятельствам, но часто и управляют ими. История человеческая – не механическая только смена событий: она, правда, влияет на людей, делает и создает жизнь, но с другой стороны, и люди, так сказать, тоже делают и создают историю. Поэтому и знамения силы Божией через святыни, через заступничество святых и Богоматери были не механическими и внешними, а вызываемы были и духовными явлениями в жизни наших предков. Подъем духа, веропокаянных чувств, одушевление подвига, – вот что предшествовало всякий раз чудесной помощи Божией нашему народу. Сам Иисус Христос у Себя на родине, в родном городе, не совершил тех знамений, которые явил Он в Капернауме и других городах. Причину этого кратко и выразительно указывает евангелист: «Не сотвори ту Иисус чудес многих за неверство их» (Мф.13:58).

И теперь св. Церковь, призывая помощь Божию нашему народу во дни нового, во многом подобного Тамерланову, нашествия врага, призывает нас к духовному подъему и возрождению, к посту, молитве, покаянию, к усиленному духовному подвигу, к воздержанию от пустых и греховных забав и удовольствий, ко взаимному прощению обид и к говению.

Мы уже говорили, как встретила такой призыв часть нашей печати: она осудила такой духовный подъем и указала его источники именно в удовольствиях и развлечениях, в этом, воистину, «пиршестве во время чумы»; здесь она нашла источник бодрости и радости, забвения горя и скорби народа… Мы указали уже на то, как недостойны такие суждения, как они оскорбительны для людей серьезных и вдумчивых, как опасно это временное опьянение забавами, которое несет за собой еще большую горечь после неизбежного пробуждения.

Читаем и слышим теперь и другие суждения. Нам, говорит, нужен не подъем духа, а успехи техники… не духом, а пушками и снарядами мы сокрушим врага…

Итак, доселе самым тяжелым состоянием для христианина считалась двойственность, о которой говорит Христос: дух бодр, плоть же немощна; еще более тяжелым и уже гибельным представлялось страшное единство – подавление и плоти, и духа. Теперь объявляется спасительным новое и своеобразное единство: одна бодрость плоти и полное отрицание духа… Можно ли идти далее в языческом мировоззрении и в языческом устроении жизни? Можно ли иметь в большем забвении слово нашей святой веры: «дух животворит, плоть же не пользует ни мало»?

Мы, христиане, конечно, не станем говорить, что нужен нам для победы над врагом только один подъем духа; мы знаем, что всякое воодушевление дает свои плоды, как причина дает следствие, дает плоды и в нынешнем нашем тяжелом положении, но мы не станем по-детски ожидать одних последствий без предшествующих причин. Да, нужно не одно теоретическое и отвлеченное воодушевление, нужна техника, т. е., вооружение, работа и деятельность. Но ведь и технику создает тот же дух, успех ее зависит от того же воодушевления.

В чем же это воодушевление?

Не все отрицают его необходимость и важность, но не все видят его там и в том, где и в чем нужно. Многие полагают и проявляют его теперь в энергии злобы, злоречия, осуждения, мстительности, в партийных, сословных и иных подобного рода счетах и упреках, расточаемых по отношению и к правительству, и к отдельным сословиям, и к отдельным лицам. О, остерегитесь! Остерегитесь слушать ложных пророков, говорящих высокие фразы и ими прикрывающих низкие цели и побуждения, одетых в одежду овчую, а душу имеющих волчью! «От плодов их познаете их! Познаете их в раздорах, в разделении и неминуемом ослаблении родины, познаете в той пустоте, горечи и глубокой душевной неудовлетворенности, которую дают в конце концов их озлобленные речи! Такое воодушевление имеет ведь и сатана, и оно справедливо именно его может назвать своим виновником и покровителем. Такое воодушевление, хотя бы оно прикрывалось и даже было бы в действительности искренним патриотическим порывом, есть воодушевление временное и скоро преходящее; такое воодушевление большею частью соединяется только с земными, суетными, часто с личными, партийными, вообще своекорыстными побуждениями.

Мы же, именем Церкви Божией, именем нашей веры, нашего христианства, именем духа нашего вечного и богоподобного, проповедуем о другом источнике воодушевления, вечном, высоком, достойном и спасительном, которое создает, а не разрушает, утверждает нас, а не колеблет. И этот источник нам указала высшая власть церковная в молитве, покаянии и посте.

Нам воспоминается пост народа Израилева у грозного Синая. Нам воспоминаются пост и покаяние язычников ниневитян, послушавших голоса пророка, Богом Истинным посланного.

Нам воспоминается пост Самого Спасителя пред великим делом служения спасению людей, и пост апостолов пред отправлением на проповедь, и посты первых христиан.

Нам воспоминается укор Спасителя городам израилевым и указание на то, что если бы даже в языческих, распущенных городах Тире и Сидоне явлены были чудеса Христовы, которые ведомы и видны были Израилю, то и эти города в пост и пепле покаялись бы пред Богом.

Неужели и мы хуже тирян и сидонян, хуже содомлян? Неужели пост и покаянный подвиг Москвы, бывший 520 лет назад при нашествии Тамерлана, – для нас не более, как историческая справка, а не живой и движущий и увлекающий пример!

Пусть говорят и взывают о «мобилизации» промышленности. Это нужно, и доказывать ее необходимость и пользу – все равно, что утверждать о свете, что он есть свет.

Пусть говорят о «мобилизации общественных сил»: никто не может спорить и возражать против благодетельности такого общественного, жизненного подъема, если он устремляется на содействие власти, на помощь армии в великом деле защиты родины, а не на ослабление власти, не на борьбу с нею, не на использование затруднений власти в каких-либо узких, личных или партийных целях и вожделениях, теперь в сто раз более преступных, чем в другое, спокойное время. Каждый в отдельности и все вместе, и личным подвигом, и целыми сословиями, группами, классами, – все должны теперь исполнить свой долг: вот в чем должна состоять «мобилизация общественных сил».

Но прежде всего, превыше всего надобно поставить, так сказать, мобилизацию духа, – подъем духа, ищущего Бога и вечности, ищущего нравственного очищения, ищущего перерождения и обновления в молитве, покаянии и взаимном прощении обид, в таинстве покаяния и Божественного Причащения. Здесь вечный, неиссякаемый и самый верный источник достойного воодушевления, и оно воистину сотворит чудеса!

Пойдем искренне и вседушевно, не озираясь назад и по сторонам, этим путем!

Послушаем гласа Церкви Божией. И в любви нашей к родине, и в ревностном желании послужить ее благу и спасению, и в патриотическом нашем воодушевлении, столь законном, естественном, похвальном и благословенном, – будем помнить вековечное правило: народ, забывший о небе, недостоин жить и на земле, а любящим Бога все споспешествует во благое. Аминь.

Прот. И. Восторгов

Об устройстве народных домов. О народных хорах

– Война произвела громадное изменение к содержанию епархиальных органов печати, пробудила новые вопросы, вызвала громадное число политических статей, отодвинула в сторону обыденные вопросы церковно-приходской жизни. Однако, несмотря на события войны, епархиальная жизнь течет своим чередом и ставит на очередь по-прежнему неотложные вопросы внутренней церковной жизни.

В ряду последних «Пензенские Епархиальные Ведомости» обращают внимание на вопрос об устройстве народного дома.

Недавно в печати оглашены сведения относительно того, что Министерство Внутренних Дел, в целях прочного насаждения в населении трезвости, предполагает устройство народных домов. Задача этих, новых в нашем сельском быту, учреждений следующая. Народный дом должен сделаться местом, где сельский люд найдет для себя все, что нужно для трезвого и в то же время полезного времяпрепровождения. В этих целях предполагается при народном доме устройство читален и библиотек. Рядом с ними будут устроены чайные и места ночлега для приезжих. Подробная разработка плана устройства народных домов еще впереди. Для этой цели предполагается созвать междуведомственное совещание, в которое будут приглашены представители всех заинтересованных ведомств. Вопрос о том, в чьем ведении должны находиться народные дома, Министерство Внутренних Дел, хотя и считает окончательно не разрешенным, однако предполагает, что их следует оставить в ведении Министерства Внутренних Дел, которому поручены заботы по насаждению трезвости. Таковы положения Министерства Внутренних Дел.

Идея, во многих отношениях, очень симпатичная.

Но проект Министерства отличается канцелярским характером и безжизненностью. Он не предусматривает практическую организацию – не намечает лиц, которым можно было бы поручить работу в новых общественных сельских учреждениях. Между тем весьма важно разрешение вопроса о практическом исполнителе и общественном работнике в деревне: если работу в народных домах возьмет на себя наша сельская – помещичья или земская интеллигенция, отделенная целою пропастью от народа, пропастью нецерковности, ненационализма и вольнодумства, то можно заранее предречь общественное «малокровье» таким домам в деревне, можно предречь своего рода паралич и бездеятельность, чем страдают, например, учреждения о народной трезвости акцизного ведомства, земские читальни и т. п.

Естественно решить вопрос о том, нет ли в условиях сельской жизни каких-нибудь данных для того, чтобы общественное учреждение ожило, сделалось популярным и привлекло бы к себе всю массу народа, помимо искусственной ломки сельского народного быта?

Вернее всего, что православная сельская масса лучше всего отзовется на новое общественное дело, если оно пойдет в народ через приход и при поддержке священника. Поэтому можно заранее предсказать наибольший успех и народному дому вероятнее всего в том случае, когда народный дом сделается учреждением приходским и народным, а не только казенным и интеллигентским.

Интересны сведения по сему вопросу, которые можно извлечь из уроков прошлого, из истории прихода на Руси.

В глубокой древности, когда гражданская и общественная жизнь находили свой центр в религии, нечто подобное приходскому дому устраивалось в притворе каждого храма. Здесь, в особом помещении собирались местные люди для обсуждения всех своих дел церковных и мирских. Здесь же происходили и выборы должностных лиц, и обсуждение разных, даже торговых дел; здесь, наблюдая за нравственною жизнью прихожан, суд «братчин» разбирал споры и делал вразумление разным членам прихода. Здесь же совершались так называемые пиры «братчин», где весь приход объединялся за общей хлебом-солью. Не вполне желательною стороною в старинных приходах было преимущественное внимание к вопросам мирским, тем, которые решаются у нас теперь в волостном правлении. Темной стороной этих собраний было допущение на общих трапезах употребления пива и браги и вообще хмельных напитков. Когда в XVIII веке гражданские дела были изъяты из ведения прихода, эти собрания в притворах храма прекратились.

Весьма возможно, что они долго еще продолжались бы, если бы гражданская власть ревниво не следила за тем, чтобы не осталось следа от старинных обычаев. Однако, потребность прихожан иметь где-нибудь место, куда бы можно было прийти посоветоваться, спросить что нужно, заставила их создать вновь нечто в роде приходского дома: в церковной сторожке, а местами и в доме священника.

Впрочем, дом священника и церковная сторожка, один другому не мешая, вместе заменяли прихожанам и читальню, и библиотеку, порою приемный пункт и чайную, и место ночлега.

Наши деды и прадеды, священствуя в селах, держали себе близко к народу и жили с патриархальной простотой. Надо помнить, что главный источник существования тогда для них составляло не жалованье, которого тогда и не было, и не скудные доходы, а та же обработка земли, что и для крестьян. Радости и горести, в зависимости от погоды или урожая, были общие у священника и у крестьянина; общие были и заботы. Все это сближало священника с народом: было о чем поговорить и посоветоваться. В дом к священнику крестьянин смело шел за всяким советом,

Впрочем, по справедливости нужно сказать, что за последние десятилетия (особенно после 1905 года) непосредственная близость сельского духовенства к народу нарушена и частью прекращена вмешательством в жизнь народа либеральной, преимущественно – земской интеллигенции. Эта интеллигенция влияла в душу народа религиозное и политическое вольнодумство, под флагом учения о свободе, и насадила начала материализма, социализма, пошатнула народную веру в Церковь.

Не настала ли теперь пора народу пробудиться? Не настала ли пора ему стряхнуться от книжной, интеллигентской указки и начать обновление своей общины на русских, приходских началах? Первым делом обновленного прихода должно быть создание приходского дома. Наша церковная жизнь знает примеры, и довольно удачные, устройства епархиальных домов. Но план приходского дома носится еще больше в проектах и пожеланиях. И если где они и устроены, то на скорую руку, без желательной полноты в осуществлении плана. При скромных приходских средствах нельзя и мечтать о том, чтобы приходской дом был хотя некоторым подобием домов епархиальных. Сельскому приходу по силам построить скромное помещение, в котором была бы комната, где собирался бы и хранил свои документы приходский совет, где в то же время была бы маленькая библиотечка-читальня. По вечерам здесь, по возможности, каждый день, желательно, чтобы кто-нибудь из членов приходского совета или просто какой-нибудь грамотный прихожанин читал что-нибудь собравшимся на огонек поселянам. Само собой разумеется, что приходская библиотечка и читальня должны быть составлены с большим разбором и применительно к нуждам и запросам деревенской жизни, причем желательно, чтобы каждый, пришедший в приходский дом за какими-нибудь нужными сведениями, мог разыскать в библиотеке все нужные ему указания. Для этой цели необходимо, чтобы в приходском доме было установлено особое дежурство членов приходского совета, как это делается во многих общественных учреждениях. Нужда нашей сельской жизни, при крайней разбросанности населения прохода, заставляет позаботиться о том, чтобы при приходских домах заезжий крестьянин нашёл себе уголок, где он мог бы в зимнюю стужу обогреться чаем, а при случае и переночевать.

Не может быть особенных препятствий к тому, чтобы в приходских домах в свободное от чтения время устраивались под чьим-нибудь руководством разумные и трезвые, в самом широком смысле этого слова, занятия для деревенской молодежи. Пусть здесь соберется приходской хор и не только для очередной церковной спевки, а с тем, чтобы с разными любителями обновить в памяти уже почти забытые напевы наших чудных народных песен.

Вместе с хорошею, здоровою народною песнею, пусть воскреснет в приходском доме в часы развлечения молодежи и старинный грациозный русский хоровод. Пусть заменит он собою сухие, механические «модные» танцы.

Солидный приходской дом должен дать у себя даровую квартиру и местным экономическим обществам: потребительским, кооперативным, сберегательным. Но если бы здесь не хватило помещения для квартиры всем таким учреждениям, то здесь должны бы, по крайней мере, помещаться объявления, справки, образцы товаров и инструментов.

Можно с уверенностью сказать, что объединение казенного «народного» дома с приходским народным домом отзовется весьма благодетельно и на оживлении приходской жизни, и на работе новых общественных учреждений. Министерство внутренних дел должно будет лишь придти на помощь приходскому дому и оказанием ему субсидии, и командированием своих чиновников для контроля расходов и деятельности этого учреждения.²

– «Вятские Епархиальные Ведомости» обращают внимание приходского духовенства епархии на знаменательные слова о народном пении, высказанные: 1) в представлении министра внутренних дел Совету Министров и 2) в докладе Государственной 4-й Думе комиссии по народному образованию.

Министр представляет соображения администрации по вопросу об укреплении в населении начал трезвости. В числе мероприятий, направленных к успешному достижению этой цели, он указывает на необходимость развития в народе любви к пению (хоровому), вкуса к музыке и старинной русской песне.

Доклад комиссии по народному образованию чрезвычайно содержателен. Главные мысли его можно передать следующим образом. – О пении говорят много хорошего и практические народные деятели, и проповедники религии, и национальные руководители; в практической жизни пение делает человека выше, сердечнее, восприимчивее ко всему доброму. В религии значение пения признано священным и важным для усиления молитвенной настроенности человека.

Велико и национальное значение пения. «Народная песня – не случайное явление, она является воплощением истории народа, носительницей живых основ национального воспитания. В ней выражается все прошлое народа, его воззрения, надежды, страдания и радости, и она служит одним из элементов, объединяющих весь народ в одну родную семью. Песня народная может вдохновлять к великим подвигам; в ней хранятся предания о доблестях предков и все прошлое народной жизни, в ней вся глубина народного чувства; сила этой песни способна даже перевоспитать человека, утратившего народность, оживить в нем народную душу и направить все силы его духа на те пути, по которым идет истинная народная жизнь. У кого же не встрепенется сердце при звуках народной песни и кто не откликнется на них своим чувством, – тот не может назваться живым членом великой народной семьи.

В пении выражается и та степень художественной даровитости нашего народа, которую признают все иностранцы, и которую не в силах были сломить даже самые тяжелые испытания тысячелетнего существования нашего отечества. Ни тяжкое монгольское иго, ни домашние междоусобицы, ни разгром эпохи междуцарствия, ни тяжкая рука Петра и ни даже само крепостное право, не могли убить или заглушить художественность русского народа. Словом, в натуре русского человека лежат большие задатки художественного развития, о чем свидетельствует наша чудная народная песня.

В практическом отношении пение важно хотя бы потому, что служит одним из самых верных средств к отвлечению народа и особенно его молодого поколения от того разгула и пьянства, на которое затрачивается так много сил, здоровья и трудовых денег, в ущерб благосостоянию каждой отдельной семьи и всего государства. Пение и народная музыка, соединенные с организацией народных чтений, встречающих себе сочувствие населения, создают, при современных условиях сельской жизни, самое приятное и разумное развлечение для рабочего человека в часы его досуга и отдыха. Массы русского народа, при слабом развитии других видов искусства, охотно идут навстречу всякой попытке к устройству у себя школьного или народного хора. Песня его утешает, успокаивает, смягчает, останавливает в бесшабашных порывах; она же его веселит, дает возможность выразить скрытую в нем природную художественность и доставляет величайшее эстетическое наслаждение, заглушая его грязные порывы и инстинкты.

Имея в пении и музыке такое могучее и верное средство к сохранению физических и духовных сил народа, мы поступаем крайне нерасчетливо и непрактично, не пользуясь им в интересах воспитания народных масс».

Приходскому духовенству и церковно-приходским организациям остается горячо приветствовать знаменательные предначертания правительства и сейчас же, не откладывая дела в сторону, начать практическую работу по организации народных хоров.

В печати уже раздались голоса о практических мероприятиях в этом направлении, о первых шагах, в деле устройства народного дома. Можно сослаться, например, на следующие полезные указания.

«Начинайте с церковного пения, и вы незаметно почувствуете свой хор готовым на художественное светское пение и в то же время неспособным на пение пошлое, создание пьяной или развращенной среды, охотно переносимое теперь в деревню пришлым элементом. Пусть пение начнется на высотах церковности и уже оттуда нисходит к земным звукам, которые никогда не могут заменить звуков небес».

Итак, создание церковно-народного хора имеет громадное значение вообще, а в переживаемый нами момент отрезвления народа в особенности. Духовенство, учительский персонал и вся вообще сельская интеллигенция должны поэтому во имя блага того народа, которому они служат, приложить все силы к немедленной организации народных хоров. Эти хоры должны группироваться около храмов и народных училищ. Ближайшая цель их существования – исполнение богослужебного пения в храме, а потом – народных песен на чтениях и вообще на всех народных праздниках. Начинайте в пении с самого простого, не стесняйтесь первыми неудачами – время и опыт помогут вам в организации народного хора. Если же вам окажутся нужны советы, обращайтесь, не стесняясь, к людям в этом деле опытным – здесь никто вам не откажет в помощи.

За дело, с Богом! («Странник»).

Подготовка семей к зимовке

Период пчелиной безработицы непосредственно следует за временем медосбора. Как только контрольный улей показал убыль, и положение такое продлилось дня три-четыре, да и на полях соседних нет ничего утешительного, значит, шабаш – пришел конец жатве. Однако полное прекращение взятка еще не скоро наступит; пчелки то там, то здесь будут еще находить единичные экземпляры медоносных растений, еще будут они находить пергу и капельки нектара, но это уже не взяток, а так только баловство одно. Матка в этот период хотя и кладет еще яички, и трутней пчелы еще не гонят, но засев этот уже слаб, да и ухаживание за толстыми кавалерами уже не то, напротив, их то и дело оттирают на задворки и то там, то здесь, смотришь, таскают строптивые девицы за шиворот; таскают, правда, как то еще нерешительно, а больше так – «для порядку». Период безработицы или вернее полубезработицы тянется иногда до половины августа, за исключением, конечно, тех местностей, где есть поздний взяток; в таких местах и до сентября бывает хороший взяток. Но вот захолодало, завяли цветы, и взяток прекратился окончательно… нектара уже нет совсем, а перга кой где еще есть… есть кой-где и прополис. Для трутней наступили черные дни: везде их гонят, толкают, отгрызают крылышки, а то и верхом на них с улья выезжают удалые амазонки; только в безматочных семьях эти злосчастные беженцы находят временный приют.

Что же пчеловод должен делать в этот скучный период? А работа у него есть, и работа серьезная. Пчеловод должен привести в наличность все, имеющиеся у семей запасы; лишние запасы он должен убрать и отдать неимущим, оставшиеся же пустить на медогонку. Как же производится эта работа? – а вот поговорим.

Я не откладываю в дальний ящик проверки запасов. Как только главный взяток прекратился, я не дальше как через неделю принимаюсь за проверку. Лучше произвести проверку теперь, когда пчелы еще не заклеили гнезд и не так еще вороваты, чем после, когда приходится силой расклеивать рамки и всеми средствами отбиваться от воровок.

Усевшись поудобнее сзади улья, предположим, № 1-ый, открываем его и вынимаем рамку за рамкой. Вынув первую рамку, определяем вес ее запасов по способу Петруся, т. е., на глаз расстояния, о каковой манипуляции мы уже говорили раньше, если помнить читатель, а если не помнить, то пусть разыщет то место и прочтет еще раз. Определив вес запасов, записываем его карандашом на верхних планках каждой рамки. По определении количества запасов на всех рамках, считаем пометки и выводим общую сумму фунтов. Если осматриваемый пень летней конструкции и зимовать будет в омшаннике, ему достаточно оставить в это время 25 фунтов, остальные запасы, если бы таковые оказались в № 1-м, вынимаем с гнезда и оставляем пока здесь же, но только за заставной доской, чтобы можно было легко воспользоваться ими во всякое время. В том же случае, когда запасов окажется в № 1-м менее 25 фун., ему додается от другого пня, богатого запасами. Ульям зимней конструкции, зимующим на точке (на дворе), следует оставлять не менее 30 фунтов. Разумеется, что результаты подсчета и все последующее заносится в журнал под соответствующей цифровой датой. В журнале отмечается также и порядок расположения запасов в гнезде (см. таб. 2 пчелов. журн.)

Хорошо, если запасы разместятся правильно в гнезде, т. е., займут место так, чтобы пчелы имели внутри гнезда зимнее ложе, свободное от запасов и соответствующее величине силы пня, в противном случае их нужно разместить по своему усмотрению. В том случае, когда требуемое количество печатных запасов размещается в рамках небольшими островками и потому занимает слишком много места, – большая, чем может занять муха данной семьи, в гнезде оставляется столько рамок, сколько может покрыть пчела, остальные же разрушаются и оставляются здесь же, но только за заставными досками; пчелы перенесут вскрытый мед в гнездо и пополнят ими недостающее количество запасов. Если пчелы будут неохотно переносить мед, или совсем его не станут брать, разрушенные рамки переворачиваются вниз головой; если же и после этого пчелы не будут брать, рамки (не больше двух) кладутся плашмя поверх гнезда на голову и пчелы унесут мед немедленно с ячеек, обращенных вниз, после чего следует лишь попереворачивать пласты вниз другой стороной, как пчелы унесут мед и оттуда. Пчеловод, однако, должен помнить, что разрушевка сотов в это безвзяточное время ни в каком случае не должна производиться на пасеке. В это время даже открытый улей привлекает воровок, а если вы вздумаете вскрыть сот тут же, вызовете страшный грабеж и переполох на всей пасеке. Разрушенные рамки переносить нельзя открыто, а лишь в закрытой коробке.

В гнездах средней силы оставляется на зиму от 6 до 7 рамок, но есть семьи и сильнее, и слабее, каковым оставляется и 5, и 8, и 9, и 10, и даже больше рамок. Бывают семьи и в 4 рамки, но это уже будут недостойные малыши; их допускают только лишь, как нуклеусы, для сохранения в них до весны запасной матки.

Читатель, однако, может нас спросить: чем же должен пчеловод руководиться при определении количества рамок для семей разной силы? Какой для этого существует критерий? Ответим и на этот вопрос. Семьям, зимующим в омшаннике, можно оставлять рамки, покрытые мухой не менее как до половины; семьям же, зимующим на дворе, можно оставлять рамки, густо покрытые мухой не менее как до двух третей их полной величины. Можно не принимать в расчет лишь двух крайних рамок, занесенных почти сплошь медом; на таких рамках муха обыкновенно не имеет охоты сидеть до поры до времени, т. е., пока на дворе тепло, и часть ее еще идет в поле, но займет их с наступлением значительных холодов.

По окончании регулирования запасов, наверное, найдутся и такие бедные семьи, которым не хватит печатных запасов от других пчел, но их нельзя оставлять на зиму в таком виде, нужно и им дать меду, но только уже не в сотах, а чисто сваренной сытой. Как такая сыта изготовляется, мы уже говорили раньше, теперь лишь повторим, что густая сыта в запас дается большими порциями, и если представится возможность, то и в один прием. Сыту такую давать следует не сейчас, пока матка еще червит усиленно, а через несколько дней после того, как пчелы выгонят трутней, т. е., после окончательного прекращения взятка. Сыту давать лучше вечером, по заходе солнца, и обязательно в теплую погоду, с таким расчетом, чтобы через ночь она была выбрана вся. Как показал опыт 1915 года, пчелы великолепно забирают сыту и в конце сентября, и даже запечатывают ее, лишь бы только стояла теплая погода. Можно и в холодноватую пору (не ниже 10°) давать сыту, но только во внутрь гнезда около заставной доски, в кормушках типа указанного нами в Таб. 4 рис. В-2 буква И.

Урегулировав запасы и снабдив ими бедняков, пчеловод может на некоторое время успокоиться. Семьи, предназначенные для зимовки в омшаннике, могут быть оставлены в покое, семьи же, зимующие на дворе, еще потребуют у пчеловода некоторой доли внимания к себе. Пчеловод должен еще раз осмотреть их в теплую погоду и проделать в сотах на высоте двух третей небольшие проходимые отверстия для внутреннего сообщения и удобства массового передвижения пчел к запасам, расположенным в некотором отдалении от зимнего ложа; хотя лучше будет, если и эти пути будут устроены раньше, т. е., в период пчелиной полубезработицы.

В заключение этой маленькой беседы мне еще хочется сказать несколько слов о том, о чем следовало бы раньше поведать читателю, но лучше поздно, чем никогда… и так к делу! Поговорим с читателем о пчелином грабеже и о способах устранения матки трутовки. Пчелиный грабеж еще имеет некоторую связь с настоящей беседой, но статья о мерах устранения матки трутовки будет сюда пристегнута с боку припекой.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

о продолжении издания при Киевской духовной семинарии журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1916 подписном году

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получат:

52 еженедельных номера журнала, содержащих а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «БЕСЕД ПО ПЧЕЛОВОДСТВУ» (практическая часть); з) Ответы на вопросы подписчикам. – Ввиду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка». – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того: подписчикам делается уступка при выписке от редакции «ТОЛКОВОГО ТИПИКОНА»: вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп., с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

В редакции имеются для продажи экземпляры журнала и «Проповеди» за прежние годы по удешевленной цене.

Именно:

I) Полные экземпляры журнала за 1888, 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб.; за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881, 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

III) Следующие отдельные издания:

1) Избранные слова и беседы высокопреосв. Платона, митр. Киевского и Галицкого, говоренные в разные годы на дни воскр. и пр. Ц. 1 р. 20 к.

2) Сборник поучений по случаю неурожая. Цена 1 руб.

3) Катехизические беседы к сельским прихожанам, или весь Православный Катихизис в беседах. Свящ. И. Скарданицкого. Изд. 2-е, исправленное и значительно дополненное. Цена 1 руб.

4) Краткая история и обличение новых рационалистических сект. Н. Гумилевского. Ц. 1 р. 20 к.

5) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Ц. 60 к.

6) Практические наставления митрополита Григория пастырям по предмету спасительного действия на раскольников. Ц. 60 к.

7) Торжествуй, наша обитель. Гимн для хора при встрече преосвященных. Партитура и слова. Ц. для 2-х теноров и 2-х басов 75 коп., для 4-х женских голосов ц. 60 к.

8) Руководство к изъяснительному чтению Четвероевангелия и Деяний Апостольских. Составил А. Иванов. Цена 2 руб.

9) О церковном пении Православной Греко-Российской Церкви. И. В. Вознесенского. Цена 1 руб. 50 коп.

10) Толковое Евангелие от Иоанна. Евфимия Зигабена. Цена 1 руб. 50 к.

11) Толкование для пастырей пастырских посланий ап. Павла к Тимофею и Титу. Цена 1 руб.

12) Пастырские послания ап. Павла в толковании Икумения. Перевод с греческого. Цена 50 коп.

13) Поучения, речи. Арх. Иоанникия. Ц. 1 р. 50 к.

14) Из бесед о проповеди американского проповедника Фиямпла Брунса. С французского. Пересказ В. Г. Петрушевского. Киев, 1898 г. Цена 85 к.

15) Сборник главнейших песнопений Божественной литургии Киевского распева. Перел. на три голоса В. Г. Петрушевского. Цена 60 к.

16) Главнейшие песнопения Всенощного бдения Киевского распева в общедоступном переложении на три голоса. В. Г. Петрушевский. Ц. 60 к.

17) Сборник духовно-музыкальных произведений. Состав. В. Г. Петрушевский. Цена 75 к.

18) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. I. Службы круга суточного, седмичного и годичного. Ц. 75 к.

19) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. II. Чинопоследования по требнику. Ц. 75 к.

20) Божественная литургия св. Иоанна Златоуста (параллельно славянский и русский текст церковн. молитвослов. и песноп. с общедост. объяснен.). Цена 75 коп.

21) Церковные песнопения для хорового исполнения. Цена 70 коп.

22) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. II. Ц. 80 к.

23) Указатель к ж. «Руковод. для с. п.» с 1860–1869 г. Ц. 30 к.

24) Проф. Ф. И. Титов. Русская Православная Церковь в польско-литовском государстве в XVII–XVIII вв. т. II. Цена 3 р.

25) Н. Маккавейский. Педагогика древних Отцов и Учителей Церкви. Ц. 50 к.

26) Откуда пошла Русская Земля, и как она стала православною. Ц. 15 коп.

27) Толковый Типикон. Вып. I-й. Ц. 2 р. 50 к. Вып. II-й. Цена 1 руб. 75 к. Вып. III-й. Ц. 75 к.

28) Избранные духовно-музыкальные сочинения А. Л. Веделя. Вып. I и II. Ц. 1 р. 50 коп.

29) Избранные богословские сочинения А. С. Хомякова. Ц. 1 р.

30) Д-р Е. Деннерт. Умер ли Бог? Пер. с нем. Ф. А. Гильберта, под ред. свящ. Ал. Введенского. Ц. 1 р.

31) 31. Н. Гумилевский. Разбор основных положений хлыстовства. Ц. 60 коп.

Хранение святыни³

В Москву теперь привезены святыни из мест, занятых неприятелем. В наш древний собор поставлен принесенный из Белостока гроб с частицею мощей святого мученика младенца Гавриила, умученного иудеями. Сегодня открыто поставляется в нашем же соборе чудотворная Жировицкая икона Божией Матери, принесенная сюда из Жировицкого монастыря Гродненской епархии: во славу Ее и совершается у нас сегодня церковное торжество. Пред нами, таким образом, печальные знаки и горестные напоминания о бедствиях, которые претерпевает наша Родина. Бедствия дошли до того, что чтимые вековечные святыни народные, иногда, как «Жировицкая святыня», – в течение целого ряда веков остававшиеся на месте и не покидавшие его в самые тяжкие бранные времена, – теперь как бы ищут убежища…

Так свиреп враг, так часто немцы оскверняли и уничтожали святыни, особенно же святые мощи и чудотворные иконы, так пренебрегают они всякими законами Божескими и человеческими, что являются для безопасности святынь православных несравненно опаснее, хуже и нечестивее мусульман и язычников. Тяжелые времена! Скорбные обстоятельства!

Казалось бы, что надобно от души благодарить тех архипастырей Церкви, которые, забывая себя и свое имущество, прежде всего озаботились тем, чтобы вывезти и отправить в безопасные места святыни Божии. Однако, не все так смотрят на дело, не все так располагаются сердцем. И не по злобе или неверию они делают это, а только по недоумению и, я бы сказал, по ревности, а не по разуму. Пишет мне один из наших, очевидно, постоянных по собору богомольцев: «Будьте добры, успокойте мою совесть по следующему вопросу. В Москву в настоящее время привезены мощи святых мучеников (Виленских) Антония, Евстафия и Иоанна, и к вам в собор – святого мученика младенца Гавриила из страны опасной. Должны ли быть святыни тронуты с места? Ведь наши святители – Петр, Алексий, Иона и Филипп и другие не были увезены в 1812 году. Охранение святыни должно быть предоставлено само себе. Желательно иметь ответ поскорее».

Пишет и запрашивает, очевидно, не невер, а человек с вопрошающей и мятущейся совестью, хотя и с наклонностью к разрешению мелочных вопросов. Но во всяком по-видимому и мелком вопросе есть всегда общая мысль, глубокая и важная, и ее надобно вскрыть. Да и такую совесть, «немощную сущую», по выражению святого апостола, мы не должны оставлять без внимания, наоборот, должны дать ей по братолюбию посильное успокоение.

Что же скажем мы в ответ на приведенное недоумение?

Скажем сначала менее важное. Не всегда одинаковы враги на войне. В 1812 году врагами нашими были католики, люди хотя не православные, но все же имевшие много общего с Православием: и они почитали святых, благоговели к святым их мощам, признавали святые иконы, имели, подобно нам, храмы, священство, поминовение усопших, имели обряды и внешний строй церкви. Правда, среди них было тогда много недавних революционеров и безбожников, но они главным образом находились среди вождей и офицеров, а подавляющая численность солдат состояла из французских крестьян, людей религиозных. И можно было питать хоть слабую надежду на то, что если, при невозможности вывезти святыни, придется оставить их в руках врагов, они не будут осквернены. Во всяком случае, чтобы осквернить святыни, тогдашние враги ранее должны были переступить через запреты и голос своей совести. Немногим, быть может, известно, что при вторжении в Россию Наполеон издал приказ к своим войскам, а при приближении к Москве повторил его – чтобы солдаты его не оскорбляли святынь и духовенство русского народа, отличающегося глубокою религиозностью.

Совсем не то теперешние враги, немцы-протестанты: они совершенно отвергают и отрицают храмы, иконы, обряды, мощи, святыни внешние, они презирают и ненавидят православную Церковь и православное духовенство, они находят сатанинскую радость в том, чтобы глумиться и издеваться над всем тем, что дорого набожному русскому человеку: пушки свои они направляют прежде всего против церквей, при входе в город или селение они прежде всего грабят храмы, рубят и раскалывают иконы, топчут оклады с икон и священные сосуды, обращают их потом в слитки, бросают окурки на престолы, обращают алтари в столовые, предаются разврату в храмах… Даже язычники-японцы ничего подобного не позволяли себе делать по отношению к христианским храмам, и как я лично видел в Манчжурии, в Порт-Артуре и городе Дальнем старательно сносили иконы в безопасные места и потом отдали их русским. Жестокостью немцев и может быть прежде всего объяснено то обстоятельство, что в местах, ими занятых, теперь ни за что не хотят православные оставлять своих святынь.

Затем пути сообщения и средства перевозки в 1812 году, конечно, были не таковы, как теперь. При отсутствии тогда железных дорог, пароходов, автомобилей, и невозможно было вывезти в то время все святыни. Да и самое оставление Москвы, как известно, было непредвиденным и решено необычайно быстро. Вот почему и является видимая разница между теперешнею и тогдашнею Отечественною войною.

И все-таки многие святыни были и тогда вывезены из Москвы, и в их числе святыни и нашего собора – чудотворные иконы Покрова, Святой Троицы, Святителя Николая, частицы мощей святых, антиминсы, из которых некоторые и доныне лежат на престолах алтарей наших храмов, данные за 10 и 20 лет до вторжения Наполеона.

Ибо не только дозволительно и можно, но обязательно и должно охранять святыни, – «да не коснется их рука скверных». Так охранялся в Ветхом Завете кивот завета, охранялись скиния и храм, хлебы предложения во святилище и ковчег со скрижалями Моисея во Святая Святых. И чем благоговейнее относился древний Израиль к святыням, чем более оберегали их, тем большей похвалы удостаивался он от пророков и видел тем более милостей Божиих.

Святыня, говорят, будто бы должна охранять сама себя… Но не значит ли это нарушать заповедь Божию: не искушай Господа Бога твоего, – заповедь, на которую сослался и Сам Спас в пустыне, искушаемый от диавола? Зачем же оставлять втуне силу человеческую и все возлагать на Бога? Бог действует не принудительно и внешне, а посредством наших душевных расположений и соответственных им действий. Последовательно проводя правило об охранении святыни собственною ее силою, мы придем к тому, что собственные дома будем крепко ограждать от злых людей, а храмы будем держать открытыми для воровства, грабежа и глумления. Тогда не нужно строить и крыш над храмами для охраны от дождя и снега, не нужно храмы делать теплыми и охранять от холода и мороза в надежде, что Бог Сам будет крыть крыши храмов, отапливать их, очищать и выметать, поддерживать и охранять. Можно рассуждать и так, что Бог Сам устроит храмы Себе, а людям незачем о том и беспокоиться. Тогда далее выходить и так, что и человека не надо охранять и защищать, ибо ведь и его душа и жизнь – тоже святыня, а Бог Сам святыню охранить и поддержит. Но это значит совсем истребить все святыни. Тогда, конечно, не будет и вопроса об их перевозке, перенесении или охране. Но разве это достойное и христианское разрешение вопроса?

Не для того ли Господь посылает нам испытания, чтобы мы показали именно преданность святыням и ревность об их охранении? Не для того ли даются нам эти испытания, чтобы мы имели пред собою путь привлечения Божьего благословения? Не стоит ли пред нами обетование Господне: «будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни»?

Итак, да будет благословенно имя тех пастырей и архипастырей, которые поревновали об охранении святынь. Да будут благословенны те ревнители веры и благочестия, которые приняли с верою и благоговением прибывшие из мест, занятых злобным врагом, святыни и воздают им почитание. Да будет благословенно и наше настоящее молитвенное собрание, возглавляемое архипастырем, скорбящим о запустении и разорении своей паствы и ныне соутешающимся с нами в молитве пред чтимою святынею его епархии.

Более семисот лет назад явилась чудотворная Жировичская икона Богоматери и с тех пор она источала чудеса утешения и исцеления притекающим к Ней с верою. Теперь пришла Она в наш коренной России град, осияла землю нашу Своим явлением. Склонимся и мы пред Нею в молении, да оградит и нас Она Своим Покровом. Аминь. (Правос. Благов).

Прот. И. Восторгов

Чтение рядовых Евангелий и Апостолов, как стоящее в зависимости от Пасхального круга, должно быть строго уставным. Но, если судить по различным сборникам проповедей, приноровленным к этому чтению, от такой уставности допускается на практике по местам немалое отступление. Большинство читает по «Указателю», печатаемому в конце церковных Евангелии и Апостола, в календарном порядке недель по пятидесятнице – от недели Всех Святых до недели мытаря и фарисея. Другие отступают от календарного порядка недель, применительно к особым временам церковным. Так, в газете «Колокол» в августе месяце текущего года было напечатано напоминание одного из Епископов, как надо в этом году сделать применение к церковному времени относительно литургийных евангельских и апостольских чтений в неделю 17-ю и следующие за нею. Конечно, не все могли прочесть это напоминание, на есть основание думать, что и из прочитавших не все обратили на него должное внимание. К тому же в понимании данного вопроса о рядовых чтениях многие расходятся и считают себя в праве исполнять то чтение по своему пониманию: в одной церкви в воскресный день читают одно Евангелие, а в другой в тот же день другое. У одних, напр., 11 октября была 20-я неделя по пятидесятнице, а у других эта считалось уже 22-ю.

Последствием такого разнообразия могут быть практические неудобства. Так, священник получает предписание произвести в храме благотворительный сбор в неделю 25, о милосердом самарянине, при чем указывается месяц и число этой недели. Однако у него эта неделя приходится совершенно в другое число. Очередное проповедывание в Кафедральных и других соборах также требует совершенного согласия в литургийных евангельских и апостольских чтениях между собором и обязанными проповедывать, так как содержание проповедей в большинстве случаев связывается с этими чтениями. Кроме этих практических соображений, всем, конечно, известны и понятны требования более высшего порядка, о которых говорит св. Апостол (1Кор.14:40).

В чем же заключается коренная причина разнообразия в порядке исполнения упомянутых чтений? Эта причина, по нашему мнению, заключается в неудовлетворительном со стороны полноты и ясности изложения устава с правилами о литургийных евангельских чтениях, в разбросанности этих правил по разным богослужебным книгам, по разным местам одной и той же книги и, наконец, не только в кажущемся, но и в действительном противоречии одних из этих мест другим.

Многие располагаются в евангельских и апостольских чтениях по «Указателю», печатаемому в конце церковных Евангелия и Апостола, тогда как этот Указатель не есть устав сих чтений: он только излагает порядок извлечения их из разных книг священного писания и, если обозначает недели цифрами, то лишь для того, чтобы связать с цифрами известное евангельское чтение, но не для того, чтобы определить место недели в пасхальном круге по календарному счету⁴.

Главный устав о рядовых евангельских и апостольских чтениях находится в начале церковного Евангелия и именуется «Сказание, приемлющее всего лета число евангельское и евангелистом приятие, откуду начинают и до где стают». Однако этот устав изложен так кратко и сжато, что не только руководствоваться им одним, но и правильно понимать его возможно лишь при рассмотрении и соображении с правилами о чтениях, рассеянными, главным образом, по Типикону. В этом отношении имеет значение глава 10-я Типикона, именуемая: «о еже како чтутся Евангелия и того толкования». Она в большей части повторяет «Сказание евангельское» и, связывая с чтением Евангелия толкования на него, подтверждает церковные сроки чтения того и другого евангелиста, определяемые «Сказанием». Кроме того, будучи изложена в общем церковном уставе, эта глава, так сказать, подчиняет порядок евангельских чтений общему церковному порядку; тверже, чем Сказание, определяет сроки чтений евангелистов, помогая уяснить их на основании общего устава. Затем, указания на порядок соединения рядовых недельных чтений с особыми чтениями, усвоенными в церковном году неделям Воздвиженским, Рождественским, Богоявленским и храмовых праздников, случающихся в воскресные дни, находятся с месяцеслове Типикона под 13 и 15 сентября, под 11, 17 и 26 декабря и «в главах о храмех». Под 7 января указывается порядок будничных седмичных чтений пред неделею мытаря и фарисея: когда следует повторять их, когда нужно не дочитавши оставить. Здесь должно заметить, что повторению подлежат только одни будничные седмичные чтения, но не чтения недельные. Ни «Сказание евангельское», ни указания Типикона о воскресных чтениях нигде не говорят о том, чтобы какое-либо рядовое недельное евангельское чтение повторялось в году. Не для чего иного, как именно для избежания повторения, «Сказание евангельское» указывает переносить неделю 17-ю, при великой отступке, к неделе 32-й, а Типикон в тех же видах и, конечно, в полном согласии с церковными воспоминаниями, освобождает некоторые недели от рядовых чтений, тем самым передвигая последние вперед, чтобы заполнить ими год без повторений. Если бы повторение недельных чтений допускалось, то не имело бы смысла перенесение недели из одного срока в другой, очень отдаленный: не имели бы смысла и такие указания Типикона относительно недель Рождественских и Богоявленских, что иногда в них читаются рядовые зачала, иногда опускаются. Зачем бы экономить рядовые чтения, если бы их можно было повторять? Однако в уставе о воскресных чтениях все это выражено не полно, не ясно, прикровенно, и может быть правильно понято только после рассмотрения целого ряда пасхальных годов и распределения в них рядовых евангельских и апостольских чтений.

Год, в котором совершается весь круг евангельских и апостольских чтений, есть год пасхальный, т. е., продолжающийся от одной Пасхи до другой. Понятно, что, так как праздник Пасхи переходной, то пасхальные годы не все одинаковы по количеству недель. Самый меньший пасхальный год (напр., при одной Пасхе 20 Апр. и следующей 31 мар., или одной 11 Апр. другой 22 мар.) состоит из 49 недель, а самый больший из 55 недель (напр. при одной Пасхе 22 мар. и другой 10 апр.). Относительно евангельских и апостольских чтений каждый пасхальный год можно разделить на две неравные части: первая часть слагается из 10 недель от недели мытаря и фарисея до Пасхи и из 8 недель от Пасхи до пятидесятницы, всего из 18 недель, а ко второй относятся все остальные недели года от пятидесятницы до недели мытаря и фарисея. Продолжительность второй части, при самом кратком пасхальном годе, бывает 31 неделя (49–18–31), а при самом большом 37 (55–18–37). В неделях первой части пасхального года рядовые чтения – и воскресные и будничные – всегда совершаются в одном и том же определенном порядке без изменений, как изложено в Указателе чтений. В неделях второй части по временам бывают отступления от того непрерывного порядка, в котором рядовые чтения изложены в Указателе. Происходит это, во-первых, от того что, при продолжительности церковного года, между неделями, изложенными в Указателе, вставляются такие недели, которых в Указателе нет (Воздвиженские, Рождественские, Богоявления): тогда чтение вставных недель заменяет собою рядовое чтение, а последнее переносится на дальнейшие недели. Во 2-х, при краткости пасхального года, некоторые недели, изложенные в Указателе, оказываются излишними и опускаются; чтения особых недель тогда соединяются с чтением рядовых недель, предшествуя последним; однако цифры в надписании недель по Указателю остаются и при опущении неизменными. В первом случае привычный для большинства арифметический или календарный счет недель по пятидесятнице идет впереди счета по Указателю: недели в Указателе, так сказать, отступают от него назад, что и именуется в церковном уставе отступкой⁵. Во втором случае происходит обратное: счет недель по Указателю предшествует арифметическому счету, так как последний идет непрерывно, а первый, переступая через неделю или две, оказавшиеся излишними, сохраняет цифровые пометки над неделями в Указателе неизменными⁶. Это будет так называемая переступка, какового названия впрочем, в уставе нет, но есть оно в Евангелии, когда евангельское чтение составлено из разных, довольно отдаленных мест и даже разных Евангелистов. Разнообразному толкованию в отношении рядовых чтений подвергается вторая из указанных частей года. К ее рассмотрению мы и перейдем.

Для удобнейшего рассмотрения эту часть года пасхального можно разделить на три периода: первый период чтений от понедельника по пятидесятнице до пятка по Воздвижении Креста; второй период от понедельника по Воздвижении Креста до Рождества Христова, и третий период от Рождества Христова до недели мытаря и фарисея. «Сказание» или устав евангельский начинает свои указания от дня св. Пасхи: «Ведомо да есть, яко чтется ряд от Иоанна святаго Евангелия в неделях седьмых, считаемых от великия недели Пасхи, разве некоторых трех дней». От Пасхи до пятидесятницы включительно восемь недель или воскресений. Но «Сказание» правильно указывает на семь, так как одна неделя имеет чтение от Марка и считается в числе «некиих трех дней». Эти дни: вторник на Пасхе, неделя жен Мироносиц и Вознесение Господне. Далее «Сказание» говорит о первом периоде изменяемой части года: «от Матфея же святое Евангелие чтется от понедельника по пятидесятнице, яже есть Святаго Духа, до пятка по Воздвижении Креста». Чтение Евангелия от Матфея начинается с понедельника, поэтому первая седмица Матфеева предшествует первой неделе, яже есть Всех Святых. Продолжительность периода от понедельника по Пятидесятнице до пятка по Воздвижении бывает неодинакова и зависит, как от праздника Пасхи, так и от дня недели, в который случится праздник Воздвижения: чем раньше Пасха, тем более недель имеет этот период. Если Воздвижение случится в пяток, то чтение Матфея продолжается до следующих пятка и субботы, т. е. до 22 сентября. В этих пределах наименьшее число недель бывает (при Пасхе 25 апреля) 14, а наибольшее (при Пасхе 22 марта) 19. Между тем по указателю неделями Матфеевыми считаются 17 недель (хотя с 12-й недели в пяти днях показан Марк, но по субботам и воскресениям все же это недели Матфеевы); следовательно, этих недельных чтений иногда будет много для данного периода, иногда мало. Только когда период будет состоять из 17 недель, количество назначенных чтений будет соответствовать количеству недель периода. Но часто ли бывает это соответствие? Если мы возьмем ряд пасхальных годов, положим, с текущего года, то увидим, что для первого периода евангельских чтений будет следующее количество недель: в 1915 г. – 19 недель, при Пасхе 22 марта; в 1916 г. – 16 недель, при Пасхе 20 апр.; в 1917 – 17 недель, при Пасхе 2 апр.; в 1918 г. – 15 недель, при Пасхе 22 апр.; в 1919 г. – 17 недель, при Пасхе 7 апр.; в 1920 г. – 18 недель, при Пасхе 29 мар.; в 1921 г. – 15 недель, при Пасхе 18 апр.; в 1922 г. – 16 недель, при Пасхе 3 апр.; в 1923 г. – 18 недель, при пасхе 26 мар.; в 1924 г. – 15 недель, при Пасхе 14 апреля. В десять лет только дважды количество чтений совпадет с количеством недель в периоде. Слишком редкое совпадение Указателя с данным временем пасхального круга! Это совпадение случится, как видно, при Пасхе 2-го и 7-го апреля (в 1917 и 1919 г.г.). Сроки 2-го и 7-го апреля – средние в периоде дней, назначенных для праздника Пасхи. Уклонение Пасхи вверх по апрелю или вниз по марту создает для первого периода несоответствие количества чтений с назначенным для них временем. Это уклонение дня Пасхи имеет в «Сказании евангельском» особое название, происходящее от сравнения Пасхи данного года с Пасхой будущего года. Если Пасха данного года уклоняется от числа Пасхи будущего года (число будущей Пасхи перекануть через год назад) вниз к марту или по марту, то такая Пасха называется «вне Пасха»⁷, а если она восходит вверх к апрелю или по апрелю, то называется «внутрь Пасха»⁸.

Яснее это изобразят следующие два примера «вне Пасхи» и «внутрь Пасхи».

В вышеприведенном примере из десяти лет пять лет имеют для первого периода число недель менее 17, а именно три раза по 15 и два раза по 16. Во всех этих годах «Пасха внутрь», а в годах с большим числом недель против 17 «Пасха вне». Период в 17 недель бывает и при Пасхе «вне» (1917 г.) и при Пасхе «внутрь» (1919). Таким образом, в данном примере для пяти лет, при Пасхе внутрь, будет излишек недель Матфеевых, сравнительно со временем, для них назначенным, а для трех лет при Пасхе вне, будет недостаток чтений от Матфея. Все это предусматривает «Сказание евангельское» в своем, крайне сжатом, объяснении чтения Матфеевых недель. «Обходится же, говорит оно, в седмицах седминадесятых: их же убо единунадесять неделю имать от Матфея на всяк день чтимое Евангелие. От седмиц же двоюнадесять, еже от Марка Евангелие в пятиднех показуя, яко в субботы и недели паки Матфей чтется до скончания седмыянадесять седмицы. И убо седмынадесять седмиц, суббот и недель токмо имут, за еже малижды читетися седмынадесятым седмицам Матфеевым, но аще будет внутрь Пасхи. Аще бо вне Пасха будет, никакоже, сиречь иметь читаться и сия семнадцатую седмица, возвращайся вспять и отнюдь хочешь чти пять дней». «Малижды читаться (сравнить – многожды) значит: мало раз, редко можно прочитать все 17 недель Матфеевых. Здесь подразумевается мысль: чаще (из десяти раз в пяти) совсем нельзя прочитать 17 недель. К этой именно подразумеваемой мысли и относится выражение: «но аще будет внутрь Пасхи»⁹. При разборе этого правила следует иметь в виду, что в нем седмицею именуется полная седмица со включением и воскресного дня, заключающего седмицу. Последняя часть правила в полном изложении должна быть составлена так: «итак, для семнадцати только седмиц, суббот и недель назначено чтение из Евангелия от Матфея – не более, так как редко приходится прочитывать и эти 17 недель, впрочем, это тогда, когда настоящая Пасха внутрь. А если Пасха вне бывает, то может случиться, что назначенных в Указателе 17 недель мало будет для того, чтобы чтение Матфея довести до пятка по Воздвижении, так как до сего срока может пройти 18 и даже 19 недель. Тогда надо принять такой порядок: семнадцатую седмицу, которою обыкновенно оканчивается период чтения Матфея, не читать в том месте, где она приходится по порядку, а возвратиться вспять к прочитанным 16 неделям и взять из них для лишних недель (1–2) по пяти дней откуда угодно, а потом уже закончить период Матфеев семнадцатой седмицей». Таким образом, это правило предусматривает два случая: когда назначенных для первого периода 17-ти Матфеевых недель будет много и когда их будет мало. В последнем случае правило ясно велит сделать отступку, т. е., возвратиться назад к прочитанным седмицам. Не так ясно выражено, как поступить в первом случае. Правило только признает, что редко прочитываются все 17 недель. Почему? Да потому, что в периоде чаще бывает не 17, а 16 и даже 15 недель до пятка по Воздвижении, а со следующего за 15-й или 16-й неделями понедельник необходимо уже начать чтение от Луки. Для лишних седмиц Матфеевых исход один: их надо оставить, т. е., сделать переступку. Такое понимание разбираемого правила подтверждается параллельным указанием Типикона. В месяцеслове Типикона под 7 января сказано о подобном же случае, возможном в третьем периоде: «аще преизбудет недель сих, оставив, блюди ряд»… Это же правило разумеется и здесь, но словесное выражение его все заключено в слове «малижды». Обратимся ко второму случаю. При «вне Пасхе» в первом периоде недель будет более 17. На этот случай «Сказание» говорит: «никакоже имать читатися и сия седмаядесять седмица», т. е., по прочтении 16-й недели надо на время оставить чтение 17-й седмицы и возвратиться вспять к прочитанным 16-ти неделям, взять из них по пяти дней для одной или двух лишних недель и потом уже читать 17-ю седмицу. Это правило об отступке для дней седмичных или будних. Надо различать отступку для дней седмичных от отступки для дней недельных или воскресных. Отступка для первых состоит в возвращении к читанным уже зачалам. Отступка для последних состоит не в возвращении к читанным рядовым недельным зачалам, а в приостановке чтения рядовых недель, при встрече последних с особыми неделями Воздвиженскими, Рождественскими и Богоявленскими, – и в перенесении их чрез особые недели, а иногда (при малой отступке) в соединении с последними. При этом счет недель по Указателю всегда удерживается, но остается позади счета арифметического – непрерывного. Напр., в текущем году на месте 18-й и 19-й недель по пятидесятнице встали не те же самые недели по Указателю, а неделя пред и по Воздвижении; неделя же 18-я по пятидесятнице по Указателю встала на место 20-й по календарю, т. е., счет по Указателю отступил на две недели назад от счета по календарю. Разграничение отступок воскресных и будничных видне до некоторой степени и в разбираемом правиле. Оно говорит: «аще вне Пасха будет, никакоже иметь читаться и сия семнадцатая седмица», т. е., не читается вся седмица, не исключая и воскресения (неделя о Хананеянке); но повторение рядовых чтений указывается только для дней будних: «отнюду же хощеши, чти пять дней». Вопрос же о дне воскресном разрешается только в дальнейшем изложении правил перенесением рядового чтения 17-й недели на неделе 32-й о Закхее. Выражение «отнюдуже хощеши, чти пять дней» у многих толкователей церковного устава (Никольский, Булгаков) породило утверждение, что в Матфеевых седмицах при отступке может недоставать только пяти дней (от понедельника до пятницы). Это не так. Когда в периоде бывает 19 седмиц, как в текущем году, то не достанет чтений для двух седмиц. Следовательно, «Сказание» говорит о том, что для каждой седмицы может недоставать только пяти дней, для которых и нужно возвратиться вспять, а недостаток для суббот и воскресений восполнится особыми чтениями суббот и недель Воздвиженских, которые всегда приходятся в это время. Восполнивши после 16-й седмицы возвращением вспять недостающее число чтений для одной или двух седмиц, надо читать и 17-ю седмицу, которая, таким образом, всегда читается последнею в Матфеевых неделях (подобно тому, как Закхеева неделя всегда последняя в третьем периоде). После нее следует уже и неделя семнадцатая. О чтении этих седмицы и недели «Сказание» говорит так: «сия неделя семнадцатая чтется в Марке напреди в неделях Лукиных; понедельник 17-я недели зачало 48 и тако держи ряд до 17-я недели». Следовательно, ею заканчивается назначенное для первого периода чтение Марка, и далее она должна соприкасаться с неделями Лукиными. Неделя 17-я бывает то ранее Воздвиженских недель на неделю, то на неделю после них, то совпадает с одной из них. При самой ранней Пасхе текущего 1915 г. эта неделя случилась ранее недели пред Воздвижением (6-го сент.), за две недели до окончания Матфеева периода, следовательно, предшествующую ей 17-ю седмицу, которая должна быть последнею в периоде, нужно было взять со своего места и поставить пред неделею по Воздвижении, а на ее место и на место седмицы пред первою неделею Воздвиженскою взять из читанных уже 16-ти седмиц по пяти дней, «отнюду же хошеши». При очень поздней Пасхе «внутрь» 22 апреля (1918 г.) и при Воздвижении в пяток – 17-я неделя будет после недели по Воздвижении (23 сент.), и конец Матфеева периода будет такой: 16-го сент. неделя по Воздвижении и с ней вместе 14-я по пятидесятнице, затем недели 15-я и 16-я Матфеевы должны быть оставлены с их седмицами, с 17-го сент. понедельник 17-я седмицы начало 48 Марка и тако держи ряд до недели 17-я – 23 сентября. При средней отступке (в 1920 г.) неделя 17-я совпадет с неделею по Воздвижении; тогда назначенное для нее чтение соединяется и последует за чтением Воздвиженской недели, как предписывается в месяцеслове Типикона под 15 сент.: «Евангелие недели по Воздвижении и ряд недель». При самой великой отступке (в пасхальном круге 1917 года) неделя 17-я хотя совпадает с неделею по Воздвижении, но рядовое чтение ее «никакоже имать читатися»¹⁰. Это последнее выражение в «Сказании евангельском» относится, как мы видели выше, ко всей 17-й седмице с ее воскресным днем. Что нужно сделать с чтением этого дня, – определяет дальнейшая речь, которая связывается с предыдущею союзом: «бо»: «аще бо за еже не снизится Пасце, не достанет и в Луце субботе и недель, чтется тамо сия неделя Матфеева, яже есть Ханааныня прежде Закхеевы. Следовательно, вопрос о том, читать или не читать в неделю Воздвижения рядовые чтения недель Матфеевых (16-й и 17-й), зависит от третьего периода чтений, в котором может недостать недель «за еже не снизитися Пасце», то есть, если следующая Пасха не снизится по Марту, а возвысится по Апрелю и тем увеличить третий период изменяемой части пасхального круга. Перенесение недели 17-й нисколько не уменьшает первого периода, потому что перенесенное чтение восполняется чтением недели Воздвиженской. Почему именно 17-я неделя Матфеева переносится к 32-й о Закхее, это вероятно объясняется теми нравственными уроками, которые особенно рельефно выражаются в содержании рядового чтения этой недели. Жена Хананейская, с одной стороны, – образец глубочайшего смирения, как не отрекшаяся приравнять себя ко псам, с другой стороны, – образец неотступной молитвы при крепкой надежде на Господа и великой в Него вере, вызвавшей похвалу от Спасителя: «велия веры твоя». Это такие добродетели, которые лучше всего приготовляют христианина к покаянию по примеру Закхея и мытаря, пред неделями которых и положено, при великой отступке, читать Евангелие недели Ханаяныни.

Существующие пособия к изучению церковного устава (большинство их опираются на пособие о. Никольского), ошибочно признавая Указатель евангельских чтений за устав их, или обходят молчанием переступку в неделях Матфеевых или произвольно толкуют выражение «до пятка по Воздвижении» как предел, ранее которого никогда не оканчивается чтение Матфея (Никольский стр. 419), а может будто бы окончится и позднее. Слово «ранее» употреблено о. Никольским произвольно, а мысль, которую ведет это слово, что чтение Матфея может окончится и позднее, опровергает сам же автор, когда далее (стр. 422), согласно «Сказанию евангельскому» говорит: «Евангелие от Луки положено начинать всегда от понедельника по Воздвижении». Это последнее значит, что Евангелие от Матфея всегда положено кончать (все или не все) в пяток по Воздвижении. Нельзя не обратить внимания на ту необстоятельность, с которой «Пособие» обращается со взятым им примером. Взять пример Пасхи 22 мар. и утверждается, что в этом году от пятидесятницы до субботы и недели пред Воздвижением пройдет 16 седмиц, 17 недель и 17-я неделя будет неделей пред Воздвижением. В действительности же пройдет 18 седмиц и 17 недель, а 17-я неделя будет ранее недели пред Воздвижением. Отступка для будних дней, которая должна быть ранее 17-й седмицы, показана в «Пособии» после 17-й седмицы.

(Окончание следует).

Свящ. Александр Говорков

Одним из главных доказательств необходимости Св. Предания служит положение, что без руководства Св. Преданием мы не можем правильно понимать Св. Писание и подвергаемся опасности извратить его к собственной погибели (2Пет.3:16). На это сектанты обычно отвечают, что они, как истинно верующие и спасенные, при чтении Слова Божия получают непосредственное просвещение от Св. Духа и потому свободны от каких либо ошибок и ни в каком руководстве не нуждаются. Такое воззрение ведет к крайнему произволу в понимании Св. Писания и к полнейшему разногласию в вопросах веры, так как на свое мнимое озарение от Св. Духа ссылаются и духоборцы, и молокане, и баптисты, и хлысты, и скопцы, и т. д. Поэтому весьма важно показать заблуждение сектантов в данном отношении и установить истинный смысл тех мест Св. Писания, в которых говорится о просвещении христиан Духом Святым.

Из многих указываемых сектантами по данному вопросу текстов, которые все, как имеющие одинаковый смысл, приводить нет надобности, наибольшей выразительностью отличаются слова ап. Иоанна: «вы имеете помазание от Святого и знаете все… помазание, которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то чему оно научало вас, в том пребывайте» (1Ин.2:20,27). Если понимать эти слова в безусловном смысле в примнении к каждому верующему, то они могут дать основание для указанного сектантского воззрения. Но понимать их в таком смысле нельзя: если бы каждый христианин, вследствие непосредственного озарения от Св. Духа, знал все и ни в каком наставлении не нуждался, то не только не нужно было бы никаких учителей, каковые, между тем, поставлены Самим Христом для приведения к совершенству святых, т. е., христиан (Еф.4:11–12), но не было бы нужды и в самих священных книгах, которые, действительно, отвергаются, напр., духоборцами. Совершенно ложным должно признать утверждение, будто верующий, через одну только веру и получение даров Св. Духа¹¹, получает полное и подробное знание всех христианских истин, а тем более, что он становится непогрешимым, не способным впасть в ошибки. Ап. Павел пишет коринфянам, что они во Христе, обогатились всем, всяким словом и всяким познанием» (1Кор.1:5), а однако высказывает относительно их опасение: «боюсь, чтобы, как змей хитростью своею прельстил Еву, так и ваши умы не повредились, уклонившись от простоты во Христе «2Кор.11:3» – а в другом месте даже прямо называет их плотскими, могущими принимать (в духовном смысле) только молоко, а не твердую пищу (1Кор.3:1–3 ). То же говорит ап. Павел и относительно христиан из евреев (Евр.5:12–13); колоссян он предостерегает, чтобы они не прельщались вкрадчивыми словами, пустым обольщением (Кол.2:4,8); подобные предостережения есть и в других посланиях.

Из сказанного ясно, что рассматриваемые слова ап. Иоанна в безусловном смысле к каждому отдельному верующему применены быть не могут, а вполне применимы они лишь ко всей совокупности христиан, т. е., к Церкви. Так изъясняет данное место, напр., еп. Михаил: «апостол говорит о всей Церкви… Церковь имеет столько спасительных средств познания веры, что не имеет нужды ни в каком ином учении»¹². Справедливость такого изъяснения подтверждается другими местами Св. Писания, свидетельствующими, что истинного богопознания христиане достигают лишь через объединение посредством любви: «дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа» (Кол.2:2; Еф.3:18–19); между тем, в основе сектантства лежит разъединяющее начало индивидуального понимания истин веры. Ап. Павел прямо говорит, что Церковь есть «столп и утверждение истины» (1Тим.3:15), и что даже, начальствам и властям на небесах многоразличная премудрость Божия соделалась известною через Церковь (Еф.3:10). Следовательно, каждый отдельный христианин только тогда может считать свое понимание истин веры безусловно правильным, когда оно согласно с общим пониманием Церкви; а последнее и заключается именно в Св. Предании.

Однако нельзя сказать, что приведенные слова ап. Иоанна не имеют никакого применения к каждому отдельному христианину: они применимы к нему в том ограниченном смысле, что через таинственное помазание верующий получает от Св. Духа самую способность (2Кор.3:5) усвоять христианские истины. Без благодатного озарения от Духа Святого, люди «помрачены в разуме, отчуждены от жизни Божией, по причине их невежества и ожесточения сердца их» (Еф.4:18; Рим.1:28), так как «Бог века сего ослепил умы» (2Кор.4:4) их; даже у евреев умы ослеплены (2Кор.3:14). Поэтому душевный (не имеющий духовной жизни, подаваемой Духом Святым) человек «не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием, и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно»¹³ (1Кор.2:14). Даже самое исповедание Иисуса Христа Господом невозможно без воздействия Духа Святого (1Кор.12:3). По известному психологическому закону, человек из получаемых им впечатлений усвояет только то, сродное чему есть в его собственной душевной жизни. Ап. Павел указывает этот психологический закон в следующих словах: «живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном; помышления плотские суть смерть, а помышления духовные – жизнь и мир, потому что плотские помышления суть вражда против Бога» (Рим.8:5–7; 1Ин.3:6). Пока человек погружен в удовлетворение своих плотских, эгоистических интересов, божественные истины для него остаются совершенно чуждыми и неприемлемыми, и только тогда он могут быть усвоены человеком, когда он сам становится причастен божественной жизни, сосредоточив все свое внимание на стремлении к богообщению. Через такое причастие человек, конечно, не делается всезнающим и непогрешимым как не становится и вполне безгрешным (естественное человеческое несовершенство не уничтожается), но его душевная жизнь получает новое направление, при котором божественные истины, раньше для него непосредственные и казавшиеся безумием, становятся доступными, близкими и понятными¹⁴. Само собою понятно, что такое коренное изменение в направлении душевной жизни собственными силами человека произведено быть не может, а совершается оно действием Духа Святого. Из сказанного видно, что когда Слово Божие говорит о сообщении от Св. Духа дара познания, то оно разумеет именно то, «обновление ума», которое происходит в верующем при совлечении им ветхого человека и облечении в нового (Еф.4:22–24), и которое делает его способным к усвоению божественных истин.

Что касается приводимых иногда сектантами слов ап. Павла: «Бог вам откроет» (Флп.3:15), то в этих словах прямо не указывается, как совершится это откровение, – непосредственно, или через поставленных Самим Богом наставников, так что и это место подтверждением для сектантского учения служить, очевидно, не может.

Н. Гумилевский

Пчелиный грабеж – большое зло на пасеке, но в мир животном так уж все подчинено закону борьбы за существование, что маленькой, умненькой пчелке можно, пожалуй, и простить ее страстишку похитить у соседей то, что плохо у них лежит. Тем более мы должны простить пчелке теперь, в этот ужасный период войн культурнейших народов, когда кроющийся под личиной гуманизма зверь показал свои когти.

Что уж греха таить! Пчелка любит поворовать, но ворует, как мы только что сказали, то, что у соседа плохо лежит. Отсюда прямой вывод будет таков: если не хочешь развить у себя на пасеке воровства, делай так, чтобы ни у одной семьи не было плохо лежащего добра. У меня на пчельнике был грабеж один только раз, но и то случайно и в мое отсутствие; вызван он был неудачной перевозкой… пчелы вмиг разворовали семью, у которой во время переезда обрушились соты. Если бы я был тогда на пчельнике, я бы никогда такого пня не поставил на точек, но сейчас бы спрятал его в погреб.

Маленькие грабежи или, вернее, попытки к грабежам на пасеках неизбежны; особенно часты они бывают весной, когда стоит хорошая погода, а взятка нет: бывают они также и в период безработицы, после прекращения взятка. Но благополучным семьям такие попытки к грабежам не опасны; благополучный пень с маленькой помощью пчеловода сразу отразить врага. Обыкновенно случается, что сам пчеловод своими неосторожными действиями вызывает грабеж. Вот, напр., вы хотите в ясный, безвзяточный день подкормить голодняка и делаете это, по неопытности, днем, часов в 12, когда пчелы начинают вылетать на проигрыш. Уж не говоря о том, что соблазнительный запах подкормки мигом привлечет гуляющих без дела работниц, сами подкармливаемые пчелы обратят на себя внимание жаждущих добычи соседок. Ведь мы знаем, что как только дадим подкормку нуждающейся семье, как добрая половина ее летных пчел, заметя у себя свежий принос, толпой устремится к летку и поспешно уйдет на поиски мнимого взятка. Заслышав на пасеке характерное жужжание, соседки поинтересуются узнать, в чем дело, они прилетят к подкармливаемому улью и начнут заглядывать во все отверстия (вентиляторы и летки), откуда так соблазнительно тянет ароматом свежей подкормки, а некоторые из них сделают попытку даже во внутрь проникнуть. Разумеется, что воровки получать по носу за свое нахальство, но бывает предел всему: может случиться, что нападающие возьмут верх, положив начало повальному грабежу. Вот вам маленький образчик того, как пчеловод может возбудить грабеж на своей же собственной пастке. Но мы не будем разрешать данного примера… о том, как и когда давать весеннюю подкормку, мы уже говорили в свое время, теперь же займемся указанием мер предосторожности и пресечения развившегося грабежа.

Меры предосторожности для удобства мы просто перечислим по пунктам:

1. Пчеловод должен стараться прежде всего, чтобы на пчельнике у него были только благополучные семьи.

2. На пчельнике не должно быть ничего привлекательного для воровок. Ни в каком случае здесь не должно быть: открытых сотов, пролитого меда, кусков свободной вощины, даже прополисных счисток здесь не должно быть. Запасные соты, как запечатанные, так и незапечатанные, должны храниться в закрытом помещении.

3. Подкормку как периодическую, так и в запас, нужно давать только вечером, на ночь, а утром убрать корытца, о чем мы говорили в своем месте.

4. При разборе гнезда в безвзяточное время нужно стараться не затягивать работы, но покончить ее по возможности скорее, особенно, когда начнут лезть любопытные пчелы из других ульев.

5. Пчелиное добро (запасы) не должно плохо лежать; лежит же оно плохо в том случае, когда доступ к нему будет открыт помимо летка. Для устранения сего все отверстия (вентиляторы и проч.) должны быть зарешечены сетками. Само собою разумеется, что никаких щелей в ульях не должно быть, даже летки в безвзяточное время сужаются наполовину, а то и больше.

6. Разбрушевку сотов весной, в целях подкормки и переработки прошлогодних запасов, ни в каком случае нельзя производить на пасеке у открытых ульев, но в пчеловодном домике или в каком-нибудь ближайшем закрытом помещении.

7. Всеми мерами стараться воздействовать на владельцев ближайших пасек, чтобы у них были приняты меры против развития грабежа.

Считаем не лишним напомнить читателю прочесть в наших беседах все то, что мы говорили о выставке пчел на точек (отолчее и пр.).

Все это меры предупредительного свойства; теперь укажем меры пресечения грабежа.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

о продолжении издания при Киевской духовной семинарии журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1916 подписном году

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получать:

52 еженедельных номера журнала, содержащих

а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом, духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «БЕСЕД ПО ПЧЕЛОВОДСТВУ» (практическая часть); з) Ответы на вопросы подписчикам. – В виду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка». – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того: подписчикам делается уступка при выписке от редакции «ТОЛКОВОГО ТИПИКОНА»: вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп. с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

В Редакции имеются для продажи экземпляры журнала и «Проповеди» за прежние годы по удешевленной цене.

Именно:

I) Полные экземпляры журнала за 1888, 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб.; за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881, 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

Забота о беженцах¹⁵

Служение великому государственному, патриотическому делу поставило себе задачею наше возникающее Общество попечения о беженцах русской национальности.

В расчеты нашего врага, без сомнения, входило намерение не только захватить нашу территорию на большом пространстве, не только взять города и крепости, но и самый тыл наш так сказать парализовать, отравить, и именно беженцами, причинив нам полное расстройство жизни. При таких условиях предупредить расстройство жизни, разрушить замыслы врага, устроить быть беженцев – это значит не только совершить великое христианское дело любви к страдающим братьям, но и дело высокого государственного значения, дело в полном смысле патриотическое.

Пусть не смущает нас то обстоятельство, что мы приняли на себя заботу о беженцах собственно русской национальности. Пусть не говорят нам, что любовь благотворящая не знает различия национальностей и имеет пред собою вечный урок евангельского самарянина. Мы хорошо знаем это. Но мы не создали такое разделение и выделение. На наших глазах образовались и действуют общества польское, еврейское, латышское. Само правительство одобрило и приняло это начало разделения по национальностям и отпускает обществам с национальною нерусскою окраскою крупные вспомоществования. Мы не осуждаем этого явления. Но мы не можем не отметить, что при таких условиях русские беженцы являются обойденными и обездоленными, и нам естественно создать и открыть для помощи им особое благотворительное учреждение, чтобы обратить на беженцев русской национальности заботливое внимание русского общества и правительства. Правда, правительство отпускает средства на беженцев вообще, в число их входят, конечно, и русские; но при существовании инородческих благотворительных обществ есть кому напоминать, ходатайствовать о беженцах-евреях, поляках и т. п., а напоминать и ходатайствовать о русских беженцах некому.

Итак, появление нашего Общества, действующего параллельно с другими подобного рода обществами, заботящимися об инородцах-беженцах, – естественно и необходимо. Нужно удивляться только тому, что оно появляется поздно. Оно должно было образоваться с того времени, – т. е., год тому назад, – когда в России появились впервые беглецы, ушедшие с родной земли потому, что ее занял неприятель.

Вы пожелали иметь в своей среде непременно духовных лиц; вы пожелали начать и продолжать дело свое в молитве и благословении Церкви. Наш маститый архипастырь на это соизволил.

Да благословить же Господь ваши труды и да подаст вам пережить и переживать счастья напряженного труда высокой духовной ценности и радость благословенного успеха!

Аминь. (Правосл. Благов.).

Прот. И. Восторгов

Почти два месяца пробежало со дня кончины незабвенного архипастыря, владыки митрополита Флавиана… И все еще не верится, что не стало его среди людей, что никогда не явится он к народу, величавый и благолепный, кроткий и ласковый, благословляющий и милующий. В тяжком чувстве скорби хочется полнее запечатлеть в памяти его светлый духовный облик, воскресить черты его характера, осветить хотя краешек той бездны добра, в которой тонуло людское горе, врачевались людские пороки и ошибки, утихали страсти, вражда и всякое нестроение… В надгробных речах, в многочисленных некрологах, посвященных почившему святителю, воздана должная дань его творческой работе на благо и пользу Церкви. Приговор в этом отношении общий и согласный таков: творя добро, рассевая вокруг себя кроткий свет любви, милосердия, почивший святитель поддерживал добро, благословлял его, оказывал свою помощь даже слабым, малозаметным его росткам. Но в жизни есть не одно добро; в ней так много зла; людская деятельность полна эгоизма, пороков, падений и ошибок. Как относился почивший святитель к этой стороне жизни? В этом отношении руководящей мыслью владыки Флавиана была вера в людей, в человеческое достоинство, в искру Божию, живущую в каждом человеке. Сам чистый и праведный в жизни, святитель Флавиан прежде всего видел в человеке добро, и не закрывая глаз на зло, исправлял его отеческими мерами внушения, вразумления и снисхождения. Управляя многолюднейшей епархией, имея в своем подчинении свыше трех тысяч клириков и еще больше иноков, святитель Флавиан видел всяких людей, добрых и злых, тружеников и нерадивых, твердых и мужественных, слабых и неустойчивых. И все они были ему дороги, как люди, и для всех у него было ласковое слово, доброжелательный совет, внушение. Это не было безразличие или равнодушие ко всему; это было выражение всепобеждающей любви к людям. К суровым крайним мерам владыка Флавиан никогда не прибегал; для самого, казалось бы, безнадежного и нерадивого работника у него находилось некоторое снисхождение и облегчение; и объятые его лаской и милостью люди собирались с духом, внимательнее вникали в свою жизнь и делались лучшими. Достойно отметить, что всюду, где ни служил святитель Флавиан, там почти не было этих поистине сугубо-несчастнейших людей, в подлинном смысле париев – расстриг-раз-попов и раз-диаконов, как их называли в старину. Людям, выбитым из жизненной колеи грехом или несчастием, любящий и милосердный святитель всегда давал возможность обдумать роковой шаг, прежде чем удалиться от алтаря на страну далече. Еще большее снисхождение оказывал святитель Флавиан тем работникам на ниве Христовой, которые впадали в ошибки ненамеренно, без злой воли, которые нарушали букву внешнего закона, не нарушая его сущности. Здесь укажем на одну область, где веками лились людские слезы, где веками приносилась обильная гекатомба из священно – церковнослужителей, их положения, благополучия их семейств. Мы разумеем здесь область так называемых предбрачных формальностей, нарушение коих, по строгой букве консисторских законоположений, обходилось и обходится духовенству, как сословию, в сотни расстриг, в столетия монастырского сидения, в реченьку горьких слез. В этой сфере и духовенство, и народ православный, и его пастыри чувствовали значительное облегчение всюду, где святительствовал владыка Флавиан. Возможное облегчение предбрачных формальностей, снисходительное отношение к малозначащим отступлениям от них, всюду содействовало христианскому устроению жизни; сокращалась язва внебрачного сожительства, пустившая глубокие корни в народную жизнь.

Последствия нарушений в этой области для духовенства особенно тяжелы: монастырское заключение, лишение места и даже сана – таковы наказания, угрожающие духовенству за нарушение предбрачных формальностей. И, так как обычно участники незаконного брака вину, для собственного оправдания, всегда валят на причт, то повенчание такого брака для причта является несчастьем, оставляющим след на всю жизнь, иногда разрушающим и коверкающим эту жизнь. Десятки, а м. в., и сотни лиц испытали на себе милосердие почившего святителя митрополита Флавиана именно в указанной нами области; сотни семейств будут, пока живы, возносить свои молитвы за доброго святителя, пожалевшего их отцов и кормильцев, не допустившего их до разорения, нужды и унижений. Снисхождение владыки митрополита в этой области к людям, впавшим в некий грех, не было однако попустительством; это было только снисхождение, милосердие. За словесным выговором, в котором всегда чувствовалась жалость и скорбь, следовало и в подлинном смысле наказание – обычно денежный штраф на благотворительные дела.

Ревнителям строгой̆ буквы консисторского устава и репрессии в отношении приходского духовенства, далеким от подлинной̆ жизни этого духовенства, снисходительность почившего владыки митрополита не всегда, б. м., нравилась, но для людей̆, впавших в беду, милость святителя была единственным лекарем спасения.

(Окончание следует).

Свящ. В. Пестряков

Одним из наболевших современных церковных вопросов является, несомненно, вопрос о введении всенародного пения в церквах. Много говорилось и теперь еще говорится об этом и в церковных, и в светских сферах, много чернил и типографской краски излилось на бумагу – и все с целью приблизить этот вопрос к разрешению в положительном смысле. Кое-где, по русскому обыкновению, рубили и с плеча; приказать, чтобы было – и делу конец. Кое-где таким простым путем вопрос и разрешили, – и всенародное пение осуществлялось, если не всегда в действительности, то, по крайней мере, на бумаге в рапортах и донесениях… А в общем – повсеместно-всенародное пение все еще не ввелось и введется ли – вопрос будущего.

Почему это так? Кажется, это очень просто: стоит пастырю сказать соответствующее поучение с церковной кафедры, затем поставить впереди народа церковного певца – и дело готово: певец запоет, а народ, с малолетства привыкшие к церковным песнопениям и многие из них знающие наизусть станут ему подтягивать...

Между тем, пастыри все еще не решаются приступить к такому легкому делу, а где решатся – получается такая какофония, что затыкай уши и беги вон из церкви.

Почему бы?

Да потому, что вопрос о введении всенародного пения разрешается легко и скоро разве лишь в тиши кабинетов, в мечтах: стоит, мол, только взмахнуть начальственным жезлом, а за неповиновение его мановению пригрозить подходящими к сему случаю «жупелами» и все пойдет, как по щучьему велению. В действительности же, прежде чем приступить к делу, не мешает сначала вспомнить басню дедушки Крылова «Квартет» и хорошенько подумать над нею; если Крыловские музыканты оказались столь плохими, что как ни садились – все в музыканты не годились», то таковыми же церковными певчими могут оказаться (и увы! инде оказываются), наши доморощенные певцы. Посему, при введении обязательного всенародного пения как бы нам, вместо того, чтобы вести Церковь к исполнению апостольского завета: «в церковных собраниях ваших все благообразно и по чину да бывает», не повести ее к чему-нибудь противоположному сему.

Церковное пение требует от исполнителей дара певческого слуха и голоса, а этот слух и голос есть далеко не у всех. Скажем сильнее: он есть лишь у «избранных». Посему, не все званые могут быть избранными. Прежние времена, очевидно, считались с этим, и потому не спешили со введением всенародного пения, а ограничивались особыми певческими хорами, предоставляя «предстоящим и молящимся» в церковных собраниях сливаться «во едины усты и едино сердце» «голосами внутренними – голосами души». Только наше послереволюционное время «переоценки всех ценностей» вдруг открыло где-то опыт, что все могут, а потому и должны петь внешним голосом и ухватились за сие, как за необходимое будто-бы церковное делание. На чем основывает наше время свои доводы и выводы?

Ссылаются на практику первых веков христианства и особенно на апостольское время, но забывают, что то было время особых дарований Св. Духа членам Церкви. Время это прошло и не вернется. Ссылаются на указание богослужебных книг: «предстоятель произносит возглас, а народ ему отвечает», но ведь надо бы еще дознаться получше по архивным данным, как отвечал народ: все ли – вслух или вслух только часть (певцы), а остальные в душе? Подхватывают и разносят частные примеры, бывшие кое-где в наших храмах: вот говорят, в Петрограде несколько лет тому назад устроилось в одной церкви всенародное пение. Собралось пять тысяч народа и пели прекрасно. Но ведь в Петрограде два слишком миллиона населения. Из двух миллионов можно было собрать «всенародный хор» хороших, обученных и обладающих голосами певцов и не в пять тысяч, а в двадцать пять тысяч человек. Попробуйте, устройте-ка то же в глухих селах.

Нам не о всенародном пении мечтать, а хоть о небольших, но хороших хорах церковных певцов.

По милости Божьей, с тех пор, как распространились церковные школы по лону земли святорусской, такие хоры постепенно устраиваются и в глухих селах. Наполняются они, конечно, любителями из бывших учеников церковных школ, что «и дешево, и сердито», как говорится. К сожалению, так как курс сельских церковных школ еще очень низок, то духовное развитие сельских певцов не дает им возможность выработать в себе изящный вкус и с разборчивостью относиться к существующим у нас церковным композициям. На невысокой сравнительно степени духовного развития стоят и регента – учителя церковных школ. Посему, в наших сельских хорах преобладает стремление к «громогласию» в ущерб истинной церковности. Выбирать музыкальные композиции «купеческого вкуса», где можно было бы рявкнуть, «прогреметь трубою», так чтобы окна в церкви задрожали, а слушатели в страхе присели на пол – любимейшее удовольствие наших сельских регентов и певцов. Первые, т. е. регенты кое-где даже поставлены прямо таки в необходимость выбирать такие композиции, иначе певцы разбегутся, и хор распадается.

Для благоустройства церковного нам надо помнить мудрый афоризм Козьмы Пруткова: «Не скользи по поверхности, а смотри в корень», и следовать по нему. А мы даже в деле устройства церковных школ все скользим по поверхности, мы все как будто присматриваемся к министерским училищам и подражаем им. Того же, что министерские училища предназначены вырабатывать из своих питомцев только более или менее грамотного человека, мы же из своих не только такого человека, но и церковника в хорошем значении – мы все как-то во внимание не берем. А между тем выработка из питомцев церковной школы хороших церковников так важна в деле возрождения приходов, если приход рассматривать не как механически сцепленных в одно целое, – «приход» – людей и действительно верующих и исповедующих православие, и равнодушных и даже враждебно к нему относящихся, хотя и крещенных в православие, а как сход истинно православных людей.

Нам надо перестать гоняться за светской педагогикой и вырабатывать свою – церковную. А одной из главных задач ее поставить – не спешить в трехгодичный срок завершить курс учения прихожан. Для сельских приходов такая спешка только вредна. Крестьянину вовсе не так важно: три, четыре или пять лет пробудут его дети в школе (еще если подольше, он доволен: «получше выучился парнишка!». А вот с какого времени начинается и когда кончается учебный год, это для крестьянина важно, и если этот год захватывает периоды весенних и осенних сельских работ – сельский человек неохотно отдаст детей в школу.

И потому, если бы церковные школы определили свои сроки начала и конца учебного года сравнительно с министерскими – они только бы выиграли: тогда церковные школы переполнялись бы учащимися, а министерские, со стремлением их руководителей подводить все под мерку канцелярской рутины и циркуляров за № – пустовали бы!

Увы! И мы должны подчиняться этой рутине, не считаясь с тем, что она идет в разрез с условиями и требованиями жизни.

Свящ. Владимир Успенский

Теперь обратимся к вопросу, по каким церковным соображениям церковный устав полагает оканчивать чтение Матфея в пяток по Воздвижении и со следующего понедельника начинать чтение Евангелия от Луки, начиная тем второй период евангельских чтений? Ответ на этот вопрос отчасти дает 10-я глава Типикона; «о еже како чтутся Евангелия и того толкования». Там сказано: «от нового же лета, сиречь от недели, яже на Воздвижение, до недели Сырной чтется еже от Луки святое Евангелие. На утренях же чтется толкование Феофилактово. Метафраст Логофетов и толкование посланий Апостола Павла, яже от Златоуста. Такожде и Маргарита Златоустов». Если обратимся к другим местам общего устава богослужения, то увидим, что с недели по Воздвижении начинается особый период в богослужении, в соответствии со временем года. Время это – осень, когда ночь постепенно увеличивается, время для физического труда человека по необходимости сокращается, природа перестает привлекать и веселить взор человека. В такое время естественно человеку уйти в себя углубиться в более продолжительном молитвенном подвиге. Соответственно с этим, церковный устав после недели по Воздвижении увеличивает продолжительность церковной службы: на полунощнице прибавляются две, довольно большие, молитвы; на утрени, вместо двух, читаются три кафизмы; на воскресных утренях, вместо сравнительно кратких евангельских толкований Златоуста на Матфея, положенных в первом периоде, вводятся более продолжительные толкования Феофилакта на Евангелие от Луки с прибавлением толкований на послания Апостола Павла и особых поучений Златоуста из Маргарита. Чтение толковых Евангелий и Апостолов, а также особых поучений на воскресных утренях – это утешительная по преимуществу, проповедническая деятельность Церкви, которую она то сокращает, то расширяет. В летнее время Церковь предоставляет проповедывать одному Златоусту своими толкованиями на Матфея. С осени, по ее намерениям, следует усилить учительскую деятельность, и она усиливает ее, но при этом заботится не только о количестве предлагаемых поучений, а и о разнообразии их. Предоставляя св. Златоусту толковать послания Ап. Павла и поучать на разнообразные темы из Маргарита, Церковь вводит нового проповедника Феофилакта. Но желая представить его не в разорванном каком-либо виде, а в более или менее цельном, избирает его толкование на Евангелие от Луки, которое читается «исполнь» во всех седмицах, т. е., сполна. Чтение Евангелия здесь так тесно связано с толкованием на него, что взаимно одно определяется другим. Следовательно, продолжать чтение Евангелия от Матфея далее недели по Воздвижении, как то допускает «Пособие» о. Никольского, будет не согласно с общим порядком церковного устава. По крайней мере, нельзя этого делать из десяти случаев в пяти.

Перейдем теперь ко второму периоду евангельских и апостольских чтений. Об этом периоде «Сказание» говорит так: «от Луки же святое Евангелие чтется от начала в понедельник по Воздвижении Креста, исполнь во всех седмицах двунадесятых. От начала же тринадцатыя седмицы чтется от Марка в пять дней, в субботу же и неделю паки Лука». Нельзя не противопоставить выражения «исполнь» (сполна) о неделях Лукиных выражению «маляжды читатися» о неделях Матфеевых: в первом случае постоянное чтение сполна без всякого изменения, а во втором редкое чтение сполна. Оканчивается этот период неделею пред Рождеством Христовым – св. отец. В нем, как и в первом периоде, есть две недели, имеющие для себя особые начала – это неделя св. праотец и св. отец, при чем к первой неделе приурочено собственно Лукино же рядовое чтение недели 28-й, которое взаимно меняется чтением с рядовым чтением недели св. праотец. В ту и другую неделю никаких иных рядовых чтений не полагается. О неделе св. праотец в месяцеслове Типикона под 11 декабря имеется такое правило: «от зде блюда неделю св. праотец, в кое число прилучится, еще и прежде недели 28 или послежде – и на литургии Евангелие чти недели 28 от Луки зачало 76 человек некий сотвори вечерню велию – непременно едино, а в 28 неделю чти рядовые, кое прилучится иныя недели»¹⁸. О неделе св. отец в том же месяцеслове под 17 и 24 декабря говорится: «на литургии Евангелие Матфея, зач. 1-е, ряд же недели оставляется». Оставление рядовых чтений в эти недели вполне понятно. Это последние воскресения пред великим праздником Рождества Христова: чем ближе к празднику, тем более и более церковное богослужение наполняется праздничными песнопениями и чтениями. В эти два воскресения богослужебные церковные воспоминания переходят из нового завета в ветхий. В неделю св. праотец воспоминаются все родоначальники рода Божия – св. праотцы, жившие до закона Моисеева и под законом от Адама до Иосифа Обручника; воспоминаются пророки – от Самуила до Захарии и Иоанна Крестителя – и все ветхозаветные праведники, оправдавшиеся верою в грядущего Мессию. Евангельское чтение этой недели, разумея ублажаемых праведников под слугами, звавшими приглашенных на вечерю, в то же время с особою силою указывает на то, что ничто не должно отвлекать нас от достойного сретения Господа. В службе недели св. отец преимущественно прославляются ветхозаветные святые, от племени которых по своему человечеству произошел Господь Иисус Христос. Сообразно с этим воспоминанием, в эту неделю на литургии читается родословие Иисуса Христа. Присоединить сюда еще какое-нибудь рядовое чтение из Евангелия значит нарушить единство предпраздничной службы, разбить целостность того впечатления, которое имеет в виду церковь, предлагая нам размышление о вере и жизни св. праотцов для подражания им и приготовления по их примеру к достойному сретению грядущего с небес Господа. Вот почему в уставе этих дней сказано о неделе св. праотец: «Евангелие от Лк.76, непременно едино», а о неделе св. отец: «Евангелие от Мф.1 ряд же недели оставляется». Тем удивительнее после таких ясных и определенных указаний устава читать в 13 и 16 главах, о храмах: «аще случится храм святаго или святыя в неделю св. праотец на литургии Апостол, аллилуйя, Евангелие св. праотец, и ряд, потом храма… Аще в неделю св. отец – Апостол, аллилуйя и Евангелие недели пред Рождеством Христовым и ряд под зачало, аще не будет отступки, потом храма». Положим, храмовая глава касается только частного храмового праздника, но все же устав ее должен быть в согласии с общим уставом. Если здесь вводится евангельское чтение храма, то это в соответствии с храмовой службой. Это обстоятельство не может служить основанием к введению еще и рядового евангельского чтения, да еще с указанием на отступку. Об отступке церковный устав заботится, лишь проводя праздник Рождества Христова, а перед праздником нет места этой заботе. Да и какое еще рядовое Евангелие можно читать, например, в неделю св. праотец? Назначенное для этой недели чтение есть также рядовое, недели 28-й, при чем, если неделя св. праотец не придется в неделю 28-ю, то лишь меняется с последнею своим рядовым чтением: если по счету неделя праотец, например, будет 30-ю, то в 28-ю неделю читается Евангелие недели 30-й, а в неделю праотец 28-й. По этим соображениям надо думать, что в храмовых главах 13-й и 16-й допущена ошибка, подобно тому, как таковая же ошибка допущена в уставе; аще случится навечерие Рождества Христова в субботу». Евангелие, положенное в этот день на литургии, зач. Ин.1:1–14 (зачало 53 от Матфея), показано и на вечерни, а вечернее Евангелие–благовестие Ангелов вифлеемским пастырям о Рождестве-Христове, составляющее предмет праздника, опущено. На это опущение в свое время обратил внимание митрополита Московского Филарета известный ревнитель церковности Андрей П. Муравьев, а митрополит Филарет в письме своем к Муравьеву признал, что тут ошибочно произошло смешение литургийного чтения с вечерним. Вот этот ответ Филарета: «в ординарном уставе навечерия назначено на литургии, которая с вечернею, Евангелие от Лк.2:1–20 (Луки 5), собственно праздничное, как и вся служба вечерни. Но в субботу экстраординарную прошла отдельная литургия в свое время и для нее потребовалось Евангелие, как означено в указании чтений при Евангелии, от Мф.1:18–25 (Матфея 53). Таким образом, Евангелие от Лк.2:1–20 (Луки 5) должно остаться на вечерни и в тот день навечерия, в который литургия отделена от вечерни. Но здесь в уставе и в Минее ошибочно указано Евангелие от Матфея. Служащие правильно прочитали Евангелие от Матфея на литургии, но потом должно было догадаться, что повторение неуместно и что пропустить Евангелие праздничное есть нелепость¹⁹. Письма м. Филарета к Муравьеву, стр. 648. письмо 437 от 2 янв. 1867 г.

Таким образом, неделя пред Рождеством Христовым, согласно уставу ее, не принимает рядового чтения, а неделя св. праотец всегда имеет одно рядовое же чтение недели 28-й. Это не значит, что второй период оканчивается чтением этой недели; в нем может быть прочитано и 29 и даже 30-я недели. Так в текущем году неделя 28-я приходится 6-го декабря, а неделя праотеческая, приходящаяся по счету 29-й, 13-го декабря; согласно уставу они должны поменяться чтениями: 6-го декабря должно читать неделю 29-ю, а 13 дек. неделю 28-ю. Нельзя не обратить внимания на выражение устава праотеческой недели, «еще прежде недели 28-я». Если первый период евангельских чтений правильно окончен в пяток по Воздвижении, а второй правильно начать от следующего понедельника, то неделя праотец не может случиться прежде недели 28-й. В промежутке от начала чтения второго периода до недели праотец не менее 11 воскресений и не более 12, следовательно, неделя праотец будет 29-й или 30-й (17 Мате. + 11=28; 17 + 12=29), т. е. всегда после 28-й недели. Это место церковного устава (под 11 дек.) стоит в противоречии со²⁰ «Сказанием евангельским». Может быть, на основании этого места, «Пособие» о. Никольского утверждает, что недели Матеевы могут читаться и после недели по Воздвижении: тогда действительно неделя праотец может прийтись и ранее недели 28-й. Но мы уже видели что «Пособие» само опровергает свое утверждение о продолжении недель Матеевых после недели по Воздвижении. Здесь еще можно указать и другую вероятную причину такового утверждения – это боязнь отступить в порядке недель от указателя. Боязнь же отступить от Указателя вероятно вызывается тем, что тогда нарушится связь рядовых недель с гласами и Евангелиями утренними: гласы и Евангелия утренние пойдут одним порядком, а рядовые недели другим. Однако сам церковный устав предусматривает такое нарушение и помогает правильно вести счет гласов и Евангелий утренних, независимо от недель по пятидесятнице, посредством так называемых столпов утренних Евангелий. Этих столпов семь. В Зрячей Пасхалии при Типиконе показано, в какое число и какого месяца начинается каждый столп. Существование этих указаний и можно объяснить только расхождением порядка гласов «утренних Евангелий, идущих непрерывно от недели Всех Святых и не подлежащих никаким отступкам, с порядком рядовых недель, как они помещены в Указателе. Так, напр., в Указателе при неделе 24-й показаны – глас 7-й и Евангелие утреннее 2-е. В текущем году неделя 24-я, согласно со «Сказанием евангельским», должна быть 8 ноября. Если посмотрим в Пасхалию Зрячую, то увидим под ключом нынешнего года, что 8 ноября начинается столп 4-й: глас 1-й и Евангелие утреннее 4-е, что согласно с непрерывным счетом гласов и Евангелий утренних от недели Всех Святых, но несогласно с Указателем. Это косвенное доказательство того, что в евангельских чтениях нужно следовать во втором периоде не Указателю, а «Сказанию евангельскому», и следовательно выражение: «аще прежде недели 28-я» требует исправления.

Третий период евангельских и апостольских чтений начинается по Рождестве Христовом и продолжается до недели мытаря и фарисея. Концом этого периода всегда служит неделя 32-я о Закхее, а начало его (т. е., рядовых чтений) зависит, как от числа промежуточных недель между неделею по Богоявлении и 33-й неделей, так и от количества рядовых недельных чтений, оставшихся от второго периода. При самом продолжительном пасхальном круге, в 55 недель, для трех, рассматриваемых нами, периодов придется, как сказано выше, 37 недель. Из этого числа для 32 недель имеются назначенные по указателю чтения; следовательно, не достанет чтений для 5 недель. Недостаток для седмичных дней восполняется здесь, как и в первом периоде, простым возвращением к прочитанным уже седмицам. Возвращаться к читанным уже воскресным зачалам церковный устав нигде не предусматривает, хотя прямого запрещения также нет²¹ Нам думается, что и странно было бы возвращение к читанным воскресным зачалам: недели часто именуются по содержанию положенных в них чтений; было бы удивительно, если бы в году пришлось, напр., две недели Хананеянки, или две Закхеевы, или две милосердного самарянина и т. д. Да и нет нужды повторять воскресные зачала, потому что все пять лишних воскресений легко заполняются воскресными же чтениями без повторений. Одна неделя всегда и неизменно заполняется особым чтением недели пред Рождеством Христовым; другая, при великой отступке, еще в сентябре месяце заменяется неделей по Воздвижении – освобожденная же тогда неделя 17-я заполняет здесь третью неделю²²; четвертую и пятую недели заменят недели по Рождестве Христове и по Богоявлении. Остается даже еще лишняя неделя пред Богоявлением, но ее, при Рождестве Христове в понедельник, может и не быть²³.

Церковный устав относительно отступки для дней воскресных очень краток, если не сказать более. В «Сказании евангельском» ясно сказано только о перенесении чтения недели 17-й. На этом именно указании, да на одном – двух замечаниях в месяцеслове Типикона: «чтется ряд аще не будет отступки» – основывается вышеуказанная замена излишних недель особыми чтениями. Она выработана практикой и то не повсеместной. Устав об отступке в месяцеслове Типикона под 7 января говорит собственно об отступе для дней седмичных. Если тут и говорится о днях воскресных, то слишком обще и неопределенно. Вот этот устав: «подобает ведати, яко Евангелия и Апостолы от недели мясопустной вспять исчисляя²⁴ до недели приидущей, яже есть первая по просвещении неделя. Уведав известно, в кое число месяца пред мясопустной неделей будет неделя о мытаре и фарисее и вспять изшед на мимошедшие недели возвратившись, начни ряд, досязающий недели о мытаре и фарисее». Возвратиться вспять на седмичные дни – это понятно, но на какие недели возвратиться – правило не указывает. Оно говорит о будних днях, это, между прочим, видно и из того, что нет в этом правиле связи с указанием «Сказания» на 17-ю неделю и на то обстоятельство, что последнею пред неделей мытаря и фарисея непременно должна быть Закхеева. Если же здесь есть указание и на воскресные дни, то мимошедшие недели в отношении воскресных дней – это прежде всего те воскресные дни, которые остались от второго периода. При малой отступке их вполне достаточно, чтобы заполнить промежуток до недели Закхеевой и даже частью разместить их в особых Рождественской Богоявленской неделях вместе с чтениями последних, напр., в текущем пасхальном году между неделей по Богоявлении (10 янв.) и неделей мытаря и фарисея (31 янв.) заключаются два воскресения 17 и 24 января.²⁵ Последнее непременно должно быть неделей Закхеевой (32-я), а 17 янв. должно читаться Евангелие 31-й недели. Между тем, период предрождественский закончился неделей 29-й (см. выше), следовательно, остается еще не читанным евангелие недели 30-й, которое и должно быть прочитано в неделю по Богоявлении, 10-го янв., вместе с особым чтением этой недели. В недели же по Рождестве Христове 27 д. и пред Богоявлением 3 янв. должно читать только одни особые зачала этих недель, так как эти недели в данном году будут в отступке. Будничные же седмичные чтения в текущем году располагаются так: последняя из седмиц окончится чтением 9 января; исчитая вспять от недели 33 (31 янв.) до 9 янв., получим три недели, для которых и нужно возвратиться по Указателю на три недели назад и снова начать ряд, досязающий недели мытаря и фарисея. Такова в текущем пасхальном году отступка для воскресных и будних дней. Это отступка по величине средняя.

Самая большая отступка будет в пасхальном 1917-м году (перед Пасхой 1918 г.). Тогда второй период окончится чтением 29-й недели; от недели по Богоявлении (7 янв.) до недели мытаря и фарисея (11 февр.) будет 4 воскресения: 14, 21, и 28 янв. и 4 февр. Последнее, как всегда, будет неделею 32-й о Закхее; из трех остальных недель для двух останутся нечитанные 30-я (14 янв.) и 31 (21 янв.), а для третьей (28 янв.) должна быть взята неделя Матфеева, еже есть Хананея (17-я), которая в свое время (17-го сент.) должна быть опущена и заменена неделей по Воздвижении. Таким образом, в том году отступку в 5 недель заполнять (освобождением и перенесением рядовых чтений в 3-й период) неделя по Воздвижения, недели пред и по Рождестве Христове, неделя по Богоявлении и неделя Хананеянки.

Может случиться в третьем периоде избыток не недель, а чтений для них. Так в 1922 году второй период окончится неделей 29-й, а за неделей по Богоявлении (8 янв.) сейчас же следует неделя мытаря и фарисея (15 янв.), следовательно, 8-го января вместе с чтением недели по Богоявлении прочтется неделя 32, Закхеева; в предыдущее воскресение с неделею пред Богоявлением прочтется под зачало (потому что тогда есть еще чтение святому Василию Великому) неделя 30-я, первая из оставшихся от второго периода, которую более некуда поместить, так как недели по Рождестве Христове нет (Рождество в воскресение). Для недели же 31-й времени не останется, поэтому через нее надо преступить. На этот случай в Типиконе под 7 янв. имеется правило, впрочем, более относящееся до будних дней: «аще когда преизбудет недель сих, оставив, блюди ряд о мытаре и фарисеи».

На основании приведенных примеров можно вывести для третьего периода такое правило²⁶: недели в нем исчисляются вспять – с 32-й до последней во втором периоде, размещаются они, при большой отступке, между неделей по Богоявлении и неделей мытаря и фарисея, а при средней и малой – частью и по Богоявленским и Рождественским неделям. При малом периоде бывает переступка. Для будничных дней есть в Типиконе ясное правило, не требующее пояснений.

С недели мытаря и фарисея до Пасхи пойдет ряд непрерывного, неизменяемого чтения, когда действует один Указатель и столпы Евангелий утренних и гласов.

В заключении должно сказать, что чтение Апостола во всех случаях следует за чтением Евангелия.

Рассмотревши весь церковный устав о рядовых евангельских и апостольских чтениях, должно придти к выводу, что не исполняется он или исполняется разнообразно вследствие своей краткости и трудности для понимания. Следует его вновь редактировать более точным и простым языком. Все правила Типикона следует пересмотреть, согласовать их между собою и со «Сказанием евангельским». Тогда не будет такого пристрастия к Указателю чтений, освобождающему от отступов и переступок сентябрьских. Конечно, можно бы примириться и с существующим порядком по рассуждению: все Богу, что ни прочитано. Но тогда, во 1-х, к чему церковный устав о рядовых и других чтениях? На нем надо поставить ad libitum; во 2-х, есть люди, которые любят связывать себя предписаниями устава – хорошо зная, строго блюдут его и смущаются нарушением его (старообрядцы); наконец, в 3-х, создавая свой самочинный устав, можно дойти до того, что не будешь знать, что и читать иногда. Так, в текущем году почти везде читают по Указателю и дойдут до того, что 17 янв. нечего будет читать. Вероятно, что-нибудь будут повторять: в этом смысле уже появились в Епархиальных Ведомостях разъяснения, но они не имеют основания в церковном уставе.

Привычка ежегодно читать по Указателю так укоренилась, что от нее не могут освободиться и делающие к тому попытки. Так в журнале «Проповедническое Слово» за текущий год была напечатана проповедь на 27 сентября с таким примечанием: «надо читать Евангелие недели 18-й», а под строкой ссылка: «см. служебное Евангелие». Правильно указывалось на «Сказание евангельское», которое велит с воскресенья 27 сентября начинать недели Лукины, первая из них 18-я, после отступки на Воздвиженских неделях. Надо бы ожидать, что 4 октября будет 19-я неделя… но привычка взяла свое, и 4 октября оказалась проповедь на неделю 21-ю, недели же 19-я и 20-я так и пропали. Для проповеднического журнала, положим, это беда не большая, но для обязанного произносить очередную проповедь может выйти большое неудобство, если проповедь, составленная на апостольское или евангельское чтение, будет говорить не о том, о чем читались Апостол и Евангелие.

Не умолчу в заключение и о том, что взяться за настоящую статью побудил меня укор со стороны ревнителя уставности за пренебрежение церковным уставом, хотя этот укор относился и не ко мне.

Священник Александр Говорков

Меры пресечения грабежа, раз уже он начался, должны применяться со всею решительностью, на какую способен пчеловод, и немедленно по обнаружении этого зла. Прежде всего пчеловод должен устранить причину, вызвавшую грабеж. Если, например, грабеж был вызван тем, что пасечник не достаточно надежно укрыл запасные соты, то их немедленно нужно укрыть в подобающее место и т. д.; словом, устранение причины будет, так сказать, подача первой помощи, после чего нужно принимать уже меры положительные.

Прежде всего следует сократить леток до прохода одной пчелы, а затем определить, какие пчелы грабят, свои или чужие, для чего, подойдя сзади разграбляемого улья и перевалившись через него, начать обсыпку мукой толкущихся на летке пчел. Обсыпку следует производить минуты три с перерывами. Как только прилетят не помеченные пчелы, так их сейчас и пометить нужно. Пометив воровок, следует узнать, из какого улья они идут, то есть, разыскать на пасеке тот пень, куда возвращаются обсыпанные мукой пчелы. Если помеченные пчелы принадлежат одной какой-нибудь семье, дело упрощается, стоит только немедленно открыть у него летки пошире и даже приподнять немного крышку, словом, дать почувствовать ему, что и его добро находится в опасности, и действительно, к его щелям очень скоро прилетят воровки и начнут заглядывать туда с намерением попользоваться его плохо лежащим добром. Средство это иногда помогает, но все-таки на него нужно смотреть как на временный паллиатив, как на меру кратковременного вразумления. Долго пользоваться таким средством нельзя, ибо вместо одной семьи у вас будет разграблено две.

Есть и другие меры борьбы с грабежом и, пожалуй, более действительные. Нам, например, удавалось прогонять воровок дымом, для чего мы под летком улья (на землю) клали зажженную гнилушку, и едкий дым от гнилушки очень скоро отваживал грабительниц; нужно следить только, чтобы на место истлевшей гнилушки подкладывать новую и так делать до тех пор, пока черные экспроприаторки не перестанут сюда наведываться.

Проф. Цесельский говорит еще, что разграбливаемую семью можно защитить еще листом стекла, наискось приставленным к фасаду так, чтобы леток был за стеклом. Прилетающие воровки будут биться лбом о стекло и недоумевать, что сей сон значит. Набив основательно лоб, они решат, что с них уже довольно, и улетят восвояси; хозяйки же никуда не улетят, ибо им улетать некуда, они скоро найдут себе ход и со стороны флангов.

Очень радикальным средством против воровства считается еще обмен местами обворовываемого пня с ворующим, что, конечно, весьма понятно. Да и в самом деле: прилетела воровка красть в собственный же улей и недоумевает, а возвратилась к себе домой с награбленным добром – видит, что принесла добычу не по адресу – а в чужой дом. Естественно, что такая неудача отобьет охоту у всякого.

Можно еще унести разграбливаемый пень в погреб, а на его место поставить пустой улей. Воровка прилетит сюда, зайдет вовнутрь, да и уйдет не солоно хлебавши; через часа два-три здесь уже не будет воровок, а под вечер можно опять принести пострадавший пень и поставить его на место пустого, отнесенного на время в сторону, причем этот последний раскрывается, чтобы собравшаяся муха улетела к себе домой. Когда совершенно стемнеет, разграбливаемый пень следует опять унести в погреб и продержать его там, снабдив водой, дня два-три с тем, чтобы после такого заключения можно уже было опять установить его на прежнее место, сократив леток и прочее.

В пень, подвергающийся грабежу, кладут еще какое-нибудь пахучее снадобье (мяту, камфару); сие творят для того, чтобы защищающиеся пчелы лучше различали чужих от своих и не давали им спуску.

В деревнях верят в нехороший глаз и совершенно убеждены в том, что злой человек может наслать воровок; соответственно сему и меры против воровства принимают варварские. Ночью, когда пчелы сядут на покой, тщательно замазывают глиной летки и все щели в ульях, а на пасеке для нежданных гостей ставят сыту с примесью отравы. Все воровки, конечно, погибнут, а вместе с ними погибнут и мирные пчелы соседей, прилетевшие на запах отравленного меда.

Разумеется, что и сосед сделает то же самое через день-два, когда узнает о проделке своего приятеля. Те же соседи, что покультурнее, делают то же несколько иначе: они вмазывают глиной в леток камышинку в ¹⁄₄ аршина длиной так, чтобы наружный конец ее приходился на уровне летка, противоположный же вышел далеко внутрь улья. Воровка в улей попадет, но выйти оттуда уже не будет в состоянии, так тут и останется на некоторое время, и если не будет убита, то во всяком случае вторично сюда не придет.

Вот мы и перечислили почти все известные способы борьбы с пчелиным грабежом; комбинируя их по своему усмотрению, пчеловод может успешно бороться с этим злом, но лучше грабеж предупредить, чем, допустив его, с ним бороться; самым же лучшим вернейшим средством предупреждения грабежа считается наличие одних только здоровых, благополучных и сильных пней на пчельнике.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

С наступлением каждого новолетия у каждого человека рождается много мыслей и пожеланий личного и общего характера, и каждому при этом желательно, чтобы эти мысли и пожелания осуществить согласно его личному настроению и пониманию. Правда, у многих легкомысленных и порочных людей являются и мысли нечистые, дикие, и пожелания безнравственные; о таких пожеланиях и мыслях, конечно, не может быть и речи. Мы будем рассуждать о таких мыслях и пожеланиях, которые имеют здравый смысл, законную основу и оправдываются нравственными началами.

В настоящую тяжкую годину испытаний, когда кровь льется рекой на окраинах нашего дорого отечества и горе, постигшее многие миллионы людей, по силе испытаний превосходит всякое человеческое воображение, желание всего многочисленного русского народа прежде всего сводится к одной мысли: испрошению помощи Божией для победы над ополчившимся на нас антихристом нашего времени, коварным кайзером с его приспешниками. Жажда победы над рассвирепевшим, потерявшим всякое нравственное чувство кайзером нагрела у всех до крайней степени. Все мыслящие люди теперь убеждены, что только при абсолютной победе нашей над напавшими на нас врагами возможен вожделенный мир, который принесет успокоение страдающей родине и даст желанный отдых исстрадавшемуся народу. Итак, пожелание победы над врагами и мира, который тогда наступит, как следствие полной победы, – вот первое пожелание в наступившем новом лете.

Вторым, не менее серьезным пожеланием большинства является поднятие и улучшение нравственного и религиозного воспитания народа, одинаково простого и интеллигентного. С каждым годом все более и более проникает образование в народные массы, поднимая все более и более умственный кругозор народа. Казалось бы, что свет истины Евангельской должен бы все больше и больше рассевать тьму невежества, так плотно облегающую еще многочисленных обитателей-сынов славной России. Но ни для кого не тайна, что чем более просасывается образование в народные массы, тем более проникает в те же массы народа неверие во всех формах и видах. Влияние антихристианских течений на народ ужасно; за весьма редкими исключениями, почти вся сельская и городская интеллигенция заражена в той или иной форме неверием, и требуются большие усилия со стороны поборников Православия, чтобы атрофировать в массах народа быстро прогрессирующие болезни неверия. То же можно сказать и о росте сектантства среди интеллигенции и народа. Правда, теперь, во дни войны, влияние сектантства не так заметно, как то было до войны, но ведь теперь деятельность сектантства несколько стеснена, в силу его провокаторской, антигосударственной природы. Но стеснению сектантской деятельности нельзя придавать значения раз навсегда установившейся нормы, или закона. Стеснение это пройдет, как только окончится война, и сектантство поведет борьбу с Церковью еще с большим ожесточением, чем то было раньше, до войны. Поэтому и нужно молить Творца вселенной послать истинных деятелей в виноградник Христов, на Который так нападают враги Его, чтобы во время защитить истину Евангельскую и руководить душами тех, кто не хочет преклонять колена пред современными Ваалами.

Печальные явления неверия во всех его разветвлениях и распространение сектантства как среди простого народа, так и интеллигенции, нам кажется, происходит, между прочим, оттого, что в наших учебных заведениях образование и воспитание покоится на ложных основаниях и поставлено неправильно. Особенно это заметно по отношению к наукам естественным: физике, химии, ботанике, зоологии, геологии и пр. В настоящее время в современной системе воспитания и образования учащихся христианские идеи изгоняются, или же им не дается надлежащего места. Правда, преподаватели закона Божия стремятся внушить учащимся истины Евангельского учения, но некоторый успех, достигнутый ими, быстро развивается, как только учащиеся переходят после урока по Закону Божию к другим предметам-другим преподавателям; последние не заботятся о согласовании своих предметов с предметом Закона Божия, а иногда, сознательно или бессознательно, сеют недоверие к истинам Евангелия. Вот почему прошедший школу (безразлично, какую – низшую или высшую) теряет облик человека-христианина и становится в ряды неверов, а иногда и прямо противников христианского учения.

Еще большему насаждению в народе антихристианских идей способствует так называемое «внешкольное образование», или попросту, современная богоборческая литература. Легко представить себе, какое гибельное действие производит в учащихся и других любителях литературы (а кто ее не любить?) чтение таких развращенных писателей, как Бунин, Арцыбашев, Ренан, Штраус, Бюхнер, Л. Толстой и пр. Вся эта литература совершенно вытравляет в учащихся и всех тех, кто увлекается подобной литературой, христианские истины, впитанные, как законоучителями, так и богобоязненными родителями. Вот почему и нужно молить Господа, чтобы в наступившем новом лете Он внушил всем, заботящимся о правильном народном образовании и христианском православном воспитании его, приложить все усилия к постановке правильного, основанного на Евангельских началах, образования и воспитания учащихся и народа, и искоренению всех антиевангельских учений, которых так много теперь развилось среди народа, искони принадлежащего к лону Св. Православной Церкви Христовой в душе своей преданного ей.

Важным пожеланием в наступившем новолетии должно считать и изобилие плодов земных, служащих удовлетворением насущных потребностей всех людей. Неурожаи в последние годы по местам слишком тяжело отозвались на насельниках неурожайных мест, принося им все ужасы нищеты и голодного существования.

Нужно умолять Господа также о даровании здравия всему населению могучей матери нашей России, при котором только и мыслима всякая созидательная работа на пользу дорогого отечества, а также и на пользу в отдельности каждого из нас.

Семен Марченко

В политических взглядах митрополит Флавиан примыкал к тому лагерю, который мы называем правым. Это был убежденнейший монархист, горячо любивший Россию, ее боголюбивых Царей, русский народ. Представители правых организаций встречали в почившем, во всех добрых своих начинаниях, поддержку, сочувствие, благословение. Святитель живо, например, интересовался выборами в Государственную Думу; многие киевляне помнят, как святитель являлся на выборы выполнить свой гражданский долг и подать бюллетень. В Государственной Думе святитель хотел видеть честных русских людей, преданных Церкви, Царю и родине, и что касается нашей Киевской губернии, то заслуги его в этом отношении огромны. Выборы в 3 и 4 Государственную Думу от Киевской губернии прошли блестяще и дали правых депутатов²⁷. Такой успех правого дела в губернии, значительно насыщенной прогрессивно-инородческими элементами, в значительной степени зависел он энергии и единодушия, проявленных на выборах духовенством епархии, руководимым почившем первосвятителем. Будучи правым и монархистом, почивший архипастырь пользовался одинаковым уважением и со стороны прогрессивных и левых элементов епархии. Происходило это оттого, что почивший митрополит Флавиан чужд был какой-либо партийной нетерпимости, что в его любящем сердце ни к кому и никогда не было вражды и злобы. Широкая терпимость в этом отношении с особой ясностью сказалась в отношении его к прогрессистам из духовенства. В начале российского освободительства было, быть может, два-три случая прогрессивных выступлений со стороны отдельных представителей Киевской епархии, не ярких, не сильных, убогеньких. И что же! В то время, как в других епархиях таких рясофорных освободителей корили, иногда очень сурово, в Киевской епархии ничего подобного не было. Дело ограничивалось святительским внушением, отеческой беседой. И замечательно, что прогрессисты иереи не были потом ни в чем и нигде умаляемы в сравнении с другими, получали приходы, награды, пользовались неизменно ласковым обхождением первосвятителя. Результат от такого доброжелательного и отеческого отношения получился такой: прогрессивно-освободительный зуд утихал и успокаивался под влиянием светлой личности первосвятителя: было просто не прилично, не деликатно огорчать благородного и доброго владыку какими-либо выступлениями и выпадами, для него неприятными.

Назначение на приходы это, – так сказать, оселок, на котором испытывается справедливость, а вместе и забота епархиального архиерея в отношение духовенства. В многолюдной Киевской епархии, где существование причтовых церковных помещений создает удобство для частых передвижений с места на место представителей духовенства, назначения на свободные места являются делом особенно трудным и беспокойным. Неопасный в материальном отношении приход является до сотни кандидатов с прошениями. Святитель Флавиан разбирался в этом деле с удивительной кропотливостью и уменьем. С назначением на места, на которые было много кандидатов, митрополит Флавиан, обычно, не спешил. Обладая удивительной, прямо колоссальной памятью, совершенно исключительной в его почтенном возрасте, митрополит Флавиан при оценке кандидатов не упускал из виду ни одной черты, ни одного более или менее важного условия в жизни просителей – прошлой службы, образовательного ценза, семейного положения и требований предъявляемых на новом месте. И над всеми этими соображениями выше всего стояла забота о Божием деле, о спасении ближних, о мире церковном.

Как и всюду, в духовном сословии так называемый протекционизм и рекомендация имеет довольно широкое распространение, даже большее, пожалуй, чем в других. Влиятельное городское духовенство, с его стремлением порадеть родному человечку, сильные мира сего из светских людей, помещики, за грошевую помощь священнику считающие себя нередко распорядителями судеб духовенства, сельские сходы и каждый деревенский грамотей – все считают себя вправе рекомендовать кандидатов на места, просить о назначении на приход того, а не другого лица. Все такие отзывы, рекомендации, просьбы митрополит Флавиан читал и выслушивал терпеливо и спокойно, принимал часто в соображение, иногда даже удовлетворял, но только в том случае, если это отвечало интересам прихода, миру церковному и не нарушило принципов справедливости. Можно с уверенностью сказать, что в практике митрополита Флавиана не было случая, где бы он нарушил справедливость, обошел достойного, возвысил недостойного.

Милосердый и справедливый – вот те две черты, какими определялись отношения почившаго святителя к духовенству и какие навсегда сохранятся в благодарной памяти его многочисленных подчиненных, чувствовавших и видевших в нем доброжелательного и любящего отца.

Священник В. Нестряков

XIX. Об использовании моих писем

Братие! Пишу к вам последнее письмо за 1915 год, пишу в Алексеевском мужском монастыре, от Уфы проехав уже много сел и деревень и в значительной мере еще расширив круг своих наблюдений над нашей церковной жизнью и богослужением.

Поэтому как-то невольно хочется сказать несколько слов о последствиях моих двухгодичных бесед с пастырями. За последнее время видел я во многих местах, что мои «письма» остаются совершенно неизвестными никому! Псаломщики даже и не читали того, что сказано о них в двух-трех моих письмах и что я писал о богослужебном чтении. Все остается по старому: псаломщики читают по клиросам и очень плохо, – не внятно и повернувшись лицом в противоположный от богомольцев угол. Почему же это так?

Видел я и моих адресатов – батюшек, которые очевидно не читали хорошенько моих «писем» и по-прежнему не ценят ничего в жизни, кроме категорических распоряжений своего благочинного. По-видимому, это и единственная литература, которая им известна… Удручающее впечатление производят приходы у таких отцов духовных! Действительно, чему может научить других и что может проповедовать священник, у которого во всей его библиотеке я нашел только сочинения Чехова и старый журнал «Женщина», – и ни одной духовной книжки!

Между тем я убедился, что мои письма к Уфимским пастырям производят впечатление даже на мирских читателей; – среди мирян эти мои письма кое-где обсуждаются и оставляют заметный след.

Из этого можно заключить, что если бы церковные причты – священники, диаконы и псаломщики – знакомые своих прихожан с моими мыслями, то это было бы совсем не вредно для церковного дела.

Напр., мне пришлось в одном селе (если не ошибаюсь, в Романовке) услышать такие недоумения крестьян: «почему на нас такая напасть, что мы вдвойне несем подати на школы: и в земство платим и еще с нашей церкви взыскивают на содержание церковной школы». Если бы местный священник своевременно выяснил своим прихожанам причины этого явления по моим статьям, то думается, что у крестьян не было бы на этот счет недоумений – все было бы ясно! Когда находятся такие люди, которые ассигнуют татарам на татарские мектебы 14700 руб. и ни одной копейки не дают на церковные школы, – там нет места недоумениям…²⁸

Еще случай – чрезвычайно характерный. По наблюдению одного священника, многие школьники плохо говеют – и невнимательно и кратко, – думается, что такой случай не единичное явление, а нечто стихийное… В таких случаях нужно быть каждому священнику очень осторожным, очень искренним и искренне-добрым. Нужно в таких случаях вразумлять грешников с любовью и умно рассмотреть причины всяких болезней. В самом крайнем случае и можно и должно обратиться ко мне за помощию, как это я предлагаю отцам духовным в своих «письмах». Наконец «Епархиальная Ведом.» наши всегда готовы к услугам духовенства, а гласность в наше время – великая сила и ею нужно пользоваться для церковного служения. Эта сила слова – единственная сила, имеющаяся в нашем распоряжении… Однако никто из пастырей этой силой почти нисколько не пользуется, а мои «письма к пастырям», очевидно, не доходят до адресатов… Мои сотрудники до сих пор еще не понимают, какую грозную историческую минуту мы переживаем, и что нам нужно пользоваться всеми умными средствами, какие имеются в руках наших умных врагов.

Итак, отцы духовные, – не закапывайте в землю ваши духовные таланты. Делайте неослабно дело Божие. Нужно теперь в полной мере исполнить необходимейшее условие пастырского служения: быть для всех всем. Это не будет человекоугодничество: нет! Но это будет со стороны пастыря проявлением пастырской любви и духовной чуткости к его пастве. Для неверующих он должен быть благодетелем, чтобы они, не понимая его веры, по крайней мере чувствовали на себе его добрые дела, совершенные во славу Божию. Для наших «интеллигентов» он должен проникнуться высшей интеллигентностью, – духовною, – и быть стойким исповедником заветов св. Церкви, потому что только они дают высшее понимание жизни, истинную интеллигентность. Но ни в каком случае не нужно пастырю подлаживаться под глупый тон жизни этой нашей «интеллигенции» с ее картежною игрою, мелким и глупым либерализмом, насмешками над религией и пр. и пр. Ничто так не роняет священника в глазах этой лже интеллигенции, как его погоня за популярностью. Но горе вам, когда хорошо будут говорить о вас люди… – Для всех верующих ныне священник должен быть путеводителем в их росте духовном, учителем, утешителем, истинным отцом! Всех верующих батюшка должен собрать вокруг себя плотною, дружною семьею и только в ней иметь утешение, только на нее опираться при всяких жизненных недоразумениях. – В народе еще очень много безукоризненной преданности св. Церкви и пламенной веры.

Вот все расточенное и нужно собрать воедино – такова задача пастыря в нынешнее время более, чем когда-либо. К этой дружной работе я и призываю всех моих сотрудников и сомолитвенников; братие, будем любить дело Божие не словом, не только языком, но делом, усиленным церковным трудом! К этому труду нужно теперь привыкать, так как его уже прекрасно изучили всякие вожди сектантов, враги наши духовные… Перечитайте же мои письма, отцы святые, и будем дружною церковною трудящеюся семьею! (Уфим. Е. Вед.)

Епископ Андрей

Способы устранения матки трутовки

От трутневой матки легко избавиться, так как это есть обыкновенная матка, но только потерявшая охоту и способность оплодотвориться; найти ее и устранить – дело нескольких минут. Гораздо труднее избавиться от трутовки, по внешнему виду нисколько не отличающейся от обыкновенной пчелы, хотя и тут пчеловодная практика дает несколько более или менее надежных приемов.

Трутовку прежде всего следует поискать на тех пластах, где имеется свежий трутовочный засев, т. е., стоящие яички в розницу и группами. Рассматривая такой пласт, если заметите пчелу, опустившую брюшко в ячейку с оттопыренными крылышками, так и знайте, что это и есть трутовка, ибо обыкновенная пчела с момента выхода ее на свет Божий никогда и ни при каких условиях брюшком в ячейку не входит. Как заметите такую оригиналку, так сейчас ее и придавите, но такая удача редко выпадает на долю пчеловода; большею частью случается, что поиски остаются тщетными, и пчеловоду приходится прибегать к другим приемам, о каковых сейчас и поведаем читателю.

Наш отечественный пчеловод Бутлеров советует уничтожить трутовку так. Улей с трутовкой уносится в сторону от пасеки, а на его место временно ставится другой. С пластов отнесенного пня сметается на простынку решительно вся муха; если же это будет пень неразборный, муха перегоняется (выколачивается) сначала в роевню, а затем уж высыпается на простынку. Очистив соты и весь улей от пчел, переносим его на прежнее место и ставим на место временно поставленного улья. Разумеется, что всю муху, собравшуюся в простом пне, пересыпаем в свое родное жилище, где она с радостью расположится и будет ждать своих возвращающихся сестриц. Высыпанные же на простынку пчелы посидят, посидят, да и почнут улетать к себе домой, и на простынке их все будет меньше и меньше; когда же здесь останется совсем мало пчел, их нужно всех уничтожить с тем расчетом, что уничтожится вместе с ними и трутовка.

Прием почтенного пчеловода был бы совсем хорош, если бы не было в нем «но», а «но» это в том заключается, что довольно много придется давить понапрасну мухи. В числе высыпанных на простынку пчел будут также и молодые, не знающие еще своего жилья; неужели же и их придется уничтожить вместе с трутовкой только потому, что они, бедняжки, не знают еще, куда им лететь. Правда, пчел молодых здесь будет не особенно много, так как трутовка заводится уже после полной потери возможности вывести себе молодую госпожу, в каковой период времени молодая муха уже успеет улететься и узнать свое жилье, но все же она здесь будет хоть в самом незначительном количестве, а где окажется два-три неповинных праведника – общая казнь не должна иметь места. Нельзя поручиться, кроме того, еще и за то, что трутовка не полетит вместе с пчелами к себе домой; словом, способ Бутлерова не безупречен, и действительно, он требует некоторого изменения.

Я, напр., так дополняю способ Бутлерова: между рамками опорожненного от пчел трутовочного пня вставляю клеточку с плодной или хоть не с плодной маткой, в крайнем же случае врезываю зрелый маточник. Когда возвратятся сюда пчелы, они найдут здесь то, что так долго и безнадежно искали, и нисколько не пожалеют своей прежней, фальшивой матки. Оставшихся на простыне пчел я вовсе не уничтожаю, а беру в роевню и отношу на сутки в погреб, где трутовка от голода и холода потеряет свой прежний вид и свойства. Такую госпожу пчел уж не примут, да и сама она подчинится общей дисциплине и будет работать, как простая пчела в своем прежнем жилище.

Можно избавиться от трутовки еще более надежным способом и гораздо менее хлопотливым. Как только убедитесь, что в каком-нибудь пне завелась трутовка, поменяйте его местами с другим пнем, но вполне благополучным и сильным. День обмена выберите взяточный. От такого рода диверсии получатся следующие результаты: летние пчелы благополучного пня налетят на трутовочный пень, войдут в него, как в свой собственный, но найдя в нем вместо своей хорошей матери какую-то, с позволения сказать, дрянь, немедленно убьют ее, а пчеловод в это время и подставить им запасную матку, но плодную, или врежет зрелый маточник. В благополучный же улей налетят пчелы от трутовки, но они будут скопфужены в чужом гнезде и не наберутся смелости убить хорошую матку, напротив, будут весьма ей рады. Способ этот у меня всегда блестяще удавался.

Примечание. Пчелы иногда так привыкают к трутовке, что не хотят променять ее даже на хорошую мать, иногда же случается противное, – как только подставить им плодную матку, трутовка перестает червить, уступая место своей более достойной сопернице, а может быть и уничтожается; словом, следы ее присутствия исчезают. Подставляя злосчастной семье плодную матку, после уничтожения трутовки или в ее присутствии, первое обстоятельство (привычку к трутовке) хорошо должен помнить пчеловод; рисковать жизнью ценной матки было бы безрассудно с его стороны. Пчеловоду следует оградить матку на первых порах, пока пчелы еще не привыкли к ней. Посадить матку на сутки в клетку хорошее средство, но не всегда действительно; лучшим считается – продержать пред посадкой матки всю трутовочную семью около полутора суток без подкормки в погребе; за это время трутовка схуднет и потеряет свои материнские особенности и инстинкты, и пчелы с большей охотой променяют ее на матку настоящую.

Нужно пчеловоду еще и то помнить, что возня с заменой трутовки ранней весной или осенью не оправдывает хлопот; трутовочные семьи в это время лучше всего ликвидировать.

Несколько слов о перевозке пчел

В дополнение к ранее приведенным наставлениям относительно перевозки пчел, мы добавим еще следующее: летки и все вентиляторы должны быть открыты во время перевозки, но зарешечены металлическими сетками; кроме того, пчелы должны иметь свободный выход на незанятые рамками стороны улья и под крышку, для чего одна из заставных досок совсем вынимается; обнаженная же крайняя рамка на высоте двух третей ее длины (высоты) приколачивается трехдюймовыми гвоздями к стенкам улья. Снятая заставная доска приколачивается штукатурными гвоздями на голове гнезда к крайним рамкам, так что она служит в то же время и прочной связью, и места лишнего не занимает. Такой способ перевозки я практиковал в этом, 1915 году, и нашел его весьма удобным. Все они проехали 30 верст в сильную жару на простых крестьянских тряских телегах и никаких поломок вощины нигде не оказалось, не было также и обычного в дороге подмора. Имея свободный выход из гнезда, пчелы оставляют его немедленно, как только почувствуют сверхнормальное повышение температуры.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Я много слышал об исключительной силе религиозного духа в армии. Рассказы об этом как солдат и офицеров, так и священников, приехавших с фронта, были согласны в существе передаваемого, заставляли невольно и глубоко задуматься о происходящем.

Тем с большею напряженностью слушал я рассказ о религиозной жизни армии протопресвитера военного и морского духовенства, Г. И. Шавельского, и не только потому, что его официальное положение дает ему возможность сосредоточить в круге своего внимания общую, неуловимую для других картину, но и потому, что он имеет за собой непосредственно пережитый опыт двух войн – японской и нынешней, – потому что он является убежденным и живым работником на пастырской ниве.

Пересказываю то, что слышал от отца Г. И. Шавельского, воспользовавшись его трехдневным пребыванием в Петрограде.

Чудо

– Армия от начала войны и до нынешних дней поражает своею религиозною настроенностью. Объяснить ее нашим недавним прошлым, логически вывести из того, что мы переживали за последнее время, нет никакой возможности, – говорит Г. И. Шавельский.

Правда, старое офицерство, воспитанное в известных военных традициях, всегда относилось к вере и религиозным обязанностям с большим уважением и теплотою. Пусть это иногда бывало своеобразно, иногда, может быть, было более внешним, чем внутренним, но это было. Вы однако знаете, что теперь подавляющая масса офицерства состоит из новых людей, выросших не в офицерской семье, воспитанных вне ее традиций. Это те прапорщики, которые вышли из интеллигентных русских кругов, наиболее оторванных от веры и церковности – и они безгранично глубоко веруют. Не их ищут священники, а они сами идут к ним, сами требуют удовлетворения своей духовной жажды. Исповедуются и причащаются те, кто по десяти лет не бывал на исповеди и не заглядывал в церковь – и как исповедуются и молятся…

О солдатах, вышедших из народных слоев, и говорить нечего. Там это такая глубокая и властная стихия, которая покоряет себе все.

Ко мне приехал по делам службы священник Херсонской дружины. Его паства – херсонские дружинники – крестьяне той местности, где сильнее всего распространено сектантство, где штунда, баптизм, адвентизм и др. секты свили прочное гнездо и имеют огромное влияние. Первый мой вопрос был священнику: «Что сектанты?» Ответ был поразителен:

– Ни одного. Ни один из дружины не заявил себя сектантом, и, видимо, среди общего подъема и любовного проникновения к Церкви они не желают своим же товарищам показывать свои противоцерковные убеждения.

Эта вера не ослабевает и не колеблется, несмотря на те страшные лишения, какие приходится переносить в боях нынешней войны. Я с ужасом в начале войны вспоминал, что в японскую кампанию я был в бою две недели. Я совершенно обессилел, и у меня, священника, явилась грешная мысль: хоть бы убили, – больше сил нет. А теперь есть части, которые были по 80 дней в бою. Вы только представьте себе эти непрерывные смертные страхи, этот ужас, который называется ураганным огнем. Поле после этого огня бывает все изрыто, словно его беспорядочно вспахали. Если хотите представить этот огонь, то воображайте сильный град, но только не из крупинок льда, а из стали и свинца, с непрерывным грохотом, треском и огнем.

Не меньший ужас представляет и пребывание в окопах.

И вот при таких испытаниях и лишениях наши воины непоколебимо и глубоко веруют.

Как проснулась эта вера, как она горит и поныне немеркнущим пламенем – это чудо.

Любовь к Богу и родине, сознание огромного значения нынешней войны, готовность принести в жертву все, при непоколебимой твердости духа, господствующая в армии, – вы их никакими человеческими усилиями не создадите, их наличность не сможете никакою логикою вывести из истории нашего недавнего прошлого. Это Божие чудо, и я верю в его победу, верю, потому что и вообще мы окружены явными чудесами во всю эту войну.

Богослужение и молитва

Влияние молитвы на войска поразительно. Примеров и свидетельств этого можно было бы привести бесчисленное множество. Для пополнения армии создались так называемые запасные батальоны. Этапные пункты, через которые передвигаются эти запасные части, представляют собою страшную толчею. Ежедневно одни уходят, другие прибывают. Движутся тысячами массы. В этом человеческом водовороте выдерживать внутреннее равновесие чрезвычайно трудно. Но здесь особенно сказывается сила и значение церковного влияния.

На такой именно этапный пункт в Холме приехал я в июле. Туда был прикомандирован для обслуживания духовных нужд иеромонах Спиридон. Это простец, но с Божией искрою и живым словом. Он мне говорит, что у него совершается ежедневно ряд служб. В 8 часов утра – литургия, в 4 часа дня – молебен, а позже – вечерня и утреня.

Прихожу я – и вижу, что церковь и все кругом сплошь залито массою солдат. Иеромонах Спиридон служит молебен. Внимание и молитвенная напряженность полные.

Окончил служить от. Спиридон и стал говорить уходившим на позиции напутственное слово. Слушают, затаив дыхание и улавливая каждое слово. Я также сказал солдатам несколько слов. Как-то само собою было понятно, что все это воспримется, что семена пастырского слова падают на добрую почву и дадут свой плод.

Впрочем, подтверждение этого явилось немедленно и тут же у церкви. Ко мне подошел начальник этапного пункта и обратился со следующими словами:

– Позвольте вас, от. протопресвитер, благодарить за иеромонаха Спиридона. Мы ему бесконечно обязаны. Пока его не было и не наладил он богослужений, на которых постоянно бывает масса солдат, нам было очень трудно. Ежедневно передвигается через пункт не менее 4000 человек. Поддерживать порядок было в высшей степени тяжело. Но начал свою работу от. Спиридон, и нашего пункта не узнаешь. Настроение прекрасное, порядок держится сам собою. Те, кто уходит после молитвы и благословения на позиции, прямо поражают своим внутренним равновесием и бодростью.

Организация

– Как организовалось пастырское дело на войне? – предложил я вопрос от. Г. И. Шавельскому.

– Как организовалось? – Да в этом деле также есть некоторое чудо. Вы знаете, что в ведомство военного и морского духовенства существует уже более 100 лет, но до сих пор не было ни одного съезда военного духовенства, ни разу пастырская работа на войне не обсуждалась совместно самими деятелями. Совершалось все разрозненно и пестро, без единой руководящей идеи, без необходимых практических указаний, столь важных для своеобразных условий жизни на войне.

Ведь бывало же в японскую войну, что один священник приезжал с полным набором всего необходимого для богослужения, а другой – лишь с епитрахилью и запасными дарами. Просить его совершить службу в лазарете или в какой-нибудь воинской части, – у него ничего нет, приходится отказывать, скорбя душою и видя жестокое огорчение среди войск. Бывало и так, что некоторые священники уходили на передовые позиции, под самый обстрел, будучи там совершенно бесполезными и подвергаясь ненужной опасности или наоборот, оставались слишком глубоко и далеко в тылу. Между тем практика именно японской войны показала, что настоящее место священника на передовом перевязочном пункте. Здесь приходится напутствовать умирающих, здесь священник может помочь даже просто, как санитар; наконец, бывают такие моменты, когда появление священника среди людей, упавших духом, что легче всего обнаружить, будучи на передовом перевязочном пункте, в непосредственной близости к передовой линии, способно вдохнуть новые силы и дать бодрость бойцам. Такие случаи и были. Мы теперь и держимся этого общего правила, оказавшегося в высокой степени целесообразным.

Относительно работы духовенства на фронте я могу сказать одно: недавно я объехал 38 полков и от полковых командиров и офицеров слышал всюду очень хорошие отзывы. Несколько отдельных случаев было с указаниями на вялость, недостаточную чуткость, но в отдельных и очень немногих случаях. Подбор духовенства делается строгий. При замеченных уклонениях от правильного исполнения своих обязанностей я сам категорическим образом требую, чтобы неподходящие лица покинули фронт.

Всего работает на фронте 2500 священников. Из них 12 убито, 50 ранено, 40 находятся в плену, 20 умерло от разрыва сердца. Напряженность работы страшная и многие вернутся потерявшими здоровье, – инвалидами. О них мы заботимся: сейчас идет сбор пожертвований. Собрано уже 60 тысяч. Будет устроен в Тверской губернии поселок из отдельных домиков, где могли бы себе найти приют со своими семьями священники, потерявшие трудоспособность на войне. (Нов. Вр.).

И. Никаноров

Министерская «Westminster Gazette» приводит отрывки проповедей германских пасторов, опубликованных недавно в немецких газетах. Проповеди эти доказывают полное нравственное падение Германии, а также необыкновенную неискренность и нетерпимость пресловутой германской культуры. Пастор Цебель заявил в Лейпциге следующее:

– «Глубокое сознание нашей миссии позволяет нам радоваться и считать себя удовлетворенными, с сердцем полной благодарности небу в те минуты, когда наши орудия несут смерть детям сатаны, и когда наши чудесные подводные лодки, являясь орудием божественного воздаяния, посылают на дно моря тысячи подданных неизбранных народов. Мы должны уничтожать врагов всеми средствами, которые находятся в нашем распоряжении, их страдания должны доставлять нам большое удовольствие, их отчаянные крики не должны заставлять волноваться германские сердца. Не нужно входить в какие-либо компромиссы с адом и соглашаться на какое-либо милосердие по отношению к слугам сатаны».

В дальнейшей своей речи, посвященной англичанам, французам и русским, пастор сказал: «Все нации, которые продались дьяволу, должны быть приговорены к смерти. Приговор этот вынесен уже небесными силами».

Другой христианский священник, профессор богословия Берлинского университета, доктор Зейби сказал:

«Мы не ненавидим наших врагов, но мы уверены, что убивая их, причиняя им страдания, сжигая их дома, и разоряя их земли, мы делаем доброе дело. Германия любит все народы, и когда она их наказывает, то делает это для их же собственного блага».

Известный берлинский пастор Филиппи сказал: «Подобно тому, как Бог позволил распять Своего Сына для того, чтобы свершился великий акт искупления и спасения, так же и Германия получила миссию распять все человечество для того, чтобы оздоровить человеческие расы, которые могут быть спасены лишь кровью, огнем и мечом. Германцам выпало на долю исполнить этот акт очищения, потому что они сами чисты, и высшая сила избрала их орудием наказания злых и недостойных людей и народов. Германские солдаты должны убивать, жечь и разрушать все, так как всякие полумеры были бы грехом. Кайзер останется повелителем великого царства добрых людей».

(«Киевлянин»).

о продолжении издания при Киевской духовной семинарии Журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1916 подписном году

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получат

52 еженедельных номера журнала, содержащих:

а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом, духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «БЕСЕД ПО ПЧЕЛОВОДСТВУ» (практическая часть); з) Ответы на вопросы подписчикам²⁹ – В виду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка» – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того: подписчикам делается уступка при выписке от редакции «ТОЛКОВОГО ТИПИКОНА»: вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп. с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля-20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

В редакции имеются для продажи экземпляры журнала и «Проповеди» за прежние годы по удешевленной цене.

Именно:

I) Полные экземпляры журнала за 1888, 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб.; за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881, 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

III) Следующие отдельные издания:

1) Избранные слова и беседы высокопреосв. Платона, митр. Киевского и Галицкого, говоренные в разные годы на дни воскр. и пр. Цена 1 р. 20 к.

2) Сборник поучений по случаю неурожая. Цена 1 руб.

3) Катехизические беседы к сельским прихожанам, или весь Православный Катихизис в беседах. Свящ. И. Скарданицкого. Изд. 2-е, исправленное и значительно дополненное. Цена 1 руб.

4) Краткая история и обличение новых рационалистических сектантов. Н. Гумилевского. Ц. 1 р. 20 к.

5) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно-церковнослужителей. Ц. 60 к.

6) Практические наставления митрополита Григория пастырям по предмету спасительного действия на раскольников. Ц. 60 к.

7) Торжествуй, наша обитель. Гимн для хора при встрече преосвященных. Партитура и слова. Ц. для 2-х теноров и 2-х басов 75 коп., для 4-х женских голосов ц. 60 к.

8) Руководство к изъяснительному чтению Четвероевангелия и Деяний Апостольских. Составил А. Иванов. Цена 2 руб.

9) О церковном пении Православной Греко-Российской Церкви. И. В. Вознесенского. Цена 1 руб. 50 коп.

10) Толковое Евангелие от Иоанна. Евфимия Зигабена. Цена 1 руб. 50 к.

11) Толкование для пастырей пастырских посланий ап. Павла к Тимофею и Титу. Цена 1 руб.

12) Пастырские послания ап. Павла в толковании Икумения. Перевод с греческого. Цена 50 коп.

13) Поучения, речи. Арх. Иоанникия. Ц. 1 р. 50 к.

14) Из бесед о проповеди американского проповедника Филиппа Брукса. С французского. Пересказ В. Г. Петрушевского. Киев, 1898 г. Цена 85 к.

15) Сборник главнейших песнопений Божественной литургии Киевского распева. Перел. на три голоса В. Г. Петрушевского. Цена 60 к.

16) Главнейшие песнопения Всенощного бдения Киевского распева в общедоступном переложении на три голоса. В. Г. Петрушевский. Ц. 60 к.

17) Сборник духовно-музыкальных произведений. Состав. В. Г. Петрушевский. Цена 75 к.

18) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. I. Службы круга суточного, седмичного и годичного. Ц. 75 к.

19) Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. II. Чинопоследования по требнику. Ц. 75 к.

20) Божественная литургия св. Иоанна Златоуста (параллельно славянский и русский текст церковн. молитвослов. и песноп. с общедост. объяснен.). Цена 75 коп.

21) Церковные песнопения для хорового исполнения. Цена 70 коп.

22) Церковные песнопения для хорового исполнения. Вып. II. Ц. 80 к.

23) Указатель к ж. «Руковод. для с. п.» с 1860–1869 г. Ц. 30 к.

24) Проф. Ф. И. Титов. Русская Православная Церковь в польско-литовском государстве в XVII–XVIII вв. т. II. Цена 3 р.

25) Н. Маккавейский. Педагогика древних Отцов и Учителей Церкви. Ц. 50 к.

26) Откуда пошла Русская Земля, и как она стала православною. Ц. 15 коп.

Святой борец за Русь святую³⁰.

Вспоминаем сегодня Святого Князя Александра Невского, великого борца за Россию, великого и святого патриота. Он жил в тяжелое для России время. Внутри России были разделения между князьями, и только единство веры, единство Церкви, единство власти церковной, единство молитвы, единство богослужебного языка поддерживало единство русского народа. Святой Александр Невский объединял и мирил русских князей и направлял на служение русскому народу, на борьбу с его врагами. А врагов было не мало, и врагов сильных. Совне на Русь тогда нападали татары с востока и немцы с запада. Велика была опасность от татар; не раз они овладевали и Киевом, и Владимиром, тогдашними столицами русского царства; весь русский народ они себе успели подчинить и обложили данью. И, однако, Святой Князь Александр смирился пред ханами татарскими. Не против них он направлял свое оружие. Почему? Потому что татары-монголы в то время не грозили святыне души народа русского – его святой христианско-православной вере, напротив, относились к ней даже с уважением. Из этого видел Святой Александр, что смертельной опасности для русского народа от татарского засилья нет, что сами татары в будущем духовно покорятся русскому народу. Он собирал и накоплял силу для борьбы с другим, более опасным врагом.

Всю силу и все оружие Святой Александр Невский обращал против немцев. С ними он не мирился. И хотя они были христианами, все-таки Александр Невский считал их гораздо опаснее язычников-татар. И хотя немцы и тогда подавляли русских численностью и вооружением, все-таки Святой Александр с грозным кличем, который стал правилом всей его жизни: «Не в силе Бог, а в правде» – побеждал немцев и не раз при этом был свидетелем особливой небесной помощи русскому православному воинству. За одну из таких побед на реке Неве он и прозван и в истории известен с именем «Невский». Почему же с такою настойчивостью боролся Святой Александр Невский с немцами? Потому, что они грозили святой православной вере, они хотели подчинить себе и тело и душу народа нашего, были нашими врагами на жизнь и смерть, потому что они намеренно искали полного уничтожения всех славянских племен, и действительно, многие славянские племена они онемечили, лишили языка, лишили самосознания, истребили даже имя их и память о них с земли.

И доныне немцы остаются такими же врагами славянства на жизнь и смерть, водятся и живут теми же злобными чувствами и намерениями, и потому-то наша война с немцами есть продолжение дела Святого Александра Невского.

И вот нам уроки и напоминания Святого Князя: держитесь крепко-накрепко православной веры, ибо в ней – душа души, святая святых нашего народа; боритесь до последней возможности с немцами, ибо это наш самый сильный и смертельный на земле враг; крепко храните внутреннее единство народное, внутреннее наше согласие на основе единой веры, ибо – в нем залог нашей силы и спасения, нашей победы над врагом. И помните, не забывайте: Не в силе Бог, а в правде! Аминь. (Правосл. Благов.).

Прот. И. Восторгов

Практикуемые немцами бесчинства по отношению к православным Святыням и православной вере в нынешнюю войну не всегда бывают достоянием печати. Если бы все то, что делают немцы над православными святынями, сообщалось в печати, то многие столбцы журналов и газет наполнились бы этими сообщениями. Недавно пишущим сии строки было получено письмо от одного солдата, честного, благородного человека и верующего христианина. Вот что пишет этот доблестный воин, кавалер двух Георгиев.

«Уведомляю я Вас, как австрийцы издеваются над нашими святынями. В православные церкви наши заводят лошадей, как в обыкновенные конюшни; в церквах же наших устраивают свои госпитали и околотки. Когда мы выгнали немцев из одной местности, то жители одного села, в которое вошел наш полк, рассказывали, все поголовно, следующий кошмарный случай. Один варвар немец взял икону Св. Николая, бросил ее на землю и тут же на ней начал отправлять свои естественная надобности. Когда он окончил свой богомерзкий поступок, то сказал окружающим его некоторым жителям села, умолявшим его со слезами бросить бесстыдное кощунство. «Это она (икона) плачет»³¹. В другом месте немцы взяли из сельского храма все свечи и ходили с ними по селу, как с простыми игрушками, а затем свечами же играли свои немецкие игры. Я сам, собственными глазами видел страшнейшее опустошение, которое произвели немцы в православном храме: все решительно в храме том перебито и переломано и раскидано по храму; на Св. Престоле все изломано, уничтожено и осквернено. Нельзя без ужаса смотреть на столь душу раздирающую картину. Когда я увидел осквернение этого православного храма, то заплакал от смутившей меня сердечной боли и горькой мысли, что и в наше время совершаются ужасы и насилия над христианскими святынями, не уступающие по жестокости первым векам христианства.

Читая эти сообщения с театра военных действий от действительных очевидцев, кто не скажет, что теперешняя война носит характер уничтожения всего того, что составляет Святое Святых русского народа? Со стороны немцев настоящая война не есть только желание расширить свою территорию и подчинить своей власти побольше народов, нет, немецкие задачи – шире: они (немцы) посягают не только на русскую самостоятельность (в смысле политическом и национальном), но, как видно из многих фактов, и на нашу православную веру.

Чем же, на самом деле, можно объяснить все немецкие зверства, которые они проявляют по отношению к нашим Святыням, разрушая наши храмы, оскверняя и уничтожая в них все, перед чем благоговеет всякий православный человек, ругаясь над православными иконами и другими священными предметами на глазах тех, кто, не желая видеть посрамления православных святынь, на коленях и с горькими слезами умоляет оставить безумное надругательство над священными предметами? Волос на голове подымается дыбом при мысли, что могло бы быть, если бы немцам (чего, конечно, Бог не допустит) удалось добиться всемирной гегемонии. Тогда не только прощай культура свободных народов, не только забудь о национальных и политических стремлениях, но и по отношению к православной вере жди ужасов первых трех веков христианской эры. Немцы позаботились бы переделать всех на свой лад как в культурном, так и в духовном отношениях.

Чтобы этого никогда не случилось, нужно Св. Руси напрячь до последнего предела свои могучие силы и сбросить надеваемую на нас немцами узду, показав при этом немцам, что мы так же имеем право на свободную жизнь и развитие, как и они, и не нуждаемся в немецких помочах.

Семен Марченко

II. Особенные случаи

В исключительных обстоятельствам нынешней войны – продолжает от Г. И. Шавельский, – приходится испытывать иногда совсем особенные переживания. Некоторые из них я отметил в своем дневнике. Например, в ночь с 14 на 15 августа я вижу во сне огромный черный крест, напоминающий своими очертаниями надмогильные кресты, который надвигается на меня, и я не могу отойти. Я дрожу в ужасе и просыпаюсь с ощущением тяжелого гнета на душе. Снам я вообще не придаю значения, но на этот раз настроение у меня было настолько тяжелое, что я рассказал о нем кн. Щербатову и кн. Голицыну.

В ночь с 15 на 16 августа я видел другой сон: стою я в церкви, которая находится на углу улицы. Кто-то говорит мне: «Пойте, несут чудотворную икону Божией Матери». Я вижу, что действительно в конце улицы по направлению к церкви движется большая толпа с очень веселыми лицами и несут образ Божией Матери.

Сон этот был опять настолько ярок, и я проснулся с таким подъемом настроения, что нашел нужным также рассказать об этом сне. Но ни первого, ни второго сна я не мог связать с какими-либо определенными событиями.

17 августа утром я встретился с великим князем Николаем Николаевичем, который был очень тревожно настроен и сказал мне, что он не имеет никаких сведений об армии Самсонова. Вечером были получены первые известия, а 20 пришли наконец все подробности о несчастии с армией Самсонова, как раз происшедшем 14 августа. Я и мои собеседники вспомнили сон о черном кресте, который совпал с моментом тяжелого несчастья.

24 мы узнали, что по Высочайшему повелению из Троице-Сергиевской лавры двинулась и прибывает на фронт икона Божией Матери, написанная на доске от гроба преподобного Сергия. Когда икона прибыла в ставку и я ее встречал, то в момент встречи передо мною во всей яркости встал мой второй сон, так как икона совершала именно тот путь, и толпа народа, провожавшая икону, так была расположена и настроена, была с такими же выражениями лиц, какие я видел во втором моем сне.

Великий князь Николай Николаевич в день прибытия иконы Божией Матери в ставку телеграфировал Государю Императору и выразил в своей телеграмме веру в то, что молитвенная помощь будет особенно благодетельна для наших военных дел. Через два часа после того, как эта телеграмма была отправлена, пришли известия о победе под Львовом, давшей нам 28000 пленных при 200 офицерах и 92 орудиях.

Вслед затем во время завтрака Великим Князем было получено известие о крупной победе на французском фронте.

В дальнейшем отмечалось, что наиболее удачные наши дела совпадали с Богородичными праздниками.

У меня мелькнуло в памяти известие о явлении Божией Матери в облаках, виденном на фронте, о чем в свое время писали, и я спросил об этом событии от Шавельского.

– Вы говорите о явлении Богоматери в Августовских лесах, – да, это явление несомненно имело место. Видели его гатчинские кирасиры. Всякие попытки объяснить это явление тем, что луч прожектора случайно попал на придорожную икону, которых много в Западном крае, и затем отразился в облаках и пр., совершенно не выдерживают критики. Об этом было произведено официальное расследование известным участником японской войны свящ. Щербаковским. Из расследования вы можете извлечь все интересующие вас подробности. Я только могу сказать, что это явление было и оно бесспорно.

В Барановичах, между прочим, мне рассказывали железнодорожные служащие, что перед объявлением войны они видели на западе белый крест, который держался около получаса.

Особые явления и исключительные переживания, – закончил свою беседу о. Г. И. Шавельский, – несомненно есть, но самое главное и величайшее чудо нынешней войны – это глубокая, несокрушимая, ничем не колеблемая вера в Бога, властно захватившая все души, даже холодные и отчужденные от Церкви ранее, столь же несокрушимая и твердая вера в конечную нашу победу. Но если бы вы знали, до какой степени ужасен по сравнению с твердостью и непоколебимостью духа на боевой линии ваш тыл и его настроения… («Нов. Вр.»).

И. Никаноров

XVII. Кто виноват в развитии нашего сектантства?

На этот вопрос наши миссионерские журналы отвечают очень кратко и определенно: виноват нечестивый Вильгельм! Это он, хитрый, выстроил в Гамбурге семинарию для русских баптистов, он дал денег на содержание баптистских проповедников в России, он сорганизовал русских баптистов и сделал их и религиозными проповедниками и политическими агитаторами.

Удивительно умный этот Вильгельм! И удивительно, в каком неумном положении оказываются все наши всякие (и миссионерские) деятели… Кто-то все у нас разрушает, кто-то сеет всякие плевелы среди паствы нашей, кто-то подкапывается под все основы нашей жизни, а мы обо всем этом только вздыхаем, жалуемся на свою беспомощность, а самого корня зла не видим. А этот корень зла, по моему мнению, заключается в крайней нашей общей нецерковности, в падении церковной дисциплины.

Посмотрите же, что делается у нас в храмах Божиих! Посмотрите, как в храмах ведут себя дети. Это одно – сплошное неблагоповедение! Но дети – всегда дети и всегда склонны шалить; страшно то, что взрослые богомольцы не считают обязанностью остановить безобразие детей… Церковь, церковная жизнь, храм Божий – это все ни для кого не близко, никому не дорого; о церковном деле все способны сказать: «не мое это дело!» Мне думается, что на этой почве и способны развиваться у нас всякие антицерковные течения и секты. В здоровом теле не развиваются никакие бациллы, а в больном, в расположенном ко всяким заболеваниям они немедленно вьют себе целые гнезда. Вот для всяких сектантских бацилл мы сами и приготовляем пищу нашим церковными нестроениями и беспорядками во всех направлениях.

А посмотрите, что и как пишут в церковных газетах о порядках в храмах наших. Вот письмо какого-то «Мирянина», напечатанное в Уфимском Вестнике и адресованное мне. В этом есть нечто и не очень симпатичное, но самый факт его появления и его общая мысль – вполне справедливы. Поэтому и печатаю и это письмо и мой ответ на него. Прочитайте, отцы, внимательнее, чего от нас требуют «миряне», и вы, конечно, согласитесь со мною, что в нашем горе виноват не только Вильгельм, а и мы сами.

Ваше Преосвященство!

Лет девять тому назад, когда Промыслу Божию угодно было внушить Вам мысль о собеседованиях с Казанской паствой по вопросам веры Христовой в чайной о-ва трезвости, на Булаке, мне впервые пришлось услышать о церковном приходе, как об ячейке той истинной церковности, «которая у нас забыта, забыта даже среди духовенства, но сохранилась у староверов». У одних ли староверов? Мне думается, что эта «истинная церковность» сохранилась и у магометан, и у католиков… только не у нас, горе-православных. И вот почему и вот в каком отношении… Основа прихода – его нравственная чистота, богоподвижничество, его смиренное, девственное благолепие; это, так сказать, сколок с храма Божия, того храма, каким мы привыкли представлять его себе, каким хотелось бы видеть его в действительности, – нет, не видеть, а и чувствовать, осязать, иметь возможность утонуть в его молитвенной глубине, погрузиться в самую пучину прекраснейшей из тайн, тайны молитвы, той тайны, про которую Зосима сказал Алеше Карамазову: «Землю целуй и не стыдись исступления сего, ибо есть дар Божий, и не многим дается».

– «Дом Мой домом молитвы наречется».

Вот где, казалось бы, должна быть заложена основа истинной церковности; казалось бы, из этого источника должна была питаться духовная жизнь прихода. Увы, эти сосцы, питающие нас, наполнены желчью, и чрево, носившее нас… забыло о нас. Вот уже целый ряд лет, как я буквально боюсь войти в храм Божий, заранее нервничаю, как ребенок, вынужденный питаться больною грудью матери. И особенно это относится к сельским храмам, где, казалось бы, должен бы пролегать самый мощный слой русского прихода. И «не абсолютная бессистемность нашей правительственной политики в отношении духовного ведомства» порождает этот страх и «выветривает веру у верующих», а и еще кое-что.

Я заранее прошу Ваше Преосвященство великодушно простить мне, если случайно, против всякого желания, причиню Вам какую-либо боль дальнейшим содержанием письма. Верьте, что мною руководят самые лучшие чувства, приблизительно те же, какими были преисполнены и Вы, Ваше Преосвященство, во время своей подвижнической, исключительной по своему характеру речи, произнесенной Вами в заседании уездного земского собрания 19 октября. Настоящее письмо – отнюдь не упрек: это, скорее, слезы, которые падают из глаз мирянина на складки Вашей мантии, Владыка. Прислушайтесь же к ним и утрите их; у Вас столько духовных сил и моральных средств для этого! Разумеется, я мог бы направить это письмо непосредственно Вашему Преосвященству, не прибегая к посредству печати, но мне именно хочется, чтобы об этой боли душевной прочли все и каждый, чтобы стон, этот проник в душу каждого пастыря и каждого мирянина.

Несколько месяцев тому назад, когда Московский Митрополит Макарий призывал русский народ к молитве и покаянию, мне стало так грустно, так обидно. Зовут в храм на молитву, а сами пальцем не шевельнуть для того, чтобы устранить из храма все, что так или иначе мешает молиться. Сотни пудов золота и серебра, десятки тысяч драгоценных камней возложили мы на жертвенник внешнего церковного благолепия, но чем мы проявили себя съ внутренней стороны? Казалось бы, самое святое право мирянина найти у алтаря Господня ту божественную чистоту, то смиренное, девственное благолепие, тот «честной омофор», о котором так скорбит душа человеческая, которого так жаждет «всяка душа христианская, скорбящая и озлобленная, милости Божией и помощи требующая». И действительно, кто из нас не испытал этой жгучей жажды молитвы, утолить которую без храма Божия невозможно. Но разве можно молиться в наших храмах? Вы, предстоящие алтарю Господню, разве вы видите, что творится за вашей спиной?.. Я не сумею описать того особого молитвенного настроения души, когда она сбрасывает с себя покровы тела и, свободная от уз земных, как эфир, плавно уносится ввысь.

– «Всякое ныне житейское отложим попечение»… – точно невидимые крылья, поддерживает ее стройный напев чудного, прекрасно сорганизованного хора и вдруг.. вдруг, где то в двух шагах от вас, какому-то старичку понадобилось вторить этому хору.

– «Отложим попечение»… – каким-то гнусавым тенорком сопит надрывающийся старичишко.

– «Попечение», – захрипело еще где-то поблизости.

И этих ревнителей церковного пения в наших храмах всегда наберется не мало. Сколько ни спасайся от них, переходя с одного места на другое, они, как тень, следуют за вами; нет такого уголка в храме Божьем, где бы вас не преследовали эти доморощенные певцы, назойливо, подобно комару, жалящие вас во время молитвы.

– «Тебе поем, Тебе благословим»… Казалось бы все должно склониться ниц перед страшной тайной преложения хлеба и вина в плоть и кровь Христову. И действительно, многие из молящихся опускаются на колени, но не проходит и несколько секунд, как среди этих молитвенно-преклонных прихожан, начинает лавировать целая кавалькада с кружками в руках; приходится встать, пошарить в карманах, забыть о молитве. Одно ухо как-то автоматически воспринимает: «Тебе благодарим, Господи», а другое одновременно врывается: «мне сдачи позвольте копеечку, я вот семишничек положила», – в полуголоса обращается к вам следующий за церковным старостой какой-нибудь «украситель храма сего». Очнешься, наконец, от этого наваждения, а клир уже «Достойно» кончает, точно и не было этого величания «Честнейшей херувим». Еще страничку понадобилось кому-то вырвать из этой дивной книги, именуемой литургией Иоанна Златоустого.

Помню, например, такой еще случай. Во время пения великого славословия (киевского распева), когда хор как бы погрузился в какое-то молитвенное созерцание и тихо, точно из глубины катакомб, запел: «Буди, Господи, милость Твоя на нас», вдруг по церкви пронесся страшный грохот и через несколько мгновений на середину храма с огромной лестницей в руках протискался церковный сторож, взобрался на водруженную им колокольню и, вращая из стороны в сторону огромное паникадило, преспокойно занялся тушением одной свечи за другой (даже шеста с колпачком не имеют). – Ффф! Ффф! запыхтело на всю церковь. Вот вам и великое славословие, вот вам и киевский распев! Не совладав с собою, бросаюсь к церковному ящику и чуть не задыхаясь от негодования, обращаюсь к церковному старосте: «Снимите этого (чуть не сказал «мерзавца») с лестницы, что это за безобразие!» – «Никакого тут безобразия нет, а что же свечи-то будут гореть без толку», – отпарировал церковный староста.

– Прикажите ему немедленно сойти с лестницы, иначе я завтра же обращусь к преосвященному с жалобой. Угроза подействовала, но скажите, похоже ли все это на молитву, на «всенощное бдение»? В храме ли Божием, у алтаря ли Господня присутствуем мы в такие минуты? Мыслимо ли что-нибудь подобное у магометан в мечети или у католиков в костеле? Полагаю, что было бы лишне останавливаться на всех этих мелочах (?) в отдельности. Но ведь их десятки, сотни, и в результате кругом прихожан создается атмосфера отнюдь не гармонирующая с молитвенным настроением последних. Все эти «мелочи» буквально гонят из храма. Только согрешить придешь. Громкие разговоры, а иногда и яростная перебранка нищих, заполнивших паперть и самые проходы в дверях, беготня взад и вперед мальчишек, топание десятков ног, перегоняющих друг друга, щелканье свечами по плечу, бряцание пятаков, высыпаемых с церковного блюда в пустые жестянки из-под консервов, скитание из угла в угол так называемых «дурачков» и «дурочек», целыми минутами разглядывающих то вас, то вашего соседа, – все это так обычно и так невыносимо. А самая служба? – «Верую во Единого Бога Отца», – стройно несется с правого клироса. И во Единого Господа, захрипело и засопело с левого клироса. А правый молчит, как будто наслаждаясь нашим мучением. Зачем он замолчал? Кому и для чего нужно это сопение с левого клироса? Какому-нибудь разбитому параличом старичку, доживающему свой век на ступенях клироса? Так хотя бы во имя этого «конца» он пощадил молящихся прихожан, пощадил и самое богослужение. Ведь это же прямое глумление над поэзией молитвы! И это чуть не на каждом шагу. Разве можно, напр., понять что-нибудь из захлебывающейся скороговорки какого-нибудь шепелявящего лавочника, заменившего зачем-то прекрасного псаломщика во время чтения шестопсалмия? Чем вызвано это, с позволения сказать, глумление над паствой? Ведь так можно дойти и до того, что рядом с колоколом на нашей колокольне появится звонарь с печной заслонкою в руках. Колокол, дескать, только для больших праздников, а по будням можно и в заслонку звонить. Не велика птица – прихожанин!

Прямо ум за разум заходит, когда начинаешь думать о нашей церковной службе: до того все странно, неряшливо, с каким-то игнорированием самых насущнейших запросов верующей души.

Придешь акафист слушать, но прислушаться невозможно: только «радуйся» да «аллилуйя» и можно разобрать. «Правило» слушаешь, кроме «Иисусе Сладчайший, помилуй мя» тоже ничего понять не можешь. Для кого же, спрашивается, существуют все эти псалмы, акафисты и каноны? А причт для кого существует? Неужели только для книг?

Другого мнения, по-видимому, держатся диаконы. Эти церковнослужители, как бы извиняясь перед прихожанами за то, что те не в состоянии расслышать и половины богослужения, стараются уже как следует «удружить» своей пастве. То на чтении Евангелия наверстают, то с красным, налившимся кровью лицом, и с полуобезумевшими от непомерного напряжения сил глазами, возносят молитву «о всей палате» или о сохранении нас, грешных, на многая лета. Воистину кошмар какой-то! Увы, не молитва и «ангельское пение» царит в нашем богослужении…

А эти заупокойные ектении с перечислением сотен, тысяч имен?

– Петра, Николая, Ольги, Петра…

И это в течение доброго получаса.

Люди пришли помолиться, прослушать литургию, тропарь празднику, а их начинают сотнями, тысячами имен, и они, потеряв надежду дождаться хотя бы «херувимской», уходят из храма. Ведь многие из нас заняты службой и заходят в храм мимоходом, минут на 15. Рассчитывают помолиться, но церковь кроме Петра, Николая, Марии не могла сказать им ничего. И кому нужны эти имена? Мария, начиненная пятачком, и Петр, посеребреный гривенником? Церковной кружке, причту? Но при чем же тут прихожане, чающие в церкви «движения воды», жаждущие прослушать тропарь празднику или преклонить колена под пение «херувимской», неужели нельзя помолиться об этих умерших в конце литургии?

Невольно вспоминается и еще целый ряд явлений, характеризующих наше богослужение, наши церковные порядки. Но довольно и сказанного мною. И ведь, что ужасно, так это то, что священнослужители наши настолько свыклись со всем этим, что буквально не считают нужным ни замечать этого, ни бороться с этим.

– Пробовали, да ничего не поделаешь, – отмахиваются обыкновенно наши милые «батюшки». Это уже не пастырство, это позорное клеймо профессии. А наши учителя, будь то церковно-приходские или земские – безразлично. Разве есть у них желание считаться с тем отношением детей к храму Божию, к молитве, которое впоследствии превращает этот храм молитвы чуть ли не в базарную площадь со всеми ее атрибутами. Нет, народному учителю, очевидно, некогда тратить времени на подобные пустяки, а с пастыря довольно и того, что он рукою отмахнется.

– Пробовали, да не выходит ничего, плетью обуха не перешибешь.

Очевидно, и народный учитель такого же мнения на этот счет.

Какая же тут «истинная-то церковность³²» возможна, Ваше Преосвященство? Откуда ей взяться?

«Вожди православной церкви в обществе словно умерли».

«Так у них повелось уже: о чем пастырям надо говорить – они молчать». Не сомневаюсь, что приход – великое дело, но увы, – разве на развалинах нашей церковности, из золы, «из пены морской» воссоздается «истинная церковность»? Только не от служителей матери своей церкви в ее настоящем, поруганном виде.

Да, – «нет у нас печальников народных»!

Мирянин

С чувством глубочайшей благодарности к вам я прочитал ваше письмо ко мне в «Уфимском вестнике». Я только пожалел, что вы пожелали скрыть свое имя; поэтому я не могу и помолиться о вас, как это хотел бы сделать.

В вашем письме все прекрасно: и ваша пламенная любовь к храму Божию, и понимание богослужения нашего, и забота о брате немощном, и то, что напечатано это письмо в ярко-кадетской газете…

– Я недавно получил еще письмо от одного земского учителя; он в какой-то моей статейке уловил нотку моей грусти, что мои пожелания, выраженные (и выражаемые) в письмах к пастырям Уфимской епархии, остаются пустым звуком.

И вот этот добрый учитель пожалел меня! Пожалел и пишет мне: «Владыко, хочется сказать вам, что и я, деревенский учитель, с вами, что и я скорблю с вами о нашем церковно-приходском нестроении… Вы не один, Владыко! Среди мирян – интеллигентов и даже среди части крестьянства, задумывающегося над жизнью Церкви, вы найдете помощников и сотрудников. Только объединиться то мы не умеем… Я знаю, письма вам надоели, у вас много дел; но так хотелось написать».

Так написал мне сельский учитель; это письмо его я храню, как драгоценность.

Теперь прочитал ваше письмо, добрый «мирянин». – И что же я могу сказать вам? Ведь ваши мысли – мои мысли, а ваши чувства – святые чувства. Чтобы «стон» ваш, как желаете вы, проник в душу каждого пастыря, – я прошу редактора Уфимск. Еп. Вед. перепечатать все ваше письмо. Но не нравится мне какая-то желчность вашего письма, что-то есть в нем непокойное, раздражающее… А полная истина заключается всегда только в умиротворенном, всецело любящем сердце. Не так ли? И еще одно замечание: куда же это вы пожертвовали сотни пудов золота и серебра? В каких же храмах они, эти ваши стопудовые золотые жертвы?

– Это, конечно, гипербола? А на самом-то деле у нас в огромном большинстве храмов или мишура или просто ничего нет. Не правда ли?

Но эти ваши обмоловки, разумеется, не имеют существенного значения, а главное в вашем письме – это прекрасные чувства глубокой скорби о беспорядках в наших храмах и сознательной любви к богослужению. Что же делать для исправления недостатков в нашем общественном богослужении? Вы не указываете на это, а безнадежно говорите: нет, нет порядка в храмах, нет уважения к молитве, нет народных печальников! А что же есть? Я никогда не мог помириться с одною критикою, с одним отрицанием и осуждением; я всегда успокаиваюсь только тогда, когда мне укажут на определенное «да», когда укажут и на средства к удалению замеченных недостатков. Вероятно, эта потребность имеется и у других людей, неравнодушных к жизни и ее задачам.

И я успокаиваюсь в вашей статье на том положительном ее содержании, которое в ней заключается: на вашем неравнодушии при виде зла, на вашей любви к добру.

Но почему вы до сих пор молчали?

Почему вы сейчас случайно заговорили?

И почему все молчать? – Нет ничего страшнее этого безнадежного молчания, лучшего признака того, что никто церковною жизнью не интересуется. И вот заговорили! «Уфимский Вестник» заговорил о Церкви! Разве это не повод для меня к искреннейшей радости? – И я радуюсь, насколько умею.

Но… говорить должны все и всегда при всяком поводе, а не только случайно и только один храбрый псевдоним.

Диакон не умеет читать святую книгу, но старательно кричит. Скажите ему, что это глупо и некрасиво; тогда он исправится…

Вам служат вместо панихиды какой-то намек на нее с отрывками без подлежащего и сказуемого: и вся, яже в ведении и не в ведении, или сыны света Тою показавый. Вы подойдите к служащему и скажите потверже, чтобы вам служили, как следует. И поверьте: более таких кощунственных нелепостей не услышите. А теперь говорю всем только я, сто раз повторяя одно и то же; и все думают, что у архиерея испорчен характер.

Почему у старообрядцев богослужение идет прекрасно? Потому, что там всякая совсем безграмотная старуха знает богослужение, любит его и всякую ошибку любого священнослужителя исправить. А у нас – только традиционно молчать в доказательство своего благонравия (и невежества?); и как будто никому дела нет, что у нас на месте святе творится беззаконие и безобразие.

Посмотрите, что в большие праздники делается около кафедрального собора. Всякий праздник перед началом богослужения я вижу несколько саврасов, которые преспокойно раскуривают папиросы, бросают окурки чуть не у соборного порога и немедленно, с запахом смердящего пса, вваливаются в собор, где не умеют и стоят то, как следует, а стоят, заложив руки на спину! И не находится ни одного человека, кто прогнал бы от храма эти пустые головы и сердца. И делаю это опять только один я, исполняю эту обязанность за всех.

Помогите же, г. «мирянин», мне! Помогите все, миряне, поставить жизнь церковную, как следует. Общими силами это можно сделать, а я один еле-еле могу усмотреть за тем, что делается в моем присутствии. Вот почему нужен приход, как школа взаимообучения прихожан; нужен приход для поддержания духа церковности среди православных. Церковь есть общество верующих… Так учит катехизис. Вот «миряне» и должны не выделять себя из этого общества, а считать это общество своею семьею, где все для всех должно быть своим и родным. Тогда, поверьте, очень быстро возродится и «истинная церковность», о которой печалится автор открытого письма на мое имя. Итак, с Богом, все на работу! (Уфим. Е. Вед.).

Епископ Андрей

Во всякой религии молитва является необходимой, так как ею оживляется и согревается религиозное чувство. Между тем, возражения против необходимости молитвы высказываются не только атеистами, но и людьми, в известной степени религиозными. Хотя подобные возражения в нашей богословской науке были неоднократно опровергнуты, однако их приходится слышать и теперь, почему оставлять их без внимания нельзя. Такие возражения разбирает А. Селиванов в «Голосе Церкви» (дек. 1915).

Прежде всего автор рассматривает мысли о молитве, высказанные Кантом. Кант отрицает молитву, как непосредственное обращение человека к Богу; по его представлению, истинная молитва должна состоять только в том, чтобы приводить свое внутреннее настроение в соответствие с волей Божией и делаться, таким образом, угодным Богу. Средством для получения милости Божией молитва служить не может: «это нелепая», говорит Кант, «и вместе с тем дерзкая иллюзия: пытаться через настойчивую навязчивость просьбы отвратить Бога от планов Его мудрости.»³³ Само собою понятно, что, по Канту, никаких внешних выражений молитва не должна иметь.

На это автор рассматриваемой статьи основательно отвечает, что, если Бог существует, чего не отрицает и Кант, то невозможно, чтобы человек не стремился к общению с Ним. Без общения с Богом невозможно правильное развитие духовной жизни, а одним из лучших средств для такого общения и служит молитва. Мы, конечно, не думаем, что через молитву человек может достигнуть всего, чего пожелает, и изменить планы Божественной премудрости. Но этим великая сила молитвы не уничтожается. Молитва, освящая человека, производит изменение в его нравственном состоянии; а между нравственным порядком вещей и физическим существует некоторая таинственная связь. Поэтому молитва может иметь влияние и на события физической жизни, многочисленные примеры чего засвидетельствованы в Св. Писании и в житиях святых. Вообще человек старается своею деятельностью преодолеть физические законы, подчиняя себе силы природы и направляя одну из них для ограничения другой, в чем вовсе нельзя усмотреть желания изменить Божественные планы. Что касается внешнего выражения молитвенного настроения, то такое выражение вполне естественно и необходимо, так как всякое душевное движение стремится выразиться вовне. Кроме того, в силу известного закона ассоциации, при совершении известных действий, с которыми мы привыкли соединять определенные мысли и чувства, в нашей душе возникают и эти последние, напр., при крестном знамении – мысль о Распятом, так что обряды и священнодействия могут служить средством для возбуждения религиозного настроения. При этом следует особенно отметить, что возникновению настроений и чувств не зависит от нашей воли, тогда как совершение тех или других действий подчинено ей.

Против молитвы высказывается и Л. Н. Толстой, исходя более всего из той мысли, что нам не о чем просить Бога, так как Бог и без того дал нам все средства для беспрепятственного достижения той цели, к которой мы Им предназначены. Но молитва может быть не только просительной, но и благодарственной и хвалебной. Несправедливо и то утверждение Толстого, что мы не встречаем никаких препятствий для достижения нашего спасения ни в себе самих, ни в мире, который «весь во зле лежит», ни, особенно, в сатане, и не имеем нужды в помощи Божией.

Говорят еще против молитвы, что Бог и так знает, в чем мы нуждаемся. На это возражение отвечали уже древние отцы Церкви. Бог помогает человеку, но не против желания этого последнего, как и вообще спасение человека не может совершаться без участия его самого. По прекрасному сравнению Филарета, митр. Московского, молитва – это «простертая рука для получения благодати Божией, отверстые уста для вкушения пищи небесной»; кто не протягивает руку для получения от Бога помощи, тот и не имеет основания надеяться на получение последней. Если стоять на такой точке зрения, что мы ничего своими молитвами достигнуть не можем, так как Богом все заранее точно предопределено, то нужно отказаться от всякой деятельности и погрузиться в безусловный фатализм. Отношение между предопределением Божиим и нашей деятельностью хорошо выясняет Лейбниц: «в представлении Бога о действительном ряде вещей, как о возможном, находились уже и молитвы и все другие причины тех действий, которые произошли бы в этом ряде, если бы он был избран, и значит он в должной мере уже повлияли на выбор данного ряда, а следовательно и обнимаемых им событий».

Н.Г.

Зимовка пчел

Как читателю уже известно³⁴, пчелиные семьи с одинаковым успехом могут зимовать и на открытом воздухе (на точке), и в закрытом, полутемном (подвал или погреб или омшанник) помещении, и в совершенно обязательным условием подачи воды и теплом – но с даже прямо – в прикрытой (соломой или землей) яме. Оставив без обсуждения все прочее, остановимся на зимовке первых двух типов.

Зимовка на открытом воздухе тем хороша, что не так хлопотлива для пчеловода. Правда, она требует больше расходов, нужны более дорогие теплые ульи, нужны и более внушительные запасы на зиму, зато уж как поставил пень на место еще летом, так и не тронь его до более или менее уважительного случая. Только и будет заботы пчеловоду, что окутать потеплее гнезда. Условия хорошей зимовки изложим для удобства по пунктам.

1. Пню, зимующему на точке в хорошем, теплом улье, нужно оставить не менее 30 фунтов печатного меда, не считая запасов не печатных, каковы всегда и во всяком пне бывают то в большем, то в меньшем количестве. Если запасы останутся, они пойдут на выкормку весеннего расплода, но худо будет, если запасов не хватит; так что уж лучше дать больше, чем меньше.

2. Нужно постараться, чтобы запасы распределились на гнездовых рамках правильно, т. е., чтобы внутри гнезда было свободное место для зимнего ложа, а по сторонам и сверху расположился печатный мед и притом так, чтобы не слишком удален был он от центра гнезда. Если запасы лягут над ложем в виде свода, то такое распределение их можно считать идеальным. Съедая свои сбережения, муха будет продвигаться вверх во всю ширь гнезда без пропусков и обходов.

3. Зимнее гнездо должно быть составлено, как говорится, в обрез, т. е. чтобы количество рамок строго соответствовало силе семьи. Если рамок окажется больше, чем будет в состоянии занять муха данной семьи, могут получиться сюрпризы в виде смерти пчел на меду; если же гнездо окажется слишком тесным, семья будет страдать от духоты и жажды. Другое дело, когда пчелы зимуют в омшаннике, там гнездо может быть и просторнее (но не теснее). В омшаннике, благодаря сравнительной теплоте, муха не сбивается в тесный клуб, но сидит на сотах вольнее и потому может занять больше места, чем зимуя на точке.

4. Весьма хорошо сделает пчеловод, устроив внутренние ходы в сотах, дабы муха имела возможность беспрепятственно передвигаться то в ту, то в другую сторону гнезда. Ходы эти, как неоднократно мы уже упоминали, проделываются заблаговременно (в период безработицы) на высоте двух третей пластов.

5. Составленное гнездо передвигается на середину улья – своей серединой против летка; в пустые же пространства за заставными досками, когда наступят первые холода (в конце сентября или в начале октября), вкладываются мешки с сеном (или соломой или мхом). Такой же мешок кладется и на голову, после чего остается только привинтить крышку. В пространства за заставными досками мешки не продвигаются к самому дну; свободное пространство в 2–2½ вершка будет здесь не лишним. Мешок, продвинутый вплотную к днищу, как замечено, привлекает влагу, заводит сырость и плесень, да и погань всякая (мотылица и проч.) находит здесь для себя временный приют.

6. Когда наступят настоящие холода и выпадет снег, некоторые пчеловоды перед летком каждого улья кладут наискось досочки, уверяя, что они защищают гнездо от резких порывов ветра и предохраняют пчел от преждевременного вылета. Если такие досочки³⁵ у пчеловода найдутся, пусть установит их, а если досочек нет, то «на нет и суда нет»!

7. Все душники и вентиляторы в ульях закрываются, а леток (или летки) остается открытым. Слишком просторные летковые отверстия суживаются на половину. Нижний леток нашей конструкции остается открытым во всю ширь, а верхний (круглый) суживается до продольного прореза (см. Таб. 4 Б–1 Б).

Вот и все заботы с ульями зимней конструкции. Пчеловоду остается только изредка наблюдать, чтобы пни никто не опрокинул, чтобы вблизи них не было резкого шума, дыма и всего такого, что могло бы нарушить их зимний покой. Если случится снежная буря, и пни занесет снегом, то и это не худо, снег великолепно пропускает воздух и пчелы не задохнутся; но, конечно, лучше будет, если пчеловод осторожно снимет снег с крышек, хоть на половину, и расчистит доступ к леткам, а то, ведь, как начнется оттепель, пчелкин дом примет хороший душ.

Иногда в конце января, а в феврале почти всегда, выпадет теплый денек³⁶ настолько теплый, что можно ожидать случайного весеннего облета. В такой денек пчеловоду следует сходить на пчельник; авось случится то, что так веселит взор пасечника. Очень скверно будет, если облет произойдет в день, когда еще снег лежит в сугробах; своей белизной он привлекает пчел, а раз пчелка села на снег или на лед, то ей бедняжке уж не подняться больше. И это обстоятельство пчеловоду нужно знать, и если не сошел еще снег, а тепло и ясная погода манят пчел к облету, следует принять меры против облета – заслонить от света летки и проч. День случайного, первого облета записывается, конечно, в журнал следующего сезона.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Искупляющее – страдание³⁷

В истории мученических страданий святого и благоверного князя Михаила Тверского обращают на себя особенное внимание многие обстоятельства, которые дают урок нам и в настоящие дни войны. С необычайною мягкостью и великодушием поступил св. Михаил по отношению к побежденному воеводе хана Узбека Кавгадыю; он отпустил на свободу пленного воеводу, который, как известно, собственно даже без воли хана, напал на Россию; немедленно же он с всею почтительностью сообщил о том хану; он согласился даже, по вызову хана, ехать в Орду – невинный, но на суд. И вот, когда его жена, святая «многоскорбная» княгиня Анна Кашинская, дети его и бояре просили св. князя Михаила не ехать в Орду, он пребыл твердым в решении своем отправиться туда добровольно, имея полную возможность избежать поездки и скрыться в соседнем Новгород, как это делали тогда многие князья, спасаясь от ханского гнева. Когда же сыновья великодушно стали предлагать святому отцу свое заместительство, стали просить его, чтобы он вместо себя послал на выбор одного из них, то святой Михаил ответил: «Не вас, дети, а меня зовет хан. Если не исполню приказания его, он пойдет опустошать землю русскую; тысячи христиан сложат головы свои или пойдут в плен. Лучше же одному мне положить душу за многие души».

Князь действительно положил в мученическом и как бы искупительном подвиге самоотвержения свою душу за Русь. И, вместе с тем, он показал, что страдание, перенесенное добровольно, ради высоких и святых целей, терпеливо и вдумчиво и в Боге, – есть всегда некая искупительная жертва. Оно искупительно прежде всего для самого страдальца, ибо нет человека, который поживет и не согрешит… Не нам судить, почему один по-видимому и даже действительно человек очень грешный, открытый и явный нарушитель Божьего и человеческого закона, остается жив на войне, или не призывается на брань, или какими-то путями, обязанный идти на брань, однако, остается дома, а другой чистый, добрый, светлый, очень юный, идет в бой и умирает одним из первых. «Почто путь нечестивых спеется», – это вопрос давний, вопрос, с которым ходила открытою праведная душа пророка, но на него людям никогда не иметь ясно все определяющего ответа. Чтобы иметь ответ, надобно вместе с тем иметь особенные духовные очи, которыми мы могли бы зреть жизнь неба и исходящих небесных определений, зреть и ведать все грядущее, которое состоит в связи со всем земным прошлым. Читай тогда священную книгу Иова, этого страдающего праведника, и увидишь, что Господь благословил потом, после страданий, последняя Иова больше прежнего, что диавол есть виновник страданий праведного, что для самого невинного страдальца его скорби есть путь самый верный к большему и большему нравственному возвеличению и к блаженству вечному. Вот что прежде всего надобно знать православным, истинно верующим и православным воинам, надо знать и близким их, родителям, женам, детям, всем родным и друзьям. Если грозит воину смерть, увечье, раны, страдания, плен – знай, что всякое страдание, в Боге и для ближних принятое и перенесенное, есть страдание искупляющее.

Оно является, как у святого Михаила, искупляющим и для родины, для всего родного народа… С этой стороны оно – высший подвиг, приобщающий страдальца к подражанию и величию подвига Искупителя Христа… Ибо и Он один пострадал за люди и вместо людей. И прежде всего, конечно, это потому, что воин умирает или идет умирать вместо кого-то другого, обреченного на этот путь жизни, труда, подвига и, может быть, смерти. Ибо война неизбежна в жизни народов, война принудительно обращает к подвигу тех, кто на нее призван. От человека зависит, чтобы он, подобно св. князю Михаилу, принудительный подвиг обратил в добровольный.

А затем в таинственных судьбах Божиих, в мировом Промысле Господа война есть искупляющий подвиг и для целых народов. Тяжкий млат, дробя стекло, кует булат: это исполнилось над Русью в века татарского нашествия. Но недаром предки наши усвоили себе и в века татарщины, и в смутное время, и в годину нашествия Наполеона – усвоили себе мысль: «за грехи наши» мы вызваны были на тяжкие войны, испытывали страдания.

Грехи народа… О, вот оно, роковое бремя, которое лежит на каждом народе! Вот бремя, которое требует искупляющего страдания пред лицом неподкупной и испытующей правды Божией, наказывающей за грехи, но и в самом наказании дарующей залоги блаженства и спасения!

За грехи наши и теперь не дана нам сразу и окончательно победа. За грехи наши и мы должны испытать длительный и мучительный путь борьбы. В чем грех народа нашего, не станем говорить подробно. Вернее сказать, грехов много и грехов тяжких и в прошлом, и, увы, в настоящем: холодность веры в известных классах русского общества, сектантское настроение в народе, принижение и умаление церковного строя жизни, неуважение к Церкви и ее служителям, отсутствие сознания долга, нечестность и на верхах и в низах народной жизни, пьянство, разврат, неуважение ко всему высокому и святому, – хуже того, какая-то особенная, называемая теперь хулиганскою неспособность вообще уважать кого-либо или что-либо, воровство во дни печалей народов, например, в дни войны, жадное стремление наживы на бедствиях ближних и на замешательствах в течении жизни общественной и государственной, естественных и неизбежных во время войны, безумная роскошь, теперь наблюдаемая везде, бесстыдная расточительность денег на суету и удовольствия… Можно ли все перечесть? Знаем одно, что надобно нам перегореть в страданиях, чтобы одуматься, очиститься, возвыситься нравственно, сделаться достойными.

И вот отсюда величайшая заслуга всех тех, кто страдает от войны: они бесстрашным ожиданием и принятием смерти, терпеливым и свободным перенесением страданий приносят Искупителю мира искупительную жертву за грехи народа и приближают к нам день ослабы, избавления и победы.

Отсюда же величайшая заслуга и святости, благочестия, молитвы, подвига, чистоты нравственной. Такие люди, праведные и благочестивые, очищают своею чистотою весь народ пред Богом, привлекают к нему Божие благоволение.

Правда возвышает народ, а умаляют народ грехи. Так говорит библейская мудрость.

Да искупится в страданиях войны наша народная греховность. Да царствует среди нас святая праведность! Аминь (Прав. Благов.).

Протоиерей И. Восторгов

Всякого верующего православного христианина всегда поражало и наводило на скорбные мысли проявление холодности, граничащей с презрением и ненавистью по отношению к Православию со стороны значительной части (если не большинства) русской интеллигенции. Между тем, эта же часть русского общества весьма благосклонно, а иногда и с любовью, относилась к насаждению врагами Православия иноверия в России. Особенной любовью неверующей интеллигенции пользовалось сектантство, среди которого штундизм во всех своих разветвлениях занимал первенствующее положение. Благодаря прогрессивно-либеральной печати, которая всячески раздувала значение сектантства, как «явления светлого, ведущего простых людей к нравственной жизни и материальному благосостоянию», даже люди скептического направления начали было вверить в штундизм, как в явление, которое призвано роком пробудить спящего в нравственной спячке русского мужика.

Таким почетным предназначением наделялся от неверующей интеллигенции штундизм, – это гадкое, исполненное самых низменных надежд, верное детище коварной, не признающей ничего святого и великого, бесчестной Германии. Правда, духовенство, народ и все борцы за Православие понимали истинное значение и стремление штундизма в России и по мере сил вели с ним не легкую борьбу, указывая на опасность сектантства как для Православия, так и для самой России, но слепотствующие поклонники безбожного прогресса ничего не хотели слушать, считая борьбу Православия с руссофобским штундизмом «закрепощением свободы совести познавших евангельский путь истинно нравственных людей».

Но вот грянула великая мировая война. Штундизм, как истое детище варварской Германии, во многих своих членах, особенно же в главарях своего учения, открыто и тайно начал симпатизировать своей духовной матери. Но что же, убедилась ли интеллигенция в своей ошибке относительно штундистов, как элемента вредного в государственном отношении, ответила ли она словами доверия борцам Православия, что она теперь верит правоте их слов? К сожалению, нужно сказать, что даже некоторые члены законодательной палаты относятся с презрительным равнодушием к словам тех, которые поставлены стражами веры православной, считая их слова искусственной клеветой на мирное, преданное интересам России русское штундовство.

Чем же, наконец, можно объяснить такое поблажающе-любовное отношение значительной части русского образованного общества к штундизму, который в своей деятельности ничего не заслуживает, кроме глубокого презрения? Думается, что здесь и объяснять-то нечего. Немцы систематически стремились, в последние пятьдесят лет, к одной цели: полонить русское население во всех областях его жизни. Влияние немецкой провокаторской работы проявилось особенно в русской прессе, которая заполнила ум и чувства нашей передовой интеллигенции, которая всеми силами защищала опасное движение вперед русского сектантства.

Как доказательство опасности движения русского сектантства, пишущему эти строки известны некоторые преступные случаи из деятельности штундистов, назвавших самих себя Евангельскими христианами.

В 1905 и 1906 годах в с. Ф-ке Елисаветградского уезда Херсонской губ. штундизм настолько расцвел, что от него буквально не было никому прохода. Местный причт выбился из сил, чтобы локализовать пожар, зажженный штундизмом, но ничего не мог подлать; на все убеждения причта штундисты и штундовствующие отвечали колкими насмешками и грубыми издевательствами. В самый разгар пожара приглашен был уездный миссионер Елисаветградского уезда (теперь епархиальный, Кишиневской Епархии) о. Феодосий Кирика – миссионер, известный по борьбе с штундовством. Штундисты сразу ощетинились и, как злая стая волков, накинулись на о. Феодосия, желая одним ударом своего всезнания Писания победить о. Кирика и тем выиграть себе полную свободу действий по обращению православных в лоно штундовского учения. Но в первой же беседе они почувствовали, что о. Феодосий весьма силен в знании слова Божия и в постановке своих бесед сокрушает всякое проявление штундовской самозащиты. После второй, кажется, беседы штундисты перестали вступать в спор, боясь обличения своей лжи. Так как О. Феодосий Кирика приезжал часто в Ф-ку, чтобы успокоить смятенные штундовством умы и не дать штундистам открыто глумиться над Православием и пропагандировать свое учение, то штундисты, стесненные в своей преступной деятельности, страшно возненавидели его. Ненависть их кончилась тем, что, когда однажды о. Феодосий ночью возвращался в квартиру местного священника о. С. К-ва из 2-й части С. Ф-ки, где он проводил беседу, враги его деятельности засели на пути его шествия и чуть не убили его выстрелами из револьверов. Правда, покушавшегося на жизнь о. Кирика не обнаружили (да это и невозможно, потому что там действовали такие лица, которые друг друга выдать не могут), но все православное население С. Ф-ки осталось убеждено, что виновники покушения на жизнь о. Кирика есть штундисты.

Настоящая война послужила дальнейшему выяснению деятельности штундистов с. Ф-ки.

Года два-три тому назад некоторые сектанты с. Ф-ки видимо порвали связь с остальным штундовством и примкнули, хотя и без чина присоединения, к Православию. Вот, что рассказывал один из бывших штундовствующих Иван Стратиенко о «деятельности» Карловских братьев в С. Ф-ке. Однажды главари «церкви карловских братьев» приехали в Ф-ку с величайшей пышностью: привезли проповедников, взяли хор певчих, чтобы этой внешностью больше подействовать на умы простодушных Ф-цев. После пения «псалмов» и «проповеди» в которой порицалось все православное, Ф-кие братья оставили Карловских у себя обедать. Одна часть братьев, состоящая из второстепенных проповедников и певчих, осталась обедать у штундиста Михаила Липея, а другая, состоящая из двух старших заправил штундовства – Куриша (из дер. Корлюжиной) и Костюкова (из гор. Елисаветграда), отправилась обедать к моему родному брату штундисту Федору Стратиенко. Я, как принадлежащий к числу интересующихся «новой верой» и уже открыто примкнувший к числу «оглашенных», которым штундисты открывали «путь Истины», сокрытой от мудрых и разумных, т. е., православных, отправился тоже к брату Федору, чтобы еще что-нибудь услышать от «ученых» проповедников Евангелия. Вошел я в хату Федора спустя некоторое время, когда уже проповедники доканчивали первое блюдо, и сел на лавку. Федор сейчас же отправился в кухню за вторым, и пока жена его приготовляла второе, он не появлялся к нам. В это время Кулиш заговорил такие страшные слова, что у меня в жилах похолодела кровь. «Слава Богу» – сказал он – дела наши идут прекрасно. На тысячу человек верующих едва ли половина найдется неверующих. Когда же еще больше неверующих познает нашу веру, тогда мы устроим революцию и ниспровергнем существующую власть, и тогда всех неверующих насильно заставим принять нашу веру; кто же останется противником нашей веры, тех мы всех перебьем, чтобы на земле воссияла единая истинная вера. Если почему-либо нам не удастся сделать то, что я говорю, то сделает его еще с большим успехом Германия, защитница наша. В это время вошел с вторым Федор. Я к нему с неистовым криком: это у тебя такие проповедники Евангелия, которые ’готовятся устроить революцию в России? Выгони их, иначе и ты вместе с ними погибнешь! – Кулиш, не стесняясь, повторил еще раз и пред братом Федором то, что говорил и мне. Брат Федор побледнел и выпустил из рук блюдо, которое упало на пол и разбилось. Затем, обратившись ко мне, Федор сказал: «Удали этих людей из моего дома». Я, не долго думая, схватил Кулиша за шиворот и ну садить ему кулаком в рыло и бил его до тех пор, пока на рыле показалась кровь. Тем временем Костюков, видя как я расправляюсь с Кулишом, хотел выскочить из комнаты, но я, заметив его движение, быстро вытолкал Кулиша за дверь и схватил Костюкова, которому вволю надавав подзатыльников, отправил его тою же дорогою, что и Кулиша». Иван, брат Федора рассказывает этот случай, не стесняясь, всем, кто только поинтересуется. Кстати сказать нужно, что Кулиш, уличенный в неблагонадежности по отношении к России, посажен весною текущего года в тюрьму, где и по настоящее время обретается. С ним попал и старшина Аннинской волости немец-штундист Бухгольц, тоже уличенный в неблагонадежности, который, после некотораго времени заключения его в тюрьме, в настоящее время высылается в Сибирь до окончания военных действий.

Не лишне будет упомянуть о ярком хулителе Православия, открытом защитнике штундизма некоем Л-ве, который, хотя и не принимал штундовскаго крещения, но душою и телом всегда принадлежал штундизму. По свидетельству некоторых крестьян села Федоровки, он попал было в тюрьму за то, что пропагандировал между крестьянами не платить государственных податей, так как неизвестно, кто будет в России Царем: наш ли Царь или немецкий Вильгельм». Дело его разбиралось в военно-окружном Суде, в Одессе, где он был оправдан, как говорить, потому, что свидетели изменили свое первое показание, которое они давали на предварительном следствии. Доказательством тесного единения наших штундистов с немцами может служить и молитва, которую штундисты всегда употребляют за «выликого Кайзера». Об этой молитве говорил крестьян. С. Федоровка, Галактион Бандурка, при многих крестьянах того же села Федоровки, что штундисты до войны России с Германией всегда молились о благополучии Кайзера, да и другие кр-не подтверждают факт молитвы за здравие Кайзера. Многие штундисты, вероятно и сами не догадывались, кто такой «выликий кайзер». Пишущему эти строки приходилось не раз слышать от порядочных православных людей, которым говорил один запасной штундист, что «по закону Евангельскому нельзя убивать никого, тем более братьев-единоверцев, которыми являются немцы».

В заключение нельзя не упомянуть еще об одном немце-штундисте д. Карловки, который за оскорбление законов Российской Империи, или, лучше сказать, высшей правящей власти, хвастаясь при этом всем немецким, которое называл своим (между тем сам русскоподданный), был приговорен судом к тюремному заключению на 10 месяцев.

Вот плоды преданности России некоторых штундистов, которые, как оказывается, вместе с принятием немецкой веры отреклись от самого высокого и святого, что служит украшением и славой каждого народа – любви к родине.

Указанные примеры не исчерпывают, конечно, и тысячной доли тех проделок, которые проявили многие штундисты в текущую войну. Все это должно наконец отрезвить тех, которые «не в меру» защищают свободу штундовской веры, которую мы охотно называем «мирным походом немцев для завоевания России», и показать, кто такие штундисты и какова их деятельность.

Если мы действительно русские люди и любят свою мать Россию, то должны всеми фибрами нашей души бороться с такими аномалиями, каковых так много мы замечаем в насажденном немцами баптизме. Защита же интересов штундизма, требующего полной свободы своей самодеятельности, в которой так много антирусского, космополитического, неизбежно ведет к опасности, грозящей целости России и Русской Государственности.

Семен Марченко

VIII. Еще и еще о народном чтении

Меня очень радует, что мои письма к Уфимским пастырям читают лица не духовного сана; и не только читают, но иногда и энергично на них реагируют. Сейчас я имею в виду ответ мне одного народного учителя, заведующего и народною библиотекою.

Вот наиболее содержательные места в его письме.

«В народных библиотеках, насколько мне приходилось видеть их, книг, явно тенденциозных в отношении безрелигиозности, нет. Верно, в настоящее время в библиотеках мало книг по религиозному отделу. Но это объясняется не антирелигиозным направлением отдела внешкольного образования, а неимением достаточных средств для пополнения его религиозными книгами… Ежегодно на пополнение библиотек отпускается 100 руб., на которые мы (библиотекари) должны заполнить десять отделов. Скажите, что же можно приобрести на десять рублей в год? У меня и выписано в библиотеку в 1914 году на 8 р. 50 коп. книг духовного содержания. Итак, мы стеснены в средствах. Но мы, действительно, принимаем во внимание и то обстоятельство, что при церквах имеются церковные библиотеки, которые и должны обслуживать население. Мы не виноваты, если большинство из них совершенно бездействуют; значит, не виноваты мы, если так мало народом читаются религиозные книги.

Вы обвиняете заведующих библиотеками в отсутствии религиозности. Но ваши ближайшие сотрудники религиозны ли? Я не спрашиваю, благочестивы ли? Позволяю себе сомневаться, так как мало людей, которые в жизни руководятся идеею.

Вы говорите о самодурстве. Да, его до сих пор везде много… Вот на этот порок и следовало бы обратить внимание. Вот о чем надо бы плакать.

Вы пишете: народное образование в существе дела должно быть внешкольным церковным воспитанием. Как понимать это? Надо ли сообщать народу, что нужно удобрять почву, так как растения живут и питаются? Надо проветривать комнату, так как человек дышит кислородом, недостаток которого вредно действует на организм? – Однако я вполне согласен, что внешкольное религиозное воспитание может идти рука об руку с общим, как это иногда и бывает; напр., в прошлом году мы воскресные чтения вели вместе с местным священником; им было сообщено о жизни, смерти и воскресении Спасителя³⁸… – Таково (с сокращениями) полученное мною письмо. В этом письме очень многое меня обрадовало, – прежде всего то обстоятельство, что автор не только интересуется своим библиотечным делом, но и обижен моим упреком в безрелигиозности; народный учитель не только читает мои письма к пастырям, но и обсуждает мой взгляд на народные библиотеки и дает новую, прекрасную мысль о том, что народные библиотеки призваны дать народу сведения о сельскохозяйственной культуре, а моя обязанность дополнить эти библиотеки религиозно-нравственным материалом. Искренне повторяю: эта мысль – очень сильная, но, к сожалению, трудно осуществимая: приходскому священнику нужно иметь много авторитета среди прихожан и мудрости, чтобы заведующие библиотеками беспрепятственно обслуживали и религиозные нужды прихожан. – Но сделать попытку к объединению церковных библиотек с народными-земскими, по моему мнению, и можно и должно. Очень просил бы я о. о. благочинных подумать об этом и внести эту мысль на обсуждение благочиннических советов и, поосновательнее обсудив это, принять какое-нибудь решение.

Но вот горе в чем: один благочинный мне уже успел сообщить, что он был приглашен на обсуждение каталога книг для народных библиотек; с его стороны были указаны книги и духовные журналы для выписки в библиотеки, и ни одной книги и ни одного журнала по его указанию не было выписано. Так не для вида ли только делаются такие приглашения? И что если прекрасная мысль о соединении церковных и земских библиотек останется только красивым предположением, но не будет осуществлена на деле или г.г. библиотекарями или еще кем-нибудь? И будет эта лесть хуже первой, – и средства будут истрачены, и книги будут лежать без употребления…

Делаю попытку объяснить, что я разумею под внешкольным воспитанием народа. Да, я считаю, что и почву удобрять нужно и обучать этому народ очень полезно. Но обучающий этому не должен говорить, что это удобрение почвы – занятие самодовлеющее, что оно полезнее духовных занятий… Был Авель, который собирал плоды земные; конечно, он заботился, чтобы этих плодов было более, но это занятие воспитало в нем любовь к Богу, а внешкольное образование говорить ли, заботится ли о любви к Богу? Нет, народных это не дело библиотек, хотя бы по недостатку средств… И могут вырасти около этих библиотек не Авели!

Внешкольное «образование» говорить мужичку: «ты удобряй почву, а о Боге думай, как хочешь»; а по моему мнению, внешкольное «воспитание» должно говорить мужичку: «ты молись Богу, а Он поможет тебе научиться, как пользоваться дарами природы; молись Богу и учись, и учись не теряя дорогого времени»

О кислороде тоже полезно народу сообщать всякие полезные сведения, но только не нужно добавлять народу или намекать ему на то, что в души-то никакой нет, а есть только кислород, что если комнату проветришь, так жив будешь кислородом, а если не проветришь, задохнешься…

Думается мне, что мой корреспондент напрасно дает мне искушающие вопросы. Все полезно, что свято. И всякая наука и всякие научные сведения для всякого полезны. К сожалению, трудно разобрать, где кончается наука и где начинается научное шарлатанство. И очень часто – почти всегда – народу и преподносится именно шарлатанство, а не наука и не так называемые «полезные» сведения, а сплошная антирелигиозная тенденция. И да простит меня мой корреспондент: пока в народных библиотеках не будет религиозного элемента (по каким бы то ни было причинам), до тех пор эти библиотеки будут говорить о теле и забывать о душе, будут говорить об удобрении почвы и забывать о культивировании духа, будут говорить о кислороде, но упорно будут молчать о Боге. Это и будет внешкольное народное… как бы это сказать?.. народное забвение о Боге? – А это и есть атеизация! Так вещи нужно называть своими именами, тогда все будет понятнее. (Уфим. Е. Вед.).

Андрей, Епископ Уфимский

Новые первосвятители Петроградской и Киевской митрополий. Занятие австро-германцами Сербии и Черногории. Съезды правых деятелей. Определение Св. Синода об участии духовенства в деле помощи беженцам.

Конец прошлого и начало настоящего года ознаменовались несколькими событиями, о которых пока еще не упоминалось на страницах нашего журнала. Считаем, поэтому, не лишним в общем обзоре церковно-общественной жизни посвятить этим событиям несколько слов.

Состоявшееся в конце прошлого года назначение на Киевскую митрополию Петроградского первосвятителя, митрополита Владимира, было встречено Киевской паствой с чувством живой радости, так как всей России Митрополит Владимир был известен своею горячею любовью к Церкви и Родине, усердием к служению словом благовестия, а также высокими качествами истинно-христианского характера. Неудивительно, поэтому, если Киевская паства с нетерпением ожидала прибытия на Рождественские святки своего нового пастыря. Торжественно встреченный и приветствованный задушевными речами, владыка Митрополит в течение праздников знакомился со своею паствой. Несмотря на кратковременность своего пребывания в Киеве, митрополит Владимир успел совершить богослужения во всех главных Киевских храмах и монастырях и при том даже по несколько раз. Кроме Киево-Печерской лавры, владыка Митрополит служил в Киево-Софийском соборе, во Владимирском соборе и в Братском монастыре.

В один из свободных от богослужения дней владыка митрополит принимал у себя в покоях корпорации духовно-учебных заведений. В течение часа, за стаканом вечернего чая, владыка вел отечески-простую беседу с собравшимися, интересуясь, главным образом, постановкой учебного дела и условиями жизни Киевских духовно-учебных заведений.

Пользуемся случаем, чтобы дать читателям краткие биографические сведения о Киевском первосвятителе. Митрополит Владимир, в миру Василий Никифорович Богоявленский, сын священника Тамбовской епархии, родился 1 января 1848 года. Окончил курс учения в Тамбовской семинарии в 1916 г. и Киевской духовной академии в 1874 году; в том же году назначен был преподавателем в Тамбовскую дух. семинарию и в 1882 году рукоположен в сан священника; в 1836 году принял монашеский чин, возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем Козловского Троицкого монастыря, а после Новгородского Антониева; в 1888 году 21 мая епископ Старорусский, викарий Новгородской епархии; в 1891 году 19 янв. епископ Самарской епархии; в 1892 году 18 окт. архиепископ Карталинский, Экзарх Грузии; в 1898 году 21 фев. митрополит Московский, в 1912 году 23 ноября митрополит Петроградский и в 1915 году 23 нояб. митрополит Киевский.

На освободившуюся Петроградскую митрополию, после перемещения митрополита Владимира, был назначен Экзарх Грузии, архиепископ Питирим. Новый Петроградский архипастырь является не совсем чужим для Киева, так как именно здесь, в Киеве, началась церковно-административная деятельность митрополита Питирима. Высокопреосвященный Питирим, в миру Павел Окнов, сын священника Рижской епархии, среднее образование получил в Рижской гимназии, а высшее в Киевской духовной академии, которую окончил в 1883 году, и проходил должности: преподавателя Киевской духовной семинарии, инспектора Ставропольской дух. семинарии, ректора Петроградской дух. семинарии. В 1894 году был назначен епископом Новгородсеверским, викарием Черниговской епархии; 1896 году епископ Тульский; в 1905 году архиепископ Курский; в 1911 году архиепископ Владикавказский, в 1914 году архиепископ Самарский, в том же году Экзарх Грузии в 1915 году митрополит Петроградский. Во всех местах своего служения митрополит Питирим заявил себя архипастырем, исполненным живой инициативы и чутким к духовным запросам и церковным нуждам современности. В настоящее время петроградские газеты сообщают, что в правящих сферах с именем митрополита Питирима связано много надежд на церковные реформы, включая даже восстановление патриаршества. Насколько эти надежды осуществятся в действительности – это дело будущего. Поживем, увидим.

С чувством глубокой скорби и сострадания русский народ переживал трагедию братских народов – сербов и черногорцев, армия которых долго и упорно защищали родную страну, но под натиском многочисленных австро-германских полчищ должны были уступить врагу родную территорию и перейти на чужую. Как ни велико испытание, выпавшее на долю сербов и черногорцев, но оно не означает конечной их гибели, боевая мощь их армий сохранилась, они теперь отдыхают, реорганизуются и готовятся к новой борьбе. Один из участников героического отступления сербской армии дает следующие подробности ее подвигов.

При отступлении нашем в Албанию, нам нужно было пролагать путь среди глубокого снега, куда люди проваливались по пояс. При подобных условиях артиллерия и обозы не могли следовать за армией. Прежде чем вступить в албанские горы, пришлось разрушить все, чего нельзя было захватить с собой. Тут разыгрывались потрясающие сцены. Были сожжены все автомобили, повозки; потом наступила очередь орудий. Солдаты и офицеры плакали, уничтожая стальных «французов», как они прозвали орудия Крезо. Они сроднились с ними за четыре года войны, полюбили, как близкие существа. Некоторые отказывались истреблять их, предпочитая крайнее напряжение сил, чтобы унести их в албанские горы. И это удалось им: многие батареи были спасены. Албанцы, скрываясь в расселинах скал, стреляли в отступавших, причем были убиты многие наши офицеры и солдаты. Но мы все-таки пробирались через горы в Скутари, страдая от холода и голода, многие с босыми окровавленными ногами. После пятидневных испытаний, не поддающихся описанию, мы прибыли в Скутари, где рассчитывали найти, по крайней мере, съестные припасы. К несчастью, ничего не было подготовлен»: ни хлеба, ни муки, а армия была измучена, голодна, оборвана. Не стану описывать подробно всего, что я видел вокруг себя. Но я думаю, что нет положения более трагического, чем то, когда у тебя на глазах умирает человек от холода и ты не можешь подать ему помощи. И все-таки сербская армия была еще многочисленна. В Скутари собралось 115 тысяч солдат, 2500 офицеров, 200 пулеметов и 80 орудий. Вся эта армия из Скутари отступила в Албанию.

История занятия Черногории австро-германцами оставалась до последнего времени не вполне выясненной. Сначала распространились слухи о том, что Черногорский король Николай решил прекратить войну и что армия его начала сдавать врагу свое оружие. Затем появились слухи еще более зловещие, что король Николай уже давно начал переговоры с немцами тайно, без ведома союзников, что армия черногорская далеко не использовала в борьбе всех своих ’сил и средств и что главным побуждением для короля Николая прекратить борьбу был расчет воспользоваться некоторыми областями из сербских владений, обещанных ему немцами. Эти слухи об измене и предательстве, как темные тучи, сгущались над Черной Горой. В настоящее время эти слухи рассеялись. Последняя версия злополучной черногорской истории, по-видимому, не подлежащая дальнейшему изменению, говорит, что в действительности не было ни измены, ни капитуляции, ни стремления к сепаратному миру, был несколько неосторожный дипломатический шаг со стороны короля Николая, видевшего полное изнеможение своей армии. Желая дать армии отдых, чтобы она могла собраться с силами для дальнейшей борьбы, король Николай начал переговоры с австрогерманцами, а последние увидели в этом капитуляцию и поспешили раструбить по всему свету о новой блестящей победе. В действительности главная часть черногорской армии отступила в Албанию и соединилась с сербской армией. Насколько правдоподобна эта версия, трудно сказать, но в этом случае важно, главным образом, то, что исчез мрачный призрак черногорской измены, устранена опасность перехода черногорцев на сторону наших врагов и имя героев Черной горы осталось чистым от упрека в гнусной измене и предательстве.

Теперь, когда затих газетный шум, вызванный бывшими в конце прошлого года съездами правых деятелей в Петрограде и Нижнем Новгороде, можно Sine ira et studio сказать несколько слов об этих съездах. Мы не будем разбираться в том неистовом гвалте, который был поднят в левых газетах и в левых кругах нашего русско-еврейского общества по поводу съездов; скажем только о причинах, вызвавших этот неистовый шум и озлобленную полемику. Дело ясное: левые господа из Г. Думы и общества, воспользовавшись трудной минутой жизни нашей родины, поспешили создать прогрессивный блок и в своей платформе на первом месте поставили требования, хотя и не новые, но зато высокопрогрессивные: ответственное министерство, еврейское равноправие и амнистию преступников. На языке левых это означало: все для войны, все для победы над хитрым и коварным врагом. И вдруг какой-то жалкий съезд правых осмелился заявить, что русский народ не желает ни ответственного министерства, ни амнистии преступников, ни еврейского равноправия, а желает кое-чего другого, о чем весьма политично деятели желтого блока умолчали в своей платформе. Как можно было после этого не возмутиться всем явным и тайным сторонникам прогрессивного блока? И действительно, на съезде правых, как и вообще на правых, посылались обвинения и в измене, и в предательстве, и в сочувствии революции, и в германофильстве, и в лености, и в безучастии к нуждам войны и т. д.

Все это было бы смешно, если бы не было печально, а печальным является то, что наша русская интеллигенция, при всех своих высокогуманных и широкопрогрессивных стремлениях, симпатиях и задачах, неспособна стать ближе к жизни, чтобы видеть истинные потребности народа, и нужды данного момента. Вот почему в прогрессивных программах всегда много хороших слов, а мало дела, и, напротив, в программах правых мало красивых фраз, но, кажется, больше дела и знания жизни. Мы не будем приводить полностью постановлений съездов, а отметим только те из постановлений, которые являются важнейшими в данный момент и стоящими ближе к нуждам войны. По экономическому вопросу совещание правых постановило просить правительство произвести ревизию банков и иных акционерных предприятий, воспретить выдавать им ссуды под товары свыше 50 процентов, а запасы муки, сахара и т. п. реквизировать, акции всех предприятий сделать именными; ослабить вредную деятельность синдикатов. По вопросу о немецком засилии было постановлено – передать все русские земли, коими владеют теперь немецкие колонисты, крестьянскому банку на предмет продажи и раздачи крестьянам, упразднить все привилегии немцев в России. По вопросу о политическом положении родины было постановлено – считать прогрессивный блок, украинофильство или мазепинство явлениями крайне опасными для целости России; Г. Дума во время войны должна созываться только для рассмотрения бюджета. Наконец, съезд обратил внимание на переполнение военно-промышленных комитетов немцами и евреями и на отсутствие в деятельности комитетов строгого контроля и отчетов. Важное значение всех указанных постановлений правых съездов ясно само по себе и не требует ни разъяснений, ни доказательств.

Святейший Синод издал весьма важное распоряжение по делу о наилучшей организации помощи беженцам. Для этой цели еще прошлой осенью в некоторых епархиях были созданы епархиальные комитеты о беженцах. Но состав комитетов был малочисленный, и потому и работоспособность их была ограниченна. В силу последнего синодального определения дело помощи беженцам передается целиком в заведывание церковных братств, приходских попечительных съездов и других учреждений церковно-общественного характера. Синодальное распоряжение с особенной силой старается подчеркнуть желательность объединения в данном случае церковных учреждений с всероссийским обществом попечения о беженцах и другими чисто светскими организациями, ставящими для себя те же цели. Таким образом новое определение Св. Синода относительно призрения и помощи беженцам ставить нашу церковную жизнь в ближайшее соприкосновение с работой тех общественных организаций, которые обычно с церковными деятелями мало соприкасались и даже старались их сторониться. Теперь представляется благоприятный случай тем и другим, объединившись на почве общего дела, сблизиться духовно. Дружная работа на пользу ближних скорее всего возбудит друг к другу уважение, рассеет недоверие и предубеждения. Желательно, чтобы духовенство сознало важность момента и проявило как можно больше энергии и отзывчивости в этом святом деле помощи своим братьям, потерпевшим от врагов.

Свящ. Платон Петров

Зимовка на открытом воздухе ульев летней конструкции также возможна, но, конечно, требует более заботливого внимания со стороны пчеловода. Первым делом пасечник должен оставить каждому ценою не менее 30 фун. печатного меду, а затем позаботиться об искусственном прикрытии ульев соломой или сеном, долженствующем заменить им двойные стенки. Прикрытие это производится так. По обе стороны передвинутого на середину гнезда – за заставные доски, а равно и под крышку улья на голову гнезда вставляются мешки с сеном, за неимением же мешков, в эти пространства набивается мятая солома. Таким образом две стороны и голова улья у нас уже прикрыты вполне по зимнему, теперь нам остается только прикрыть заднюю и фасадную стороны, что производится так. Отступая ¼ аршина от корпуса улья, с фасадной и задней сторон вбиваются в землю по два колышка с зарубками на концах. К передним колышкам привязывается по куску шпагата (сноповязалочного или простого) скрученное, длинное первесло; затем, берем жгут соломы в ¼ аршина диаметром и кладем его на землю между колышками и ульем; на этот жгут кладем следующий и т. д., пока не поравняемся с краем крыши. Точно такая же процедура проделывается и сзади улья. Чтоб жгуты во время кладки не отваливались, по ту и другую сторону улья, около жгутов, временно вбивается по колу соответствующей (1 ¼ арш.) высоты. Когда жгуты обеих сторон поравняются с краями улья, сверху на крышку кладется пласт (но не жгут) соломы с таким расчетом, чтобы концы его прикрыли (от затека воды) жгуты. Теперь остается только перекинуть шпагаты (или перевесла) через крышку улья на другую сторону, притянуть и завязать их на зарубках потусторонних колышков, против летка же пробрать в соломе отверстие не больше 2 ½ вершков в диаметре. Снаряженный таким образом пчельник перезимует не хуже зимнего; его и трогать не нужно; только с приближением весны следует раздвинуть в соломе противолетковое отверстие.

Операцию с жгутами пчеловод может варьировать по своему усмотрению; может он, напр., заготовить их раньше, перевязав в двух-трех местах перевеслами, так что остается только принести их и уложить, а на весну попрятать до другого года; может, далее, поплести из них толстые маты с таким расчетом в длине, чтобы хватило его покрыть весь улей через крышку. Это будет даже удобнее, так как и колышков вбивать не придется, а только обвязать улей в двух местах шпагатом, протянув его под днищем, а концы завязав на верху.

Кому же процедура со жгутами покажется затруднительной, тот может обложить весь улей пластом соломы не больше шести вершков толщины, а чтобы не раздувал прикрытия ветер, обложенный улей следует перекрыть в трех-четырех местах связанными в верхних концах хворостинами.

А кто желает сэкономить материал, труд и время, тот пусть снесет все ульи на одну площадку, установить их всплошную по два в ряд спинами во внутрь и защемить между ними пласты соломы. Защемление соломы так производится: подходить пчеловод к первой паре ульев и наклоняет один из них к себе по направлению фасада, в образовавшееся от наклонения пространство накладывает соломы с таким расчетом, чтоб было ее достаточно для заполнения междуспинного пространства. Как только солома будет уложена, отклоненный улей опускается на прежнее место. После укладки соломы во всем ряду, задние стороны (спины) можно считать вполне гарантированными от остужения.

Два ряда ульев, установленных для зимовки на площадке.

Теперь остается только произвести общее прикрытие ульев соломой. Солома накладывается полуаршинными пластами по фасадам на крайних боках и сверху, но так, чтобы для ската воды во всю длину крышек получился острый гребень. Как только солома будет уложена, наверх ее укладываются с полуаршинными промежутками связанные в верхних концах хворостины, а для того, чтобы обкладка держалась лучше, около каждого улья вбивается аршинный кол. Необходимо еще против летков проделать в соломе отверстия, вечером же или на другой день открыть и самые летки. Чтобы избавиться возни с проделкой отверстий, против летков, во время укладки, кладутся свободно обмотанные соломой довольно толстые (в 2½ вершка) обрезки болванок. Как только солома сляжется, обрезки вынимаются, а кольцеобразная соломенная обвязка их остается на месте; таким образом получатся отверстия, сохраняющие свой первоначальный вид в продолжение всей зимовки. Вместо болванок можно употребить и соломенные жгуты – крутеныкы, как их называют малороссы.

С приближением весны, пока еще пчелы не облетелись, обкладка разбирается, а ульи разносятся на свои постоянные места. Внутренняя обкладка гнезд, а она обязательно должна быть, будет теперь уже и сама в состоянии защитить семьи от остужения.

Материалом для обкладки может служить еще камыш и рогоза, как называют малороссы зеленые водоросли, снятые по льду в зимнее время.

Зимовка пчел летней конструкции в неотапливаемом помещении

В нежилом и потому не отапливаемом помещении можно тоже ставить на зиму пчел. Зимовка этого рода мало чем отличается от зимовки на воздухе, разница лишь в том, что в не отапливаемом доме колебания внешней температуры менее чувствительны, хотя температура и здесь может подняться до 9° тепла и пасть до 10° холода, но обыкновенно она колеблется между 5° и 5°. В виду этого и в не отапливаемом помещении следует укрыть ульи потеплее, хотя и не так тщательно, как на открытом воздухе. Гнезда внутри обкладываются мешками, набитыми не особенно туго, или просто соломой без всяких мешков; ульи, затем, устанавливаются спиной друг к дружке, причем между их спинами защемляются во все свободное пространство пласты соломы. Фасадные же стороны и крышки можно совсем не прикрывать. Само собой разумеется, что во время этих работ летки закрываются, открываются же они только через часов шесть по окончании работы и то не при постоянном освещении, а периодическом (электрический фонарик). Ставни в доме должны быть закрыты наглухо и притом самым тщательным образом во все продолжение зимовки.

Время выставки из дома определяется уровнем температуры той комнаты, где стоят пчелы. Как только температура в комнате подымется выше 8° тепла и упорно станет на этом уровне, дольше пчел держать здесь нельзя, их следует выставить без промедления в первый благоприятный день для облета; если же дни стоят не благоприятные, пни с закрытыми летками выставляются на свои места вечером, причем солома или мешки изнутри не выбрасываются. Ульи остынут на воздухе, а пчелы облетятся, когда найдут это для себя удобным.

Пням, зимующим в не отапливаемом доме, дается не менее 30 фун. печатного меда.

Если пчеловод пожелает, чтобы и тонкостенная дуплянка зимовала на точке, ее следует обставить соломенными или камышевыми жгутами и обвязать в двух-трех местах перевеслами, на голову же положить толстый пласт сена и накрыть ее какой-нибудь непроницаемой, тяжелой крышкой. Против летка, конечно, проделывается к соломе отверстие. Я когда-то завернул верхнюю половину дуплянка в одеяло, поставил ее в не отапливаемом помещении, и она перезимовала отлично.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

о продолжении издания при Киевской духовной семинарии Журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1916 подписном году

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получат:

52 еженедельных номера журнала, содержащих

а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом, духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «БЕСЕД ПО ПЧЕЛОВОДСТВУ» (практическая часть); з) Ответы на вопросы подписчиков. – В виду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка». – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того: подписчикам делается уступка при выписке от редакции «ТОЛКОВОГО ТИПИКОНА»: вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп. с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи 6 рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

В редакции имеются для продажи экземпляры журнала и «Проповеди» за прежние годы по удешевленной цене.

И М Е Н Н О:

I) Полные экземпляры журнала за 1888, 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб.; за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881, 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

III) Следующие отдельные издания:

1) Избранные слова и беседы высокопреосв. Платона, митр. Киевского и Галицкого, говоренные в разные годы на дни воскр. и пр. Ц. 1 р. 20 к.

2) Сборник поучений по случаю неурожая. Цена 1 руб.

3) Катехизические беседы к сельским прихожанам, или весь Православный Катехизис в беседах. Свящ. И. Скарданицкого. Изд. 2-е, исправленное и значительно дополненное. Цена 1 руб.

4) Краткая история и обличение новых рационалистических сент. Н. Гумилевского. Ц. 1 р. 20 к.

5) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Ц. 60 к.

6) Практические наставления митрополита Григория пастырям по предмету спасительного действия на раскольников. Ц. 60 к.

7) Торжествуй, наша обитель. Гимн для хора при встрече преосвященных. Партитура и слова. Ц. для 2-х теноров и 2-х басов 75 коп., для 4-х женских голосов ц. 60 к.

8) Руководство к изъяснительному чтению Четвероевангелия и Деяний Апостольских. Составил А. Иванов. Цена 2 руб.

9) О церковном пении Православной Греко-Российской Церкви. И. В. Вознесенскаго. Цена 1 руб. 50 коп.

10) Толковое Евангелие от Иоанна. Евфимия Зигабена. Цена 1 руб. 50 к.

11) Толкование для пастырей пастырских посланий ап. Павла к Тимофею и Титу. Цена 1 руб.

12) Пастырские послания ап. Павла в толковании Икумения. Перевод с греческого. Цена 50 коп.

13) Поучения, речи. Арх. Иоанникия. Ц. 1 р. 50 к.

14) Из бесед о проповеди американского проповедника Филиппа Брукса. С французского. Пересказ В. Г. Петрушевского. Киев, 1898 г. Цена 85 к.

15) Сборник главнейших песнопений Божественной литургии Киевского распева. Перел. на три голоса В. Г. Петрушевского. Цена 60 к.

16) Главнейшие песнопения Всенощного бдения Киевского распева в общедоступном переложении на три голоса. В. Г. Петрушевский. Ц. 60 к.

Крестные ходы.³⁹

Второй год совершаем мы восстановленный крестный ход с иконою Всемилостивого Спаса, некогда учрежденный святейшим патриархом Никоном и в течение почти двухсот лет умилявший жителей православной Москвы. В прошлом году этот крестный ход совпал с началом войны, с первыми ее успехами. Велико было тогда наше воодушевление! Велика была и уверенность наша в том, что война скоро, легко и успешно окончится.

Господу угодно было послать нам великие испытания веры нашей и твердости. И испытание показало, что мы не довольно имеем терпения, не довольно смирения, не довольно преданности воле Божией. Нужны еще нам испытания и кары, чтобы привести нас к смирению и самоотречению, к общему единодушию; нужны воспитательные удары, может быть, и тяжелые, чтобы образумить равнодушие одних, легкомыслие других, себялюбие и позорное своекорыстие третьих. Нужны нам, может быть, страшные удары и долговременные несчастья, если мы не придем к покаянию и познанию истины. Так не два года, и не пять лет, а пять тысяч лет Господь попустил некогда человечеству ходить путями греха и служения диаволу, пока не обветшало согрешение, пока люди не стерли свою гордыню, пока не смирились, пока не восчувствовали необходимости помощи Божией и не возжелали ее всем сердцем. И тогда Господь послал людям избавление и Избавителя. И от нас не отступит карающая и в самой каре милостивая и благодеющая Десница Божия, пока мы не оплачем грехов, пока не прекратятся на земле нашей проявления дерзости, неверия, непослушания Царю Небесному и Царю земному, закону Божию и закону человеческому.

Знаем, эти наши слова и суждения будут то же, что слова увещания пьяному, для многих, уже опьяневших от греха и злобы, отдавших волю свою и сердце различным смутьянам, агитаторам-обольстителям; знаем, что суждения наши вызовут у многих только насмешку и выходки злобы. Тем хуже для них, и, увы, тем хуже и для всех нас, и тем необходимее будет для нас в нравственном отношении смиряющее Божие наказание.

Крестные ходы и нынешний крестный ход есть один из способов, избираемых святою Церковью для того, чтобы размягчить наши души, умилить сердца, призвать к покаянию, к вере, к молитве, расположить в добрым чувствованиям и тем привлечь к нам милость Божию.

Нужны ли крестные ходы? Очевидно, нужны для добрых, идущих во имя Господне, ибо своего рода ходы, не крестные, а безкрестные, не Божии, а сатанинские, не во имя Господне, а в свое имя и во имя злобы, ненависти и смуты, совершают и злые люди, служители зла. Эти бекрестные сборища все чаще стали появляться на улицах нашего города…

Откуда наши молитвенные ходы? Ответим не обинуясь: в христианстве – от времени Самого Христа!

Когда наш Спас Всемилостивый, не в образе Своем, не в иконе, не в изображении, а Сам, как Сын Божий и человеческий, во днях плоти Его, шествовал во Иерусалим, окруженный множеством народа, – разве то не было величественное молитвенное шествие? Пусть и наше шествие за Спасом Всемилостивым в Его святом и чудотворном образе будет с словами: «Осанна, благословен грядый Царь наш, Царь нового благодатного Израиля», а не со словами зависти фарисейской. И дай, Боже, чтобы, остановившись над градом нашим, Божественный Спас наш не заплакал от предвидения того, что Он некогда предзрел об Иерусалиме, – предзрел, что враги окружат и окопают его, разорят и не оставят камня на камне за то, что люди не уразумели времени посещения Господня…

Когда наш Спас Всемилостивый шел с крестом от претории Пилата на Голгофу, окруженный народом, встречен женщинами Иерусалима, плакавшими о Нем, сопровождаемый мироносицами и издали немногими апостолами, – разве это не был единственный и всемирный крестный ход? Пусть же и наше последование за крестным ходом приобщит нас к тем, кто терзались душою при виде страданий Иисусовых, кто плакали о Нем, кто веровали в Него, любили Его и в этом безмерном уничижении, а не вопили в диком исступлении: «возьми, возьми, распни Его…» Вот откуда крестные ходы! Но, конечно, в годы и века последовавших после смерти Христовой гонений не могло быть открытых крестных и молитвенных шествий христиан. Были шествия скорбные, раздирающие душу при одном воспоминании о них: то были воистину крестные и жертвенные шествия святых мучеников, гонимых злобными и жестокими врагами, отправляемых на костры, на растерзание зверей, на пытки и казни, на пропятие, потопление и колесование. Смиренно, безропотно, без злобы и мстительности принимали мученики, невинные, прекрасные душою, ниспосланные им испытания и этим подготовляли будущее торжество христианства. О, если бы испытания, ниспосланные и ниспосылаемые нашему народу теперь, часто крестные, мучительные, и мы принимали бы всем народом с христианским смирением! О, если бы мы поняли, что не исполнениями тех или других, чисто внешних политических пожеланий, реформ и преобразований в области управления достигается «легко и быстро» победа над врагом, а глубоким внутренним преобразованием сердца, исправлением жизни по заповедям веры святой, подъемом духовного и нравственного совершенствования, и главное – смирением и смирением, покорностью воле Божией и нашею готовностью принести свои, от себя жертвы на благо родины, а не требованием жертв от других.

С объявлением христианства свободною, а потом и господствующею религией, в мире являются такие крестные ходы, какие мы теперь совершаем в нашем древнепрестольном граде от лет древнейших. Святой Иоанн Златоуст, когда еще был даже не епископом, а священником в многолюдной столице Востока, в Антиохии, ввел там крестные ходы. Для чего?

Чтобы показать и явить исповедание веры во Христа открытым несением святынь.

Чтобы дать возможность всем верующим взирать на эти святыни, поклониться им, проглянуть от земли к небу, напомнить себе о Боге, о молитве к Нему, о Его законе и нашем нарушении этого закона, чтобы воздохнуть и раскаяться о нашем недостоинстве, нашей греховности.

Чтобы открыто показать торжество веры Христовой и Церкви Божией в мир, воодушевить этим слабых, забывчивых, безвольных, боязливых.

Чтобы противодействовать языческим шествиям, шумным и бесчинным, и показать всю красоту духовную крестных и молитвенных шествий христиан, украшенных смирением, кротостью, высоким духовным настроением, воздержанием и молитвенным духом.

Чтобы объединить верующих вокруг святынь, вокруг Церкви, чтобы являть видимый и открытый, тесный союз пастырей и пасомых в единстве веры, молитвы, упования и подвига.

Чтобы являть воинствующую Церковь Христову в ее вечной борьбе против всякого неверия, зла и порока, – воинствующую под знаменем Креста, этого непобедимого оружия христианского. В этом случае наши хоругви суть воинские знамена в нашем духовном воинствовании против врагов нашего спасения.

Что же? Разве теперь эти цели уже достигнуты? Разве отжили свое время крестные ходы? Разве не выражают они тех же целей, того же значения, как и при святом Иоанне Златоустом? Разве это уже отринутый жизнью путь и устарелый образ выражений религиозных наших чувств?

Нет, существо крестных ходов не изменилось, а может быть только несколько видоизменилось. Нет философов языческих, отрицавших христианство во дни Иоанна Златоустого, но есть вообще неверы и отрицатели в бесконечно большем числе. Нет язычников в нашем древлепрестольном граде, – но есть новые по духу язычники, для которых Евангелие, Христос, Церковь, – эти слова или ничего не говорят или даже вызывают ненависть. Есть и признанное торжество святой Христовой веры в нашем христианском государстве по букве закона – но так ли это на деле?

И есть потребность исповедания веры, и есть потребность общей молитвы и назидания, и есть необходимость единения всех добрых чад веры и отечества под знаменем Церкви и Креста Христова, и есть необходимость неустанно, бесконечно бороться и бороться за веру и Церковь. И вместе с тем есть глубокая потребность веропокаянного подвига, смиренного пред Богом исповедания нашего греха, нашей немощи – потребность общенародного покаяния!

Дадим же все это Богу нашему и пойдем искренно и вседушевно тем путем, к которому нас призывает святая Церковь этими всенародными молитвенными собраниями и подвигами, – и Спас Всемилостивый сокрушит и покорит врагов под нозе наши вскоре! Аминь. (Правосл. Благов.).

Прот. И. Восторгов

Как известно, наше духовенство принимает деятельное участие в открытии кооперативов по селам и особенно кредитных товариществ. Так и должно быть. Ведь мы, духовенство, воспитывались и живем на средства нашего народа. Одного удовлетворения религиозных потребностей для народа – мало, нужно дать ему и что-либо материальное, – то, что мы можем дать. Ведь и сам Спаситель не только учил народ, но и, когда нужно было, кормил людей.

Далее. Материальное положение наших прихожан непременно должно отражаться и на нашем положении: от прихожан, более обеспеченных средствами жизни, и мы можем получить больше этих средств.

Еще: через свою деятельность в кооперативах духовенство сближается с своими прихожанами; через это уничтожится официальное отношение, какое бывает и есть между причтами и прихожанами.

Кроме того, нужно сказать, деятельность в кооперативах – такое полезное времяпровождение, когда есть досуг. Поэтому нужно не представлять преград к этой полезной деятельности, но всеми способами поощрять эту деятельность и развивать ее.

Из всех кооперативов до сих пор мало еще духовенством обращено внимание на открытие и оборудование сельскохозяйственных обществ.

Много приносят пользы кредитные, потребительские общества, но несравненно большую пользу могут принести сельскохозяйственные общества.

Положение нашего сельского населения находится в тупике. Земли становится мало, а народу много. А вести хозяйство правильно, как оно ведется за границею, наш народ не умеет. Вот и нужна ему помощь, которую могут оказать сельскохозяйственные общества.

Как известно, на это дело, особенно в последнее время, обращено внимание правительством и земствами.

Нужно и нам, духовенству, принять живейшее участие в деле поднятия благосостояния наших прихожан через агрономическую помощь им и именно через открытие сельскохозяйственных обществ.

Сельскохозяйственные общества, по нашему мнению, важнее кредитных, потребительских и других обществ или товариществ. Прежде всего нужно развить в наших сельских жителях кредитоспособность, в которой они так нуждаются.

Приходилось слышать, что нищему в кредит не дают, да и кредит этот не поможет ему. Хотя наши крестьяне не нищие, но и не богатые материально и духовно.

Кредитные товарищества это обоюдоострые учреждения. Они даже вместо пользы могут приносить и вред, особенно когда без должной осмотрительности раздаются в кредит деньги.

Цель кредитных учреждений улучшить сельское хозяйство жителей, но на это нужны знания, руководство, хорошая смена, лучшие земледельческие орудия и т. п. В этом деле на помощь населению учреждаются сельскохозяйственные общества.

Потребительные общества очень нужны и полезны, но нужно прежде всего развить в жителях не одну потребность, но и возможность к покупке всего необходимого, т. е., чтобы у них было, на что покупать.

При помощи сельскохозяйственного общества жители имеют возможность получить больше дохода с земли и вообще с хозяйства и потому больше покупать того, что нужно. Поэтому все кооперативы должны идти рука об руку, помогать один другому. И особенно кредитные товарищества, как уже окрепшие и имеющие больше средств, должны придти на помощь сельскохозяйственным и потребительным обществам. Так оно и делается во многих местах. Это нужно иметь в виду духовенству, большинство которого принимает деятельное участие в наших кредитных товариществах. Потом вот на что нужно обратить внимание нашему сельскому духовенству. Ведь многие сами ведут сельское хозяйство, ведь у духовенства есть церковная земля.

Сельскохозяйственное общество может оказать духовенству содействие в правильном ведении сельского хозяйства. Недавно один мужичек спросил у меня: «почему духовенство, более развитое, ведет до сих пор свое сельское хозяйство так же, как и мы грешные? почему оно не улучшает его?» – Что на это ему сказать? – Прежде всего, что нас никто не учил вести с. хозяйство иначе, что мы не умеем его вести, как должно. Прежде преподавалось сельское хозяйство в наших семинариях, потом почему-то оставлено.

Участие нас, духовенства, в открытии и деятельности с. хозяйственных обществ может восполнить наш недостаток в умении, как должно вести сельское хозяйство. Как известно, в других странах духовенство принимало и принимает деятельное участие в поднятии сельскохозяйственной культуры. Очень жаль, что у нас духовенство бросает заниматься сельским хозяйством по многим причинам и, между прочим, потому, что при прежнем порядке его ведения получалось мало пользы. Если же то же наше сельское хозяйство будет поведено иначе, при содействии с.-х. общества, тогда мы будем больше заниматься им, потому что будем больше получать пользы от него. Правильная обработка поля – великое дело. А заниматься нам, духовенству, сельским хозяйством нужно, особенно теперь потому, что прежде можно было получить от прихожан продукты: зерно, топку и т. п. Теперь же все это прекращается. А в деревне жить без скота нельзя, а скот нужно кормить, а также нужна и топка и т. п.

Мы все надеемся получить откуда то, чуть не с неба манну, в виде жалованья. Конечно, нужно нам это. Но дождемся ли мы? Не лучше ли поискать ту манну в земле? Ее там очень много, нужно только побольше и поглубже покопаться в земле, как те дети, которым отец сказал, что он зарыл золото в земле в саду и советовал искать его там. Порывши землю в саду, дети улучшили сад и через то нашли золото.

Если нам не захочется рыться в земле самим, то мы обязаны научить тому прихожан своих, чтобы они умели больше из земли добывать золота, из которого некоторая часть попадет и в наши руки в виде платы за требы и т. п.

Здесь нужно сказать, какую пользу может принести и действительно приносить с. х. общество и как нужно открывать его.

Прежде всего, во многих губерниях дается обществом субсидия от уездного земства в 100 р., от Губернского 100 р. и от Департамента земледелия 200 р., а где и более того.

Далее, даются бесплатно производители: кони, быки и т. п., а также и отпускается сумма на содержание этих производителей. Даются земледельческие орудия, т. е., обществом открываются так называемые прокатные пункты. Члены общества пользуются этими орудиями бесплатно. Еще открываются опытные поля, преимущественно там, где есть с.-х. общества, а также читаются лекции агрономами, по с. хозяйству, инструкторами по садоводству и т. п.

Кроме того, выдаются бесплатно обществом книги по сельскому хозяйству для составления библиотек. А во время лекции бесплатно раздаются брошюры по сельскохозяйству. Еще выдаются бесплатно семена разных трав для посева, а также выдаются разные семена на комиссию для продажи. Семена эти, конечно, всегда лучше, чем покупаемые крестьянами у торговцев, которые часто обманывают крестьян.

Нужно сказать, что теперь, во время войны, эти пособия денежные не везде выдаются. Но ведь не всегда же будет война. Разрешение на открытие общества получается от местного губернатора, которому представляется нормальный устав общества. Этот устав, как и подходящие брошюры, можно выписывать из Харькова, от Харьковского с.-х. общества, Московская у. д. 10.

Для учреждения общества должно быть не менее 10 членов учредителей. А всего лучше для открытия с.-х. общества обратиться к местным агрономам; они охотно принимают участие как в открытии, так и в самых делах обществ и даже многие состоят членами с.-х. общества.

Хотя во время войны и не выдаются обычныя субсидии с.-х. обществам, но они и без этих пособий много могут принести и действительно приносят пользы, о чем поговорим в другой раз, когда придется говорить об открытом в прошлом году с.-х. обществе в нашем селе. Дай Бог, чтобы как можно больше обращено было внимания на такое полезное дело, как открытие и оборудование с.-х. обществ, в чем очень нуждается наша деревня.

Отрадно, что в некоторых местах открываются духовенством с.-х. общества. Жаль только, что мало сообщается сведений о деятельности этих обществ. А это необходимо и особенно для тех лиц, которые только начинают заводить с.-х. общества. Обмен мыслей по этому делу – важная статья. Всего удобнее нам это делать в таком органе печати, как «Руководство для сельских пастырей».

Священник Василий Дроздов

I. Беды мои от лжебратии моей

Возлюбленная братия! Приветствую вас с Новым годом. Да благословит Господь венец лета благости Своей и да укрепит нас всех на служение св. Церкви, – вот мое новогоднее пожелание вам и непрестанная моя молитва. А чтобы нам не погрешать пред св. Церковью, мы должны исполнить заповедь св. Апостола: не сообразоваться с веком сим и его случайными взглядами и капризами, но преобразоваться обновлением ума, чтобы познавать, что есть воля Божия (Рим.12:2).

Для этого мы твердо и неослабно должны стоять на почве церковных установлений и требований, созидать Церковь Христову на земле и твердо, очень твердо говорить всем слово истины Христовой, пасти стадо Христово…

Для этого, братия, мы должны быть безупречны в нашей частной жизни, должны приобрести авторитет среди нашей паствы и ни в каком случае не подавать повода к какому-нибудь осуждению. Недавно я уже писал пастырям Уфимским, что мы должны надеяться только на себя, на свои церковные силы, что помощи нам ждать неоткуда, что мы должны быть во всеоружии своих церковных убеждений и обладать всею силою убежденного слова.

И при всем этом нас будут постигать и клеветы, и укоризны, и полное непонимание ни наших слов, ни наших намерений… И самое тяжелое чувство овладевает душою, когда приходится наблюдать, как человеческое малодушие сознательно уступает злу только потому, что люди более возлюбили славу человеческую, нежели славу Божию, и ради нежелания признать свои ошибки готовы продать и Христову истину и свое христианское звание. И никто не способен так ужасно смалодушничать, как русский интеллигент, отбившийся от церковного общества и от своего народа; такое явление в пастырской деятельности могло бы привести в полное уныние церковных деятелей, но мы, служители св. Церкви, можем и должны утешаться следующим наставлением пророка Иезекииля: «если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего и от беззаконного пути своего, то он умрет в беззаконии своем, а ты спас душу твою» (Иез.3:19). Наш отечественный поэт как бы продолжает эту мысль пророка и говорит, что обличаемый никогда не может быть равнодушен к обличителю и всегда злобно его преследует…

«Провозглашать я стал любви и правды чистые учения, – в меня все ближние мои бросали бешено каменья». Такова вечная от создания мира непременно повторяющаяся история соприкосновения правды с обличенным грехом, столкновения злобного людского малодушия с христианским учением св. Церкви.

Я – самый маленький служитель св. Церкви и самый ничтожный проповедник нравственных начал в жизни. Однако и в меня бросают бешено каменья…

– Кто занимается этим?

– Христиане, забывшие христианские идеалы и изменившие св. Церкви, с особенною радостию способные оскорбить служителя Церкви.

– Что заставляет их предаваться беспричинной злобе против меня и клевете?

– Обличенный мною грех их – что они забыли Церковь и ради славы людской отрекаются от Христа.

– Что я намерен делать по этому поводу?

– Намерен я остаться при своем христианском учении и нисколько не раболепствовать пред так называемым общественным мнением, как и вообще не раболепствовать ни пред кем. – Раболепствовать пред сильными – это грех, раболепствовать пред толпою – сугубый грех. Нужно христианину всегда помнить, что Христос был распят при бешеном улюлюкании так называемого «общественного мнения»… Поэтому и я не собираюсь среди какой бы то ни было толпы ради угождения ей распинать Христову правду; постараюсь эту правду только защищать! Прошу у Господа помощи на это.

Но этот инцидент, переживаемый мною, кроме непосредственной поучительности для меня и для моих сотрудников, очень содержателен вообще и может всей моей пастве дать много мыслей и чувств. Поэтому я и решаюсь подробнее остановиться на предъявленных мне, «общественным мнением» обвинениях. Этих обвинений – три больших и одно не очень большое, формулировать их можно так:

1) я – противник свободы вероисповедания;

2) я – клерикал, проникнутый клерикальными тенденциями;

3) я – противник внешкольного образования;

4) я неправильно думаю о татарских мектебах.

Нисколько не желая оправдываться в этих глупостях, хотя бы и подкрепленных цитатами из моих сочинений, – хочу своей братии – пастырям выяснить мои взгляды на трактуемые предметы; мне подробно об этом говорить не приходилось, а вопросы эти – чрезвычайно важны, с решением их связано направление нашей пастырской деятельности. Итак, по пунктам выясняю свои взгляды на ближайшие задачи нашей пастырской деятельности и вместе с тем отвечаю на обвинения, мне предъявленные.

1. О свободе совести. Я всегда был и буду сторонником свободы вероисповеданий, потому что иначе свет Христовой истины при «покровительстве» ей со стороны становых приставов вполне меркнет. Об этом я писал задолго до манифеста 17 апреля 1905 года в многочисленных статьях Петроградских Ведом. князя Ухтомского. Помню свою актовую речь в Братстве свят. Гурия о той же вероисповедной свободе, которая одна только может поставить наше духовенство на высоте его пастырского учительства и заставить его сознать этим свой долг в полной мере. Охранительная система создала у нас ту пустыню, среди которой мы сейчас живем: никто из христиан не считает для себя обязательною защиту Христовой правды… Даже боятся говорить правду Христову, если она противоречит последнему полицейскому распоряжению. И выходит, что эти полицейские распоряжения стали истинной русской правдой. И наши дряблые, бесхарактерные либералы боятся говорить о Боге и о Христе, чтобы как-нибудь не оказаться солидарными с полициею, хотя бы в словах. Все смешалось в сознании русских людей, все перепуталось до невозможности! И нужна чистая атмосфера свободы, чтобы все стало на свое место, а главное, чтобы свет Христов светло сиял в сознании лучших, чистых совестей и воспринял всю силу и влияние на совести немощные. Повторяю по этому поводу слова нашего русского гения, Влад. Соловьева: «истина, в которую верить русский народ, хранится в православной Церкви. Но именно потому, что истина веры стала исключительно предметом благочестивого (а иногда и неблагочестивого) охранения, она потеряла живую и действительную силу, отделилась от действительности, перестала быть жизненною правдою. Народ наш не хочет одной отвлеченной истины, которая держится в памяти, он хочет истины, которая действует в жизни и этим действием себя оправдывает, становится правдою… Но эта-то внутренняя правда и подрывается нашим злополучным охранительством. Они хотят охранить истину – и хоронят её. Они решили, что истина не только дана человечеству, – что справедливо, – но что она дана в совершенно готовой и окончательной форме, и не только дана, но сдана на хранение в подлежащее ведомство. И утвердили гроб, и запечатали камень, и поставили стражу… Настоящая наша беда в той охранительной системе, которая всячески старается внутри самой России похоронить её веру, угасить её дух, заглушить её слово».

Да, я желаю свободы вероисповедания!..

Но я желаю, я стремлюсь охранить свободу святого Православия. Я – епископ православной Церкви и забочусь об её процветании. О сектантах, о всяком разноверии заботятся наши либералы, всегда готовые на всякое оскорбление святой Церкви; а я забочусь только о св. Церкви, о её свободе – прежде всего. С этой точки зрения я безгранично признателен члену Госуд. Думы г. В. Львову за его последнюю речь в бюджетной комиссии Думы. Эта речь – классически прекрасное слово русского верующего человека. Вот лучшие места из этой речи:

«То, что я скажу вам сейчас, многим покажется, может быть, странным и необычным. Коренная причина всех наших церковных болезней лежит в том, что православная Церковь лишена свободы совести, т. е., имея право исповедовать свою веру, она лишена права свободно организовать свою жизнь согласно своим уставам и требованиям. Православная Церковь, которую называют господствующей, находится в положении худшем, нежели старообрядцы и сектанты. Эти последние даже до издания указа 17 апреля, открывшего для них свободу исповедания, не были лишены права организоваться и объединяться». Православная Церковь лишена этого права уже 200 лет. Господа, я обращаюсь к вам особенно после того, как все партии, не исключая и крайних правых, защищали закон о старообрядческой свободе – неужели вы откажетесь в этой свободе православной Церкви? Эта дверь свободы должна быть открыта. Насколько трагично положение наших иерархов, можете судить по тому, что некоторое из них говорили: «дайте нам права старообрядцев»…

Вот истинное понимание церковных нужд! Вот великодушное служение св. Церкви! О, если бы все наши русские организации заговорили таким языком! О, если бы, заботясь о свободе совести, они прежде всего позаботились о родном Православии! Это была бы их историческая заслуга. К сожалению, они не так воспитаны; они воспитаны на том режиме, когда глумление и насмешки над духовенством считается признаком хорошего тона. И глумятся, сколько душе угодно! И особенно щеголяют в наших краях в присутствии иноверцев этим глумлением над духовенством и надо мною… За что? За правду? О, ужасные нравы!

Так я защитник свободы совести, а не противник ее; я – защитник прежде всего свободы святой Церкви и не могу, не должен молчать при виде ее поругания. Великое счастье мое заключается в том, что народ православный и сейчас еще на моей стороне и не мирится с предателями Христовой веры. (Уфим. Е. Вед.).

(Окончание следует).

Е. Андрей

В нашей миссионерской литературе хорошо разработаны полемические беседы, в которых опровергаются заблуждения сектантов и их возражения против православного учения и устройства. Но борцам с сектантством, особенно приходскому духовенству, приходится вести не только полемические беседы с самими сектантами и с православными, уже ознакомившимися с сектантскими доказательствами и колеблющимися в вере, но и предупредительные собеседования с пасомыми, которым угрожает опасность встретиться с сектантами и подвергнуться искушению их обольстительных речей. А от такой опасности в настоящее время никто не гарантирован. Планомерно и настойчиво ведя свою пропаганду, сектанты пользуются всяким случаем, чтобы выступить со своею проповедью; наиболее охотно они действуют в таких местах скопления народа, как на базарах, в вагонах и на вокзалах железных дорог и т. п. Особенно опасны сектантские речи потому, что ведутся они очень хитро. Сектанты не открывают своего настоящего имени, а выступают в качестве просто любителей и знатоков слова Божия, иногда даже в качестве ревнителей о благе Церкви, будто бы скорбящих об ее недостатках, так что несведущие в сектантстве слушатели не могут догадаться, что перед ними разглагольствует сектант; а между тем зерно сомнения западает в их души и при благоприятных условиях может возрастать и привести к отпадению от Православия. При слабом развитии у нас религиозного просвещения, православные слушатели, в особенности крестьяне, сами обычно оказываются неспособными разобраться в сектантских ухищрениях, подкрепляемых обильными ссылками на Св. Писание, тем более, что они не подозревают, что их поучает отщепенец и враг Православной Церкви. По такого впечатления сектантские речи не могли бы производить, если бы православный слушатель был заранее предупрежден о возможности встречи с сектантскими пропагандистами, о их излюбленных приемах и темах для разговора, и если бы перед ним были заранее изобличены доводы и доказательства, обычно употребляемые сектантами.

Поэтому ознакомление прихожан с приемами сектантской пропаганды очень полезно даже там, где непосредственная опасность подобной пропаганды, по-видимому, и не угрожает. Напрасно некоторые думают, что не нужно говорить о сектантстве в тех приходах, где еще нет сектантов, так как этим будто бы только возбуждается излишнее любопытство и выдвигаются такие вопросы и сомнения, к которым сами прихожане никогда не пришли бы. Теперь мало остается в России таких мест, где бы сами сектанты не постарались заявить о своем существовании, не говоря уже о возможности упомянутых встреч на железных дорогах и т. п. В виду этого, гораздо полезнее и желательнее, чтобы первые сведения о сектантстве прихожане получили от своего пастыря, а не от самих сектантов; в последнем случае представление о сектантстве у прихожан составится превратное и исправить его священнику будет весьма затруднительно. При том же, в виду того, что религиозное просвещение наших крестьян стоит не высоко, вообще полезно вести с ними беседы об истинах веры христианской и опять-таки практически необходимее всего беседовать именно о пунктах православного вероучения, пререкаемых сектантами. В настоящих беседах и предполагается дать материал для подобных собеседований.

Господь и Спаситель наш Иисус Христос, и Сам во время Своей земной жизни, и потом через своих апостолов, открыл людям Свое Божественное учение, и всякий верующий во Христа должен содержать Его учение в полной чистоте и неповрежденности. Христос научал только истине, и потому Его учение было всегда одинаково: не могло быть, чтобы Он об одном и том же говорил различно. Поэтому и у всех последователей Христа, вера должна быть одинакова: не может быть, чтобы истинные христиане по одному и тому же вопросу веры учили различно. Но в действительности такое различие в учении и вере среди христиан встречается нередко. Происходит это различие оттого, что не все, называющие себя христианами, есть действительно истинные христиане. Если истинная вера одна, а между тем из двух христиан один верует так, а другой иначе (если один, напр., говорит, что нужно в молитвах призывать Матерь Божию и святых угодников, а другой говорит, что не нужно), то ясно, что только один из них имеет истинную веру, а другой нет. Такие люди, которые считали себя истинными христианами, а на самом деле заблуждались в вопросах веры и проповедовали ложное учение, были уже во времена святых апостолов, как это видно из писаний апостольских. Не мало таких людей и у нас, в России; у нас они называются сектантами и разделяются на множество разнообразных сект.

Отчего же происходит, что люди, которые желают, как и мы православные, быть последователями Христа, веруют иначе, чем мы? – А происходит это от грехов и страстей человеческих. Христос, чтобы на земле сохранялось правильное понимание Его учении, основал Свою Церковь, т. е., установил, чтобы все верующие в Него были соединены в одно общество под руководством наставников, поставляемых Самим Христом; такими наставниками были сначала апостолы Христа, а потом их преемники – пастыри и учители Церкви. Посмотрим, как учить об этом слово Божие⁴⁰. «Он (Христос) поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учителями… доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия» (Еф.4:11–13). Церковь Христова, руководимая поставляемыми Христом пастырями, и есть, по свидетельству Св. Писания, «столп и утверждение истины» (1Тим.3:15). Но не все желают повиноваться Церкви Христовой. Находятся люди, которые, по гордости своей, думают, что они сами лучше всех понимают слово Божие и, хотя на самом деле толкуют его неправильно, все-таки ставят свои измышления выше общецерковного учения и стараются эти измышления внушить другим, чтобы приобрести учеников, а самим стать учителями. Отсюда же происходят и разделения между самими сектантами, когда их главари не хотят подчиняться друг другу и из-за этого разделяются на отдельные секты. Такую причину возникновения и распространения лжеучений указывает св. ап. Павел: «из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собою» (Деян.20:30). Тот же апостол и прямо говорит: «кто учит иному и не следует здравым словам Господа нашего Иисуса Христа и учению о благочестии, тот горд» (1Тим.6:3–4). Итак, вот первый источник всякого сектантства – гордость, желание поставить себя выше других, т. е., тот грех, через который ниспал с неба и сатана, не пожелавший подчиниться Богу. Бывает, что распространители сект, увлекающие за собою последователей, руководятся и другой страстью – сребролюбием, желанием обогатиться на счет своих учеников. От таковых св. ап. Петр предостерегает христиан, говоря: «из любостяжания будут уловлять вас льстивыми словами» (2Пет.2:3).

Слово Божие объясняет нам и то, почему такие обольстители находят себе последователей. Совращение в секты более всего происходит от невежества, от плохого знания истинной православной веры и от нетвердости в вере. Ап. Петр свидетельствует, что в Св. Писании «есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают» (2Пет.3:16). Потому и необходимо для нас руководство Церкви Христовой, что Св. Писание можно понимать и ошибочно, извращать, а такое извращение Писания ведет к погибели. Привлекают лжеучители к себе последователей еще и потому, что они потакают слабостям человеческим, обещают легкое спасение без подвигов и доброделания. Церковь, согласно с учением Христа, предлагает своим членам узкий, крестный путь ко спасению; но многим такой путь кажется чрезмерно тяжелым и потому они охотно слушают таких учителей, которые указывают иной путь, более приятный для лености человеческой. О таких апостол пишет: «будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху» (2Тим.4:3).

Итак, слово Божие ясно раскрывает нам, что разногласия в вере и отделения от Церкви происходят от страстей и слабостей людских. Отсюда понятно, как мы должны относиться к сектантам, если они будут предлагать нам оставить Православие и перейти в их секту. Христос в Своей предсмертной молитве просил Своего Отца Небесного о всех христианах: «да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, а Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин.17:21). Как же тяжко согрешают против Христа те, которые, вместо единства, производят разделение! А сектанты именно вызывают разделения: они не только отделяются от Православной Церкви, но и сами распадаются на множество отдельных сект. Ап. Павел наставляет христиан: «умоляю вас, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы вы все говорили одно, и не было между вами разделений, но чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях» (1Кор.1:10). И в другом своем послании тот же апостол пишет: «умоляю вас, братия, остерегайтесь производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились, и уклоняйтесь от них (Рим.16:17). А ап. Иоанн говорит еще решительнее: «всякий, преступающий учение Христово и не пребывающий в нем, не имеет Бога... кто приходит к вам и не приносит сего учения, того не принимайте в дом и не приветствуйте его, ибо приветствующий его участвует в злых делах его (2Ин.9:11).

Согласно этим наставлениям апостольским и нужно поступать. Если вам встретится человек, осуждающий Православие, православных священников и вообще говорящий противно тому, чему учит Православная Церковь, то знайте, что такого человека слушать не нужно и верить ему нельзя. Не прельщайтесь тем, что слова такого человека могут вам показаться убедительными и основательными, что он подкрепляет их даже выдержками из Св. Писания. Вспоминайте в таких случаях слова псалмопевца: «умякнуша словеса их паче елея, и та суть стрелы» (Пс.54:22). Ведь и сатана, искушая Христа в пустыне, ссылался на Писание. «Потом берет Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею» (Мф.4:5–6; ср. Пс.90:11–12). Подумайте и о том, достаточно ли хорошо вы знаете Св. Писание, чтобы вы сами могли разобраться в том, правильно ли сектант толкует приводимые им места и действительно ли они имеют такой именно смысл, какой он хочет придать им. Если же от сектантских речей что-либо в православном учении покажется для вас непонятным или странным, то обращайтесь к пастырю Православной Церкви и получите от него достаточное разъяснение.

(Продолжение следует).

Н. Гумилевский

Из рассказов о хороших людях

Это были такие же спорщики и соперники во всем, как и их отцы…

Родитель о. Иперихия – священник села Долгова о. Алфей (для благозвучности называвший себя Алфием) пошел «по ученой части» и считал себя непобедимым в этой области. Родитель «матушки» о. Иперихия – Калисы Пармениевны – дьякон того же села Пармений, считал себя столь же непобедимым в области сельского хозяйства. Но о. Алфий иногда любил залезать в область о. дьякона, а дьякон – в область о. настоятеля и тогда между ними происходили сражения, оканчивавшиеся, обыкновенно, победою той стороны, которая стояла на своей почве, хотя случалось и наоборот.

Так, напр., если о. Алфий вздумывал доказывать о. дьякону пользу весенней бороновки озимого посева ржи, – можно было с уверенностью сказать, что он осрамится: проборонует рожь, да еще в две бороны, и получит скудный урожай. А о. дьякон рожь никогда не проборонует: – Боже меня сохрани! скажет, чтобы получить «выщипанные перья»? Покорно благодарю!

– Да как же, Пармений! Ты почитай ка, что пишет о весенней бороновке посевов наша земская газета! А ведь в ней ученые агрономы участвуют – не нам с тобою чета… Непременно надо все посевы бороновать и пораньше, чтобы не образовалась корка, мешающая росткам всходить и укрепляться и не пропускающая влагу в почву, начнет доказывать о. Алфий.

– Мало ли что говорят ваши ученые глупости они говорят, и больше ничего, – отрежет Пармений. Пшеницу пробороновать, пожалуй, не мешает под сухую весну, а рожь… чтобы вырвать ростки?

Выдумают ведь тоже ваши агрономы! И где они только учатся – у немцев, что ли?.. То-то у немцев и не хватает никогда своей ржи; все в России, да в Америке покупают…

И когда у о. Алфия действительно получились «выщипанные перья», т. е., такой реденький и тощенький урожай ржи, что на него жалко было смотреть, а у дьякона «щетина», – Пармений торжествовал:

– Что я говорил вам, о. настоятель, что рассуждениями ваших ученых агрономов только печку подпаливать – и больше ничего… Кабы следовало бороновать рожь – разве мы отказались бы от своей выгоды? А то мы по опыту знаем, что нельзя; для того с осени разрыхляем получше почву… А вы послушались книжек – и сидите на бобах!..

Зато если о. дьякон залезал в область о. Алфия – доставалось и ему на орехи.

Самые имена, которые спорщики – приятели дали своим детям, явились предметом ученого состязания соперников. У бездетного о. Алфия 29 января родился сын – первенец, доставивший своим появлением на свет бурную радость родителям. О. Алфий выбрал для него из имен святых, празднуемых в тот день, имя «Иперхий», что означает «превосходящий».

– Он должен превзойти во всем меня, по закону постепенного и непрерывного прогресса человечества, – сказал о. Алфий дьякону, удивившемуся, зачем о. настоятель выбрал для сына такое редкое и неблагозвучное даже имя?

– Выбрали бы лучше Игнатий. Богоносец был ведь Игнатий то: имя Божие у него в сердце было начертано…

А то что такое «превосходящий», – проворчал дьякон, уходя от о. Алфия.

При крещении, в чтениях дьякон все сбивался и произносил не Иперхий, а Иперехий. Сбивался и после. О. Алфий терпеливо поправлял в надежде, что дьякон затвердит, наконец, правильное произношение имени младенца. Но Пармений продолжал произносить по своему.

– Да Иперихий же, о. дьякон, а не Иперехий. Где ты выискал такое имя? Такого имени нет! – сказал один раз приятелю о. Алой.

– Га, нет? загадочно улыбнулся Пармений. По ученому, по вашему нет?.. – Пусть будет по вашему п-о-у-ч-е-н-о-м-у! и больше не прибавил ни звука.

5 июня того же года подарила многосемейному дьякону сына и его жена. Дьякон отправился к настоятелю сообщить об этом не совсем радостном для него, при его бедности, событии.

– Как назовем сына? спросил о. Алфий.

– И-и-п-е-р-е-х-и-й, растянул слово по буквам дьякон.

О. Алою польстило, что дьякон тянется за ним, но по привычке он не преминул поспорить.

– Но ведь 5 июня совсем другие имена. Неудобно давать имена за полгода вперед… Да и не Иперехий все-таки, а Иперихий, заметил он.

– Га, за полгода и не Иперехий, рявкнул дьякон. А это что?

И он с торжеством вытащил из кармана подрясника святцы. Читайте!

О. Алой прочитал имена святых, празднуемых 5 июня. Действительно, там стояло имя Иперехий.

– Га, опять скажете нет?.. И прочитайте-ка по буквам, как оно произносится! злорадно ухмыльнулся дьякон. Где же ваша ученость?

– О. Алой призадумался, но постарался вывернуться.

– Надо полагать, что в греческом языке, с которого перенесено это имя в наши святцы, после «р» стоит буква «ита», которая по другому чтению произносится как «эта», т. е. как русское «е». Вот откуда «Иперехий». Поэтому произношению не церковное, и им не следует пользоваться.

– Уж я там не знаю, какая буква стоит в греческом языке, а есть Иперихий и есть Иперехий… Мой сын будет Иперехий – вот вам и все, отрезал дьякон.

Имя Калиса, данное о. дьяконом дочери, будущей «матушке» первенца о. Алея, возникло в голове Пармения тоже из желания озадачить о. настоятеля.

Дочь родилась 10 марта. В календаре, в числе женских имен на это число, значится имя «Гали».

– Как окрестить дочь? спросил о. Алей дьякона.

– Калиса, – лукаво глядя на настоятеля, ответил тот.

– Каллиста, хотел ты сказать, исправил о. Алей. Но ведь ее память в феврале и сентябре, а теперь март.

– Не Каллистой, а Калисой, подчеркнул о. дьякон. Калиса же празднуется 10 марта и 16 апреля.

– Опять что-то из своего календаря вычитал! Ну-ка покажи, где там Калиса… Не нахожу: есть Гали, и есть Калида, но не Калиса…

– Гали, надевая очки и роясь в алфавите святых, прочитал дьякон, – в скобках Калиса – прекрасная, Калида – в скобках Калиса тоже прекрасная. Крестите мою дочь, как хотите. Гали или Калидой – мы ее будем звать Калисой.

– И затейник же ты, дьякон! – покачал головой о. Алей. Но не будет по-твоему!

И окрестил дочь приятеля с именем Галины.

– Ха-ха-ха! Закатился дьякон. Удивили! Да ведь Гали и Галина одно и то же.

– Нет, не одно. Посмотри-ка получше в свой календарь: Гали – прекрасная, а Галина – тишина. Где же теперь твоя Калиса?

О. дьякон понял, что он попал впросак, но не сдался, а продолжал утверждать, что Гали и Галина все равно, что Калиса, и будет называть дочь этим именем.

Вот такие же спорщики выработались и из детей о. Алея и о. дьякона.

Калиса Пармениевна была только на два года моложе мужа, и потому они росли вместе. «Превосходящий» с ранних лет старался оправдать свое имя, т. е., превзойти всех своих сверстников. Кое в чем это ему удавалось. А уж в детских шалостях он далеко оставил позади не только их, но и отца, известного шалуна в свое время. Никто, напр., не умел так ловко перелезть через высокий, утыканный железными гвоздями забор соседнего с церковным погостом помещичьего сада и из-под носа сторожей наворовать самых лучших яблок, груш и др. плодов. В саду о. Алфия были тоже хорошие сорта плодовых деревьев, разведенные от помещичьих щеп, но свое не так прельщало Перю (сокращенное имя Иперхия) и не казалось таким вкусным, как чужое. Из соревнования в трудном искусстве и Каля (так звали Калису Пармениевну в детстве) пыталась перелезать через тот же забор, но срывалась и обжигалась о крапиву, густо росшую около забора. За то в игре в «камушки» Перя не мог не только превзойти, но даже догнать подружку. В плавании «в раз-мешку» Перя тоже был куда ловчее Кали, но в плаванию «рыбкой» верх брала девочка. И так во всем, когда Перя забирался в женскую область. А когда детей отдали в училища – Перю в духовное, а Калю в епархиальное – они соперничали друг с другом в успехах и познаниях. Перя превосходил подружку в религиозных предметах: Закон Божием, Катехизис, Богослужении, церковном пении и пр., Каля в светских. И все же они спорили до хрипоты, до изнеможения, не уступая один другому, а оружие свое – книжки прятали до последней минуты, и только когда окончательно обессиливали, с торжеством вынимали их и кричали:

– На, читай!

Увы! по книжкам оба нередко были правы. Книжки противоречили. Так однажды Перя с Калей заспорили: в каком году была битва при Калке? Мальчик утверждал, что в 1224-м, а девочка, что в 1223-м. Долго шумели спорщики и когда, окончательно охрипнув, сунули друг дружбе под пост учебники, оказалось – в учебнике Пери год этого события был указан так, как утверждал мальчик, а в учебнике Кали так как она. По в душе Пери всегда в светских предметах оставлял поле битвы за Калей: она первая ученица епархиального училища, а я посредственный ученик духовного; она лучше моего знает, думал он. То же думала девочка, когда дело касалось религиозных предметов.

В высших классах своих учебных заведений споры юноши и девушки были посерьезней и касались уже не столько учебных предметов, сколько жизненных вопросов. Тут они спорили больше всего о том, что должен предпринять Перя по окончании семинарии и что Каля по окончании Епархиального училища. Перя говорил, что он должен для завершения образования идти в духовную академию, а Каля на высшие женские курсы. Девушка не соглашалась, говоря, что ни ему ни ей совсем этого не нужно.

– Зачем? – рассуждала она. – Чтобы тратить дорогое время на какую то схоластику, в которой из противоречий не выберешься? Разве у нас есть наука? Есть переживание западных ученых, преимущественно немцев – и только. Надо идти в жизнь и заняться делом. Я пойду в народные учительницы, ты – в учителя, а потом соединимся вместе для общей работы, когда ты получишь священническое место.

Перя не соглашался.

– Нет, надо идти в академию. Семинарская и академическая наука – две вещи по одинакового достоинства, – пусть наши ученые и сдирают у немцев, также и высшие женские курсы не то, что ваше епархиальное училище. Соединиться для общей работы успеем.

О том, что они предназначены друг для друга – было для них так же ясно и неопровержимо, как то, что он Перя или Иперихий Слабосердов, а она Каля или Калиса Доброзракова, и это было единственною почвою, на которой они могли сходиться, не царапая друг другу глаза.

Спор о том, куда они должны идти по окончании средней школы, разрешился в пользу Калисы Пармениевны, но по обстоятельствам, которых ни она, ни ся жених не предусмотрели: Иперихий кончил семинарию во втором разряде, и двери академии перед ним закрылись. А о сбывшихся высших учебных заведениях он никогда и не думал, и если бы кто сказал ему, что ведь можно и не в академии завершить образование, он широко раскрыл бы глаза и с негодованием ответил бы: – это как же? В удивлении воскликнул: что ли идти? Мне – сыну духовного лица? Покупать духовную среду, меня воспитавшую?… Нет, я такой низости и подлости по отношению к отцу, тратившемуся на меня, не допущу!…

Но и окончательно восторжествовать над собою невесте Иперихий не дал: он пошел не в учителя, а в псаломщики.

Калиса Пармениевна поступила по своему: пошла в учительницы, гордо кинув на прощанье жениху:

– Я докажу тебе, что служба учительницы выше!

– А я тебе, что служба псаломщика! Не сдался Иперихий.

Однако жених и невеста ничего друг другу не доказали. Вскоре по близости от места службы Иперихия открылось вакантное священническое место, занять которое Иперихию надо было спешить: приход был хороший. Иперихий известил Калису Пармениевну, что ее служба кончилась, и девушка не стала возражать: ясно, что раз Перя становится священником, она должна быть его «матушкой».

(Окончание следует).

Свящ. Вл. Успенский

Зимовка пчел в омшаннике, подвале или погребе

Как читатель видит, пчелы в летних ульях могут зимовать и на точке, но это сопряжено с большими хлопотами; гораздо удобнее и экономии зимовать им в омшаннике, специально устроенном для этой цели. Переноска или перевозка пчел в омшанник займет день – максимум два, при этом пчеловод избавляется от хлопот по завертыванию ульев и расходов на оберточный материал (солому, камыш, сено, мох и пр.). Если же мы прибавим ко всему этому экономию в расходовании зимних запасов, то совсем станем на сторону зимовки пчел летней конструкции в омшаннике. Семья, зимующей в омшаннике, вполне достаточно дать ½ пуда меду.

Омшанники бывают разные: и деревянные, и каменные, и земляные.

Деревянные омшанники могут быть выстроены и на поверхности земли, и до половины в земле, и совершенно в земле. В первом случае омшанники устраиваются из толстых, хороших брусьев, но лучше их делать двустенными, наподобие двустенных ульев, тогда и материал можно взять потоньше и похуже. Междустенное пространство набивается опилками, половой, стружками, соломой, сухими листьями и даже хорошо просушенным торфом; можно его и совсем не набивать, и это, пожалуй, будет практичнее всего, так как в полове, соломе и других подобных им материалах заводятся мыши; нужно только хорошо промазать стены глиной, а еще лучше сделать их глинобитными. Если же мы обставим омшанник на зиму снаружи камышом или же обложим его соломой, то и в самые сильные морозы холод вовнутрь не проникнет. Наружная обкладка одностенного омшанника необходима, для двустенного же она является роскошью.

Потолок в омшаннике делается из досок, уложенных в разбежку, т. е. так, что две рядом лежащие в некотором отдалении одна от другой доски накрываются третьей. Кромки досок следует промазать глиной, а сверху их насыпать половье или положить соломы. Крыша омшанника может быть и соломенная, и тесовая, и железная, как для кого будет по карману. Двери устраиваются на юг, а около дверей должны быть сенцы или, как их называют по ученому, тамбуры, так что доступ во внутрь будет защищен парой дверей. Кроме этих двух дверей должна быть еще и третья – ажурная, т. е., сделанная из нескольких, накрест и густо сколоченных брусков.

Окон в омшаннике не делают, но если против дверей будет одно оконное отверстие, оно окажется не лишним, как для летнего проветривания, так и для света, когда захотят утилизировать омшанник и в летнюю пору. Окно на зиму плотно заставляется ставнем и соломенной подушкой. Пол в омшаннике может быть и деревянный, и кирпичный, и набивной из глины, как это делается в малороссийских клунях. Стены и потолок изнутри следует хорошенько выбелить, чтобы лучше были видны все дефекты (щели, сырость и проч.).

Размеры омшанников в длину и ширину бывают различны, смотря по потребностям пчеловода, поэтому о них ничего определенного сказать нельзя, однако не лишним будет сказать, что в омшаннике в три сажени длины и две ширины может поместиться 150 пней. Относительно же высоты можно высказаться с некоторой определенностью. Принимая в расчет, что в омшанниках ульи могут быть сложены в три яруса, каждый же ярус займет около аршина, не погрешим, если определим минимум высоты в 3½ арш., четыре же аршина будут хорошей высотой.

Кроме всего этого омшанники должны иметь еще хорошую вентиляцию. Для сей цели в потолке и крышке проделываются два четырехугольных отверстия размером в 5 квадратных вершков, сквозь которые продеваются досчатые трубы соответствующих размеров. Нижний конец одной трубы оканчивается на уровне потолка (с внутр. стороны), конец же другой трубы опускается почти к самому полу. Первая труба имеет назначение вытяжки, а через вторую трубу поступает в омшанник свежий воздух.

Не будем останавливаться на деталях устройства омшанников, так как и без того наши «Беседы» растянулись до внушительных размеров, перейдем лучше к беглому осмотру других омшанников.

Деревянный омшанник до половины в земле можно тоже соорудить. В этом случае делают так: выкапывают соответствующей длины и ширины двухаршинную яму и на дне ее начинают строить омшанник. Хорошо сделает тот пчеловод, который отступит от земли на ¼ аршина, во избежание порчи (гнили) дерева, свободное же пространство между деревом и землей забьет кирпичным щебнем, а на уровне поверхности земли устроит отлив, чтобы не затекала в отступное отверстие дождевая вода. Верхняя половина омшанника устраивается двойной или присыпается со всех сторон отлогим, земляным валом под самую крышку. Края крышки в этом случае следует делать как можно более длинными, чтобы скат дождевой воды пришелся подальше от стен.

Деревянный омшанник до половины в земле есть ни что иное, как яма, обложенная внутри деревом. Разумеется, что особенной прочностью такой омшанник отличаться не будет, но если почва окажется сухой и изолированной отливами от затека воды, он простоит более или менее продолжительное время; нужно только поставить по углам сухие, дубовые столбы, связать их тем же материалом, а степную обкладку заложить хотя бы даже сосновыми досками, но только вертикальной кладкой. Вертикальная кладка куда лучше сохраняется, чем горизонтальная. Вход в такой омшанник прокапывается сбоку, в виде отлогой ямы, сверху покрытой навесом.

У нас в Малороссии омшанники такого типа устраиваются из толстого дуба, кроются толстой земляной насыпью по дубовому потолку и называются лехами или темниками. Лех, если взглянуть на него с боку, имеет вид лежачего гиганта-льва с приподнятой головой. В лех ведет крытая землей, отлогая прыгребыця с земляными ступеньками; здесь же имеются две двери: наружная в начале прыгребыци и внутренняя в конце ее. Благодаря толстой, отлогой насыпи, дождевая вода на леху не задерживается и не заводить сырости, разъедающей дерево, и лехи такие стоят по 20–30 лет без всякого ремонта. Лех-темник можно покрыть и соломенной крышей с легким дощатым потолком, что в наше время, при дороговизне лесного материала, особенно же дуба, даже неизбежно.

Земляно-деревянные омшанники такого рода практично устраивать на уступе горы, тогда не нужно и прыгребыцы выводить; сенцы и две двери с полуторааршинным расстоянием между нами будут вполне достаточны.

Вытяжные трубы устрояются здесь точно так же, как и в чисто деревянных омшанниках.

Каменные (кирпичные) омшанники весьма хороши, но их лучше устраивать или совсем в земле или только на половину. В последнем случае верхняя половина омшанника обсыпается землей до уровня крыши. Можно устроить кирпичный омшанник и на поверхности земли, но стены его в этом случае должны быть очень толсты (в 3 кирпича), так как кирпич прекрасный проводник тепла и холода. Тонкие кирпичные стены необходимо обсыпать вокруг отлогим земляным валом.

Омшанник из булыжника рекомендовать нельзя, ибо на булыжнике всегда появляется масса осадков – камень потеет, как неправильно о нем выражаются.

Чисто земляные омшанники очень хороши, но они могут быть устраняемы только в тех местностях, где почва сухая, глинистая и плотная, как камень. В почве такого рода сначала выкапывают яму аршина в 4 глубины, а затем начинают вести в сторону сводчатую галерею, удлиняя и расширяя ее до требуемых размеров; галерея эта и будет служить омшанником. Непривычному человеку довольно жутко в таком омшаннике: все кажется, что вот земля обрушится и похоронит тебя в своих недрах, но он вполне надежен и стоять может сотни лет, лишь бы только был выкопан в нетронутом грунте. Вытяжное отверстие проделывается в своде и выводится деревянной трубой наружу, свежий же воздух поступает из входной ямы.

В прошлом, 1915 году один из моих последователей пчеловодов выкопал именно такой омшанник на уступе горы, так что не потребовалось даже предомшаничной ямы рыть. Получилось довольно грандиозное сооружение в 15 аршин длины, более чем на 100 пней. Интересно то, что омшанник этот, с увеличением пасеки, может быть удлиняем по мере надобности. Стоимость такого омшанника не превышает десяти рублей от погонной сажени.

Пчеловоды-промышленники, имеющие тысячи пней летней конструкции, деревянных омшанников совсем не строят, они выкапывают длинную канаву саженной ширины и глубины, перекрывают ее слегка деревом, а сверху делают навес (в два ската) из самого плохого материала, кроют его затем мятой соломой, и конец делу. Иные же пчеловоды и навеса не делают, а просто накладывают по деревянной перекладке гребнем солому и больше ничего. В таких канавах пчелы зимуют как нельзя лучше. Конечно, канавы подобного рода могут быть устрояемы только в твердых и сухих земляных породах.

За неимением специальных омшанников, пчел ставят на зиму еще в сухих подвалах и погребах.

Вот мы и сделали краткий обзор омшанников более или менее известных в России типов. Какой из них придется моим последователям по нутру, пусть себе такой и делают, но если бы кто спросил моего совета, я бы ему посоветовал: полуземляной, кирпичный, двустенный (деревянный), глинобитный и земляной на уступе горы. А теперь побеседуем с читателем о том, как и когда в омшанники пчел класть.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

С уверенностью можно сказать, что война отразилась высоким подъемом религиозно-нравственного чувства. Это факт бесспорный. Но что война может породить и отрицательные явления, факт тоже бесспорный. Дело в том, что при массе призванных в войска многие из православных простолюдинов, будучи в первый раз оторваны от своих очагов, попадают иногда под руководство сектантов и по своей неопытности уловляются в их пагубные сети. А что это может случиться, привожу факт.

В моем приходе, – пишет в «Нов. Еп. В.» священник С. Тротинский, – явился на короткую побывку (5 дней) 26 сего ноября взятый около года тому назад и бывший вполне православный, но совершенно малограмотный самоучка-крестьянин деревни К. П. З., просвещенный, по его выражению, новым учением. При посещении его дома со св. крестом (местный праздник), он категорически отказался облобызать, после молебна, Св. Крест. При дальнейшей с ним беседе оказалось, что он именует себя «евангельским христианином» и верует только одному Евангелию. Св. церкви, икон и др. установлений церковных не нужно; воевать грешно…

На мои опровержения его заблуждений он не обращал внимания. Он все время держал в руках Евангелие на русском языке и твердил одно и то же, что человек сам церковь, что воевать грешно, ибо все люди – братья, и что если начальство пошлет его в бой, то он бросит винтовку. Пусть за это его изрубят в куски, он не боится, ибо сказано в св. Евангелии: «не бойтесь убивающих тело», хотя он не мог указать, у какого евангелиста написаны эти слова.

Я просил заблуждающегося прийти ко мне и побеседовать о вере, но он через два дня отправился в свою часть в Петроград.

Как вредно, особенно в военное время, указанное учение, каждому понятно. А так как подобные явления, без сомнения, могут повторяться (особенно с пленными в Германии), то долг пастырей зорко следить и готовиться к борьбе с подобными лжеучениями (Совр. лет.)

О переживаемом

В настоящее время, когда в христианском мире совершаются, по-видимому, нехристианские деяния, когда все мы живем известиями о том, как грохочут и какие разрушения производят 42-сантиметровые и другие орудия, сколько тысяч, десятков тысяч гибнет молодых жизней, какие разоряются селения и города, какие враг наш производит неистовства и зверства, какие оскверняются им святыни и т. д., сам собою напрашивается вопрос – все эти ужасы современной войны, хотя они развертываются в христианском мире и производятся христианскими народами, не суть ли порождения чуждого христианству антихристова духа?

Все мы знаем, что с христианской точки зрения всякая война есть зло и что зло это допускается, употребляется и благословляется в христианском мире в тех лишь крайних случаях, когда оно является единственным и неизбежным, последним средством для защиты святого братства и высших духовных человеческих ценностей. Будучи допускаема в христианском мире лишь в крайних случаях, как неизбежное зло, война именно под влиянием христианства с течением времени все более и более смягчалась и облагораживалась в своих проявлениях. Христианским международным правом устанавливаются территории и лица, как, например, мирные поселения, женщины, старики, а также дети и пленные, которые и в военное время остаются свободными от вражеского нападения; под воздействием христианских же идей в военное время, когда враждующие армии грозно наступают одна на другую, рядом с ними работает совершенно особая мирная армия братьев и сестер милосердия, оказывающих христианскую помощь страждущим. Ясно, что хотя война и зло с христианской точки зрения, но если христиане ведут ее, именно как христиане, в формах смягченных и облагороженных, то даже и в войне нельзя не усмотреть живого веяния благодатного духа Христовой любви.

Но вот в тех приемах войны, какими в настоящее время изумляют и в содрогание приводят весь мир враждебные нам германские народы, во всех их неистовствах и зверствах, начиная с расстрела мирных жителей и путешественников, больных и женщин, и кончая осквернением христианских святынь, разгромом Реймского собора, поруганием православных храмов и польских костелов и издевательством над служителями христианского алтаря, во всем этом уже явно веет злой антихристов дух.

В чем сущность антихристова духа?

Если сущность Христова духа – любовь, которую столь красноречиво, восторженно и пламенно воспев в трех своих посланиях св. апостол и евангелист Иоанн Богослов, то сущность духа антихристова – ненависть, гордость, презрение ко всем и ко всему, человеконенавистничество. И ранее много появлялось и теперь много появляется носителей этого духа антихристовой злобы и ненависти в разных его обнаружениях. Но в той злобе и в той ненависти, какими насыщен теперь весь германский мир и к нам православным русским людям и, кажется, ко всему, над чем он еще не получил господства, заметны черты определенной антихристовой личности, определенной антихристианской идеи, особого антихристианского учения. Это – черты учения, которое провозгласил безумный немецкий философ Ницше.

Несколько десятилетий тому назад весь христианский мир был поражен безумными глаголами этого философа, который в своем учении исконное самомнение и исконную гордость немецкого народа довел, так сказать, до апогея и в ослеплении своем дошел до открытого вызова человеческому разуму, человеческой совести, христианской морали и христианскому Богу. Нет общеобязательной истины, – безумствовал немецкий философ. Ничто не истинно, но все дозволено. И непонятно, – говорил Ницше, – почему истину нужно ставить выше лжи. Нет истины, нет и добродетели. Старые добродетели – милосердие и сострадание – умерли. Это были добродетели слабых и рабов. Наша же задача – создать новую, сильную, смелую, самодовлеющую, сверхчеловеческую личность. Если для этой новой сильной натуры нужна какая-либо добродетель, то лишь та, чтобы уметь господствовать над слабыми и рабами. Счастье новой и сильной личности заключается в широком и свободном ее творчестве, которое не знает никакой пощады, никакого сострадания к своему материалу. А таким материалом для сильной личности является весь окружающий мир, в том числе и все массы обыденных людей, как бы ни многочисленны они были. Сильная натура имеет своей задачей и своим правом перестраивать этот мир по своему вкусу и влагать в него тот смысл, какой захочет. Сильная натура по природе жестока, ибо не знает границ для своего творчества. Господствовавшая доселе христианская мораль, с точки зрения безумного и кощунственного Ницше, только стесняет деятельность избранной сильной личности, и она имеет право сбросить с себя всякую моральную сдержку.

Такова философия Ницше, представляющая проповедь имморализма и иррелигиозности и вместо Бога поставляющая человека. Когда философствовал таким образом этот безумный философ, то можно было думать, что высказываемые им кощунственные мысли – плод его собственного больного духа, его личное дело, за которое берется отвечать он сам. Но вспыхнувшая в последнее время война довольно ясно обнаруживает, что воззрения Ницше – не личные только его воззрения, что Ницше, по-видимому, только подводить итоги тому, чем живет и о чем мечтает весь немецкий народ, что Ницше не личность только, но так сказать, национальный немецкий тип. Думать так можно потому, что сам Ницше, так сказать, не с неба же упал на немецкую почву. Он в свою очередь был подготовлен предшествующими течениями и настроениями немецкой мысли. Ницше – это только завершение того длинного пути утверждения немецкой гордости и немецкой исключительности, на который впервые наиболее определенно встал в XVI столетии Мартин Лютер. Разве не держал Лютер, когда он запротестовал против католичества не только в отрицательных его чертах, но и в положительных? И разве не узаконил он гордой свободы ограниченного человеческого разума в деле совести своим разрешением каждому отдельному человеку по собственному разуму читать и толковать Священное Писание? Разве потом с легкой руки Лютера не утверждали путей гордости и самоуверенности в области веры такие философы, как Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель, которые при всей возвышенности и при всем благородстве своих учений говорили о Боге только или как о регулятивном начале нашего мышления (Кант) или как об абсолютном духовном начале, но безличном (Фихте, Шеллинг и Гегель)? Разве, затем, немецкие богословы, все эти Шлейермахеры, Штраусы, Бауэры, Гарнаки, Ричли не подготовляли почвы для Ницше в дерзновенных попытках своих установить взгляд на личность Господа Иисуса Христа, только как на необыкновенного человека? Разве затем Фейербах, утверждавший, что в вере человек почитает лучшие черты своей собственной природы, а затем родоначальники нового материализма и нового социализма, все эти немцы – Бюхнеры, Фохты и Молешоты, Марксы, Бебели и Лассали, утверждавшие, что нет ничего, кроме материи, и что вся история, все духовные человеческие интересы, – это лишь выражение экономических потребностей человека, разве все эти мыслители, отвергшие почти все высокое для человека, не приводили естественным образом к Ницше, который отверг уже не почти все высокое, но отверг все высокое?

Да, вспыхнувшая война ясно обнаруживает, что не только Ницше, но и император Вильгельм с массой своего народа полагает, что никакой общеобязательной истины нет и что все дозволено. Не только Ницше, но и император Вильгельм с немецким народом находит, что милосердие и сострадание отжили свое время. Не только Ницше, но и император Вильгельм со своим народом, по-видимому, весь мир считают только материалом для своего широкого и свободного творчества, каковой материал они, очевидно, хотели бы перестроить по своему вкусу, вложив в него свой немецкий богоборный и человеконенавистнический дух. Мало того: император Вильгельм с немецким народом идут дальше самого Ницше. Несчастный философ, в горделивом творчестве своем сошедший с ума, только в несчастных книжках своих, более всего отличавшихся крикливым и дерзким богохульным языком, воспел сильные натуры, которые жестоки в достижении своих целей и которые не хотят знать никакой моральной сдержки. Безумный же Вильгельм со своим народом, по-видимому, хочет доказать, что он-то именно и есть ницшеанская натура, которая должна быть жестокой в достижении своих целей и имеет право не считаться с христианским нравственным законом. Ницше создал безумную и кощунственную теорию; теперь немецкий народ желает, по-видимому, осуществить ее на практике. Раньше мы знали Ницше, безумствующего словом своих творений, теперь мы видим многие тысячи новых немецких Ницше, безумствующих уже огнем, мечом, всякими насилиями, всякими ядами и отравами и ложью, ложью без конца. Каких только зверств не позволяют немцы по отношению к своим противникам?! Они отрезывают пальцы, языки, вешают жителей мирных селений на ветвях деревьев вдоль дорог, вешают и калечат детей и женщин, самым недостойным образом оскверняют святые престолы и священные сосуды, творят грязные насилия над женщинами, режут даже маленьких детей, расстреливают пленных и мирных жителей в присутствии их жен и матерей, живыми сжигают людей на кострах и т. дал. Что это такое? Не возвратились ли те далекие времена кровожадных Неронов, Калигул и Диоклетианов, когда мысль языческих властителей была так занята изобретением наиболее чудовищных видов истязаний христианских мучеников? Германия стремится к тому, чтобы ради своего господства ниспровергнуть весь мир. Она мечтает о таком будущем, когда не будет никаких законов, кроме немецких, не будет ни договоров, ни права, ни религии, ни свободы, когда останется одна только Германия, страна крови и железа, и когда все будет подвластно ей.

– Одна Германия! Весь мир для Германии!

Несомненно, что в этом лозунге есть доля соблазна для неискушенных, ибо этот лозунг дышит силой, от вагой и дерзновением. Но нам надлежит, что война на это Суд Божий, производимый над народами Самим Провидением, суд над их внутренним миропониманием, суд, так сказать, над душой народов, над идейным их содержанием. Наш русский философ В. С. Соловьев настойчиво, вопреки многим другим мыслителям, утверждает, что война – это не только борьба за средства существования, но что в существе своем она есть борьба идейных миров, нравственных пониманий, в конце концов она есть борьба греха и добродетели. Борьба за существование совершается без открытых боев между борющимися организмами. Если бы война была лишь борьбою за средства существования, то древние времена были бы самыми мирными, так как тогда столько было всюду простора и такое было изобилие благ земных, что все недоразумения между людьми могли бы решаться тогда мирно. Между тем именно в древнее время Каин убил Авеля, и об этих именно временах сказано, что тогда человек человеку был волком (Гоббес). О том, что война – это идейное состязание народов, что в войне выражается всемирный закон нравственного оправдания народов, говорит один из немецких же философов (Гегель). По нему война всегда несет отмщение народам, измельчавшим идейно, испорченным, развратившимся, опорочившим свою идею. В войне такие народы, как бы свыше осужденные на падение и гибель, еще будут защищаться. Они еще будут трепетать в судорожных конвульсиях, но эти спазмы – лишь последние признаки уходящей жизни. О том, что война – это суд Божий над народами, особенно ясно и определенно говорит слово Божие: «Исполни идут, говорит Господь устами пророка Исаии, исполнити ярость Мою радующеся вкупе и укоряюще. Глас языков многих на горах, подобен языков многих, глас царей и языков собравшихся. Господь Саваоф заповеда языку оружеборцу приити от земли издалеча от края основания небесе, Господь и оружеборцы Его растлити всю вселенную. Рыдайте, близ бо день Господень, и сокрушение от Бога приидет. Сего ради всяка рука расслабеет, и всяка душа человека убоится. И смятутся послы, и болезни приимут я, яко жены рождающие; и поскорбят друг ко другу, и ужаснутся, и лице свое яко пламень изменят. Се бо день Господень грядет неисцелимый ярости и гнева положить вселенную пусту и грешники погубить от нея. И заповем, говорит Господь, всей вселенной злая, и нечестивым грехи их: и погублю укоризну беззаконных и укоризну гордых смирю. Разъярится бо небо, и земля потрясется от оснований своих, за ярость гнева Господа Саваофа в день, воньже приидет ярость Его. И будут оставшие, яко серна бегущая, и яко овца заблудившая и не будет собирай, яко человеку в люди своя возвратится, и человек в страну свою побегнет. Иже бо аще пленится, поразится, и иже собраны суть, мечом падут. И чада их пред ними разобьют, и домы их пленят, и жены их поймут⁴¹ (Ис.13:2–17). Так Господь через войны творит Свой суд над грешною землею. И еще говорил Господь еврейскому народу: «станите на путях, и видите, и вопросите о стезях Господних вечных: и видите, кий есть путь благ, и ходите по нему, и обрящете очищение душам нашим». Но они сказали: «не пойдем». И поставил Господь над еврейским народом стражей: «слышите глас трубы». Но евреи сказали: «не послушаем». И возгневался тогда Господь и сказал: «Слыши, земле: се Аз навожу на люди сия злая, плод отвращения их, яко словес моих не послушали, и закон мой отвергоша. Вскую мне кадило от славы приносите, и кинамон от земли дальние. Всесожжения ваша не суть приятна, и жертвы ваша не усладили Мя. Сего ради тако глаголет Господь: се Аз дам на люди сия болезнь, и изнемогут отцы, и сынове вкупе, сосед и искренний его погибнут. Сие глаголет Господь: се люди грядут от стороны севера, и язык велик восстанет от конец земли. Лук и щит возьмут: мучителем есть, и не умилосердится: глас ею, как море шумящее: на конях и колесницах ополчится как огонь, на брань на тебя, дщерь Сиона. Слышали слух его, ослабели руки наши, скорбь объяла нас, болезни как рождающие. Не исходите на нивы и на пути не ходите, понеже что меч вражий обитает окрест. Дщерь людей Моих, препояшьтесь вретищем и посыпьтесь пеплом, плач возлюбленного сотвори тебе рыдание горько, потому что внезапно придет запустение на вас. Искусителя дах тебя в людях искусных. (Иер.6:16)

И в новом завете Господь Иисус Христос говорил, что Иерусалим будет обложен врагами, окружен окопами и разрушен за измену Иерусалима святому своему назначению.

«И как приблизился Господь к городу (при входе в Иерусалим), увидев град, плакал о нем, говоря: как если бы разумел ты в день сей твой, что к смирению твоему: ныне же скрылось от очей твоих: яко приидут дние на тя, и обложат врази твои острог о тебе и обыдут тебя, и обимут тебя отовсюду, и разобьют тя и чада твои в тебе, и не оставят камень на камене в тебе: понеже не разумел еси времени посещения твоего». (Лк.19:41–44). И в другом месте Господь Иисус Христос говорит, что потому именно погибнет Иерусалим, что неоднократно противился он Божию промышлению о нем: «Иерусалим, Иерусалим, избивший пророки и камнями побивавший посланных к тебе, сколько раз хотел собрать чада твои, как собирает курица птенцов своих под крылья, и не захотели; се оставляется вам дом ваш пуст» (Мф.23:37–38).

Итак, через войны совершается суд Божий над душой, над совестью народов. И в этой современной войне, как справедливо сказал в начале ее Великий Князь Николай Николаевич, воистину творится суд Божий.

И не нужно убаюкивать себя. Если нами самими поруган в нас нравственный закон, если выше вечной правды Божией и вечной Божией любви мы ставим только корыстные расчеты и утверждаем злобу и ненависть, если внесена нами порча в ту нашу христианско-миссионерскую идею, которая доселе считалась украшением славянства, если утеряны великие наши духовные дары: кротость, незлобие и всепрощение, если даже в настоящую страдную пору мы не сумеем окончательно побороть свою косность, алчность, хищничество, страсть к наслаждениям и всякое лицемерие, лицеприятие, то обратится на нас гнев Божий, и где мы тогда взяли бы слез, чтобы оплакивать понесенные в этой войне великие жертвы? И как хочется, чтобы всегда и особенно в настоящее время жива была христианская правда, христианская любовь и христианский героизм самоотречения в русской боголюбивой и богоносной душе!

И пусть Вильгельм со своей Германией мечтает о том времени, когда Германии будет принадлежать мировое господство, основанное на крови и преступлениях и на попрании всяких Божеских и человеческих законов, но не только мы, святая православная Русь, а и весь христианский мир, верующий в Господа и в Его же послал есть Иисуса Христа и в Его Божественное учение о том, что единственно творческая и созидательная сила – это не злоба и гордость, а любовь, прощение и самопожертвование, весь христианский мир скажет и говорит, что этого не должно быть, не должно быть господства, основанного на крови и преступлениях: не допустить этого Бог. Весь мир христианский протестует против ницшеанского безумия, против ницшеанских немецких зверств, и это является ясным свидетельством, что светит вечное Солнце Божией правды, хотя и перестали его видеть ослепленные в своем гордом безумии ницшеанцы и их клеветы Германцы хотели бы весь мир подчинить себе, переустроить его по своему вкусу и по своему произволу распределить в нем престолы и царства, но мы будем верить, что Верховный Властитель мира и Управитель царствами и народами есть единый Господь Бог и что Он, Правосудный, придет и не закоснит, если мы не прогневаем Его какими-либо новыми и тяжкими своими грехами, придет и прострет на безмерно возгордившийся народ Свою карающую десницу. И хочется верить, что мужественные, беззаветно храбрые и христолюбивые рати наши русские и рати наших доблестных союзников – это те воинства земные, а Белый царь наш православный, миролюбивый в душе своей, – это тот Божий архистратиг, которых Божественное правосудие избрало священным орудием для совершения страшного суда Своего над дерзновенным народом, дабы вновь явить и ныне, якоже и присно, непобедимую победу правде, миру и христианской любви.

Н. Колосов

При начале великой противонемецкой войны перед русским народом открылись величественные перспективы всестороннего обновления и оздоровления различных областей русской и даже всеславянской жизни. Вызванный войною высокий патриотический подъем давал основания верить в осуществление самых прекрасных и заветных надежд. Но война затянулась, – и что же приходится видеть теперь? – Из армии до сих пор приходят успокоительные вести, что патриотический и воинственный дух наших самоотверженных героев стоит по-прежнему на должной высоте. Не то, к сожалению, приходится наблюдать в тылу.

Начнем с населения больших городов, которое принято относить к верхушкам народа. Здесь, наряду с жалобами на продолжительность войны и на дороговизну жизни, газеты отмечают усиленный спрос на предметы роскоши и на увеселения. Святочные маскарады привлекали больше посетителей, чем в мирное время. Театры и кинематографы переполнены и не могут вместить всех, желающих попасть в них. Если бы все это не происходило перед нашими глазами, то невозможно было бы поверить, что есть столько охотников беспечно веселиться в то время, когда их же отцы, мужья и братья переносят тяжкие лишения окопной жизни, ежеминутно подвергаясь смертельной опасности, а сотни тысяч их уже перебиты или искалечены, когда целые страны опустошены и миллионы людей лишены своего крова. В деревне, конечно, таких развлечений нет, но и оттуда приходят сообщения о распространении азартных карточных игр, что также очень мало имеет общего с тем религиозно-покаянным настроением, которое спасло Русь в годины ее прежних бедствий и которое столь необходимо при теперешнем, постигшем нас тяжком испытании.

В начале войны все более или менее искренно приветствовали всенародную трезвость, как одно из необходимейших условий победы. А теперь? – Жители городов употребляют всевозможные, граничащие иногда с нарушением закона, средства для добывания вина, включая докторские рецепты на имя людей, которые больны разве только ненормальной, с точки зрения здорового человека, страстью к выпивке; платят десятки рублей, словно за какое сокровище, за бутылку алкогольного яда, – и это в то время, когда министры финансов всех воюющих держав призывают граждан к крайней бережливости, в виду неслыханно колоссальных расходов на войну, когда сама победа, а вместе с нею и судьба воюющих государств может оказаться в зависимости от того, какая сторона окажется в состоянии дольше выдержать финансовое напряжение! В низших слоях трезвость, к счастью, в общем, еще держится, однако и там встречается уже прямо безумное стремление достигнуть скотоподобного опьянелого состояния, хотя бы употреблением отвратительных и заведомо губительных суррогатов алкоголя.

Но что всего более возбуждает негодование и возмущение всякого здравомыслящего человека, – это всплывшая на поверхность русской жизни безудержная страсть к наживе на счет народного бедствия. Зараженные этой гнусной страстью, которую справедлив «приравнивают к грабежу во время пожара, совершенно не желают считаться с тем, что они созидают свое благосостояние буквально на крови и здоровье бедняков, лишая их отопления, одежды и пищи. Эта страсть распространяется широко не только в торговых и банковских кругах, но от нее не свободны даже некоторые городские самоуправления и другие общественные организации, ею заражены в значительном количестве служащие на железных дорогах и т. д. Грустнее всего то, что желание сорвать, что только возможно, с людей, оказывающихся в безвыходном положении, проникает и в простой народ: не говоря уже об извозчиках, носильщиках и т. п., достаточно напомнить, напр., о том, какие цены заламывали крестьяне во время сельскохозяйственных работ и какую плату требуют теперь за распилку или перевозку дров.

И при таком нравственном состоянии значительной части русского народа, еще находятся люди, которые высказывают недоумение по поводу тяжести и продолжительности войны! Очевидно, еще недостаточно ниспосланных Богом тяжких испытаний для того, чтобы русские люди одумались, серьезно посмотрели на себя и пробудили свою спящую совесть. Нечего уже и говорить о том, что творящиеся в тылу настроения не могут не отражаться на настроении самого войска и не понижать его боеспособности.

При виде грустной и гнусной картины современной русской действительности, невольно закрадывается в душу сомнение, достоин ли русский народ названия и положения великого народа, способен ли он к чему либо истинно великому, действительно ли в нем сокрыты те драгоценные сокровища, которые находили в нем славянофилы, если он даже во время таких мировой важности событий оказывается далеко не на надлежащей высоте. Выход из такого сомнения можно находить в той мысли, что вся указанная грязь бросается, как говорится, в глаза вследствие своей отвратительности и еще более своей наглости, тогда как истинные достоинства народа нашего не любят выставляться на всенародные очи, скромно укрываются в глубине души народной, и потому их не так легко приметить. При этом нужно иметь в виду, что, по наблюдению великих подвижников, когда человек вступает на путь доброделания, тогда поднимается в нем особенно усиленная духовная брань со стороны греховных пожеланий и помышлений. Не происходит ли теперь и во всем народе нашем подобное обострение борьбы дурных свойств его с пробужденными войной и стремящимися выступить на первый план его добродетелями? Во всяком случае, всем нам, а пастырям Церкви в особенности, нужно стараться поддерживать и в себе самих и в народе тот религиозный и нравственный подъем, то патриотическое воодушевление, которые служат вернейшим залогом торжества над врагами. А наступающее время Великого поста представляет для этого наиболее благоприятные условия. Зовите, пастыри, народ к добродетельной жизни; убеждайте его отбросить всякие гнусности. Пусть весь он от верха до низу, обновится душой, очистится, как золото в горниле, дабы быть угодным Господу и не быть отверженным Им.

Н. Гумилевский

2. О клерикализме. Меня обвиняют в клерикализм! Да, я обвинен в таком ужасном преступлении против святой Церкви… Но это обвинение столь голословно, столь нелепо, что, явно свидетельствует или о полном незнакомстве со мною моих обвинителей или… или об их круглом невежестве в области церковного учения. «Независимая от светской власти и монопольно владеющая ключами к народному сознанию и народному сердцу Церковь», – вот о чем я мечтаю, говорят мои обвинители. Да я об этом мечтаю… Но это высшая мне похвала, а не обвинение!

Но дело то в том, что мои обвинители невежественнейшим образом смешивают Церковь с духовенством и клерикализм с религиозностью.

Между тем всякий гимназист 4 класса знает, что Церковь есть общество верующих, а не компания духовенства; и клерикализм похож на церковность ровно столько же, сколько чучело живого существа на него самого. В клерикализме все внешнее сходство с церковностью имеется: и ризы духовенства, и его звания и чины, и внешность богослужения. Нет только одного духа любви! А я только об этом духе любви и проповедую; я только и молюсь Господу о том, чтобы все сыны св. Церкви прониклись этим духом Христовой любви и твердо и убежденно проповедовали и защищали свою св. веру, а не были бы только какими-то бездушными чучелами, по недоразумению носящими имена христианских святых. Забыли они, несчастные, какие страшные клятвы даны от их лица при их крещении!

Итак, я твердо помню слова Апостола: «пасите Божие стадо – не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду (1Пет.5:3)». Клерикализм по существу своему есть полное противоречие этому завету св. Апостола: он вверяет иерархии именно господство над наследием Божиим, над людьми Божиими, и строгое исполнение команды иерархической считается высшею добродетелью у клириков. Православие решительно и твердо стоит на противоположной точке зрения и решительно отвергает мысль о чьей бы то ни было непогрешимости и о каком-либо господстве.

Клерикализм западно-римской церкви был и остался истинным несчастием всей Западной Европы; он же является и виновником отделения от церкви протестантства и причиною социализма. У нас же в России при правильной, нормальной жизни св. Церкви, социализма никогда не было бы; он явился, как жизненный протест против порабощения Церкви государством.

Итак, всякий клерикализм я анафемствую! – ….

Но мне скажут: почему же я так упорно отстаиваю существование церковно-приходских школ, если я считаю что все православные христиане и составляют Церковь. Отвечаю: я готов подать голос за закрытие церковно-приходских школ, как отдельной школьной организации; я искренне готов считать и земские школы своими, христианскими, церковно-народными школами; но те христиане, которые стоят во главе так называемых земских школ, согласны ли себя исповедовать церковными людьми, искренними убежденными христианами? Согласны ли они свои школы назвать церковно-народными? Согласны ли они Христов Крест поставить во главу угла земской школы? – О, если бы это было так…

Не я, мои братия, отделяюсь от кого-либо; я, по заповеди Божией, зову всех ко Христу… Не все только идут туда, куда я зову их, не все любят Спасителя своего!

Прошу запомнить величественные слова св. ап. Павла о служении пастырей Церкви: «мы не себя проповедуем, но Христа Иисуса, Господа: а мы рабы ваши (т. е учеников своих) для Иисуса» (2Кор.4:5).

Вот мой идеал! – В клерикализме я не повинен… А мои обвинители повинны в полном непонимании церковной жизни и христианского учения. Я не припомню, чтобы я когда-нибудь сознательно изменял заповедям Христовым; а мои обвинители? – желаю им забыть поскорее свои малодушные измены св. Церкви, поскорее покаяться.

3. Перехожу к третьему пункту обвинений против меня – к вопросу о внешкольном образовании. Отцы духовные, пастыри и сомолитвенники мои – прошу вас обратить внимание сугубое на этот пункт, потому что вам приходится часто касаться этого вопроса в вашей деятельности и считаться с моими взглядами на его постановку и решение.

Я уже не раз писал в Епарх. Вед. о том, что внешкольное образование, недостаточно внимательно организованное, представляет из себя величайшую опасность. Один святой отец писал, что дурная книжка гораздо вреднее дурного знакомства. Внешкольное образование может быть или внешкольным воспитанием или внешкольным развращением народа. Естественно мне желать, чтобы оно было внешкольным религиозным воспитанием. Кажется, для меня простительно этого желать и к этому стремиться?

Размышлять же на эту тему меня заставил один мужичек Златоустовского уезда, жаловавшийся на то, что путной книжки нельзя достать в деревне, а книжек «непутевых» дают читать сколько угодно… И еще несколько случаев имел я для суждений о так называемом «внешкольном» образовании народа, того народа, который Господом вверен духовному водительству иерархии.

Могу ли я остаться равнодушным при виде ошибок в постановке этого дела? Думаю, что нет, и если бы я молчал сознательно, то заслуживал бы от своей паствы клевету, будто бы я противник внешкольного образования. Я противник ошибок в этом образовании, а не противник самого образования в принципе! Ведь это же разница.

Однако, когда я проезжал по Стерлитам. уезду, то одна девица (со всеми приемами какой-нибудь циркистки), которой вверено народное образование в большом пункте, первая задала мне вопрос, неужели я противник народного образования? Я мог только засмеяться ей в ответ, – так нелеп мне показался вопрос и так эта цепная дева была мало похожа на народную просветительницу. Однако оказалось, что за месяц моего отсутствия в Уфе накопилось целое движение против меня, будто бы я противник внешкольного образования.

Ох, уж эти девические головы!

Нет, я не противник этого образования; я, – повторяю, – противник ошибок в этом великом деле. А для меня легче знать, что 99 человек меня бранят, а зато один сознательно служить Богу, чем слушать дешевые похвалы сотни людей, одинаково забывших дорогу в храм Божий… Бог им всем судья!

А ошибок в организации внешкольного образования избежать тем легче, что это дело еще только устраивается, что только отыскиваются пути к его устроению. – Меня спрашивают, что же делать для избегания ошибок? что нужно для этого внешкольного образования, по моему мнению?

Отвечаю: нужны безупречные люди, которые на местах могли бы руководить этим делом. Если найдутся люди искренние и искренне преданные Церкви и народному делу (таких можно указать в Уфимской губ. несколько), – то они подберут прекрасные каталоги и сделают это скоро и без тенденции командовать народною душою, как у многих еще осталось крепостническая манера думать, что народ – дескать глуп, а вот я головой выше народа и его отсталых мнений.

Когда же будут выработаны каталоги, то заведывание библиотеками нужно вручить местным силам, хоть сколько-нибудь связанным с жизнью народною, а не случайным гастролерам, которые стыдятся при народе принять благословение у архиерея, которые забыли Церковь, не молятся Богу, открыто издеваются над святыми постами и пр. – Ужасно тяжело об этом писать; и я скромен, я знаю, что меня никто не послушает, жизнь пойдет вдали от Церкви и ее уставов! Я это знаю, но горе мне, если перестану говорить: внутренний огонь жжет меня и заставляет пред пастырями, сотрудниками моими и всеми, кто любит св. Церковь, выплакать мое горе. – Мне так и говорят, что мой путь не совпадает с путем, избранным моими оппонентами… Что же я могу возразить?! Могу только молиться о тех, кто не ведает, что творит, и умолять их: не насиловать народную душу и не навязывать ей того, что ей еще противно, но что так уже привычно нашим интеллигентам.

Итак, я не противник внешкольного образования, я противник ошибочной, не–народной его постановки. Я хочу, чтобы народная жизнь по возможности оставалась жизнью праведного Авеля, которому хозяйственные заботы не мешали служить Богу; и горе тем, кто из наших Авелей делает «Каинов–себялюбцев», которые, забыв Бога, будут способны на всякое злое дело.

4. «О мусульманских школах». Еще обвиняют меня в том, что я плохо думаю о мусульманских школах… Обвиняют меня в этом, конечно, христиане, моя паства! Просто поразительно это отсутствие твердости мнений, отсутствие беспристрастия в наших провинциальных либералах. И шумят, и шумят без конца по поводу ими же самими из вымышленной нелепости. И при этом всегда дает себя чувствовать отвратительная тенденция внецерковных людей заранее считать всякую мысль церковника нелепостью. Беспристрастия у них ожидать совершенно нельзя: все у них заранее предрешено, никаких чужих мнений они не выслушивают и в своих глазах они совершенно непогрешимы! – И вот с этими непогрешимыми я и не хочу говорить, ни в чем не хочу их убеждать. Они безнадежны в своей предвзятой несправедливости и ко мне. Я буду говорить с умным татарином Мухамедшакиром (я запомнил это имя одного моего спутника, очень меня когда-то обрадовавшего своею религиозною серьезностью и во многом со мною согласившегося).

Представьте, Мухамедшакир, три деревни рядом стоящие: две русские и одну татарскую.

– Представляю.

– Так вот в этих деревнях имеются школы; в одной деревне земская, в другой церковная, в третьей – татарский мекбет; и жители всех этих деревень одинаковые земские плательщики. Вы понимаете?

– Понимаю; не трудно это понять…

– Видите ли: все три школы нуждаются в пособиях и просят у своего земства. А земство дало только земской школе и татарской; а тем земским плательщикам, которые церковную школу имеют, – им не дало ни копейки… Справедливо ли это?

– Какая тут справедливость! Совсем ее нет, сказал бы мне честный, беспристрастный Мухамедшакир. А я попросил бы этого татарина заступиться за церковные школы пред моими христианами и сказать им, чтобы они побоялись Бога и что если дают по 14700 руб. на татарские мектебы, то не постыдились бы дать помощь и церковным школам, хотя пропорционально татарской субсидии. Я попросил бы этого татарина сказать моей пастве, что если они оскорбительно не доверяют мне, епископу, то были бы справедливы хотя бы к своим плательщикам…

Я попросил бы умного, преисполненного общечеловеческой порядочности, татарина заступиться за меня пред моими христианами и сказать им, что глумиться публично над своим епископом, когда он не способен и защищаться, и только за то, что он говорит горькую правду, – это не признак хотя бы самой элементарной порядочности.

Но далее умный Мукамедшакир непременно меня спросить: «вот твои Иваны болтают, что ты не хорошо думаешь о школах мусульманских. Правда ли это?»

– Не правда, добрый мой, Мухамедшакир! – скажу я; – я о мусульманских школах никак не думаю; у меня слишком много своего дела, чтобы заботиться о чужих делах. Мусульманские школы мне не известны, я их не знаю, и знать не хочу. Я случайно узнал только два-три учебника мусульманские, и они мне не понравились; и замечательно, что мои невежественные Иваны меня без толку бранят, а умная татарская газета «Турмаш» со мною согласилась и напечатала статью (не помню, в каком номере), что все указанные мною места этих учебников должны быть значительно сокращены и исправлены. На эту же тему в № 278 Русских Ведомостей – 1915 года – имеется прекрасная статья некоего г. Вл. Гордлевского, который пишет: «несомненно, вопрос о преподавании в школах очищения важен не только с точки зрения религиозной, но и педагогической. Может быть, проще всего было бы все-таки исключить этот отдел из учебников, предоставив учителю право устно излагать его на уроках ученикам старших классов, когда он найдет это нужным. Так, казалось бы, могли возразить те, кто печалуется о народной судьбе мусульманских детей. Надо настаивать на упорядочении положения мусульманских школ; но это еще не значит, что дозволительно прибегать к обычным в таких случаях у нас репрессиям». Я до последнего слова согласен с г. Гордлевским и с умными мыслями «Турмуша». Но повторяю, что это не мое дело, и я ни в одной официальной бумаге ни по какому поводу (даже когда просили моего мнения) о мусульманской школе не писал… Меня только удивляет, почему христиане «в видах однообразия» губят церковные школы и стремятся заменить их земскими и в то же время поддерживают мектебы. Неужели в одном случае нужно «однообразие», а в другом необходимо разнообразие. – «Странные принципы бывают у христиан, подумает честный татарин Мухамедшакир, – и непонятная эта компания! Неизвестно, какому Богу она служит и есть ли у нее какой-нибудь Бог»…

И мой собеседник будет прав! И я ничего не понимаю в жизни этих людей…

Вот мои идейные злоключения, которыми заполнялась моя душа за время рождественских праздников. Вот мои беды от лжебратии моей… Будем молиться, отцы святые, чтобы истина Христова дошла до сердца тех, кто ее ныне слушал только краем уха; будем друг друга укреплять взаимным сочувствием и духовною помощью. Об этой помощи себе я и прошу вас, дорогие братия.

Епископ Андрей

P. S. Когда это письмо было написано, я узнал, что мне, моему авторству, приписывается еще какая-то брошюра на татарском языке, касающаяся мусульманства. – Удостоверяю, что никакой брошюры на татарском языке я не издавал и никогда такой брошюры не распространял. И кому понадобилась эта ложь, я не могу понять; по-видимому, опять-таки моим грешным Иванам…, (Уфим. Е. Вед.)

Е. А.

Как и когда в омшанники пчел прятать

Время уборки пчел в омшанник определяется не числами календаря, а состоянием погоды и степенью температуры самого омшанника. Прежде так полагали: как прошла Покрова, хочешь не хочешь, а тащи пчел в темник; теперешний же пчеловод не торопится с этим особенно, он возьмет прежде термометр, повесит его в омшанник, и только в то время, когда ртуть опустится минимум до 7°теплоты, он начинает приниматься за дело.⁴²

Подготовка омшанника, однако, должна быть закончена гораздо раньше, пока еще стоят сухие дни, приблизительно в первой половине сентября. Омшанник надо продезинфицировать, а если он сыростью попахивает, то и просушить. Дезинфекция производится так. Берут фунт или два серы в кусках и кладут ее в небольшой железный противень, установленный на кирпичиках. Все щели в омшаннике предварительно должны быть тщательно замазаны глиной. Зажегши серу, пчеловод поспешно уходит оттуда и плотно прикрывает за собой дверь, берет, затем, ее на крючок и замазывает глиной все имеющиеся в ней щели. Удушливый газ горящей серы убьет вредных насекомых, таящихся по углам нежилого помещения, прогонит мышей и лягушек, вздумавших выбрать себе зимнее жилище вблизи омшанника или в нем самом. На другой день дверь омшанника открывается, открывается также и противоположное ей окно, если таковое здесь имеется. Не более как через сутки удушливого запаха серы совсем не будет слышно.

Просушка полуземляного или земляного омшанника, если в нем нет деревянного пола, производится весьма примитивным способом. На полу, в самом центре омшанника, складывается в кучу десяток другой сухих корчей. Лежа на полу, пчеловод зажигает эту кучу, а затем быстро, пока еще омшанник не наполнился едким дымом, убегает отсюда; приходится иногда и на четвереньках выползать. Дверь, конечно, закрывается на крючок, но не замазывается, хотя необходимый для горения кислород поступит и через вентиляционную трубу, дым же уйдет в вытяжную. Если заметить пчеловод, что образовалась слишком сильная тяга, следует прикрыть ту трубу (вентиляционную), что спускается своим нижним концом к самой земле. Теплоты от горящего костра вполне будет достаточно, чтобы осушить сырость, но если бы по мнению пчеловода ее было не достаточно, аутодафе можно и повторить.

Омшанники с деревянным полом просушиваются железной печкой. Иногда в омшанниках устраивают постоянные кирпичные (или каменные) печи – голландские или обыкновенные русские грубки, как их называют в Малороссии. Кроме просушки такие печи служат еще и для поднятия уровня температуры до требуемой высоты, если в этом окажется зимой надобность, а также для обмена затхлого воздуха.

Установка пчел в омшаннике производится в то время, когда пойдут уже первые морозы, когда в омшаннике, при закрытой двери, температура понизится до 7° с наклонностью на еще большее понижение. День установки выбирается сухой, дабы не занести в омшанник мокрых ульев. Температура внешнего воздуха должна быть ниже 7°, так как в противном случае пчелы будут неспокойны. Летки следует закрыть и забить хотя бы одним штукатурным гвоздиком, но забить так, чтобы легко и быстро можно было удалить его или отвернуть без помощи клещиков.

Если точек далеко от омшанника, пни перевозятся на подводах, если же нет, они переносятся рабочими на носилках или просто на спине с расчетом – по одному улью на каждого рабочего – На спине очень легко нести улей, стоит только поставить его на высокий (1¼ арш.) ящик, перехватить под карнизы веревкой, завязать хотя бы один узел, да и взвалить на спину. Принеся в омшанник улей, отворачиваем гвоздик и слегка пробуем открыть леток. Удостоверившись теперь же, что леток может быть открыт без всяких зацепок, относим улей к левой (или правой) продольной стене омшанника и устанавливаем его боком к ней в самом углу спиной ко входу, так что все фасады будут обращены к задней стенке. Отступая от первого улья 2½–3 вершка с таким расчетом, чтобы между двумя соседними ульями свободно можно было продеть руку, устанавливаем точно таким же порядком второй улей и т. д. до противоположного угла. Поверх первого яруса ульев укладываем второй, но так, чтобы ульи второго яруса устанавливались своими краями на двух соседних ульях первого яруса, как это показано на рисунке. Во втором ярусе поместится одним ульем меньше, чем в первом, а в третьем, установленном точно таким же образом поверх второго яруса, поместится ещё одним ульем меньше. Больше трёх ярусов при 4-х аршинной высоте омшанника укладывать нельзя.

1, 2, 3 ульи стоят в первом ярусе, а 4–5 – во втором.

Около правой (от входа) стенки омшанника точно так же укладывается второй ряд ярусов, а посередине его укладывается третий и четвёртый, если позволит пространство; позволит же оно только в том случае, если между рядами будут проходные улочки в ¾ аршина ширины или по крайней мере в ½ аршина.

Уложив таким образом ульи в омшаннике, пчеловод может считать своё дело законченным на сегодняшний день; остаётся только повесить на видном месте среди омшанника термометр, сотворить молитву ко Господу о даровании благополучной зимовки, закрыть дверь и уходить восвояси. На другой день, когда пчёлы успокоятся от установочной передряги, следует открыть все летки. Операция эта производится с электрическим фонариком в руках и как можно осторожнее, чтобы резким стуком или шумом не потревожить пчёл.

В канавах-омшанниках ульи складываются точно так же, как и здесь, но только в два ряда (под стенками) по три яруса в каждом ряду с таким расчётом, чтобы между рядами ульев ещё осталась узкая (в ¾ арш.) дорожка во всю длину канавы. Дорожка эта необходима как для наблюдений за пнями, так и для того, чтобы можно было легко и свободно открывать и закрывать летки.

(Продолжение следует).

Диакон Г. Лисянский

Нынешняя великая война, как известно, возбудила религиозный подъем в широких кругах русского населения. Еще никогда так мощно не раскрывались тайники народной души, никогда не представлялось такое богатство психических проявлений, как теперь. В храмах Божиих заметно увеличилось число молящихся, усилились щедрые пожертвования на государственные нужды. Появляются в храмах такие лица, которые буквально забыли то время, когда они молились, но сердце которых освежилось, смягчилось вследствие трезвости и воздержания. Такие благоприятные признаки должны привлекать серьезное внимание духовенства. То, что надо было создавать многими трудами, та размягченность сердца, которая необходима для принятия «словесного семени», – «на лицо!» Но, к прискорбию, на ряду с этим повышенным религиозным настроением народной души, в нашей церковной жизни имеют место такие аномалии и обычаи, которые только подавляют и умерщвляют религиозное воодушевление у молящихся в храмах.

Вот одна из таких аномалий.

Ранняя воскресная служба в глухом селе имеет свою особую прелесть. Полумрак, мерцание редких, тусклых огней, неторопливое, тихое пение школьников, размашистые поклоны и глубокие вздохи богомольцев – все это переносить в какой-то иной мир патриархальной простоты и детской свежести религиозного чувства. Незаметно, как в каком-то полусне, убаюкиваемый чудной мелодией нахлынувших в душе чувств, простоял я недавно целую половину заутрени в такой глухой деревушке.

Меня разбудило и вернуло от приятного полусна к неприятной действительности какое-то скрипучее бормотание, которое послышалось с клироса в то время, когда следовало читать шестопсалмие. При всем желании нельзя было разобрать ни одной связной фразы из этих, всем известных, покаянных псалмов. С колокольни раздался трезвон, долгий, несмолкаемый, с бесконечными перезвонами, и уже окончательно заглушил голос чтеца. В церкви началось какое-то кряхтение, кашель; многие бестолково двигались из стороны в сторону и выходили вон. Только старичок священник с тоненькой свечкой и маленькой книжкой в руках усиленно отбивал поклоны, стоя пред закрытыми царскими вратами.

Эта картина из очень недавнего прошлого живо вспомнилась теперь при чтении простого, но трогательного письма такого же, как и я, семидесятилетнего старика батюшке. В этом письме он просит написать статью о непорядках в церкви во время чтения шестопсалмия. Почтенный батюшка, наш корреспондент, видно, большой любитель церковного чтения, отчетливого, вдумчивого, такого, какое можно было услышать только в далекую старину; он говорит о трогательном содержании этих псалмов и жалуется именно на этот трезвон, который совсем не во время раздается, заглушая голос чтеца; затем, он указывает на необходимость живого, внятного, вдохновенного чтения в церкви.

Сколько приходится читать и слышать горьких жалоб по поводу торопливого и небрежного чтения на клиросе! Видно, многим, очень многим из посетителей наших городских и сельских храмов докучает это бестолковое бормотание, которое часто слышится с клироса, вместо внятных слов молитвы или псалма. Вот один интеллигентный светский человек совершенно искренно спрашивает: «можно ли думать, что св. апостолы писали свои послания для того, чтобы их так неистово выкрикивали дикими голосами» наши чтецы апостолов? «Можно ли допускать, чтобы храм сделался ареной криков, тот храм, в котором испрашивается благословение Божие на входящих в он со страхом и трепетом?.. Представим себе, что нынче за нашей литургией, во время чтения своего послания, присутствует сам апостол Павел – Не возмутится ли он духом от этих похвал чтецу: «и здорово орет», «молодчина»?.. А какое удивительное, благоговейное чувство испытываешь в храме, когда богослужение совершается чинно и когда чтение в нем часов, апостола и евангелия понятно слушателю каждым своим словом»! Но, думается нам, редко приходится в настоящее время испытывать это отрадное чувство.

Искусство церковного чтения, которому так тщательно учили в древней церкви, в настоящее время забыто, забыто настолько, что даже в церквах некоторых духовных семинарий, в большие праздники, когда чтецы из семинаристов назначаются отборные, слышится нередко то же невнятное выкрикивание, что и в глухом деревенском храме. В старинных школах обучение церковному чтению составляло как бы особый предмет, к нему относились внимательно, с сознанием всей важности дела. Правда, нельзя сказать, чтобы это искусство и тогда преподавалось безупречно. Обращали больше внимания на мелодию и музыку чтения и оставляли в стороне его внятность и проникновенность.

Старинное церковное чтение было так близко к пению, что его манера и интонации отмечались даже особыми музыкальными терминами. Для чтения часов и шестопсалмия был установлен особый речитатив, довольно близкий к обычному чтению. Чтение псалтири производилось высоким певучим голосом в тон хору; особым торжественным тоном и так же нараспев читался и канон. Словом, для каждой части богослужения была твердо установлена своя манера чтения. Теперь это все забыто настолько, что даже в статьях о церковном чтении редких знатоков этого дела не видно умения практически осуществить то, о чем они пишут.

Только кое-где, по традиции от старых причетников и в некоторых старинных монастырях сохраняется еще это искусство. Может быть, эти старинные, почти забытые традиции не так дороги и нужны нам, если иметь в виду одну музыкальную сторону церковного чтения. Говорим это потому, что певучесть чтения только у очень умелых чтецов может не вредить полной внятности и вдохновенности его. Практикуемая ныне манера чтения апостола нараспев, с постепенным повышением тона, действительно приводит к тому, что это чтение обращается в сплошной, порою бессмысленный крик. Но все же давно пора вернуться к старине, к старинному, внимательному изучению искусства церковного чтения. Надо найти средство заставить подготовиться к нему всех наших псаломщиков и дьяконов.

Сколько приходится, почти ежедневно, читать жалоб по поводу бедственного положения церкви в борьбе с сектантским движением и распространявшимся до войны даже в деревнях, религиозным индифферентизмом. Слышится ссылка на отсутствие средств, на отсутствие надлежащих мер со стороны светской власти. Но кто же, спрашивается, виноват в том, что пришло в полное запустение то дело, для которого не нужно ни особых средств, ни особой поддержки? Церковное чтение составляет ведь главную составную часть богослужения. Читаются наиболее содержательные молитвы, читается все, что предлагается к поучению верующих из Священного Писания. Если в церкви нет внятного и вразумительного чтения, то теряется и самый смысл богослужения.

Почему же допускаются подобные аномалии в церковной практике, почему в таком небрежении находится это дело? Ведь для того, чтобы вернуться к доброй старине, нужны только заботы и старания тех, кому ведать надлежит.

Довольно уже говорится в печати о том, что пора обратить внимание на низших членов причта и улучшить их положение. Не слуга только и не простой ремесленник – требоисправитель, которому достаточно выделить четвертую часть дохода, нужен священнику в лице псаломщика. Ему нужен настоящий, ответственный помощник. Настоятель церкви и его помощник, хотя бы и не носящий того же священного сана, вот нормальный состав приходского причта – нормальной по идее, по тем потребностям и нужде времени, которые настойчиво заявляют о себе.

Когда низшие члены причта являются такими ответственными помощниками священнику, пользующимися более солидным обеспечением и от церкви, и от правительства, чем-то, которое уделяется им теперь в сравнении со священником, тогда, естественно, у нас явятся и вполне подготовленные чтецы. Не слышно только, чтобы к этому принимались какие-нибудь меры. А пора уже подумать об этом, ведь народ давно ждет, – в особенности же теперь, в тяжелую годину ужасной войны, – удовлетворения своему религиозному чувству, жаждет найти отраду и успокоение в храме Божием во время богослужения. Ведь и для теперешних псаломщиков чтение церковное не такая мудреная наука, чтобы ее было трудно постичь. Надо только, чтобы на это было обращено внимание. Надо делать что-нибудь в этой важной области церковной, пока не поздно, пока не остыл религиозный подъем, надо его подкрепить, направить на пользу создания Церковного Тела, пока другие не успели заменить собой церковных деятелей.

Кир. Тихомиров

Наблюдая деревенскую жизнь, мы замечаем, как часты и опустошительны бывают в селениях пожары. В некоторых земствах подсчитано, например, сколько по губернии за год приходится выплачивать погорельцам за пожары, которые произошли, главным образом, в весеннее и летнее время от «баловства» и шалости крестьянских детей. И если земству пожары причиняют громадные убытки, то кто же не знает, что нашим деревенцам пожары – одно разорение, одно мучение: из-за шалости ребят со спичками нередко выгорает целое громадное селение.

Ввиду этого, надзор за сельской детворой летом имеет прямое отношение к крестьянскому благополучию, – он связан с материальной для крестьян выгодой, а вместе с тем представляет и в который долг человеколюбия; приюты – ясли если как раз и удовлетворяют этой задаче, – они и должны привлекать к себе вполне заслуженное внимание. Симпатичное и святое это дело! Каждое селение должно бы позаботиться об открытии у себя яслей. Устройство их простое и несложное, больших расходов не требует, – нужна лишь инициатива да поддержка со стороны интеллигентных лиц деревни. Обычно пред открытием в селениях яслей Уездная земская Управа сносится с врачами и просит их наметить пункты, где на первых порах удобнее и более необходимо организовать их. В данном случае Управа и врачи могут сноситься и с сельскими учителями (и приходскими священниками), как с людьми более осведомленными с бытом крестьян и вообще с «нуждой» деревенской. Со стороны народных учителей здесь было бы уместно и желательно познакомить (можно и на сельском сходе) крестьян с предстоящими функциями этих сельских приютов. Последнее, кажется, крайне необходимо, в виду того, что отношение наших деревенцев к яслям, на первых порах, бывает всегда какое-то недоверчивое, неопределенное. Суеверные крестьянки говорят, например, что устройство яслей – дело (будто бы?) антихриста, что детей их увезут в воспитательные дома и т. д. Как и всякое культурное начинание в деревне с трудом прокладывает себе дорогу, так не сразу находит подходящую почву и инициатива открытия в глухих деревнях яслей – приютов. «Темным» крестьянам как-то трудно понять, что есть люди, которые бескорыстно, без всяких задних мыслей, берут на себя заботу об уходе за сельской детворой в рабочую пору.

Обыкновенно в ясли принимаются дети 4–7–8 лет, но желательно и необходимо сюда принимать и грудных детей, – им особенно плохо приходится летом, в страдную пору. В жаркое время они подолгу хворают поносами, а тут еще «пришла делова пора»… Крестьянки – матери несут с собою в поле младенцев, кладут их где-нибудь под снопами, за копнами, а сами усиленно работают, – им не до детей! Жарко, душно бедному малютке, ослепленному назойливыми мухами, – он и накричится, и осипнет, и посинеет, и наголодается, а у матери от скудной и непитательной пищи молока бывает немного. Чтобы «как-нибудь» успокоить ребенка, она сунет в рот ему пресловутую грязную соску, начиненную и горохом, и «красными» пряниками, – и опять за работу; а от этой жвачки – «простокваши» у младенца закиснет в ротике и в желудке пойдут колики, и захворало дитя поносом. Лечить летом некогда – больница и доктор далеко от деревни; и помирает ребенок, помирает зря, только потому, что хорошего ухода за ним не было, да в рот ему изжеванную соску давали и оставляли младенца на руках 7-летней няньки-сестренки и 70-летней бабушки. И вот, то и дело в наших селах летом гробик за гробиком несут на кладбище. И много так погибает детей, умирая сотнями и тысячами, умирает, глав. обр., в «страду деревенскую», когда нет времени для отдыха, когда все в поле, когда дома остаются одни лишь дети под присмотром бабушек и 7–9-летних нянек, за которыми самими нужен бдительный надзор.

Поэтому, каждый, близко знакомый с бытом и положением наших деревенцев, согласится, что ясли-приюты имеют благие последствия не только как противодействие распространению пожаров в селениях, но и как лучшее средство к более правильному воспитанию крестьянских детей.

Всем и каждому достаточно известно, что немало в весеннее и летнее время гибнет также детей и вследствие отсутствия надзора за ними: то с крыльца, то с завалинки дитя упало и расшиблось, то в пруду или речке утонуло и пр. Причину подобных нежелательных явлений легко усмотреть в отсутствии надлежащего надзора и ухода за детьми. По той же причине дети усваивают дурные навыки и привычки, и если мы встречаем весьма нередкие примеры, что даже у людей более достаточных, развитых и интеллигентных, нежели простые сельские обыватели, малолетние дети, предоставленные самим себе во время служебных или домашних занятий их родителей, приобретают в детском возрасте такие наклонности, с которыми нашей начальной народной школе трудно потом бороться, – то что же остается сказать о деревенской детворе, проводящей все лето без всякого «глаза» старших? Собираясь где-нибудь у околицы, в коноплях, на задворках, – крестьянские ребята проводят время со свойственных им возрасту играх, забавах и предосудительных, как, например, слазить в огород за огурцами, в сад за яблоками, при купании – нырять, прыгать с берега в воду и т. п., что, при восприимчивости их в первом возрасте, может сопровождаться вредными последствиями и дальше. Поэтому и в данном отношении помянутые ясли приносят немаловажную услугу. Здесь предвидится миссия и народному учителю. И главное: – кроме своего прямого назначения, ясли имеют много положительных сторон, полезных для жизни школы: за три-четыре недели (летних месяцев) детки – «ясельники» настолько осваиваются с заведующим – учителем, что, при встречах, видят в нем старого знакомого «дяденьку», как они именуют учителя. Знакомятся со школой (мы разумеем, что если находятся в здании народной школы), классной мебелью и вообще становятся ближе к школе. После 2–4 недель, выделив «дошкольников» 6–8 летнего возраста в особую группу, можно повести с ними систематические занятия, подготовляя их к вступлению в школьную семью. После нескольких таких занятий и бесед умственный кругозор «ясельников», полагаем, станет значительно шире. Это – учителю шаг вперед в деле будущих классных занятий с ними, как с учениками сельской школы. И действительно, осенью, придя в училище, мальчик (или в особенности – девочка) будет чувствовать себя, без сомнения, много свободней и гораздо легче и скорей усвоить первые беседы учителя и быстро освоится со школьною жизнью, с классом, – школа скорее его «заманить» к себе, да он уже знаком и с пером и карандашом, знает, как сшивать тетрадки, умеет и «чертить» на классной доске, знает и две-три молитвы, и как осенять себя крестным знамением…

Вот, описание жизни деток – «ясельников» в приюте – яслях в одной деревне Ярославской губернии (Любимовского уезда).

«Кончились зимние занятия взрослых детей в школе, идет приготовление к летним гостям. Добрая попечительница, устроив школу, задалась целью воспитать в ней детей чуть ли не с первых дней их рождения. Как только исполнился год ребенку – не горюй, деревенская труженица, неси детей в школу и летом, а сама иди работать, ты свободна на целый день! За ребенка не бойся, – он будет спокоен, для него в школе (где находятся ясли) готово все: и хороший уход, и чистое белье, покойная постель для отдыха, и чай, и пища. Обрадованные матери несут и ведут своих детей, от года до 8 лет… Дети встают и идут на молитву… Стоят рядами и за учительницей вслух повторяют слова молитвы. Какой чистотой и неподдельной искренностью дышит этот детский лепет… «Боже милостив буди мне грешнику», «Отче наш, Иже еси на небесех»… Но, вот, молитва кончилась, детки бегут в другую комнату, где учительница будет учить их петь стишки и детские песенки.

«Дни стоят теплые, красные… Дети идут в школьный садик бегать и играть в лошадки, ездить на тройке, на паре с колокольчиками… Тут же в саду есть груды песку, где сидят и роются дети, возят его на тачках, грузят, насыпая песок разными лопаточками. Няньки – сестры забавляют малюток куклами, мячиками, конями, игрушками… В четыре часа дня – чай; затем, они снова идут в сад и заводят свои игры, сопровождая некоторые из них пением, как, например: «У дядюшки Трифона семеро детей», «Заинька по сеничкам гуляй таки гуляй»… Поют и стишки и песенки: «Ах попалась птичка, стой», «Пахнет сеном над лугами» и др.

«Но день кончился. Дети идут ужинать. Так идет жизнь в нашем муравейнике. Дети постепенно привыкают к установленному порядку, и через две – три недели можно видеть, как они уже освоились со всем: сами встают парами на молитву, читают ее вслух громко, знают – «Богородицу», «Спаси, Господи» и «Достойно есть»…

«Таким образом, время, проведенное в яслях, не пропадает ни для детей, ни для учащего: оно служит как бы подготовительной ступенью для перехода детей на зимние (школьные) занятия. При поступлении новичков в школу, между другими детьми сразу узнаешь детей – ясельников по их особой выдержанности, сравнительно детской деликатности и знанию общих порядков школы»… По окончании ясель, многие приходят в школу поблагодарить учительницу (г. заведующую яслями) за ее труды для их детей. Но детки сами умеют без слов благодарить за добро. Их детская привязанность, доверчивость и ласка – вот та глубокая благодарность, ценить которую может тот, кто близко поставлен к этому святому делу и как бы сжился с ним»… («Народное Образов.» 1905 год, кн. 11).

Итак, от яслей следует ожидать огромной пользы для подрастающего молодого поколения; народный учитель уже здесь в роли воспитателя; крестьянские детки здесь под присмотром и надзором; за ними все время и уход, вовремя их напоять, покормить и в чистое белье одеть; здесь они не так легко могут захворать, так как у учителя местной школы в школьной аптеке (прислано из Управы земской) есть лекарство для заболевших «ясельников», и притом если навещает участковый земский врач или фельдшер. В день открытия этих деревенских приютов пришедших детей осматривает доктор и больных заразными болезнями отсылает домой (медицинские осмотры должны производиться раза два-три в месяц). Сначала «ясельники», конечно, дичатся (так же, как и в школе, когда их приведут в первый раз), плачут, но со временем они свыкаются. Помещения для яслей могут служить, гл. образом, школьные здания, свободные в летнее время от классных занятий. Здесь деткам и весело, и просторно, и вольготно, а в школьном садике-огороде – полное довольство. В заведующие яслями, более всего подходящими являются учителя и учительницы народных школ; учитель начальной народной школы есть и воспитатель молодого поколения. Со стороны заведующих яслями нужно: 1) сердечное отношение к детям, 2) умение их сплотить в стройное детское общество и 3) умение расположить крестьянское население и сельскую интеллигенцию к новому делу. Конечно, нет надежды, чтобы ясли скоро могли устраиваться по всем деревням; но там, где это представляется возможным, устройство их является крайне желательным мероприятием со стороны земства и частной благотворительности. Притом, в случае недорода хлебов, ясли вполне заменяют столовые, но являются гораздо более целесообразными, чем эти последние, по отношению к деревенской детворе, так как в яслях постоянный надзор и нет смешения детей со взрослыми, что имеет место в столовых.

Если ясли устраиваются в первый раз, то необходимо сделать закупку предметов обзаведения. Такими предметами, по расчету на 50–60 детей, являются: 3 больших чугуна по 1 р; 3 горшка для кипячения молока и для варки по 15 коп., 10 больших глиняных мисок по 10 коп. и 5 маленьких по 5 коп., деревянных ложек на 1 р; два ведра по 50 коп., 10 кружек по 5 коп., кувшин и таз в 2 р. Итого на обзаведение яслей нужно истратить не менее 15–20 рублей. Остальные предметы обзаведения, как-то: – скамейки, столы, люльки и т. п. могут быть приобретаемы особо или взяты у деревенцев напрокат. Затраты на обзаведение яслей являются единовременными, так как предметы инвентаря могут служить не одно лето (в последующие годы инвентарь яслей только пополняется или ремонтируется). Притом, до открытия яслей нужно озаботиться закупкой ржаной муки (и пшеничной на подбойку), крупы – гречневой и манной, пшена, картофеля, подсолнечного масла, соли, чая и сахара. Все это идет на завтрак, обед и ужин «ясельникам». Деньги на расходы по яслам заведующая получает от Уездной земской Управы авансом; расходу денег и провизии должна вести ежедневная запись, с приложением оправдательных документов, расписок и счетов. Списки же детей-ясельников, с обозначением их возраста и пола, вносятся в особую таблицу, разграфленную по дням, и в этой таблице отмечается число приходящих детей и число отсутствующих. Обычной пищей для «ясельников» служат разные каши, молоко, яйца, словом – пища здоровая, легкая, доброкачественная; грудных детей кормят чистым кипяченым молоком раз 6–7 в сутки. Каждому ребенку полагается свой рожок и резиновая соска; для спанья им запасают корзины, шьются рубашечки и пеленки. Детям постарше стелют для спанья солому на полу и покрывают ее толстыми простынями, подушки набиваются сеном, одеялами же служат тоже простыни.

Теперь земство заботится устраивать хотя бы несколько яслей в немногих деревнях, чтобы наши крестьяне видели и поняли всю пользу от них и сами бы стали им помогать всем крестьянским обществом – «миром». Одному земству повсеместно трудно, конечно, пооткрывать ясли, так же, как одному или двум лицам в селе – на это и денег не хватит, – но что не под силу одному – двум, то может быть легко целому сельскому обществу. «Мир – большой человек», – говорят сами же крестьяне про свое общество и справедливо говорят, потому что дружная работа всем «миром» (обществом) многое может сделать, что не под силу одному. И сами деревенцы, следов., могут у себя, в селении, устроить ясли, если только поймут пользу их. Отдельные добрые люди, которые устраивают ясли, тоже могут пооткрыть их немного, разве только одни – двое, а с помощью крестьянского общества ясли и обойдутся много дешевле, и на те деньги, которые теперь тратятся на оборудование яслей, можно устроить их в пять раз больше. По крайней мере, народному учителю можно убедить крестьян, чтобы они на первый раз сделали бы след.: пожертвовали бы что-либо из провизии и провианта (муки, крупы, – крестьянки-матери принесли бы яиц, молока), привезли бы для кухни дров и наняли бы нянек в мирской счет. И довольно бы.

Итак, деревенские приюты ясли – дело святое: и детям они помогают и крестьянам; ясли сохраняют миллионы жизней и сберегают миллионы рублей трудовых денег, добытых потом и кровью. Устройство их – прямая необходимость, расчет хорошего хозяина, верная выгода и в то же время непременная нравственная обязанность каждой сельской общины.

Н. С.

Союз России и Англии для совместной борьбы, как говорят, не на жизнь, а на смерть, с немецким варварством естественно вызывает мысль о дальнейшем сближении этих держав, а для такого сближения прежде всего необходимо взаимное ознакомление их друг с другом. Некоторые черты английской культуры, представляющие интерес для русских, указывает газета «Киев» (№ 749).

Существует предубеждение, что русские патриоты (правые) не могут симпатизировать Англии, как родине парламентаризма и всяких свобод. Но в действительности, в английской культуре есть черты, вполне симпатичные для защитников русской самобытности. В Англии очень силен консерватизм, и традиции, выработанные историей, чтутся более свято, чем в какой-либо другой стране; особенно заметно это в различных бытовых подробностях. Все в этой стране самобытно, и все производимые там преобразования имеют глубокие корни в исторической жизни и в национальных особенностях англичан. Кроме того, англичане, в большинстве, очень религиозны. В связи с религиозностью англичан нельзя не отметить и их забот об охране чистоты нравов; заботы эти ярче всего выражаются в весьма строгой цензуре драматических произведений, допускаемых на сцену. Наконец, заслуживает внимания практичность англичан, здравый реализм в политике и вообще умение применяться к требованиям жизни, точнее сказать – считаться с этими требованиями. В этом отношении у англичан следовало бы поучиться представителям наших левых партий, которые очень часто оставляют в пренебрежении насущнейшие жизненные интересы из-за отвлеченных принципов.

Англия должна нас научить не тому, что мы должны пересадить к себе английский парламентаризм в неизмененном виде, а тому, что у нас должно быть такое государственное устройство, которое соответствует нашей истории и нашим национальным особенностям.

В методиках Закона Божия обыкновенно указывается, что первые уроки должны быть посвящены ознакомлению с тем запасом религиозных знаний, который дети усвоили дома. Свящ. В. Беляев (в журнале «Законоучитель» № 59) находит такой порядок не вполне пригодным. Он исходит из того положения, что многие дети при поступлении в школу отличаются крайней застенчивостью, и их очень трудно приучить давать более или менее обстоятельные ответы на вопросы. А так как получаемые детьми в семье религиозные познания большею частью бывают очень смутны, то выспрашивание детей ставит их в неловкое положение и тем еще более усиливает их застенчивость; ответы получаются нередко совершенно нелепые, молитвы читаются с чудовищными искажениями, так что для дела получается только вред. Да в таком выспрашивании и нет особенной надобности, так как законоучитель, как приходский священник, имеет возможность ознакомиться с религиозными познаниями детей и при посещении семейств этих последних. Поэтому, по мнению о. Беляева, на первых уроках Закона Божия нужно оставить новичков в покое и предоставить им присматриваться и прислушиваться к тому, что делают и отвечают в школе их более старшие товарищи. Только тогда, когда новички попривыкнут и присмотрятся к школьным порядкам и заметят кое-что из преподаваемого ученикам старших отделений, можно начать обращаться с вопросами и к новичкам, причем следует начинать с более известного: что делается при чтении молитвы, как совершается крестное знамение, и т. д.

Н. Г.

Все мы, христиане, желаем достигнуть вечного спасения. Но человек слаб и подвержен греху и освободиться от своих грехов своими силами не может. На помощь людям, по Своей бесконечной милости, пришел Сын Божий, Который Сам сделался человеком, Своими страданиями, смертью и воскресением победил грех и открыл людям неиссякающий источник благодатных, освящающих и спасительных даров Духа Святого. Для того, чтобы получать эти благодатные спасительные силы, восполняющие наше бессилие, мы должны стать участниками жизни Христовой, должны так тесно соединиться со Христом, как соединены члены в одном живом теле. Сам Христос в пример такого соединения указывает связь лозы с ветвями. «Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе», говорит Христос, «так и вы, если не будете во Мне. Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего; кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин.15:4–6). Слово Божие ясно указывает нам, как мы можем быть в таком живом единении со Христом: для этого нужно принадлежать к Церкви, так как Церковь, по изъяснению св. ап. Павла, есть тело Христово, а Христос – глава ее (Еф.1:22–23). Как голова оживляет все тело, и без головы тело не может жить, так и Христос подает вечную жизнь тем людям, которые принадлежат к Церкви. Если же кто отделяется от Церкви, того Господь уподобляет ветке, отломившейся от дерева; такая ветка теряет жизнь, засыхает и бывает пригодна только для сожжения. Итак, будем твердо помнить, что вне истинной Церкви Христовой спасения получить нельзя. Св. Иоанн Златоуст говорит, что отделение от Церкви есть тяжкий грех, которого даже подвиг мученический загладить не может.

Мы все, слава Богу, принадлежим к истинной Христовой Церкви – Православной. Но, кроме православных, есть много других христиан, которые веруют иначе, чем мы. Такие люди считают истинной Церковью свои секты, а не Православную Церковь, и при встречах и разговорах с православными всячески убеждают их перейти к ним в секту, так как будто бы только у них, а не в Православии можно достигнуть спасения. Истинная Церковь, как тело Христово, может быть только одна. Поэтому, если Православная Церковь есть истинная Церковь, то секты истинной Церкви не составляют, и в них спастись нельзя, и наоборот. Отсюда для нас необходимо на основании слова Божия подтвердить, что истинною Церковью Христовой является именно Православная Церковь, а не какая-либо секта.

Господь основал Церковь для того, чтобы в ней постоянно сохранялись те спасительные благодатные силы, которые изливаются от Него на верующих, подобно тому, как живительные соки от лозы сообщаются ветвям. Действие животворящей благодати Христовой в Церкви никогда не может прекратиться, и потому истинная Церковь Христова должна существовать на земле во все время от первого пришествия Христа в мир и до дня страшного суда Господня. Это подтверждал Сам Христос в следующих словах: «создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ея» (Мф.16:18), т. е., все силы зла не могут победить Церковь и прекратить ее существованию. Стало быть, истинной Церковью должно быть признано только то христианское общество, которое существует с самого времени воскресения Христа, не изменяя в существенном, главном, своего учения и устройства. Беспристрастная история с полной несомненностью свидетельствует, что такова именно наша Православная Церковь. Будем же благодарить Господа за то, что Он сподобил нас принадлежать с самого рождения нашего к Телу Его – истинной Церкви, и эту принадлежность к Православной Церкви будем сохранять, как величайшее сокровище, потому что от этой принадлежности зависит самая возможность нашего вечного спасения.

Что касается русских сект, то одни из них появились около ста лет, а другие всего лишь несколько десятков лет тому назад, а верующие одинаково с ними общества в Европе – несколько сот лет назад и более чем через тысячу лет после рождества Христа. Поэтому, если считать какую либо из сект истинною Церковью Христовой, то придется признать, что истинной Церкви на земле до появления этой секты не было в течение тысячи лет с лишком, и что слова Господа о неодоленном существовании Церкви не исполнились, а этого признать невозможно. Таким образом уже одно то, что теперешние секты существуют не со времени земной жизни Христа, а возникли гораздо позже, доказывает, что не Христос их основал, и что они не составляют Христовой Церкви.

Однако сектанты, чтобы привлечь к себе православных, всячески стараются доказать, что наша Православная Церковь во многом отличается от Церкви времен апостольских, как она изображена в новозаветных писаниях. Если бы это утверждение сектантское было правильно, то мы не имели бы права сказать, что современная Православная Церковь ведет свое начало от Церкви апостольской и есть, в сущности, та же Церковь, продолжающая неизменно и непрерывно свое существование до нашего времени. Рассмотрим же, справедливо ли говорят сектанты. Они обыкновенно указывают на то, что в Св. Писании не сказано, чтобы в Церкви при апостолах устраивались такие храмы, как у нас, почитались святые иконы, совершались такие службы церковные, какие совершаются у нас. На все подобные указания нужно отвечать так. Апостолы записали в своих писаниях не все, что они совершили и чему учили: об этом они сами ясно свидетельствуют. Вот что, например, пишет ап. Иоанн: «многое имею писать вам, но не хочу на бумаге чернилами; а надеюсь придти к вам и говорить устами к устам, чтобы радость ваша была полна» (2Ин.12). Многие апостолы, как Андрей, Филипп, Варфоломей, Фома и др., даже вовсе не оставили никаких писаний. Апостолы писали более всего о том, как нужно веровать: излагали истины веры о Боге, о Христе и совершенном Им деле спасения нашего и т. п., так как эти истины могли быть забыты или неправильно поняты. Но зачем было апостолам писать о том, как совершать богослужение, когда они начали тому христиан самым делом? Апостолы, когда устрояли из обращенных ими христиан в том или другом месте христианскую общину, то сами совершали священнодействия, а потом христиане следовали их примеру, и божественные службы, совершаемые пред глазами всех христиан, не могли подвергнуться какому-либо важному изменению. Были, правда, за богослужением и некоторые беспорядки, но это случалось очень редко. Так, ап. Павел пишет коринфским христианам: «слышу, что, когда вы собираетесь в церковь, между вами бывают разделения» (1Кор.11:18). Однако и в этом случае апостол о богослужебных порядках пишет коринфянам кратко, имея в виду сам, лично, показать им, как должно быть совершаемо богослужение: «прочее устрою, когда приду» (1Кор.11:24), говорит он. Поэтому напрасно сектанты требуют, чтобы мы ссылки на Св. Писание оправдали сходство нашего богослужения с апостольским: в Св. Писании о богослужении упоминается только кратко, в самых общих чертах.

(Продолжение следует).

Н. Гумилевский

Дальнейшее наблюдение за омшанниками

Закрыв омшанник с пчелами, пчеловод не должен забывать о нем. В омшаннике могут произойти бедствия, требующие немедленной помощи со стороны пчеловода; там, напр., может скопиться удушливый воздух или температура подняться выше возможной нормы, могут завестись мыши и пр., вот почему пчеловод хоть раз в неделю должен зайти туда и освидетельствовать, все ли здесь благополучно. Прежде всего следует освидетельствовать (обозрением), нет ли удушья от скопления вредных газов, а затем посмотреть термометр.

Колебания температуры от 1–5 ° считаются нормальными, – от 5–7 ° допустимыми, от 7–9 ° тревожными, от 9° и выше недопустимыми. Как только температура поднялась выше 8°, следует немедленно охладить омшанник ночным проветриванием, раскрыть настежь обе двери, кроме ажурной. Незначительное падение температуры ниже ноля хотя и не особенно опасно, но и не желательно особенно; продолжительное стояние ртути на градусах холода вызывает усиленное потребление запасов, значит, неэкономно для пчеловода, а потому и не допустимо; следует закрыть на время вытяжную трубу, укрыть потеплее дверь и проч.

Для нежданных посетителей во образе мышей и крыс, если бы таковые вдруг осчастливили омшанник своим посещением, следует расставить мышеловки, капканы и проч. сюрпризы. Очень просторные летковые отверстия, в ограждение от тех же посетителей, нужно зарешетить сетками еще заблаговременно.

Колебания температуры и вообще все такие или иные перемены в состоянии зимовки записываются пчеловодом в дневнике.

Несколько слов о дупляночном пчеловождении

Окинув мысленным взором с этого места свои «беседы», я еще нашел в них один пробег, я почти ничего не сказал о хозяйстве дупляночном. Но, во первых я в этом деле мало смысла, так как пчел водил только в рамочных ульях, случайно же попадающие мне в руки дуплянки и вообще все неразборные пни немедленно переводил в при разборные; а во-вторых, я принципиально стою за осмысленное пчеловождение, каковое только и возможно в рамочных ульях. Что же мне при таком образе мыслей сказать о дупляночном пчеловождении? Мне остается только дать читателю совет поскорее его ликвидировать, т. е., перевести пчел из дуплянок в рамочные ульи, если тому представляется случай. Как это делается, я хорошо знаю, и потому считаю своим долгом поруководить желающего, дабы и это дело произвести не наобум, а вполне разумно. Перевод дупляночного пня производится после того, как он придет в полную силу, но еще не сделал приготовлений к ройбе. Хотя, собственно говоря, в это время берется от неразборного пня только искусственный рой, по способу, указанному нами в своем месте, а перевод производится дней через 14, т. е., в то время, когда выйдет из свищевого маточника молодая матка и большая половина заложенной червы. Искусственный рой со старой маткой садят на готовую сушь или на начатки вощины в рамочный улей, предположим № 1-й, установленный на месте старика, а старик (неразборный) относится в сторону – на новое место. Через 14 дней, как мы сказали выше, неразборный пень уже можно переводить, но нужно приготовить раньше тоненьких палочек по размеру ширины рамок, моток тонкого шпагата и десятка два деревянных свищ или вершковых гвоздей. Утром, в день перевода, неразборный пень относится в сторону от пасеки, а на его место устанавливается рамочный улей (предположим № 2) с сушью, чтобы летняя муха, возвращающаяся с поля, могла здесь собираться. С отставного неразборного старика выколачивается вся муха и вместе с маткой переносится (в роевне) в рамочный улей (№ 2), куда осторожно и высыпается; освободившийся же от мухи пена переносим в закрытое помещение, где и производим выемку его сотов. Вынув подходящий рабочий сот, кладем его на дощечку, а затем прикладываем к нему рамку и вырезаем кусок пласта по размеру полезного пространства данной рамки. Теперь остается только прикрепить этот вырезок к рамке, перевязав его шпагатом и закрепив палочками, а в случае надобности пришпилив к рамке спицами (или гвоздями) сквозь дырочки, проколотые шилом в нескольких местах продольных планок рамки. Палочки (или планочки) привязываются параллельно одна к другой по ту и другую сторону рамки, так что врезанный сот защемляется между ними очень крепко.

К рамке вставляются все решительно пласты, даже годные куски складываются один к другому и вставляются в рамки; словом используется все, что можно; только неровные, трутневые остатки вощины, отфуговыванные на медогонке, перетапливаются на воск. Из хорошего неразборного пня выйдет не менее шести полных рамок, каковые, затем, и переносятся в рамочный улей (№ 2). Через дня три-четыре пчелы так хорошо приварят и исправят составленные соты рамок, что их трудно будет даже отличить от хороших сотов; тогда можно будет уже и все укрепления поснимать. Вот так и ликвидируется неразборный пень; вместо одной мы получим очень хороших 2 семьи. В случае потери матки № 2-у вставляется зрелый маточник.

Можно еще перевести пчел на девятый день после того, как неразборный пень отпустит первака, а еще лучше – на другой день после выхода второка. Выход второка в этом последнем случае только облегчит нам работу с перегоном, так как к ним останется совсем мало пчел. Все оставленные соты и выколоченная муха отдаются, конечно, второку, после уничтожения лишних маток и всех маточников.

Заключение второй части

Вот мы, наконец, свои «беседы» и до аминя сподобились привести. Поставив точку, мне хочется окинуть взором свой трехлетний труд и спросить себя: была ли необходимость в этом труде при существующих по сей день руководствах по пчеловодству? Сказал ли я в своих беседах свое собственное слово?

На вопросы эти я лишь сам себе могу ответить, во всеуслышание же разрешить их не дерзну. Пусть даст на эти вопросы ответ беспристрастный критик, и чем серьезнее он отнесется к делу, тем для меня – для общего дела и для следующего издания, если в нем явится необходимость, будет лучше. К сожалению, я уже и теперь внизу, что в первую часть – в статью об анатомии пчелы, вкрались недоуменные погрешности, и вот вам пример: суставы третьей ножки названы у меня так, как в книге проф. Цесельского⁴³. Начиная от туловища, названия эти⁴⁴ идут в таком порядке: бедро, вертлуг, ляжка, голень, плюсна и лапка, тогда как в других руководствах⁴⁵ называются они так: ляжка (или тазик), бедро, вертлуг, голень, плюсна и лапка. Почему вышло такое разнообразие в названиях у таких видных ученых пчеловодов как Проф. Цесельский и издатель книги «Пчела и Улей», мне не известно, но я тут не причем. Найдутся, конечно, и другие промахи; да я есть они, но исправить их теперь, когда типографское тиснение сделало уже свое дело, не возможно. Остается только спокойно ждать приговора беспристрастного судьи. Судья, однако, должен принять в расчет, что «беседы» мои вызваны необходимостью дать в руки своим слушателям семинаристам нечто существенное, дать, так сказать, стереотип своих лекций, а дело это шло вперед быстрыми шагами и отлагательств не терпело. Естественно, что при таком обороте дела, когда при отпечатанном начале, далеко еще не было видно конца, могли произойти непоправимые, вполне извинительные погрешности. Об одном только прошу своего критика – прошу сообщить мне открыткой, в каком журнале, за какой год и месяц и в каком номере помещена его заметка о моей работе⁴⁶. Заметки эти будут просмотрены мною с большим вниманием и приняты к сведению, как для исправления промахов, в случае надобности, так и для выяснения происшедших недоразумений, если мои промахи окажутся плодом лишь недоразумения.

Ни слова не сказал я также и о способах изготовления искусственной вощины, но я ее не изготовлял лично, а потому и не нахожу возможным излагать здесь практические приемы того дела, о котором знаю лишь из книг и чужих слов; заняться же лично заготовлением искусственной вощины при той массе дела, какая неотложно лежит у меня на плечах, к сожалению, не имею возможности.

Вот тут уж окончательно ставлю точку. Буду несказанно рад, если услышу, что мой труд принесет читателю, а может быть, и последователю, хоть малую пользу. Конец.

Когда мы раздумываем о «Приходском доме», о заложенной, в нём идее, чувство глубокого восторга поднимается в нас.

Вникнем: «Дом прихожан» – разве в сочетании этих, казалось, столь различных по своему значению слов, не кроется знаменательный общественный смысл?

Путем долгой исторической борьбы, стоившей человечеству неизмеримых жертв и усилий, в его сознание проникла мысль единения, связанного не только узами крови и родства, а имеющего своим основанием общность языка истории, условий труда.

Это не значит, что рушатся устои семьи, а на место их воздвигаются новые. И когда внедряется прочное сознание, что духовная близость не кончается дверями семьи или околицей поселка, что найдется идейная и экономическая общность и в соседней губернии, и в соседних, и дальних государствах, то подобное чувство окрыляет и удесятеряет силы человека.

И раз ступившая на этот путь народная мысль не остановится и не может остановиться. Встречающиеся подчас тяжелые испытания идеи солидарности лишь замедляют ее победное шествие, но не в силах изменить его направление.

Одним из ярких воплощений этой солидарности являются, на наш взгляд, «приходские дома».

Как у семьи есть свой очаг, где собираются близкие, где растет молодежь, так и у народа, живущего в одинаковых экономических и правовых условиях, спаянного общностью интересов, должен быть свой очаг, свой дом, куда он мог бы итти со своими горестями и печалями, отдыхом и умственным трудом, где воспитывал бы себя и идущее на смену поколение, уже покинувшее школьную скамью.

Приходский дом – это символ единения экономических, умственных и нравственных сил всей местности, какую он обслуживает; это – постепенное превращение народа в семью, замена борьбы и конкуренции миром и солидарностью.

Мы отдаем себе полный отчет, что с появлением «приходского дома» не сгинет, как по волшебству, всяческое зло и неправда; не станем преувеличивать значения его, приписывая ему то, что он не в силах, по задачам своим, сделать.

Но роль «приходского дома» определенна: быть центром жизни села, волости, города, собрать распыленные по уголкам и отдельным обществам силы, расчищать и облегчать путь к организации во всех ее видах и направлениях.

В «приходском доме» должны быть кооперативная лавка и кредитное товарищество, чайная и столовая, читальная и библиотека приходская, место для духовных концертов и хора. В «приходском доме» должна быть отведена комната для существующих кооперативных и культурно-просветительных организаций, чтобы правления их находились вместе и всегда могли без задержки сговориться между собой для какого-нибудь общего начинания, чтобы под общим контролем в общей работе каждая приходская организация дополняла и помогала друг другу советами и средствами.

В подобном единении места и сил кроется громадная экономия как средств, так и затрачиваемой энергии. Каждый приходской кооператив в настоящее время считает долгом выписывать газеты, журналы, расходовать хоть немного на культурные нужды. При «доме приходском» все средства на общие цели сольются, и гораздо дешевле и лучше удовлетворится потребность в чтении, отдыхе, пении.

«Приходской дом» – общество, куда должно входить все взрослое, мужское и женское население. Все должны нести свою лепту на поддержание своего дома, на то, чтобы провести в нем свободный час явилось насущной потребностью каждого, чтобы всякий знал и был уверен, что он сумеет отдохнуть в нем и душой и телом, на разумных общественных и воспитывающих началах.

При этих условиях можно создать хорошую в селе библиотеку – читальню (с миру по нитке – голому рубаха), свой хор из церковных певчих, может быть, если найдутся любители – оркестр. И требования народной гигиены, здоровья, нравственного и умственного укрепления, задачи организованности, словом, все злобы нынешнего и завтрашнего дня громко вопиют ко всем объединенным группам и мыслящим одиночкам о самой острой необходимости в приходских домах.

Лиха беда–начало. Преодолев первые трудности, заложив фундамент, можно быть уверенным, что дело пойдет дальше, что к нему будут примыкать все новые и новые, относящиеся на первых порах равнодушно слои населения, но вопрос о вступительных шагах заставляет многих призадуматься. И прежде всего, конечно, вопрос о средствах.–Самый скромный «приходской дом», с помещением для лавки, читальни и библиотеки, зала для собраний, хора, обойдется не менее тысяч 6–8, при теперешней дороговизне. Сумма, безусловно, не маленькая, которую нелегко добыть приходским организациям. А все-таки практический выход есть, и мы постараемся вкратце его обрисовать.

Если в волости (один «приходской дом» на волость вполне достаточно) имеется кооператив или культурно-просветительное общество, то пропаганду идеи «приходского дома» должны взять одно из них, но лучше всего–все вместе. И мы полагаем, что будь в епархии ряд филиальных отделений «Общества содействия Внешкольному Образованию», то они, так близко стоящие по своим задачам к «Приходским домам», почти сливающиеся с ними, должны были бы организацию их взять в свои руки. Для этого, привлекши и другие в епархии организации (в каждой епархии открыты, напр., просветительные «братства», миссионерские «общества» и др.), надо будет устраивать ряд бесед о «приходском доме», о возможности практического осуществления его в данной местности. Лишь только идея «приходского дома» войдет в сознание местного населения, следует приступить к самой важной задаче – сбор денег. В этом отношении наиболее крупным вкладчиком от местных общественных сил могут быть приходские кредитные товарищества. У них больше свободных денег, и опыт показал, что из всех видов кооперативного движения, кредитное товарищество чаще и богаче, чем другие, субсидирует «приходские дома». И прихожане, в целом, также не должны оставаться молчаливыми зрителями, как собираются деньги, ибо это дело и касается их, и осуществляется для них. И пусть волостные и приходские сходы дадут средства на это общественное предприятие, равно бы и каждый прихожанин обложил бы (это сельский сход сделает) себя определенным взносом на это культурно-просветительное дело. Церковь тоже не откажется пожертвовать из своих «кошельковых» сумм несколько рублей, найдутся и частные лица (проживающие в деревне – помещики, купцы) – жертвователи.

Но и за всем тем, все же, денег окажется недостаточно, чтобы довести начатое до конца. Приходские организации (Кооперативы) должны обратиться за помощью к земству, уездному и губернскому, которое, без сомнения, пойдет по пути широкого субсидирования и насаждения «приходских домов».

Практически, конечно, надо действовать одновременно в двух направлениях: и собирать деньги у себя, и ходатайствовать пред Земскими Собраниями.

При этом следует помнить, что сколько бы кто ни вложил своих капиталов в «приходской дом», – последний остается принадлежностью народа в целом, его собственностью, его дворцом. И пользоваться им должны не только члены той или другой организации, принимавшей участие в создании «приходского дома», а все население, весь приход, ибо каждый должен быть и непременно будет членом всенародного единого дома – дома самого же народа.

Н. С.

Конечно, многих молитв и песнопений, употребляемых теперь у нас, не было во время апостольское, так как они составлены позже; но в этих молитвах и песнопениях нет ничего противного учению апостольскому. И сами сектанты употребляют песнопения, которых не было при апостолах, и которые появились в недавнее время. Но наши православные молитвословия составлены великими святителями и подвижниками, которые, благодаря своей святой жизни, глубоко проникали в дух Христовой веры, а сектантские песнопения написаны, большей частью, немцами и для русских сектантов переведены с немецкого языка. Чьими же творениями лучше пользоваться при молитве – св. отцов и подвижников или неизвестных нам немцев и их русских подражателей? – Если вы внимательно слушаете наши церковные молитвы и песнопения и вникаете в их содержание, то вы сами понимаете и чувствуете, насколько они содержательны, трогательны, умилительны, величественны: сектантские стихи отстоят от них, как земля от неба⁴⁸.

У первых христиан, правда, не было и не могло быть таких величественных храмов, какие созидаются у нас: первенствующие христиане подвергались жестоким гонениям от язычников и потому вынуждены были совершать свое богослужение скрытно, в потаенных местах. В Риме, напр., они собирались для молитвы в подземельях, которые назывались катакомбами. Эти катакомбы, сохранившиеся до настоящего времени, ясно свидетельствуют, что места, в которых первые христиане совершали свои богослужения, были похожи именно на православные храмы, а не на молитвенные дома сектантов: в катакомбах, вместо престолов, употреблялись гробницы с мощами св. мучеников, стены катакомб покрыты священными изображениями Спасителя, Богоматери и пророков, т. е., святыми иконами. Сектанты особенно сильно восстают против почитания св. икон и стараются приравнять его к языческому идолопоклонству, которое строго осуждается заповедями Божиими. Но и в этом сектанты заблуждаются. Язычники, забывши истинного Бога, измыслили себе ложных богов: почитали богами светила небесные, ветер, грозу, а иные – даже животных; изображения этих ложных богов называются идолами. Святые же иконы есть изображения истинного Бога, Богородицы и святых угодников Божиих, так что сравнивать их с идолами крайне кощунственно. При том же, поклоняясь иконе, мы почитаем не дерево или другое какое либо вещество, из которого икона сделана, а Самого Бога или того святого, который на ней изображен. Иконы нам постоянно напоминают о Боге и святых угодниках, а в храмах все устроено так, что, приходя в храм, мы отрешаемся от нашей обычной, домашней обстановки, а вместе с тем – и от обычных наших житейских мыслей и забот, и чувствуем себя так, как бы стояли в непосредственном присутствии Самого Бога, как сказано в песни церковной: «в храме стояще славы Твоея, на небеси стояти мним». Сохранившиеся в римских катакомбах священные изображения с несомненностью доказывают, что почитание св. икон ведет свое начало от древнейших времен христиан.

Чтобы оправдать свое отступление от Православной Церкви, сектанты любят еще указывать на греховную жизнь многих православных христиан. Они обыкновенно воротят, что Православную Церковь нельзя признать истинной, потому что к ней принадлежат явные грешники, а «истинная Церковь» должна быть свята и непорочна. При этом себя сектанты называют святыми и стараются всячески выставить свое превосходство пред православными. Если вам встретится человек, который будет выставлять на вид свою святость, а других осуждать, то напомните ему притчу Спасителя о мытаре и фарисее: «фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи» (Лк.18:11). А чтобы знать, как смотрел Христос на таких фарисеев, прочитайте 23 главу Евангелия от Матфея, где Христос многократно повторяет: «горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры». Великие подвижники, которые действительно достигали уже на земле равноангельского жития, рассуждали совсем не так, как сектанты. Преп. Авва Дорофей говорит: «душа, когда смиряется, тогда приносит плод, и чем более приносит плода, тем более смиряется: оттого святые, чем более приближаются к Богу, тем более делаются видеть себя грешниками»⁴⁹. И преп. Макарий Великий пишет: «души правдолюбивые и благолюбивые… чем более обогащаются духовно, тем паче как бы обнищевают в собственном о себе мнении, по причине ненасытимости духовного желания стремится к небесному жениху»⁵⁰.

На земле никто из людей не может достигнуть полной безгрешности, о чем ясно свидетельствует ап. Иоанн: «если говорим, что не имеем греха, – обманываем себя, и истины нет в нас» (1Ин.1:8). Поэтому напрасно сектанты требуют, чтобы Церковь состояла из святых людей. Из посланий апостольских мы знаем, что в тех обществах христианских, к которым эти послания были написаны, были грешники (напр., Иак.4:1; 1Кор.6:8 и др.); а из притчи Христа о десяти девах (Мф.25:1–12) видно, что и пред вторым пришествием Христовым в Церкви вместе с мудрыми будут и неразумные люди. Церковь для того и основана Христом, чтобы, при содействии благодати Божественной, постоянно приводить грешных членов своих к святости; а как же она может освящать грешников, если они к ней не принадлежат? Если, как думают сектанты, человек вступает в Церковь, уже будучи святым и спасенным, то сама Церковь оказывается для него не нужной; но мы уже видели из слова Божия, что без Церкви спасения получить нельзя.

Церковь не отвергает от себя грешника, пока еще есть хоть какая-нибудь надежда на его исправление. Только в случае его закоренелого упорства, он, согласно правилам церковным, должен быть исключен из Церкви. Чрез принадлежность грешников к Церкви она не перестает быть святою, потому что святость ее зависит не от людей, а от Главы ее Христа и от Духа Святого, Который наполняет ее Своею освящающею благодатью.

Итак, Православную Церковь, за принадлежность к ней грешников, сектанты обвиняют несправедливо. Но это не значит, что мы можем оставлять такие обвинения без всякого внимания. Разве мы можем сказать, что упреки сектантов неправильны? Грешники в Церкви всегда были и будут; но мы то этим в своих грехах оправдываться не можем. Если Господь сподобил нас быть членами Своего тела – истинной Своей Церкви, если нам подаются все благодатные спасительные средства для очищения от грехов, то что же мы можем сказать в свое оправдание, когда пренебрегаем Божественной благодатной помощью и продолжаем грешить? Господь сказал: «от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут». (Лк.12:48). Нам, православным христианам, «от Божественной силы Христа даровано все потребное для жизни и благочестия» (2Пет.1:3): В таинстве крещения мы получили начало новой, Божественной жизни, соделались чадами Божиими; через причащение Св. Таин мы принимаем в себя Самого Христа и теснейшим образом соединяемся с Ним, как Он Сам говорит: «ядущий Мною Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем» (Ин.6:56). Насколько же тяжка и непростительна наша вина, когда мы предаемся страстям и порокам – злобе, зависти, гордости, пьянству, сквернословию и всякого рода непотребствам – и тем изгоняем Христа из сердца нашего! Особенно такие пороки наши заслуживают осуждения потому, что они вызывают со стороны иноверцев хулу на самую мать нашу – Православную Церковь и даже на Самого Христа, учениками которого мы именуемся. Христос заповедал Своим последователям: «так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф.5:16); но не бывает ли, что к нам часто оказываются более применимы противоположные слова: «ради вас», говорит Господь, «имя Мое хулится у язычников» (Ис.52:5). Иной иноверец или сектант и думал бы присоединиться к Православной Церкви, но, видя греховную жизнь православных, полагает, что Церковь эта к святости привести не может, и остается в своем прежнем заблуждении; а соблазняющие его своею зазорною жизнью православные становятся виновниками его вечной погибели.

Не будем же жить так, чтобы из-за нас хулилось имя Божие и осуждалась Православная Церковь! Будем твердо помнить, что на земле нет выше звания, как быть членом истинной Церкви Христовой, и что это налагает на нас обязанность жить достойно такого великого звания. Будем всегда помнить наставление апостола: «итак, возлюбленные, имея такие обетования, очистим себя от всякой скверны плоти и духа, совершая святыню в страхе Божием (2Кор.7:1).

(Продолжение следует).

Н. Гумилевский

Разбирая по косточкам мою статью о наших сельских матушках (см. № 44-й «Руков. для с. п.») в № 52-м того же журнала о. Успенский приписывает мне незнание не только крестьянской, но даже и духовной сельской среды. Но да будет ведомо «Знатоку» духовного быта, г. Успенскому, что я сам плоть от плоти сельского духовенства и живу в селе несколько десятков лет, так что мне слишком известно духовная среда, ее невзгоды, горести и печали. Если я взялся писать о печальном положении сельской матушки, то не для красного словца и не для того, чтобы вызвать самооплевание, то бишь, потуги на слишком дешевенькое остроумие о. Успенского, а имея в виду действительные нужды нашей сельской матушки и всего духовенства. Моя статья есть крик наболевшего сердца, а не сибаритский взгляд человека, хвалящегося, ни к селу ни к городу, пребыванием в столицах и больших городах, как горделиво пишет о себе о. Успенский. Никакой зависти к городским кухаркам и горничным я, конечно, в своей статье не высказывал. Я лишь проводил там параллель между положением сельской матушки и городской прислуги, выражая ту мысль, что в городе, при желании, даже кухарки могли бы пользоваться большими благами культуры, чем в селе матушки. Но дело не в этом, а в том непомерном самопревозношении, которое проявил о. Успенский к своему собрату, оплевывая бедствующее и без того крайне униженное сельское духовенство, как это могут делать только в тех «громовых сатирических журналах и газетках», которыми несправедливо и пристрастно колет глаза нашему несчастному сельскому духовенству тот же о. Успенский. Ведь о чем пишет о. Успенский? В пылу непонятной и ничем не вызванной полемики со мною, он положительно оплевал все наше многострадальное сельское духовенство. Послушаем, однако, что пишет наш «критик». «Сельское духовенство вообще, пишет о. Успенский, и сельские матушки в частности мало интересуются серьезным чтением; в домах духовенства чаще всего встречаешь легкие журнальчики в роде «Нивы», «Родины», «Всемирной Иллюстрации», да местные газеты. Про наиболее необходимые для духовенства отрасли знания: богословие и философию и говорить не приходится: ими духовенство мало интересуется; часто не разрезает даже своих синодальных и епархиальных органов. Если в доме священника соберется общество, разговоров на научные или литературные темы вы не услышите; сядет матушка за музыкальный инструмент, серьезной музыки из под рук ее не пользуется. Что же касается духовной музыки, то она, кажется, совершенно изгнана из жилищ духовенства». Знаете ли Вы, непризванный судья, о. Успенский, какая гордость и самопревозношение звучит в этих Ваших строках? Разве можно так огульно и голословно обвинять все наше духовенство в отсталости и мракобесии. Разве это не самооплевание, так как и вы тоже, volens nolens, принадлежите к составу духовенства, так плоско Вами осмеянного? Знаете ли Вы, что в среде этого самого оплеванного Вами сельского духовенства есть и были очень серьезные люди с высшими запросами духовными, люди солидного образования, не довольствующиеся разными «Нивами» да «Родинами»?

Обвиняя поголовно все наше сельское духовенство в умственной отсталости, а матушек в склонности к одной только болтовне, показыванию своих нарядов (?), Вы взяли на себя большую смелость, если не сказать более, так как подобное обвинение есть гнусная клевета и пасквиль на целое сословие. Обвиняя меня в тенденциозности, хотя мы положительно не знаем, в чем она проявлялась в нашей статье, да и о. Успенский это не доказал, Вы сами впали в самую грубую тенденцию, выражая заезженный взгляд на духовенство, как на каких-то троглодитов, коим чужды всякие культурные стремления и высшие интересы духа. Не знаем, кто Вы, о. Успенский. Быть может, Вы стоите слишком высоко и позволяете себе оплевывать громадную массу бедного, трудового сельского духовенства, неленостно несущего бремя своих обязанностей. Вы слишком пренебрежительно отзываетесь в своей статье и об образовании наших сельских матушек, с презрением упоминая обо всех этих Соколовых, Смирновых, Иловайских, Виноградовых и др. устарелых педагогах – схоластиках» и называете «недостойным» образование, получаемое нашими женщинами. Но кто же, позволим спросить, виноват в этом? Значит, и по Вашему прав я, выражая в своей статье взгляд на печальное положение дела просвещения в деревне и необходимость для пополнения его искать других путей в городах? Зачем же было, о. Успенский, копья ломать, если и Вы пришли к тому же заключению? Далее. Говоря об избранном обществе, в котором такая нужда в деревне, я не имел в виду, конечно, каких-либо выдающихся литераторов, ученых, академиков etc., чего лишены и многие горожане, а общество средних интеллигентов, каких нет в деревне. Ссылка о. Успенского на мужа, детей и членов семьи, как на лиц, составляющих для матушек общество, неправильна, так как это не «общество» в тесном смысле слова, а члены семьи. Что же касается упоминания о. Успенского об уездных чиновниках и помещиках, которые де могут составить для духовенства общество, то это вызывает улыбку у всех, действительно знающих быт и нравы нашего сельского духовенства. Уездные чиновники слишком далеко живут от нашей захолустной деревни, а помещики в подавляющем большинстве случаев не желают с духовенством вести знакомство, ибо, если о. Успенский, состоя в рядах пастырей, так пренебрежительно отнесся к сельскому духовенству в своей статье, то что говорить о богатых и родовитых помещиках? Итак, ни о чем решительно не говорит нам статья о. Успенского, кроме непомерного превозношения и презрения к сельскому духовенству, быта коего он, судя по его статье, не знает.

Причем, однако, у о. Успенского прибавлено в конце статьи слово св. апостола «Духа не угашайте», мы решительно не знаем. Вы лучше, о. Успенский, к себе отнесите эти святые слова. «Духа не угашайте», о. Успенский, духа любви, кротости и… смирения, а также, прибавим от себя, не забывайте об осужденном Господом фарисейском превозношении и унижении других. Sapienti sat.

Свящ. Г. Мельницкий

Надо было ее осаживать. Калиса Парменевна встрепенулась и с здравой рассудительностью видавшей виды женщины набросилась на ретивого батюшку.

– Куда пользы? – горячо заговорила она. Сделай сначала одно хорошо, а тогда принимайся и за другое. А то ишь нахватал сколько дел!.. Да на это и двух жизней одному то не хватит… И потом – все эти твои гражданские затеи страшная чушь. Предоставь их светским Маниловым, которые любят указывать из своих кабинетов другим, особенно забитому и безгласному сельскому духовенству, что делать, а сами и пальца о палец не ударят, чтобы сделать что-нибудь. Кооперативы! Насмотрелась я на них, когда была учительницей. В тех местах, где я служила, земство так ухватилось за эту модную игрушку, что со стороны смешно было даже и глядеть… И все, конечно, инструкторы, наставления, как устраивать потребительские лавки и ссудо-сберегательные товарищества… Вороха бланков, ведомостей, книг… Наш о. заведующий развесил были уши: вот, мол, облагодетельствую крестьян! И облагодетельствовал… деревенских хищников. В кооперативы, конечно, вступили мужички, имевшие свободные деньжонки, и сразу учуяли, чем пахнет пирожок… С поклоном к батюшке, и отец-батюшка! будет благодетелем: вразуми и научи! Батюшка горячо взялся за дело… Сначала все, как будто, шло по-хорошему. Евреи-лавочники всполошились: конец их торговле и наживе – цены в потребительской лавке на товары стали куда ниже, чем в еврейских лавках. Население радовалось: конец засилью еврейскому… Потом, как вникли члены кооператива в дело, батюшку из товарищества вон, да еще с криком на все село: «запутал дела поп и нечисто их ведет – в денежках общих нехватки стали являться!». Сами за дело принялись. Цены на товары подняли чуть не выше, чем в еврейских, а вклады банковские расхватили порукам; явится бедный мужичок за ссудой: «нет денег, подожди, когда ссуды вернутся»… Кончилось дело уголовщиной… За юридической помощью к тебе никто, кроме деревенских кляузников и сутяг не пойдут, потому что хорошие люди деревни стараются оканчивать дела полюбовно, при помощи взаимных уступок. «Судебная волокита будет стоить дороже и времени много отнимет» – вот что говорят они и вполне справедливо. Улучшение крестьянского земледелия оставь на будущее, когда сам похозяйничаешь и присмотришься к почве. Это дело трудное и сложное. Надо еще сначала с химией получше познакомиться и химический состав почвы изучить – тогда, может быть, что и выйдет, а на книжки и брошюрки по земледелию не сдавайся: их пишут люди кабинетные… Что касается врачебной помощи населению, предоставь это дело мне: я в лечении кое-что понимаю, хотя и не была на высших курсах; дома у матери и сельских знахарок кое-чему понаучились… Оставь себе церковь и школу – этого с тебя пока будет довольно, как говорится, за глаза!

Но о. Иперихий, как всегда, пошел наперекор и, конечно, обрезался. Созданные ссудо-сберегательное общество и потребительская лавка просуществовали недолго: ровно столько времени, сколько деревенским богатеям надо было, чтобы успеть от них понажиться. Батюшку они выпихнули из дела тотчас же, как понаучились вести дело сами. Он им мешал… Кооперативы были закрыты судебною властью, когда обнаружились растраты. На суде мужички прикинулись невинными овечками: «мы, мол, люди темные, вели дело, как священник указал, коли что не так – взыскивайте с него». О. Иперихий спасся от уголовщины только потому, что когда еще он вел дело – книги и документы были в порядке… За судебною помощью к о. Иперихию бросились, как предсказывала матушка, деревенские кляузники и сутяги, обрадовавшиеся, что им представился случай не тратиться на адвокатов: батюшка задаром прошение напишет; ему так начальство приказало. Тщетно о. Иперихий, обложившись законами, старался показать им неосновательность их делишек; они считали себя правыми, особенно если им хотелось что-нибудь оттягать у другого; а когда батюшка отказывался им в этом помогать, обвиняли его, не стесняясь, в том, что он подкуплен другой стороною… В конце концов о. Иперихий не выдержал и стал удалять просителей из своего дома. Агрикультуру о. Иперихия крестьяне подняли на смех, потому что выписанные им сельскохозяйственные журналы и брошюры говорили не то, что было применимо к почве местности, где он жил, а опыта хозяйского о. Иперихий не успел еще себе составить.

Повезло было о. Иперихию только во врачебной помощи населению да и то, как оказалось, потому что он действовал не своей головой и руками, а матушкиными. Калиса Пармениевна незаметно от мужа выпытывала и выспрашивала сама, чем болен проситель, и когда батюшка, порывшись в лечебниках и отыскав подходящую по его соображению болезнь, прописывал по тем же лечебникам лекарство, рассматривала рецепт и изменяла или отменяла лекарство по своему усмотрению. Но однажды, когда ее не было дома, и о. Иперихию пришлось самому изготовлять лекарство, больному стало хуже. Во время вернувшаяся матушка спасла пациента мужа, но тут же и открыла ему, кто в сущности лечить больных, еще раз посоветовать батюшке «не садится не в свои сани». На этот раз о. Иперихий сдался. И пора было. В погоне за гражданской деятельностью, к которой, по мнению светской среды, будто бы так необходимо привлечь «ничего не делающее» сельское духовенство, чуть даже не обязать начальственным жезлом заниматься ею, пастырь Черноярья (так называлось село, где священствовал о. Иперихий) запустил церковь и школу. Надо было наверстывать потерянное, пока еще не поздно.

Эти труды Черноярского батюшки Господь благословил успехом. Церковь и школа им постепенно приводились в порядок и хороший вид. Назрело и другое пастырское дело. Вспыхнула пресловутая русская революция 1905–1906 гг. Волна ее стала докатываться до Черноярья. Надо было отстаивать своих «овец» от «волков». О. Иперихий усилил проповедь «благовременне и безвременне». Не довольствуясь выяснением вреда возникшего движения – с церковного амвона о. Иперихий ходил по домам прихожан и беседовал с ними, убеждая их не примыкать к погромщикам, а оставаться спокойными. И хотя крестьяне спокойными не остались, но все же пастырский труд о. Иперихия не остался безрезультатным: волнение его прихожан свело к тому, что когда революционеры явились в село, они стали домогаться, чтобы крестьяне помогли им разгромить помещичью экономию, крича: «пора разнести гнезда эксплуататоров народа!», возмущенные крестьяне избили крикунов. О. Иперихий, к своему сожалению, поздно узнал и самосуде крестьянском: когда он явился на место самосуда – погромщики лежали уже избитыми и перевязанными… Как бы то ни было – волна революционного движения прошла мимо Черноярья.

Калиса Пармениевна усердно помогала мужу убеждать крестьян не итти за революционерами: она действовала через женщин.

Пастырская деятельность о. Иперихия в революционное время не осталась без награды: помещик Черноярья, дом и экономию которого спас батюшка, осыпал церковь и школу села своими щедротами. Он перестроил деревянные здания церкви и школы на каменные, устроил их внутренность, снабдив церковь ценною утварью и разницею, а школу мебелью и классными пособиями. Не довольствуясь этим, исхлопотал переустройство одноклассной школы на двухклассную и дал средства на ее содержание.

Супруги радовались.

– Вот видишь, занялся своим делом, и все пошло, как по маслу… А то полез было в чужой огород, неизвестно для какой радости! – говорила матушка.

– Да ведь требуют. Говорят, пастырь за все должен браться и все для крестьян устраивать, – возражал о. Иперихий.

– Мало ли что говорят… всего не переслушаешь! Могий вместити да вместить… И потом, почему не делают сами те, кто говорит?.. Это ведь, по настоящему, их бы дело, а вовсе не священника. У священника есть свои дела, не менее важные… А то все вали на сельского батюшку – у него шея толста. Эх, кабы теперь еще женскую школу устроить – вот было бы хорошо! Не все же для мужчин, надо что-нибудь и для женщин.

– Ну, уж, видно, в этом деле поклонись мне… Поклонишься, поговорю с крестьянами и помещиком.

– Как же, держи карман!.. Я и сама сумею поговорить не хуже тебя.

– Сумеешь? – вспомнил свою привычку спорить о. Иперихий.

– Сумею! – задорно кинула матушка.

Калиса Пармениевна добилась, чего хотела. Поговорила сама, но не с помещиком и крестьянами, а с помещицей и крестьянками, – и жертвы на женскую школу полились.

Скоро и она красовалась в селе и радовала матушку тем, что научала женщин женскому труду…

Грянул военный гром над Европой, – и явились новые дела для Черноярского батюшки с матушкой. Батюшке нужно было провожать воинов на царскую службу, служить для них напутственные молебны, научать на прощание… Матушке утешать женщин и писать для них письма ушедшим мужьям, отцам и братьям, детям, читать получаемые письма из армии, шить теплое белье для солдат, хлопотать о жертвах войны…

В хлопотах этих опять началось соревнование между собою супругов. Но в то время как батюшке приходилось с учениками школы ходить по селу, собирая пожертвования, матушка спокойно сидела дома, – ей пожертвования сносили женщины и ученицы женской школы… За то, матушке пришлось туго летом, когда надо было устраивать ясли-приют для покидаемых женщинами дома детей во время полевых работ… Коровы стали дороги, и трудно было их достать, а нужно молоко, прислуги не доищешься – все женщины и девушки в полях… Приходилось изворачиваться с старухами, а какой их труд: за ними самими нужен присмотр.

Хорошо еще, что у Калисы Пармениевны не было своих детей, иначе – хоть бросай дело, а бросить нельзя: что сталось бы с крестьянскими детьми?..

– О. Иперихий поддразнивал матушку:

– Что достается тебе, Каля, на орехи?.. То-то, не все же мне… Я вот теперь отдохну!

– Смотри, долго ли будешь отдыхать? Посмотрим еще, что скажет осень! – бросала мужу на ходу Калиса Парменевна.

Матушка всегда верно пророчила. Осенью в село понаехали беженцы, и надо было их устраивать. Вновь пришлось батюшке бегать по селу, приискивая помещения и собирая пожертвования, а матушка свой летний труд кончила.

– Ну вот, теперь я отдохну, а ты поработай-ка, дружок! – насмешливо улыбалась она.

Но матушка упустила из вида, что надо заботиться и о беженках, а это ее женское дело.

И вновь началась ее работа…

Теперь супруги вновь работают на перегонки друг перед другом.

Но батюшка все же победил: он отдохнул летом.

Священник Владимир Успенский

В Ставропольской епархии

По официальным данным

«В апреле месяце 1915 года командир 112-го запасного пехотного батальона просил Епархиальный Миссионерский Совет вести для нижних чинов батальона вероохранительные беседы. Поводом к такой просьбе послужило появление среди православных солдат батальона четырех человек баптистов, которые своими беседами о предметах веры сильно смущали некоторых солдат».

Насколько было сильно требование этих бесед для нижних чинов, можно судить по тому, что, по словам командира, в последнее время в 112-м батальоне насчитывалось до 60 человек, которые стали отказываться от принятия присяги. Объяснением этого ненормального и прискорбного явления послужило посещение нижними воинскими чинами молитвенных собраний баптистов.

Ходатайство г. командира было удовлетворено: беседы велись в казарме батальона сначала миссионерами, потом городским священником до того времени, когда батальон получать своего священника. Об этих беседах своевременно было напечатано в «Миссионерских известиях» 1915 года.

12 ноября 1915 года Начальник гарнизона города Ставрополя обратился к Председателю Миссионерского Совета, Преосвященному Михаилу, Епископу Александровскому, с отношением следующего содержания: «Препровождая переписку, присланную командиром 112 пехотного запасного батальона, в свою очередь прошу ходатайства пред Высокопреосвященнейшим Агафодором о закрытии молитвенных домов различных сект в губ. гор. Ставрополе, в виду их разлагающего влияния на армию». «Установлено многими фактами, что эти секты ведут антиправительственную пропаганду среди чинов вверенного мне гарнизона, убеждая последних не давать присяги и не идти на защиту дорогой нам Родины. Плоды пропаганды уже не раз сказывались в армии, и слабые в своей вере были совращены, за что жестоко пострадали. Во избежание в будущем подобных явлений, я прошу Ваше Преосвященство, с Вашей стороны прийти на помощь и пресечь дальнейшую работу вышеуказанных сект, направленную на гибель дорогой нам Отчизны». При вышеозначенном отношении Начальника гарнизона г. Ставрополя препровождена копия рапорта дежурного по батальону, коим дежурный доносить, что 4 ноября к нему приведена была баптистка Екатерина Терь, занимавшая агитацией среди нижних чинов: она уговаривала их не воевать, так как де это противоречит Закону Божию. В доказательство справедливости своих слов Екатерина Тер показывала им места в Св. Писании. Арестованная Тер отправлена в 4 часть города Ставрополя, а взятые с нею семь нижних чинов посажены пока на гауптвахту; по сообщению командира батальона, подлинный рапорт отправлен им Полицеймейстеру города Ставрополя для составления протокола и привлечения означенной Екатерины Тер к уголовной ответственности.

Вредная пропаганда баптизма одновременно почти с этим обнаружена и в других местах епархии. В селе Натыбов, Кубанской области, среди баптистов появились такие лица, которые открыто, в присутствии православных, называли своим царем германского кайзера. Священник названного села Тимофей Демьянов писал, что по поводу таких антиправительственных выступлений баптистов Волостным Правлением в первой половине июня месяца 1915 года составлен протокол, которым установлено, что 60-летняя старуха называла своим царем германского кайзера Вильгельма и добавляла, говоря православным русским людям, что он потому и бьет «Вашего Царя», что готовился 40 лет, а «Ваш» не готовился; запасный же солдат, повторяя точь-в-точь слова старухи, прибавлял: «когда наши германцы победят и завоюют Вас то мы будем смеяться над Вами и подгонять под нашу веру, а кто не схочет, тех будем рубить». Это говорили русские баптисты.

Баптизм повременной печатью справедливо именуется «орудием воинственного германизма». Правительство в лице бывшего Министра Внутренних Дел князя Щербатова подвергло сомнению государственную верность баптистов.

Министр Внутренних Дел циркуляром от 7 апреля 1915 года за № 2321 предлагает Губернаторам и Градоначальникам неослабно наблюдать за всеми проявлениями деятельности последователей баптизма, адвентизма и евангельских христиан, прося о последующем, как равно и о принятых мерах к привлечению виновных к законной ответственности своевременно доводить до сведения Министерства. Циркуляр этот, как можно видеть из его содержания, вызван стремлением последователей названных сект организовывать, под видом религиозных собраний, такие, на которых можно было бы распространять учение о греховности войны. (Ст. Еп. Вед.).

о продолжении издания при Киевской духовной семинарии журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1916 подписном году

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получают:

52 еженедельных номера журнала, содержащих

а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальным ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом, духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «БЕСЕД ПО ПЧЕЛОВОДСТВУ» (практическая часть); 3) Ответы на вопросы подписчикам. – Ввиду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского Библиографического листка». – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того: подписчикам делается уступка при выписке от редакции «ТОЛКОВОГО ТИПИКОНА»: вып. 1-й за 2 р. вместо 2 р. 50 к., вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп. с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи шесть рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

Несомненную и большую заслугу Государственной Думы нынешнего созыва составляет то, что она настойчиво и решительно заговорила о необходимости материального обеспечения духовенства ежегодным содержанием, и указала, что существующие способы обеспечения православного духовенства умаляют его пастырское влияние. С другой стороны, глава правительственной власти, новый Председатель Совета Министров, в своей речи, обращенной к высшим чинам Ведомства Православного исповедания, сказав об «особом значении православного духовенства в народной жизни, в создании основ душевного воспитания народа и в его нравственном и умственном воспитании»,– категорически ставить вопрос «о материальной независимости пастыря от паствы, о создании таких условий, при которых в корне видоизменялись бы взаимоотношения между прихожанами и клиром»… «С этой точки зрения я смотрю и на вопрос о приходе», сказал Б. В. Штюрмер.

Особенное значение эти пожелания народных представителей и главы правительственной власти получают в печальной истории нашего духовного сословия. Огромное и преимущественное значение духовенства в национальном строительстве русского государства, в его культурно-общественном росте засвидетельствовано историей с несомненностью. Откроем ли первые страницы истории: «Русская Правда» и «Устав Ярослава» рисуют перед нами культурно-просветительную роль духовенства во всей широте.

Оно своим влиянием углубляет понятия полуязыческой торговой Киевской Руси о преступлении, как о материальном вреде, от которого можно откупиться мыслью о грехе и нравственном вреде, подвергает юридическому вменению греховные деяния, вводит меры нравственно – исправительственного воздействия, рассчитанного на оздоровление и укрепление больной воли или шаткой совести и вообще христианизует и объединяет в одно духовное целое. Оно поддерживает и позже сознание национального единства и, когда удельные усобицы начинают расстраивать политическую силу и разорять население, – оно с крестом в руках пытается умиротворить враждующих.

Начинается тяжелое татарское иго, и духовенство, с тем же крестом и евангелием в руках, является единственным утешителем народа в его горькой доле; вселяет в него бодрость, удерживает на месте готовых разбежаться по чужим краям. Проходят века, вновь наступают смутные дни лихолетья, и опять духовенство является защитой и оплотом веры и национальности. Недавно, Бог дал, Русь торжественно отпраздновала трехсотлетие возвеличившего Россию, ныне благополучно царствующего Дома Романовых, и всякий вспомнил приснопамятного патриарха Гермогена и его заслуги в деле защиты национальной самобытности пред вступлением на царство Дома Романовых, вспомнил также Иосифа коломенского, Феодосия астраханского, Исидора новгородского, Геннадия псковского, Галактиона суздальского, Феоктиста тверского, иноков Троице-Сергиевой лавры и других духовных лиц, подвизавшихся за отечество.

Сообразно этому своему значению, в течение многих веков духовенство было сосредоточием духовной и общественной жизни, главною интеллигентною силою, двигавшею вперед духовную жизнь народа. Оно принимало широкое участие в делах общественных и государственных. От времен св. Владимира суду церковному подлежали не только волхвование, браки в близких степенях родства и развод, но и оскорбление женской чести, нарушение супружеской верности и оскорбление родителей детьми. Церковь же ведала всем делом благотворения и устройства разного рода сирот и изгоев. И позже при храмах решались не только церковные, но и мирские дела, чинились суд и расправа, составлялись челобитные и ходатайства. Единицей местного самоуправления был не уезд и не волость, а приход. Волостное правление заменял притворе храма. Приход судил своих членов (суд «братчин») и имел право самого широкого вмешательства во внутреннюю жизнь, оказывая нравственное воздействие на каждого сочлена. Особенным покровительством пользовалась женщина, которую мир защищал от жестокого обращения мужей.

С наступлением петроградского периода нашей истории бывшая ключом церковно-общественная жизнь ослабела и заглохла, и роль духовенства как-то вдруг стушевалась и отступила на задний план. Причиной этого был целый ряд исходивших от гражданской власти мер, которые подорвали в корне авторитет и влияние духовенства. Смотря на Церковь больше только, как на часть государственного организма, преобразователь России привлек ее служителей к исполнению чисто-государственных обязанностей, поручив духовенству следить за правильностью показаний числа податных душ и доносить об открываемых на исповеди политических злоумышлениях (указ 17 мая 1722 г.). Трудно судить, как велики были заслуги духовенства в фискально-политическом отношении, но действительно нельзя отрицать, что эти меры имели печальные последствия, уронив пастырский авторитет духовенства.

Еще более тяжелые времена наступили для духовенства в царствование Анны Иоанновны, когда оно окончательно было объявлено опальным сословием, и рядовые священники были низведены на положение простых дворовых, находящихся в полном распоряжении помещиков. Чтобы оправдать такое отношение к православному духовенству, имевшей большое влияние немецкой партии, духовенство старались выставить наклонным к измене и противлению властям. В какие-нибудь пять-шесть лет все казематы бывшей тогда тайной канцелярии оказались переполненными присланными из разных концов священниками, заключенными сюда большею частью за неслужение молебнов в царские дни. Священники целых двух уездов были поголовно подвергнуты жестокому наказанию «шелепами» за то, что по недоразумению не поминали на ектеньи Синод. Один священник обвинялся в государственной измене за начертание на обратной стороне портрета Меньшикова каких-то «невидимых знаков».

Очевидно, поставленные так пастыри, если и могли говорить с церковной кафедры, то только то, что прикажет помещик. Иначе следовала крутая расправа и изгнание с места. Помещики публично позволяли себе ругать священников бранными словами, били их наравне с дворовыми мужиками плетьми и розгами, заставляли наравне с прочими крепостными отбывать черные работы, да и ставили в священники часто своих же лакеев и дворовых людей. Следствием этого было то, что во времена Екатерины духовное сословие считалось какою-то униженною породой, к которой относились с нескрываемым презрением. Сменившее немецкую партию влияние при дворе французской литературы века «просвещения» далеко не благоприятствовало духовенству с его идеалами строгой преданности Православной Церкви и русской старине.

Последовавшая при Екатерине секуляризация монастырских и церковных имений окончательно добила упавшее духовное сословие. Униженное временно в своих рядовых представителях, оно могло до этого времени, благодаря некоторой экономической состоятельности, поддерживать духовное просвещение и школы и развивать благотворительность там, где власть помещика не связывала непосредственно рук; теперь же, лишившись имений, оно осталось без средств к образованию и без школ, – церковная благотворительность, поддерживавшая несколько авторитет Церкви, пала совершенно.

С конца XVIII века правовое положение духовенства начинает несколько улучшаться. В это время духовенство было избавлено от позора телесных наказаний, но и после этого, до самого освобождения крестьян, помещик не переставал считать священника своим холопом. Точно также до самого падения крепостного права помещики продолжали часто самолично распоряжаться раздачей священнических мест и ставить в «попы» лакеев…

С начала XIX в. отношение к духовенству власти изменяется: на духовное просвещение, взамен отобранных имений, отпускаются некоторые, хотя и скромные суммы, но все же должно было пройти несколько поколений, пока в числе рядовых представителей сельского духовенства стали появляться лица, получившие богословское образование, а не поучившиеся только для формы латыни. Сословию, пережившему такую глубину унижения, трудно было подняться скоро даже при благоприятных условиях. Поэтому неудивительно, что наше образованное общество, столкнувшееся ближе с духовенством после падения крепостного права, застало его забытым и далеко не подготовленным к тому, чтобы стать вновь передовою общественною силой; по традиции привыкшее относиться к духовенству свысока и даже презрительно, оно как-то резко порвало с ним связь.

После падения крепостного права далеко не сразу, а лишь медленно сгладились следы тяжелого положения рядового сельского духовенства; память о былом и старые традиции долго оставались в силе. Но осталась и даже доныне остается еще одно условие, которое мешает духовенству окончательно стать на ноги, какие бы усилия к этому оно ни употребляло, – это его полная материальная зависимость от прихода, необходимость, чтобы обеспечить себе сколько-нибудь сносное существование, вымогать от прихожан гривенники и полтинники. Так как наш крестьянин не в силах понять необходимости в жизни священника некоторой культурности и склонен думать, что поборы за требы всегда и везде дело «поповской» алчности, то такой способ обеспечения, пока он существует, всегда будет причиной розни между приходом и пастырем.

Гибельны даже не самые нарекания и недовольство прихожан, а чувство пастырского бессилия, отсутствия нравственного права сказать свое властное слово при таких условиях жизни; каждым чутким священником в глубине души ощущается горькое чувство вины пред бедным мужиком, часто почти нищим, с которого приходится брать последнюю копейку за требу. «Жгут руки эти деньги и завязывают рот» – жаловался нам не один священник.

Печатавшаяся в «Церк. Ведомостях» 1911 г. обстоятельная и подробная справка о содержании духовенства за границей дает весьма поучительные сведения.

Оказывается, что какие бы тяжелые условия инославное и православное духовенство на западе Европы ни переживало, оно, за исключением Франции, где в последние годы государство объявило войну церкви, и некоторых мелких государств, везде значительно лучше обеспечено, чем наше русское. В пределах Бельгии, Англии, Германии и Австрии духовенство обеспечено более, чем достаточно, и такими способами, что его авторитет и пастырское влияние нисколько не унижаются. Это надо бы иметь в виду.

Судьба русского неизменно связана была в истории с судьбою национальной идеи в России; шла Русь путем самобытно-национального развития, – духовенство занимало почетное передовое место в общественной жизни; начинались смутные эпохи, время господства иностранных умов, – духовенство, как сторонник самобытного развития народа, начинали теснить и систематически унижать. В темный, во многих отношениях, век немецких и французских влияний XVIII века, духовенству, этой передовой когда-то национальной силе, нанесен был такой удар, от которого оно не может оправиться и до сих пор. Казалось бы, теперь время оглянуться на сделанные ошибки и чем можно поправить их. И Государственная Дума, ставя на ближайшую очередь вопрос об обеспечении духовенства, окажет тем несомненно большую услугу не только Церкви, но и вообще идее национального развития России.

Кир. Тихомиров

Обстоятельства современной жизни, ложась весьма тяжелым бременем на человека, оказали на него и благодетельное действие. Русский человек отселе начинает трезветь не только в собственном, но и в более широком смысле этого слова. Потрезвел русский человек и религиозно. Правда, он издавна известен, как «богоносец» по преимуществу, но не секрет, что за последнее время степень его богоношения весьма значительно умалилась. В данный момент в факте религиозного отрезвления народа буквально оправдалась пословица: «гром не грянет, глупый не перекрестится». Но, быть может, недалеко уж и то время, когда все громы утихнут. Что же тогда? Пойдет ли русское общество по пути богоношения, или, подобно древнему израилю, уклонится «вослед иных богов»?

Скажем прямо, возможно и последнее, если стоящие на страже духовно-нравственной жизни русского народа православные пастыри не возьмутся за дело с приложением всех своих сил, умело и дружно. В этом отношении поучительный урок представляет пастырская практика недавно минувших дней. Так называемый развал русской жизни в революционные годы застал наших пастырей совершенно врасплох, неподготовленными. Во многих случаях духовенство растерянно недоумевало, какими средствами привлечь людей в Церковь. В этом смысле, надо полагать, один из архипастырей заявил на пастырском собрании в г. Казани, что интеллигенция не поддается никаким воздействиям пастырей. Нельзя сказать, чтобы общество совершенно отрекалось от Церкви. Оно часто обращалось к ней, чтобы ему дали пастырей. Нет достаточных оснований думать, что такое обращение было плодом интеллигентного каприза; лучше поразмыслить о том, каким должно быть православное пастырство, способное удержать народ в Церкви.

За многовековый период своего существования русская Церковь выдвинула немало истинных пастырей – ходатаев пред Богом за грешных людей; таков в ближайшее к нам время о. Иоанн Кронштадтский. С другой стороны, последние годы создали особый тип пастыря – общественника по преимуществу, каковы, например, бывший священник Гр. Петров и старообрядческий епископ Михаил. Тот и другой типы пастыря выросли на почве двух различных пониманий пастырского идеала. Возникает вопрос: который же из них вернее опознает свой пастырский долг, и в чем заключается жизненно-практическое ядро пастырского дела?

Правильный ответ на этот вопрос, нам думается, в значительной степени предсказывается соображением того, к которому из вышеуказанных двух типов пастырей склоняется сочувствие пасомых. Какого же пастыря хочет для себя народ? Несомненно, скажем мы, пастыря – подвижника, непорочного представителя за народ пред Богом, спасающего мир своею молитвою. Для такого заключения у нас имеются основания. Первым основанием является поразительная непопулярность, собственно в народе, пастырей, начертавших на своем знамени «общественное благо». Вторым основанием могут служить результаты деятельности этих пастырей. В плачевности этих результатов сознаются и сами вожди упомянутого нового направления в пастырской среде. Так, например, старообрядческий епископ Михаил, проповедник социального христианства, прямо сознался, что для пропаганды его учения «людей нет, есть только робкая надежда, что народ родит своего пророка». Однако, последующее показало, что упования Михаила были напрасны. Общин свободных христиан из народа образовалось всего 3–4: в Тифлисе, Царицыне и некоторых других местах. Малочисленны они и по своему составу. На съезде представителей свободных христиан в 1909 г. присутствовало, по одной версии, трое, по другой восемь человек – цифры, мало говорящие о народном движении, хотя Михаил и называет свою веру мужичьей⁵². О полной неизвестности Григория Петрова в народе, да пожалуй и в интеллигенции, после снятия с него сана, и говорить не нужно. С другой стороны, спросите, у кого хотите, об о. Иоанне Кронштадтском; все знают и чтут этого праведника одинаково и после его смерти, как почитали и при жизни. До сего времени народ предпринимает паломничества на его могилу. До какого преклонения пред истиной представляемого им пастырского идеала дошел народ, свидетельствует успех иоаннитского движения, обоготворившего о. Иоанна, в чем нельзя не видеть болезненную крайность, плод извращенной народной психологии, родившей также хлыстовство и множество других мистических сект. Эта самая болезненная крайность говорит, по нашему мнению, о том, что русский народ тоскует об истинном пастыре – непорочном богомольце у престола Божия. Разумеется, каждый может указать не один пример подобного батюшки-молитвенника, к которому народ толпами ходит только потому, что он хорошо молится. Указав на желательный народу тип доброго пастыря, привлекающего его сочувствие, честнее выясним его настроение и отношение к пастве.

Святоотеческая литература так определяет характер деятельности пастыря: спасая себя, пастырь спасает порученное ему стадо – спасает свою личностью, а не какими-нибудь общественными учреждениями и внешними средствами, как и Пастыреначальник Господь Иисус Христос обновил жизнь влиянием Своей Святой Личности, Своим примером святости. Пастырю не возбраняются разного рода приходские организации; он может интересоваться, как сын своего века, деятельностью государственно-общественных учреждений и даже принимать в них участие, но он не должен забывать, что, увлекаясь более легкой общественной работой, он рискует потерять подлинного Христа, подменить Его Лик, продать небо за чечевичную похлебку земного благоустройства. Центром его пастырства все-таки должен являться подвиг спасения себя и спасения других святостью жизни. Пастырь, далее, по учению св. отцов, должен освободиться от страстей через победу над ними. Только вышедший победителем из борьбы со страстями может быть хорошим врачом душ. Тогда он знает, какое лекарство преподать больному душевными недугами, ибо и сам был искушаем. Это путь аскетический, но только этим путем, оказывается, и возможно дойти до преискреннего усвоения идеала доброго пастырства. Тот, кто достиг бесстрастия и возлюбил Бога, уже не может терпеть, чтобы его братья оставались не познавшими сладости любви Божией. Сострадание к их безотрадному положению постепенно переходит в горячее расположение, наконец – в такую духовную любовь, по силе которой подвижник усвояет себе грехи ближних и добровольно принимает на себя ответственность за них пред Богом, только бы вырвать погибающих из греховной бездны. Вот как определяется в христианине пастырское настроение, и вот почему Апостол сказал: «аще кто епископства хощет, добра дела желает».

В своих пастырских отношениях к пасомым пастырь должен руководиться своим знанием настроения пасомых. Свирель мягкого и ласкающего слова может сменяться грозным поучением по отношению к ленивым и нерадивым. В числе средств пастырского душепопечения св. отцы указывают непрестанную молитву к Богу о пасомых, пример собственных подвигов, обличение наедине и при многих, опечаливание недугующего эпитимиями, а иногда отеческую снисходительность к грешнику; однако пастырь не должен увлекаться ложным милосердием, чтобы пасомый, вследствие такого мнимого человеколюбия и снисхождения, совсем не погиб душою.

Таким должен быть пастырь, таких именно пастырей народ себе желает. Он должен, подобно Моисею–ходатаю к Богу, стоя посреди деяний человеческих, воздевать за людей руки к Богу, чтобы они перешли море грехов и победили Амалика страсти. Только такие пастыри могут продолжать дело возрождения мира, начатое Спасителем нашим, а не те, которые пустились в широкое море общественного устройства и заботятся только о мамоне своей паствы.

Как-то иначе чувствуешь себя и за богослужением, когда оно совершается истово благоговейным предстоятелем Церкви. Вот как изображена в одном литературном произведении эта чарующая и вместе освящающая обстановка священнодействия, совершаемого истинным святителем – предстоятелем Церкви, «Пред св. престолом, окруженным сонмом священнослужителей, буквально в облаках кадильного дыма, стоял святитель. Что сразу же бросалось в глаза молящимся – это отсутствие всякой суетни, столь обычной при архиерейских служениях. Какая-то благоговейная тишина царила в алтаре. Величественная фигура святителя, казалось, застыла в молитвенном напряжении. Молча и неподвижно стояли священники, серьезные, глубоко сосредоточившиеся. Глаза их были устремлены на св. престол, уста шептали молитву, во взоре выражалось чувство томительного ожидания. Казалось, что все священнодействующие ждали пришествия Кого-то Невидимого, и у всех у них была одна мысль, что это пришествие Невидимого зависит от степени их молитвенного призывания, и чем сильнее они будут призывать Его, тем ощутительнее Он явится им здесь, среди них, на этом именно св. престоле; и наоборот, если ослабнет напряжение их духовных сил, устремившихся видимыми токами к невидимому Богу, оборвется обратный ток Христовой благодати и останется небо без ответа, а они уйдут от св. престола неудовлетворенные и смущенные, и нельзя будет им смелыми и ясными глазами взглянуть на эту толпу молящихся, собравшуюся в надежде получения благодати и оставшуюся обманутой, благодаря бессилию их, духовных своих посредников между небом и землей. Священный трепет охватил и молящихся»… Вот какая настроенность должна быть у священника. Тут нет особенной нужды и в проповеди. Настроение пастыря психологически передается пасомым. В зависимости от того, будут или не будут у нас такие пастыри, находится наше будущее, и современный пастырь должен особенно поразмыслить обо всем этом, чтобы не перестать быть нужным своей пастве.

Разумеется, против представленного здесь идеала пастыря могут быть поставлены возражения, но едва ли серьезного характера. Первый упрек нам бросят за аскетичность проповедуемого идеала пастыря, за неприложимость к жизни. На это скажем, что если есть истинные христиане, то есть и аскетизм. Без аскезы, как борьбы с грехом, мы не имеем никакой возможности сделаться истинными христианами, и путь ко спасению есть путь борьбы со страстями, которые присущи каждому, а врач душе должен быть не просто аскетом, но аскетом более, чем рядовые христиане, иначе врачуемый может сказать своему духовному лекарю: врачу, исцелися сам.

Другое возражение могут поставить нам относительно совместимости нарисованного идеала пастыря-молитвенника с исключительно социальным духом времени. Тареев, например, говорит, что аскетически-христианский идеал уже устарел, что необходимо социализировать православие. Но это едва ли так. Припомним, что сказал Христос искушавшему Его диаволу в ответ на предложение сотворить хлебы: не хлебом единым жив будет человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих; и далее: иди за Мною, сатана! Православное христианство, по объяснению Достоевского, считает социалистическое движение «соблазном Великого Инквизитора», а призыв к христианской общественности рассматривает как вытекающую из недомыслия подделку под христианство, компромисс с духом современности. Идеал святости не должен быть подмениваемым идеалом сытости. Однако нельзя сказать, чтобы христианство с его проповедью духовного совершенствования личности было непрактичным. Мир не знает более активной, напряженной деятельности, чем та, которую обнаружило христианство с его заботами лишь о небе и спасении души. С другой стороны, невозможна никакая сделка христианства с современным социализмом по самому существу дела. Вот что говорит о социальном перевороте наших дней Бебель: «Великий социальный переворот отличается от всех ему предшествующих тем, что он не ищет новых религиозных форм, но отрицает религию вообще». А Маркс высказывается еще яснее: «Понятие Бога необходимо должно быть искоренено, ибо оно есть основной камень извращенной цивилизации». Отсюда вполне понятным становится, что пастырь-общественник, выявивший свою религиозную основу, неприемлем мирскою общественною. Он должен будет выбрать одно из двух: или возвратиться к своему загробному идеалу, или же, оставаясь на пути социально-общественной деятельности, забыть свою исходную основу.

Итак, народным пастырем может быть только пастырь-молитвенник. Но думается, что и интеллигентная масса желает себе именно такого пастыря. В самом деле. Современное духовенство, можно сказать, завалено общественной работой. Сколько среди него подлинных земцев и общественных печальников; оно работает в разных общественных организациях. Сколько незаметной черной работы чисто государственного характера оно исполняет! Священник во множестве сообщает материалы чуть ли не по всем ведомствам Империи. И все-таки интеллигенция, на которую он трудится, не ценит этой работы, а от пастырей-общественников, в роде старообрядческого епископа Михаила и бывшего священника Петрова, разглядевши их, непременно отворачивается; она ждет от них, как от пастырей, чего-то другого, а не того, в чем они себя проявляют. Если мы прислушаемся к современным толкам о духовных пастырях, то почти всегда услышим преклонение перед пастырями-молитвенниками. Таким пастырям не ставится в вину и недостаток общественной инициативы. Впрочем, нужно сознаться, что у таких именно пастырей общественное дело чаще всего широко поставлено. Вспомним, сколько золота прошло в общество через руки о. Иоанна Кронштадтского! Именно таких пастырей ждет и интеллигенция. Один из вождей ее Меньшиков – в недавнее время, припоминается нам, писал: «Нам не нужно пастырей, как все, – дворян, чиновников, – нам нужны совершенно особые люди, пастыри-подвижники».

Нелишне здесь указать на обыкновенную популярность среди интеллигенции пастырей-аскетов. У старцев Оптиной пустыни: Льва, Макария, Амвросия перебывал цвет русской интеллигенции. Здесь были Гоголь, Достоевский, Киреевский, Хомяков, братья Аксаковы и мн. др. Дважды был у старца Амвросия и граф Лев Толстой. Очевидно, сюда тянет интеллигенцию одухотворенность этих подвижников, их непрестанная молитвенность, созерцательная жизнь. Они, эти пастыри-молитвенники, спасают приходящих к ним грешников обаянием своей личности. О великом значении этих деятелей свидетельствует, между прочим, и Толстой – виднейший представитель враждебного Церкви лагеря. В «Оптиной пустыни», говорит он о старце Амвросии, «в продолжение более тридцати лет лежал на полу разбитый параличом монах, владевший только левой рукой. Доктора говорили, что он должен был сильно страдать; но он не только не жаловался на свое положение, но, постоянно крестясь, глядя на иконы, улыбаясь, выражал свою благодарность Богу и радость за ту искру, которая теплилась в нем. Десятки тысяч посетителей бывали у него, и трудно представить себе все то добро, которое распространилось на мир от этого, лишенного всякой возможности деятельности человека. Наверное, этот человек сделал больше добра, чем тысячи здоровых людей, воображающих, что они в разных учреждениях служат миру»⁵³.

Ал. Беляев

На окраине Москвы, в Сокольниках, деревянный бревенчатый дом в роде дачи, неподалеку новая церковь. Место глухое, около шоссе, мостовой нет. Чтобы добраться сюда от трамвая, надо шагать по лужам и грязи при слабом освещении редких керосиновых фонарей. Кажется, кто забредет сюда? А между тем желтенькая входная дверь поминутно открывается, входят и выходят и женщины в платочках, и нарядные дамы, и мужчины, среди которых много студентов. Некоторые из приходящих несут узлы и свертки и все складывают, оставляют в этом доме.

Если вы спросите кого-нибудь из проходящих, вам скажут:

– Здесь живет батюшка.

Ни фамилии, ни имени не назовут, потому что всякий уверен в том, что все знают, о ком идет речь.

Так уж установилось давно, со времени последнего голода, когда этот домик священника был не только местом сбора пожертвований, справочным бюро, живым пунктом общения с голодающими окраинами, но и тем духовным центром, где, не сговариваясь, не уславливаясь, сходились люди, ищущие нравственной поддержки, соприкосновения на почве общих интересов.

Когда священник N начал свою общественно-благотворительную деятельность по борьбе с голодом, значительная часть московской интеллигенции, ища организации, куда бы можно было примкнуть для помощи делу, первое время игнорировала «батюшек» по старой привычке пренебрежительно-недоверчивого отношения к «попам». И многие говорили:

– Нет, уж лучше войти в сношение с какими-нибудь другими учреждениями. Бог с ним, с этим духовенством.

А увлеченная материалистическими теориями молодежь прямо «стеснялась» входить в соприкосновение с «рясой»: партийные товарищи еще будут смеяться, осуждать.

Но организация священников работала так хорошо, столько было у ней порядка и вместе с тем чуждого всякого формализма сердечного отношения к делу, что кадры сотрудников росли с каждым днем. Сначала, конечно, сносились с руководителями «только по делу». И батюшка, чуткий и умный, держался очень тактично, никому не навязывая своего духовного сана. Но обязательная простота глубоко верующего человека, отдавшего все свои силы христианскому долгу, не могла не производить сильного впечатления на всех тех, кому приходилось побывать в глухом уголке Сокольников, в маленьком тесном кабинете, заваленном письмами и бумагами. Что-то вносилось в эту работу по голодающим, помимо гражданского долга, какая-то душевная теплота и сострадательная любовь к обездоленным, которой не чувствовалось в хорошо налаженных общественных организациях. Священник N сам ездил зимой по голодным башкирским деревням, по киргизским аулам, его, страдающего болезнью легких, не раз заносило снегом в Тургайской степи, и когда приносящий пожертвование задерживался на несколько минут у батюшки, простой и сильный рассказ о том, как умирают люди от голода, глубоко западал в душу. Невольно думалось, что если всякая помощь радовала голодных, то появление священника в заброшенной разоренной деревне, когда жестокий буран крутит жалкие остатки гнилой соломы на оголенных крышах, должно было производить сильное впечатление. В этих поездках буквально исполнялись слова Евангелия: «не о хлебе едином жив будет человек»; он крестил детей, напутствовал умирающих, успокаивал падавших духом. Один из «светских» сотрудников священника N рассказывал мне о встрече с ним на местах голода: «Я понял, чем может быть настоящий священник. Это было в полном смысле слова «хождение по мукам», он не только хлеб раздавал, он раздавал свое сердце, и я видел, как мусульмане-Киргизы плакали и называли его святым»…

И вот понемногу около свящ. N образовался «приход», не ограниченный церковным районом. Из «отрицающей» молодежи сам собою вырос «христианский кружок студентов», собиравшийся в этом бревенчатом домике не только для дела, но и «для души». Здесь никто не искал чудесных исцелений, прорицаний, – всего того, что так жадно ждет толпа от всякой личности, окруженной известным религиозным ореолом.

Сам о. N говорил мне: «Мы беседуем вместе на религиозные темы. Я чувствую, что у нашей молодежи потребность в вере громадная, только она заглушена средой, ложным стыдом, тем общепринятым интеллигентским атеизмом, против которого немногие решаются идти.

Когда началась война, деятельная натура священника N нашла себе новое широкое приложение. Он ездил с подарками на позицию, служил обедни в окопах. Из тех, кто приносил ему денежные пожертвования на нужды войны, многие жертвовали собой – уходили добровольцами. И опять все не ограничивалось только делом. Глубокие нравственные потрясения войны еще сильнее всколыхнули жажду веры. Количество «обращающихся» росло и растет…

Дом священника N, однако, не единственный центр этого движения… Широкой волной течет с первого взгляда незаметное, не сильное искание нравственного обновления.

Забытые большой публикой писания Владимира Соловьева, проповедь наших старых славянофилов, у которых нераздельно сливалось с чувством веры глубокое национальное чутье и любовь к русской России – все это понемногу воскресает теперь, невидимое, но прочное, выросши на здоровом русском корне. И здесь опять московское духовенство невольно выдвигает своих представителей. (Нов. Вр.).

В. Курдюмов

Спасение возможно получить только в Церкви, потому что в Церкви пребывает Сам Христос и духовно оживляет ее. Ап. Павел говорит, что Христос есть глава Церкви, а Церковь тело Его. Но в теле есть разные члены, которые для нужд тела совершают различную работу. Так и в Церкви не все члены ее несут одинаковое служение: Прочитаем, что об этом пишет тот же апостол: «Тело не из одного члена, но из многих». Если нога скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу?.. Если все тело глаз, то где слух? Если все слух, то где обоняние?.. Если бы все были один член, то где было бы все тело? Но теперь членов много, а тело одно. Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны… Но Бог соразмерил тело, внушив о менее совершенном большее попечение, дабы не было разделения в теле, а все члены одинаково заботились друг о друге… И вы – тело Христово, а порознь – члены» (1Кор.12:14–27). Далее апостол указывает, что и в Церкви так же различаются члены, как в теле: «и иных Бог поставил в Церкви во-первых апостолами, во-вторых пророками, в-третьих учителями… все ли апостолы? все ли пророки? все ли учители?» (28–29). Апостолы и пророки были только в первенствующей Церкви, когда нужны были особенные проявления силы Божией для распространения Евангелия по всему миру. Пастыри же и учители всегда должны быть и всегда будут в Церкви, пока есть в ней слабые члены, нуждающиеся в руководстве, или, как говорит апостол, пока все придут «в меру полного возраста Христова» (Еф.4:11–13), то есть, до самой кончины мира.

Поэтому в Церкви и есть люди, особенным образом поставляемые на свое служение, которым поручено совершать церковные священнодействия и руководить верующими по пути ко спасению: таковы – 1) епископы, или архиереи 2) пресвитеры, или священники, и 3) диаконы; все они иначе называются церковной иерархией, или духовенством. О том, как христиане должны относиться к своим духовным руководителям, св. ап. Павел дает такие наставления: «повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших, как обязанные дать отчет; чтобы они делали это с радостью, а не воздыхая, ибо это для вас не полезно» (Евр.13:17).

Так как духовенство более всего препятствует распространению сектантства, и те православные, которые верят своим отцам духовным, не пойдут в секты, то сектанты относятся к православному духовенству крайне враждебно и более всего стараются подорвать у православных христиан доверие к духовенству и подчинение ему в вопросах веры. Сектанты говорят, что никакой иерархии в Церкви не должно быть, что священные степени произвольно измышлены самими священниками, которые будто бы желают властвовать над своими прихожанами и пользоваться от них доходами. У сектантов иерархии, действительно, нет; есть у них руководители, но эти руководители иерархической благодати не имеют, а просто выбираются самими сектантами, чтобы поддерживать известный порядок в секте. Но отсутствие у сектантов облагодатствованной иерархии только служит новым доказательством того, что секты не составляют истинной Церкви Христовой.

Совершенно несправедливо сектанты утверждают, что священство есть произвольное измышление самых православных священников. Мы уже читали слова ап. Павла о том, что в Церкви Самим Христом поставлены пастыри и учители, и что различие между учителями и теми, кого они учат, то есть, пасомыми, так же необходимо в Церкви, как в теле – различие между членами: глазами, руками, ногами. Но вся жизнь Церкви проникнута благодатью Божественной, потому что глава Церкви есть Христос, исполненный благодати (Ин.1:14). Поэтому и такое важное дело, как поставление учителей для того, чтобы «пасти Церковь Господа и Бога» (Деян.20:28), очевидно, должно быть запечатлено благодатью. В самом деле, как же может человек вести других ко спасению, если он не имеет на это особенного благодатного дара от Бога? Кроме того, члены иерархии должны совершать величайшие священнодействия: они должны разрешать кающихся от грехов, согласно словам Спасителя: «кому простите грехи, тому простятся, на ком оставите, на том останутся» (Ин.20:29). Более того, – они должны преподавать для вкушения верующим Плоть и Кровь Христову, без чего нельзя иметь жизни вечной: «если не будете есть Плоти Сына человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни» (Ин.6:53). Разве осмыслится кто, не имея на то особого благодатного дара, прощать грехи и совершать священнодействие, в котором хлеб и вино, согласно обетованию Спасителя, становятся истинными Телом и Кровью Его? Понятно, что у сектантов нет ни разрешения от грехов, ни истинного причащения св. Таин Христовых.

И слово Божие ясно свидетельствует, что пастыри Церкви не есть только люди, выбранные для того, чтобы следить за порядком, как это делается во всех человеческих обществах, но что они поставляются Духом Святым и получают от Бога особенный благодатный дар для своего служения. Так, ап. Павел говорит пресвитерам ефесским: «внимайте себе и всему стаду, в котором Дух Святой поставил вас блюстителями, пасти Церковь Господа и Бога» (Деян.20:28). Тот же апостол пишет ученику своему Тимофею, который был епископом в Ефесе: «напоминаю тебе возгревать дар Божий, который в тебе через мое рукоположение» (2Тим.1:6); а какой это дар – апостол изъясняет в другом месте: «занимайся чтением, наставлением, учением,… вникай в себя и в учение; занимайся сим постоянно, ибо так поступая, и себя спасешь и слушающих тебя» (1Тим. 4:13–16); значит, через рукоположение апостолов и преемников апостольских епископов подается благодатный («Божий») дар – учить и руководить других ко спасению.

У сектантов такого дара нет, да и не может быть. Благодать священства может сообщить другому только тот, кто сам имеет ее, а сам он, в свою очередь, также мог получить ее только от человека облагодатствованного. Поэтому, по православному учению, истинное священство находится только в таких обществах христианских, в которых оно сохраняется непрерывно, через преемственное рукоположение, со времен апостолов, которые получили благодать от Самого Иисуса Христа. Таково наше православное русское священство: первые русские епископы, от которых ведется непрерывное рукоположение до наших дней, были поставлены греческими епископами, а греческая иерархия ведет свое начало от самих апостолов. Есть списки следовавших друг за другом русских и греческих епископов, и по этим спискам легко проверить непрерывное сохранение преемственного апостольского рукоположения в греческой и русской Церкви. Ничего подобного, конечно, нет у сектантов, которые не имеют связи с Церковью апостольской.

Но сектантам нужно так или иначе унизить духовенство в глазах православных людей – иначе их проповедь не может иметь успеха. И вот сектанты стараются указать в жизни духовенства какие либо погрешности или недостатки и говорят, что православные священники не могут руководить других ко спасению и не могут сообщать людям благодати Божией, потому что они сами – грешники. Конечно, нельзя сказать, что все члены православного духовенства вполне безупречны. Благодатный дар, получаемый священниками, не делает их безгрешными, и человеческая природа их остается такой же подверженной греху, как и у других людей. Апостол Иаков говорит о всех вообще людях: «все мы много согрешаем» (Иак.3:2). Но недостатки пастыря, как и вообще грехи каждого человека, есть его личное дело: он сам отдаст за них отчет Богу и получит достойное воздаяние. Не дело христианина – судить о погрешностях своих ближних. Христос прямо говорит: «не осуждайте, и не будете осуждены» (Лк.6:37). И ап. Павел поучает христиан: «не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога» (1Кор.4:5). В другом своем послании тот же апостол пишет: «кто ты, осуждающий чужого раба? – пред своим Господом стоит он или падает; и будет восстановлен, ибо силен Бог восставить его» (Рим.14:4). Этими словами апостола и должно отвечать, если кто-либо в вашем присутствии станет осуждать православных священнослужителей.

Если вообще грешно для христиан осуждать других людей, в том числе и пастырей, то тем более непростительный грех – отказываться от православной веры и Церкви из-за того только, что в ней встречаются недостойные пастыри. Если некоторые пастыри и грешат, то разве можно за это винить всю Православную Церковь? Разве не было в Православной Церкви таких пастырей, как недавно почивший о. Иоанн Кронштадтский, который своим благочестием был известен не только всей России, но и всему миру? И разве мало пастырей православных за свою святую жизнь прославлено от Самого Бога нетлением мощей и даром чудотворений?

(Продолжение следует).

Н. Гумилевский

Июльское солнце жгло невыносимо. Стояла тихая и душная погода; в воздухе парило, чувствовалось, по-видимому, приближение грозовых туч, хотя нигде на небе не видно было ни одного облачка. По проселочной дороге, пролегавшей между высокой, желтеющей рожью, измученная пара лошадей лениво везла покосившийся тарантас. На козлах сидел мокрый от пота и загорелый кучер Матвей, изредка подергивавший вожжами не столько для ускорения езды, сколько по привычке. Мелкая пыль, благодаря полному отсутствию малейшего ветра, расстилалась тут же на дороге и садилась на все, на что только можно было: и на одежды седоков, и на головы; беспощадно лезла и в уши, и в нос; словом, путники буквально занесены были пылью. Наконец дорога пошла под гору. Матвей оживленно замахал кнутом; лошади, почуяв скорый отдых, напрягши последние силы, понеслись так быстро, что издали казалось, будто движется только столб пыли; совершенно не стало видно ни седоков, ни лошадей. Съехавши с пологого берега небольшой речки и миновав и миновав полуразвалившуюся, поражавшую своей примитивностью водяную мельницу, путники медленно по плотине переехали речку и стали подниматься на другой, довольно крутой берег. Матвей и один из спутников проворно выскочили из тарантаса и пошли пешком, а женщина, загорелая, измученная, с ребенком в руках, продолжала сидеть в тарантасе; только платок, которым покрыто было чуть не все лицо, вероятно от солнца и пыли, спустила еще ниже. Поднявшись на другой берег, откуда начиналась равнина, лошади остановились сами собой, как бы приглашая хозяина с седоком сесть на место. Матвей, обернувшись полуоборотом к своим седокам, уселся на козлах, как ему было поудобнее, и лошади, знавшие хорошо привычки своего хозяина, поплелись шажком.

– Ну, слава Богу, – заговорил он наконец, обратившись к своему спутнику, – вот тутот – ко недалече и наше село Никольское, – при этом кнутовищем указал он на восток. Ты, чай, батюшка, первый раз здесь; а наши мужики, поди и не думают, что я везу к ним нового батюшку.

– Как не думают? – спросил его наш путник о. Григорий с недоумением. – Священническое место в вашем селе считалось праздным месяца два, и вот скоро месяц, как я получил назначение к вам; наверное, что-нибудь да слышали. Кроме того, село ваше, как известно по списку, не маленькое, треб поэтому должно быть не мало, и они, я думаю, ждут священника даже с нетерпением.

– Так-то оно так, – ответил ему Матвей, лениво протягивая каждое слово и закуривая, – да каталасия – то тут вот какая, надо вам взаправду сказать: шибко охота остаться у нас старому батюшке, стало быть, отцу-то Иларию. Намеднись был сход, и он упрашивал стариков заступиться за него, просил их съездить к архиерею, стало быть, с грамоткой, (с бумагой). Знамо дело, сухая ложка рот дерет, спасибо ему, он не стал супорствовать против мира, и Сытников взялся хлопотать за него.

– Разве ваш старый батюшка не уехал еще? – спросил его о. Григорий.

– Нет, ему, вишь, шибко не охота от нас уйти. Должно, полюбил наших старичков, неча сказать, и старики наши его уважают; батюшка так-то шибко славнецкий, одно слово, как свой брат, нами мужиками нисколько не брезгует. Крестины ли, свадьба ли, похороны, али какой другой праздник, он, милостивец, завсегда жалует к нам, и мы очень рады ему за это.

– Почему же перевели его на другое место, вдобавок на вакансию псаломщика? – полюбопытствовал о. Григорий, прерывая его рассказ.

– Да видишь ли, батюшка, – продолжал рассказчик, – он малость проштрафился: выпивает шибко, и выпимши «характерный», трезвый так смирен, что хоть веревку вей из него, а как напьется, – беда: и песни поет с нашими бабами, и пляшет, а придет домой, – всех дочиста разгонит. Беда не большая бы, что он выпивает: грех да беда на ком не живут! Да видишь ли, завелись у него тут враги: не гоже де батюшке пить; ну-с грамоткой к архиерею, его и перевели. Так-то он шибко хорош для нас, неча сказать, одно слово: жалость берет; может быть, Сытников ослобонить его.

– А кто этот Сытников? Житель ваш, или приезжий торговый?

– Сытников, Леонтий Захарыч, коренной наш житель, первый богач в нашем селе, и можно сказать, к тому же благодетель. Ни в чем у него нет отказа: хлеба ли кому надо, денег ли, всем дает, никогда не стесняет зря, только уважай, значит, за это его миром. Раньше он торговал вином от себя, а как водка-то отошла, стало быть, в казну, стал торговать пивом. Сейчас у него около десятка пивных в округе, и торговля идет шибко хорошо. С батюшкой водил большую дружбу, он его уважал. Да как же не уважать-то: батюшка хорош, так и Сытников для него всегда хорош. С добрыми людьми ссориться не гоже: ласковый теленок двух маток сосет.

При последних словах о. Григория что-то передернуло.

За разговорами путешественники наши и не заметили, как близко подъехали к самому селу.

– А где же церковь, что-то ее не видать?

Спросила вдруг все время молчавшая и о чем-то озабоченно думавшая спутница о. Григория – матушка Вера Ильинична.

– Не скоро увидишь ее, – ответил Матвей хладнокровно, – она такая махонькая, что когда совсем вплотную подойдешь к ней, тогда рази увидишь.

– Почему же вы не хлопочете о постройке более просторной церкви? Приход ваш, как мне известно, вовсе порядочный; дворов, наверное, в одном селе около трехсот будет?

– Сотню еще с хвостиком прибавите, – самодовольно поправил Матвей предположение о. Григория, – относительно церкви скажу я вам, что молиться и в этой можно. Никто не жалуется на тесноту, места хватает. Рази о Пасху и Рождество неудобно, приходится многим на улице стоять, но ведь это редкость; к тому же наш брат не какие-нибудь господа, ко всему привычен.

Между тем, путешественники наши въезжали в самое село; Матвей по – кучерски крикнул на своих «молодцов», как он нередко величал своих лошадей, и они побежали мелкой ленивой рысью, опережая густым столбом поднявшуюся пыль. Ребятишки, слыша звон колокольчиков, выбегали на улицу, а с ними вместе из-под ворот вырывались тощие, неуклюжие собаки и с необычайной яростью бросились чуть не под самые ноги лошадей. Проехав прямо по улице с полверсты, Матвей круто повернул своих лошадей вправо в переулок и через пять минут остановился около ворот длинного, шестистенного дома, на половину ушедшего в землю, покрытого не то лубками, не то дранью, с покосившимися ставнями, и закричал подбежавшему низенькому старичку: «Встречай, Петруха, гостей. Привез нового батюшку из города». Получше расчет, он уехал домой не совсем довольный: дорогой о. Григорий ни разу не предлагал ему денег на выпивку, несмотря на его многозначительные намеки; поэтому он надеялся было получить неизменное «на водку» при расплате, но и тут расчеты его обманули, и он уехал несколько разочарованный.

При виде нового батюшки «Петруха», много лет служивший сторожем при церкви, засуетился: поспешно отвязал чемодан и другие вещи, привязанные сзади, отряхнувши наскоро с них пыль, потащил сразу в кухню и провел о. Григория с матушкой в горницу – комнату с маленькими окошками и низким потолком, в которой сильно пахло сыростью. Постояв несколько минут в кухне в ожидании каких либо распоряжений от новоприбывшего и не могли дождаться, Петруха ушел в свою сторожку, оставив приезжих в большом волнении и задумчивости. Особенно зловещими показались о. Григорию слова матушки, сказанные при первом же вступлении ею в дом: «вот где настоящая могила!» Впрочем, и было пред чем задуматься: будущность сокрыта, и жизнь не всякого дарить улыбками…

Прошло три дня по приезде о. Григория в село Никольское. Наступил день празднования Казанской иконе Божией Матери (8 июля). В виду нахождения в ближней обители чудотворной иконы того же наименования, праздник этот в селе Никольском почитался как местночтимый и праздновался поэтому с особой торжественностью. Время перешло за полдень, когда обедня только что отошла. Народ, разодетый по-праздничному: мужики в суконных поддевках со сборами, женщины в ярких ситцевых сарафанах, подпоясанные широкими лентообразными поясами, от которых большие кисти висели чуть не до земли, – толпами повалил из церкви. Мужики, женщины, старухи, опираясь на палки, и молодежь шли по улицам отдельными группами. В толпе молодежи по временам раздавался звонкий смех, очевидно, шел веселый разговор. Старухи шли почти молча, изредка разве слышались вздохи по поводу виденного и слышанного за несколько минут тому назад в церкви. Мужики шли степенно и вели между собой деловой разговор; но главная тема разговора вращалась все-таки около вынесенного из церкви впечатления: это была первая служба нового батюшки о. Григория.

– Служит новый батюшка резонно, – говорил один, но что этим подразумевал он, наверное, никто не понял.

– Резонно, только не совсем резонно начал он проповедь, – возразил ему знакомый уже наш Сытников, который известен был в селе скорее под переделанной фамилией: «Сыта». Прозвали его так за слишком слащавые и вкрадчивые речи; нередко ему даже в глаза говорили: «твоими устами только мед пить». В действительности Сытников обладал способностями самого лучшего дипломата: в стремлении достигнуть раз намеченных им целей он не останавливался ни перед какими препятствиями, не брезговал никакими средствами.

– Он начал проповедь: «возлюбленные чада»! Знать кто чада? Чада – значит: дети! Стало быть, мы дети? Пожалуй, недолго, назовет еще «ребятки»! Старый батюшка о. Григорий всегда, бывало, начинал: «возлюбленные братия», называл нас, стало быть, братьями, даром что сам порядочный старец, а этот в сына мне годится, а нас стариков, называет детьми. Гордец должен быть, переучился малость.

– Как же так! Ведь он наш духовный отец, а мы духовные дети. По моему понятию, ошибки тут нет, – оспаривал его третий.

– Как бы не так, – ошибки нет! Духовный отец! Это только говорится, а какие мы на самом деле дети? Мы сами отцы и имеем своих детей, а он, с позволенья сказать, парень – парнем, в роде моего Степки. А знаешь, что сказано в евангелии: «отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах». Вот увидим, если доживем до осени, как поедет новину собирать, всяко назовешь нашего брата, всю спесь выбросишь на задворки, а не охота кориться мужику, оба с попадьей с голоду насытитесь.

Кстати здесь заметить, что Сытников никогда не был сектантом; ему, вечно занятому меркантильными делами, совершенно некогда было заниматься религиозными вопросами; в некстати приведенных им словах, кажется, заключалась вся его богословская мудрость, на которые кто-то указал ему не без задней, конечно, мысли. Оппонент не стал возражать более ему, предугадывая, что спор может перейти в ссору, и разговор перешел на злобы дня.

В другой группе, между тем, шел разговор несколько иного рода.

– Вот дождались мы, должно быть, священника, да священника то настоящего… Чья то молитва дошла, видно, до Бога-то! Ну Слава Тебе, Господи! – С восхищением повторял свои последние слова обрадованный Умов, мужик уже пожилой, с заметно поседевшими волосами. – Вот так священник, можно назвать именно батюшка!

– Погоди хвалить, немножко рановато еще, – возразил ему кто-то из толпы. – Поживем и увидим сами, что за человек. В начале все хороши, знамо дело, новая метла, а впоследствии очень часто оказывается совсем не то, выходит наоборот: если не пьяница, то прасол. Знаешь Кругло Озерского батьку? – настоящий меновщик, цыгана за пояс заткнет, а тот, как его, Нижаровский, говорят, дерет за венчание по десять целковых, мало ли их всяких!

– Ну, ты слишком уж строгий! По моему, лишь был бы только трезвой жизни; на счет живодерства я тебе скажу, – все это лишь одни сказки. Если, допустим, тебя поставить священником, ты что даром стал бы служить? Ведь они также хотят и есть, и пить, как мы с тобой; нужно одеваться, детей обучать. Нашим детям можно обойтись и со своей школой, прекрасно проживут на душевом наделе, а у них нельзя не учить. На все это нужны средства, притом не малые, а около нашего брата не скоро разживешься.

– Разве они мало насбирывают по приходу? Сам не отведал, не попробовал, а они тут и были: собирают и хлебом по нескольку раз, и картошкой, и яйцами, и маслом, и шерстью, и капустой, да и не перечислишь.

– Мы видим, как они собирают, а как их наделяют, того не видим. Неужели ты никогда не видел, как наш брат наделяет священников: ведет, например, батюшка, или кто другой из духовенства со сбором: один издалека увидал его и спешит удалиться из дома заранее: на нет, дескать, суда нет; другой успел спрятаться во дворе, а ребятишкам приказал сказать, что тяти дома нет; третий так крепко задвинул ворота, что вовек не достучаться; четвертый стоит пред ним, как пойманная мышь, и почесывая затылок, врет на все лады: то хлеба нет у него ни зернышка, то у него одного только почему-то не уродился, тогда как везде хороший урожай, то градом хлеб у него выбило, и так без конца. Иной вместо хлеба наделяет разного рода выговорами, насмешками, а то просто облает его, как собака. Просолничать, по моему, куда милее, чем ходить с ведром по приходу и собирать, как нищий.

– Однако почему тебе все это так хорошо известно? Ты кажись, в батьках не бывал!

– Бывать не бывал, а знаю прекрасно. Разве не помнишь, ведь о. Михаил, первенький то наш батюшка, почитай год квартировал у меня, и раза три пришлось мне с ним по сбору ездить.

– И то верно, я и забыл; может быть, все это и правда, что плохо наделяют, но все-таки просолничать священнику не к лицу.

– Известное дело не к лицу; только дело в том, что надо же жить чем-нибудь, не с голоду же умирать! Ты как же устроил бы это дело, чтоб не было ни живодерства, ни просолничанья?

– Я? Очень просто. Поставить их на жалованье, вот и делу конец, никакого греха тогда не будет.

– Вот это действительно прекрасно было бы; только как добиться этого? Нас с тобой не спрашивают, как лучше устроить, а Москва, говорят, нашим слезам не вверить.

– Гм… Ну как понравилась тебе сегодняшняя служба? – вдруг перевел разговор собеседник Умова.

– Служба, – что и говорить! не служба, а настоящее моление, не языком, а душою и сердцем; больше всего мне понравилось разборчивое вычитыванье молитв: так понятно, что прямо в рот кладет, не торопится и не суетится зря. Много ли времени прошло, как приехал, а в церкви сразу все переменилось к лучшему, так ее матушку вычистили, что как ни наша стала. А на клиросе что творилось, сказать срам: и смех, и шепотки, и разговоры, а теперь все певчие присмирели. Сторожа часто пустятся, бывало, бегом исполнять приказания священника, поднимают тем шум, гам и стук по церкви; не приготовлять, что нужно, вовремя, а потом во время службы суетятся зря, торопятся и бегают, как на медведя охотятся. Сам батюшка нередко, бывало, идет с кадилом по церкви и разговаривает в это время или со старостой, или грозно закричит на псаломщика. А сегодня было что подобное? Все делалось тихо, незаметно, главное, – без излишней суеты, все в свое время, как в монастыре. А хорошо в монастырях служат, поют как ангелы. Люблю я монастырское пение и служение, не ушел бы оттуда назад. А заметил старосту, как он присмирел! Видно, запретили ему беспрерывно брякать медяками, как кузнец на наковальне.

– Дядя Матвей что-то не особенно хвалит нового батюшку. Он вез его на днях из города и дорогой, говорит, ни разу не потчевал водкой, и сам не пьет. О. Иларий, бывало, очень прост на счет этого, никогда не скупился: сам напьется, как стелька, лыка не вяжет, и кучера не забывает.

– Матвею не понравился новый батюшка, это понятно, ты то к чему клонишь речь? Этого я действительно не могу понять! О. Иларий то и развил в нашем селе пьянство; смотри-ка, какое безобразие идет у него на помочах. Неделю гуляют у о. Илария, да неделю у Сытникова поганого. Ведь это ужас! Народ то весь испохабился и развратился.

– Нет, Петр Степаныч, я вовсе не о том, не на счет пьянства говорю; будь она водка проклята. Я и сам, может быть, давно опился бы, сдох бы без покаяния, если бы не ты да с своей книжкой, которую, помнишь, ты привез с богомолья. Нынче, брат, времена другие стали. Скажи, пожалуйста, какого священника больше любят в народе? Ты сам говоришь, что народ весь испохабился и развратился. Верно. Я скажу тебе по чистой совести, как на духу: рыбак рыбака видит издалека; пьяницам нравится и священник такой же, как они сами, пьющий, да чтобы он умел с ними балясы точить. Я сам был горький пьяница, и ты не можешь представить, как нравился тогда мне о. Иларий. Чего же на самом деле не достает? Священник и кроткий, невзыскательный, не скупой, так прост, что из нашего брата другой больше гордится; словом, мы души в нем не чаяли. Теперь, слава Богу, Господь помог мне отстать от этой пагубы, и о. Иларий с тех пор мне не по душе стал. Прожил он у нас более десяти лет и что же сделал для прихода? Великий грех осуждать, тем более пастыря, говорю поневоле, не в осуждение: церковь слишком мала, не по селу, вся гнилая, того и гляди – упадет; колоколов мало, вместо ограды красуется тын, как мужицкий огород. Иконостас в храме весь повалился, кругом черно и грязно, как в кузнице. Ведь о. Иларий для улучшения всего этого палец о палец не стукнул. Разве нельзя было? В кабак ежегодно таскать десятки тысяч, неужели на церковь не нашлось бы желающих поусердствовать? Пьянство развил, это вот верно.

– В кабак ведь таскать с охоткой, никто не принуждает, а на церковь начнут принуждать, скажут, что дерут с живого и мертвого, – вставил Умов мимоходом.

– Говорят: каков поп, таков и приход, – продолжал тот, пропустив мимо ушей замечание Умова, – так оно было до нас, так и будет всегда.

– По-моему, как раз наоборот: каков приход, таков и поп. Не ты ли давеча к тому же склонял речь? Дяде Матвею новый батюшка не понравился, а Сыну подавно. А что вдруг да он сядет ему, как кость поперек горла? По доброму так оно и должно быть!

– Навряд ли так может случиться! Знаешь, все нынешние священники променяли Бога на богатых людей!

– Ну, это неправда. Ты чего-то слишком зарапортовался: тот не хорош, другой не ладно, кто же по твоему хорош? Не ты ли один? Я, по крайней мере, видал из духовенства некоторых очень хороших. Не все же такие, как о. Иларий; напротив такие, довольно редки – с сердцем возразил ему Умов, начинавший, по видимому, сердиться.

– Погоди сердиться-то, лучше старайся понять мои слова, – сказал тот обиженным тоном, – я вовсе не хаю нового священника, напротив, очень рад, не менее тебя, может быть, что нажили совершенно отменного от других священника; только говорю к слову, что человека не скоро узнаешь; чужая душа, говорят, потемки; поживем и увидим сами, что за человек. Вот проповедь-то, действительно, очень мне по душе пришлась; этаких давно не слыхивал; говорить и ровно ножом по нутру шевелить, молодец все-таки.

– Вот, вот, начинаешь уступать, давно бы так, – подхватил образованный последними словами Умов, – я от всей души уверен, что Господь прислал нам прекрасного пастыря.

Г. Антонов

1. Пение – то же чтение, только нараспев. Отсюда:

2. Пение должно быть отчетливым, приближающимся к речитативу, не тягучим, но и не спешным.

3. Пение в богослужении – составная часть его, наряду с поучением, чтением Слова Божия, священными действиями. Отсюда:

4. Пение должно быть назидательным, разумным, осмысленным.

5. Пение в богослужении имеет целью: а) прославлять Господа и б) вызывать и поддерживать религиозные чувства молящихся. Отсюда:

6. Пение должно представлять полное богатство и разнообразие мелодий и совершенство исполнения (художественность). Все, что есть лучшего в церковной, религиозной музыке, должно быть принесено в приятную, благоухающую жертву Господу вместе с художественной исполнения.

7. Пение должно быть благоговейным, спокойным, чуждым звуковых эффектов (оторвать, громко крикнуть и т. д.), чувствительности (подражание светскому романсу); оно должно быть трезвым, серьезным.

8. По характеру православного богослужения пение должно быть просто и величаво, скромно и торжественно (как «Богоматерь» Васнецова).

9. Как пение церковное, религиозное, оно должно быть чуждо мирского, земного духа и характера. Темп марша и молитвы народных песен здесь не уместны.

10. По указанному характеру церковного пения, должно делать и выбор авторов для исполнения; новых авторов следует исполнять с разбором: у них часто темп марша и мелодии народных песен, а также не имеющие для смысла песнопения как бы промежуточные вариации.

11. Литургия должна быть вся нотная.

1.

Трудно убеждать людей, когда они не желают быть искренними; мудрено разъяснять недоразумение, которое соткано из злой воли и благородных фраз, которое нарочно запутывается какими-нибудь червонными валетами, кормящимися в редакциях около печатной бумаги с теми же приемами, как их сотоварищи по профессии работают поддельными паспортами и подобранными ключами.

Иначе обстоит дело с пресловутым восстановлением никогда не упразднявшегося прихода. Здесь говорят несообразности люди, нередко вполне искренние; здесь и благонамеренные христиане находят панацею от всех нравственных недугов народа – в учреждении, которое только окончательно расстроит и религиозную и нравственную жизнь крестьянства, говорю – крестьянства, потому что привилегированным сословиям в целом нет никакого дела до Церкви и прихода. Мы не предсказываем будущее: мы говорим о том, что совершается на наших глазах. Я получил из разных епархий, начиная с Волынской, десятки священнических писем, писанных слезами и кровью, в коих батюшки просят совета, что им делать. Сами они учредили в своем приходе собрания, сами составили приходской совет, и что же? Первым и единственным делом ново учрежденного приходского парламента было требование смены причта и замена его выборными из своей же крестьянской среды, причем иногда намечались уже и кандидаты – ловкие проходимцы из мелких торговцев, никогда не занимавшиеся религией и не умевшие даже «Господи, помилуй» пропеть.

Такой афронт наивных батюшек-учредителей приходских собраний до того ошеломил их, что один из них, безупречный и бескорыстный настоятель малороссийского прихода в Кременецком уезде, умолял избавить его от всякого прихода и поступил в уездные наблюдатели школ в соседний округ на самое скромное содержание с обязательством разъезжать весь год по гатям и болотам нашего Полесья, лишь бы не возиться с приходскими горлопанами. Иных учредителей приходских собраний в Волынской епархии я не знаю, но кроме помянутых многочисленных корреспондентов в целой России, о том же самом заявили мне члены Киевского миссионерского съезда, и когда на одном заседании начались горькие сетования бедных оскорбленных священников на новое положение дела, то ни одного голоса не поднялось в защиту приходских советов и собраний. Содержание же сетований заключалось в том, что с учреждением приходского парламента священник перестает быть духовным отцом и пастырем прихожан, а обращается в общественного приказчика, которому прихожанин «поручает» исполнить требу, а приходское собрание и приходской совет ого муштрует, учитывает, отчитывает и по-хозяйски грозит расчетом, т. е. изгнанием.

В «Церковных Ведомостях» за 1908-й год помещен был реферат двух орловских священников о благодетельных последствиях приходского совета. Не имеем основания сомневаться в искренности референтов и рефератов, но из последних-то и видно, что все добрые начинания в приходе были личным делом священника, а приходские советы здесь были не при чем.

Так у одного бабы безмездно мыли полы в Церкви, чистили утварь, жертвовали разные вещи. Что же? Разве они это исполняли по постановлению совета? – Затем священник начал борьбу с пьянством. Попробовал он привлечь приходской совет, но «из этого ничего не вышло». Вероятно, и в совете были г. г. Запивохины: разве в России может собраться 12 человек без того, чтобы в воздухе не потягивало сивухой? Впрочем, допустим, что тот совет был весь трезвый. Во всяком «случае», священник «увидел», что здесь нужны его «личные усилия», – и начал свое дело, конечно, сам. И не мудрено: ну какими постановлениями советских журналов с большинством голосов и отдельными мнениями можете вы сделать трезвым пьяницу?

Эта трудная и редко удающаяся борьба должна исходить из пламенеющего Божиею ревностью и братским состраданием облагодатствованного духа Христова служителя. То же должно сказать и о других явлениях пастырского влияния.

Во всяком случае, мы признаем автора-священника счастливцем уже за то, что его совет явился блестящим исключением между подобными учреждениями в том отношении, что, по-видимому, еще не постановлял о смене причта и о выборе другого; увидим, надолго ли.

Что же? вы представляете нашу идею враждебную для Церкви, для религии, а нас крамольниками против нее? – спросить меня поборники восстановления прихода. Если бы я представлял так, то не стал бы и писать об этом предмете. Нет, я считаю идею вашу только добросовестною ошибкой, а потому и не теряю надежды на то, что вы примете к сердцу мои разъяснения и сообщения.

К чему сводится приходская реформа? К внесению в жизнь прихода того начала, которое введено у нас в высшее государственное управление – начала чисто-парламентского, правового. Не будем здесь говорить о том, насколько оно явилось полезным или вредным для государственного управления вообще и для нашего отечества в частности. Но надеемся, что ни один добросовестный человек не будет отрицать того, что парламентаризм есть замена патриархального начала послушания и доверия иным началом – контроля и ограничения, что парламентаризм заменяет этическое начало правовым, вызывая личные и классовые интересы, интересы, следовательно, эгоистические, утилитарные, а не моральные, на борьбу с возможными злоупотреблениями и произволом правительства. Здесь предоставляется населению через выбор соответствующих лиц в полномочные депутаты отстаивать свои интересы сословные, местные, наконец, личные, в их борьбе с противоположными интересами других сословий, местностей, лиц и, наконец, самого правительства.

Естественно, что такой строй государственной жизни сильно повышает энергию сословий и лиц к борьбе и неизбежно пробуждает враждебное настроение между ними и вообще постепенно превращает общественную жизнь в непрестанную борьбу. Допустим, на сей раз, что при всем том это порядок разумный, культурный, пусть – даже самый лучший из возможных порядков государственной жизни, которая, как основанная всегда на началах насильственных – на войске и войне, на судах и карах, на деньгах и на честолюбии, – не может обойтись без борьбы и самозащиты. Не будем на сей раз доказывать, что и государственная жизнь могла бы «давать более места началам противоположным моральным», но спросим: разумно ли, возможно ли, не преступно ли, наконец, переносить строй себялюбивой борьбы в жизнь Церкви, в жизнь прихода, в ту жизнь, которая основана на самоотвержении, на послушании, на духовном авторитете? Исполнительное правительство при контролирующем и направляющем его собрании народных представителей – это явление вполне реальное и во Франции и в Америке, но поставленный в положение первого мой духовный отец, которому я сообщаю на исповеди все мои тайные грехи и даже греховные помыслы, который клятвенно обязался учить и обличать меня, оставив всякое человекоугодие и заботясь только о моем спасении, о моей душе, – мой духовный отец, которому выборные прихода предъявляют запросы, которого тянут к ответу, которому дают поручения, который является в собрание, как зверь на травлю, – извините, напоминает, религию самоедов, либо вымазывающих своим божкам рот сметаной, либо секущих их розгами.

«А как же просвещеннейшая форма христианства, т. е., лютеранское вероисповедание, имеет такие порядки? Ведь мы с них же и хотим перенять наш приходский строй», неожиданно для себя проговаривают восстановленцы. «Вот бы вы и шли себе в лютеране», хочется им ответить: «а нас оставьте сынам вселенским Православием». Но это был бы голос досады, а не настоящей правды. Мы не теряем надежды, что сговоримся со своими оппонентами. Други мои! Да разве у лютеран имеются духовные отцы? Ведь они не имеют права называть своих пасторов отцами; разве есть у них исповедь? Разве есть у них подвижничество христиан в благочестии? Ведь это воспрещено учением о спасающей благодати. Кто такой лютеранский пастор? Это нанятый проповедник, т. е., преподаватель Закона Божия для взрослых во время их литургии (sit venia verbo!), а для детей – во время уроков – в том же здании, которое они именуют церковью.

О чем им спорить с пастором? Чем они могут его расстроить? Как могут ему препятствовать вести свое дело? – Другое дело у нас. Главная отрасль приходской жизни у нас – богослужение; главный расход и доход – опять богослужение и благолепие храма. Ведь у них ничего этого нет! У них сборы идут на дела человеческие, на школу и приюты, а если на кирку, то опять же на что? на дрова, на рамы, на вентиляцию. О чем тут спорить? И не все ли равно пастору: купят ли его приходские советники березовых дров или еловых, дубовых скамеек или ореховых?

Это не то, как если у нас приходской совет «большинством голосов постановить» нанять пьяницу регента, которому «поручить» петь «птичку», «богогласник», а то и на площади или на свадьбе «камаринскую», да «ассигнуть» на это деньги, принадлежащие причту или на украшение святой плащаницы, не говорим уже о том, что священнику фабричному или городскому не удержать будет своего совета, куда, конечно, всего настойчивее будут пролезать «товарищи» (выбор в члены совета не ограничен никаким нравственным уровнем или минимумом), от «выражения сочувствия» Саттар-хану или младотуркам от имени такого-то прихода, а равно и «порицания от имени того же прихода Святейшему Синоду за осуждение революции, или о. Иоанну Кронштадтскому за резкий отзыв о Л. Толстом, или населению г. Белгорода за ходатайство о прославлении святителя Иоасафа Горленко, как «известного реакционера, враждебного освободительному украинофильству». Помилуйте! Вы допускаете утрировку, – возразят мне: речь идет о самых скромных полномочиях приходского собрания и совета: контролировать церковные суммы и учреждать благотворительные фонды. Но, ради Бога, ведь это все давно делается: с 1892 года учреждены выборные уполномоченные, которые ежемесячно с выборным старостою пересчитывают церковную казну и дают отчет приходскому сходу. Это учредил «поборник застоя, реакции, абсолютизма» К. П. Победоносцев, проводя сие установление законодательным порядком. («Пастырь и Паства»).

(Окончание следует).

Архиепископ Антоний

По поводу исполнившегося в 1914 г. столетия со времени восстановления папою Пием VII иезуитского ордена, который был уничтожен в 1773 г. п. Климентом XII, М. К. Первухин в «Историч. Вестник» (февр. 1916 г.) сообщает некоторые данные из истории этого ордена. Особенно интересны сведения, касающиеся участия иезуитов в подготовке к теперешней войне и в самой войне. К ордену иезуитов принадлежат люди разных национальностей, и потому политические симпатии членов ордена не одинаковы. Иезуиты–французы, бельгийцы, англичане, итальянцы стоят, конечно, на стороне четвертого согласия и некоторые из них даже вступили в ряды союзных армий. Но таких среди иезуитов меньшинство, а большинство ревностные приверженцы Австрии, а вместе с тем и Германии, несмотря на то, что последняя до настоящей войны была открытым врагом их ордена. Фанатичным врагом Франции и России был и «черный папа» (так называют иезуитов) – баварец Ксаверий Вернц, умерший в начале войны; таковым же является и его преемник (хотя и поляк по происхождению) – Владимир Ледоховский, теперешний «черный папа». Поэтому неудивительно, что орден, при возникновении австро-сербского конфликта, принимал с своей стороны все меры к тому, чтобы дело окончилось не миром, а вооруженным столкновением. Теперь, конечно, трудно раскрыть документально все участие иезуитов в создании военного конфликта, но участие это с несомненностью подтверждается тем, что еще раньше объявления войны иезуиты категорически сообщали в Ватикан, что война неизбежна; а содержание ультиматума, предъявленного Австрией Сербии, было известно иезуитам за три дня до его официального опубликования. Очевидно, иезуиты надеялись на торжество Австро-Германии, которое сулило им расширение Австрии на восток и юг, за счет России и Сербии, и возможность широкой пропаганды католичества в новоприсоединенных к Австрии областях. Но иезуиты не сумели предвидеть, что прежде всего подвергнутся разгрому такие преданные католицизму страны, как Польша и Бельгия. В начале войны иезуиты прилагали, хотя, к счастью, безуспешно, все усилия к тому, чтобы побудить Италию выступить на стороне Австрии и Германии.

Не лишне отметить, что и сам (белый) папа Бенедикт XV высказывает гораздо больше сочувствия Австрии и Германии, чем их противникам. «Нов. Время» (№ 14336) эти папские симпатии небезосновательно ставить в связь с высказываемыми германцами намеками относительно желательности восстановления светской власти папы, на что папа может рассчитывать, конечно, только при германской помощи.

Все это в свое время необходимо будет принять во внимание России и ее великим союзникам. С 1916 г. в Киеве издается новый богословский ежемесячный журнал – «Христианская Мысль». Судя по первым номерам, журнал этот обещает быть содержательным и интересным. Между прочим, весьма важный и вместе с тем современный вопрос рассматривается в статье (в № 1) проф. В. В. Зеньковского, озаглавленной – «Россия и Православие».

Настоящая война вызвала у нас сознание необходимости освобождения России от опутавших ее сетей германизма и возрождения ее к самостоятельной духовной жизни. Это возрождение должно коснуться не только политической и экономической области, но и, прежде всего, области культурной. А так как в основе культуры того или другого народа лежит исповедуемая им религия, то, по вполне справедливому утверждению автора рассматриваемой статьи, продуктивность намечающегося у нас перелома будет более всего обусловливаться тем, каково будет отношение возрождающейся России к Православию.

Верность России Православию имеет величайшее значение не только для нее самой, но и для всей Европы. В основе исторической жизни Западной Европы лежит религиозное начало. Хотя в последнее время в Европе ведется борьба против христианства, но в существе дела, борющаяся с христианством сила – наука и вообще светская культура – сама не лишена религиозного характера. Будучи обязана христианству своими основными принципами – стремлением к истине, верой в право исследования, в свободу и самоценность человеческой личности, европейская культура восстала против христианства только потому, что ей пришлось иметь дело не с подлинным христианством, а с католичеством, которое, отвергши начало соборности и исказивши понятие о христианской свободе, замерло и окаменело. Но и восставши против христианства, светская культура не освободилась от религиозного духа, что и видно из того, что она истинную веру заменяет суррогатами ее: обожествлением личности, верой в прогресс и т. п. Поэтому светская культура оказывается менее опасной для истинного христианства, чем протестантизм, и переход от научного атеизма к церковности гораздо легче, чем от протестантизма, так как в науке – открытое и прямое отрицание, а в протестантизме – обман: уходя все далее от истинного христианства, протестантизм однако настаивает на том, что он именно и представляет собою чистое христианство. Во всяком случае, Западная Европа не может отойти от Христа, но вместе с тем не может и обнять христианство во всей его полноте, в его неизследимом единстве начал свободы и соборности, так как не может преодолеть ограниченности католичества. Единственный выход из этого трагического положения для Европы заключается в ознакомлении с подлинным христианством – православным, которое одно только может стать основой подлинной христианской культуры, а узнать его Европа может только от России, как главной представительницы Православия. Но для того, чтобы Россия могла открыть Западу Православие во всей его правде и силе, нужно, чтобы оно раньше вполне раскрылось в самой России. Отсюда вопрос: в какое отношение к Православию станет возрождающаяся Россия, – получает величайшую важность.

Вопрос этот может возбуждать сомнение потому, что значительная часть нашей интеллигенции, т. е., руководящего класса, не признавая важности для России Православия, относится к нему безразлично или даже враждебно, хотя из него-же почерпает лучшие свои идеи-братства, свободы, служения обездоленным и т. п.; простой же народ, в массе глубоко преданный Православию, не вполне отчетливо знает его; а вообще церковная жизнь у нас подвержена значительному расстройству. Но уже наличность даже в самой интеллигенции нашей таких лиц, как автор рассматриваемой статьи, который в своем понимании великой ценности Православия, конечно, не стоит вполне одиноко, дает основание надеяться, что поставленный в статье вопрос об отношении возрождающейся России к Православию разрешится в благоприятном смысле. Это, без сомнения, не снимает с каждого из членов Православной Церкви обязанности – со своей стороны, всеми доступными средствами содействовать такому разрешению.

Н. Г.

Недостаток отечественного воска для свечных заводов вызвал вполне основательную тревогу среди хозяев и администраторов российских свечных заводов, особенно же епархиальных. Восковой кризис грозно стоит перед лицом заинтересованных в церковно-свечном деле и ждет своего естественного разрешения. Целый ряд совещаний по данному вопросу – синодских, земских и специально пчеловодных свидетельствует о серьезном положении воскового кризиса и, конечно, приведет его к правильному и, как мы сказали выше, естественному разрешению.

А мы, пчеловоды-практики, каюсь, рады радешеньки; радуемся мы, но не злорадствуем; радуемся потому, что чувствуем приближение новой эпохи в пчеловодном деле, эпохи своей родной, самостоятельно-российской. Настало время, когда и сильные мира сего обратили на нас свое внимание и, конечно, помогут нам выйти на прямую дорогу и пойти по ней твердой, уверенной стопой!

– Слава Тебе, Господи, сказал мне один престарелый пчеловод, что дожил я, наконец, до такого исторического момента, когда и на нас – пчеловодов серьезно посмотрели, а то, ведь, забавлялись только!

Да где же в самом деле воск, куда он запропастился? Епархиальные свечные заводы клич кликнули, объявили довольно высокие цены, а предложений нет – как нет! Да неужели и в самом деле нет воска? А воск есть, но в то же время и нет его; есть да припрятан в ожидании спекулятивного повышения цен на этот осветительный продукт, точно так же, как припрятан его сладкий товарищ по несчастью – мед, как припрятан сахар, мука и прочие продукты первой необходимости; словом, мы переживаем на ряду с другими чисто российскими кризисами, их же несть числа, и кризис восковой, осложненный затруднительностью доставки товаров по назначению.

Однако, нам пасечникам, не лет есть о сем долго разглагольствовать. О том, как и где разыскать воск и как его доставить, пусть говорят те, кому он нужен и те, через посредство кого воск скупался раньше и доставлялся на место, а нам более приятно поговорить о добыче воска, нежели о его розыске и скупке. Пчеловоду более подобает говорить о пчеле, как единственной и непосредственной производительнице воска.

Пчела – единственный производитель натурального воска. Значит, чем больше и правильнее будет на Руси развиваться пчеловодство, тем скорее мы придем к разрешению воскового кризиса. Высказанная мысль, без спора, может быть признана аксиомой, а потому на ней нечего долго останавливаться, но в различных способах ведения пчел, в связи с большим или меньшим добыванием воска, есть «нечто», требующее уяснения.

В старину пчел водили в неразборных ульях, в так называемых «бортах» и «дуплянках». С шестидесятых годов прошлого столетия стало развиваться пчеловождение рамочное; пчел стали водить в разборных ульях. Ведение пчел в рамочных ульях минимум в пять раз прибыльнее пчеловождения дупляночного, конечно, в смысле получения наибольшего количества меда (но не воска), а потому оно и стало быстро и повсеместно развиваться в странах культурных народов Западной Европы и Америки, а также и у нас, в России; коммерческий же интерес к добыванию воска отошел на второй план, как представляющий выгоду, по сравнению с медом, весьма ничтожную. Мало того, ученым пчеловодам ясно стало, что производство пчелами воска, представляющего собой продукт специальной переделки меда на особых, так называемых, воскоотделительных органах, прямо таки для них убыточно. Целый ряд опытов показал, что для получения одного фунта воска расходуется пчелами не менее восьми фунтов меда.

Зная все это, современные пчеловоды-рамочники стали смотреть на вощину, как на продукт пчеловодного изделия большой ценности; всякий кусочек рабочей суши⁵⁵ они хранят, как зеницу ока, – с тем, чтобы при случае отдать ее пчелам, как готовую посуду для наполнения медом во время взятка, или как готовое помещение для воспитания детки. Вот в этом то обстоятельстве и кроется причина упреков по адресу рамочного пчеловождения, что оно-де не дает в достаточном количестве воска, по сравнению с пчеловодством дупляночным!

И действительно, рамочно-пчелиное хозяйство дает мало воска; даже больше скажем, что оно само является большим потребителем этого продукта, в широких размерах пользуясь для своих насущных надобностей искусственной вощиной; и в этом случае рамочное пчеловодство становится конкурентом свечных заводов наравне с полотерами, химиками и другими потребителями воска, конкурентом, правда, не особенно опасным, так как не может оно поглотить всего количества поступающего на рынок воска, а лишь малую его часть.

Чтобы не быть голословным, приведем здесь статистическую справку по данному вопросу за один из ближайших годов, хотя и страдающую большой неточностью. Справка эта гласит, что в Киевской губернии за данный год добыто 5190 пудов воска. Сколько пудов из этого количества поступило на рынок, сколько осталось на местах и сколько переделано на вощину, к сожалению, точных данных не имеется, но судя по тому обстоятельству, что в магазине Киевского центрального общества пчеловодов продано за тот же год около 100 пудов искусственной вощины, с приблизительной точностью можно судить и об общем расходе воска на тот же предмет. Допустим, что и в других местах продано столько же; прибавим еще к этому количеству 53 пуда, выработанных в Черкасском уезде, получим 253 пуда; но в виду того обстоятельства, что и сами пчеловоды производят вощину для своих надобностей, не погрешим особенно, если это количество удвоим, тогда 500 пудов вощины уже будет максимумом на всю Киевскую губернию. Выходит, значит, что из всего количества добываемого воска ¹/₁₀ часть перерабатывается пчеловодами на искусственную вощину.

Выводы из сей справки вытекающие, как видите, не особенно утешительны, хотя и не так безнадежны, как можно было думать. Но нам не это важно в данном случае, а то, что рамочное пчеловодство в глазах лиц, заинтересованных добычей воска, является не пособником их, а напротив – конкурентом. Выходит, как будто бы, что где-то и кто-то добывает воск, а рамочники расхищают его, хотя, правда, далеко не полностью.

Что пчеловоды рамочники в широких размерах пользуются искусственной вощиной – это совершенно верно. Более того, руководители в пчеловодном деле должны настоятельно советовать своим последователям употреблять искусственную вощину в возможно большем количестве; должно советовать им затягивать новые рамки пластами такой вощины почти всплошь, и только лишь небольшие пространства (не больше одного дюйма) оставлять свободными для самостоятельной протяжки вощины по усмотрению самих пчел. Оставленные пространства (в нижнем конце рамок) обязательно будут дотянуты трутневой постройкой, ибо в жизни пчеле бывают такие моменты, когда они тянут исключительно трутневую поновку. Зная все это, мы и даем такие советы не спроста, но с целью ограничить до минимума расплод тунеядцев – трутней, съедающих неимоверное количество меда⁵⁶.

Посмотрим же, сколько понадобится искусственной вощины для устройства гнезда одного хорошего пня⁵⁷. Семья сильного пня может сидеть на 15-ти полномерных рамках, для сплошной же затяжки искусственной всего полезного пространства 15-ти рамок потребуется не менее 2½ фунт. вощины.

Выходит, значит, что та семья, которая еще совсем не дала пчеловоду дани воском, уже взяла от него 2½ фунта. Мало утешительного в таком положении дела, но что подделаешь когда для промышленника пчеловода гораздо выгоднее дать семье искусственную вощину, чем ждать, пока пчелы сами выработают воск, истратив на сию работу большое количество меда, да и сделают это совсем не так, как то желательно пчеловоду, и менее выгодно им самим.

Как же ведется дупляночное хозяйство? Почему там, как говорят, получается много воска? А там дело идет просто: посадить рой в дуплянку и хлопотам конец; пусть живет себе, как знает, и тянет вощину, как ему угодно. Но рой и в дуплянке хорошо устраивается: таскает с поля мед, переделывает его на воск и тянет гнездо по своему усмотрению, при чем добрую половину затягивает трутневкой. А пришел Спас⁵⁸), пожалуй, голубчик пень, на казнь! понюхай за свои труды серного дымку, да и сложи свою буйну головушку!

По истине возмутительна роебойная система. Ведь там дело так обстоит. Вынес пасечник из погреба (омшанника), предположим, пней 20 и стал за ними ухаживать. Пни дали ему в лето, скажем, 30 роев. В первых числах августа пасечник определяет, какие семьи можно пустить в зиму, а какие взять на убой. При нежелании увеличивать комплект своей пасеки, 20 пней опять пойдут в зиму, а 30 осуждаются на казнь, как менее надежных или по каким-нибудь иным соображениям. И пни убиваются, все их гнезда вынимают, мед с сотов выжимается или вытапливается, и – конец делу. Но хорошо еще, если так случится, воск и мед по крайней мере остаются дома – в руках хозяина, а то, ведь, не так бывает обыкновенно: в большинстве случаев вынутые соты, как ходкий товар на рынке, вывозятся к Спасу на базар и здесь продаются весьма успешно в розничной продаже. И погиб тогда воск безвозвратно! Кто купил соты, тот скушал мед за чашкой чая, а восковые обсоски выкинул в сорный ящик… Да и кому, в самом деле, охота возиться с такими пустяками, как высосанная и скомканная пчелиная постройка да еще в таком незначительном количестве?

Посмотрим же теперь, сколько остается в руках пчеловода воска в лучшем случае, т. е., когда он (пчеловод) все вынутое гнездо перетопит. Самое сильное гнездо крупной дуплянки в три пуда весом, при полной перетопке, может дать максимум 3 фунта воска. Но много ли найдется таких максимумов в числе 30–и, предназначенных на убой? Вернее всего – ни одного; такие великаны попадаются в количестве не более 1% и то только в том случае, когда пчеловод – невежда пожелает обновить (вернее ликвидировать) гнездо какого-нибудь древнего пня – старика⁵⁹. Чаще случается, что пень, предназначенный для убоя, даст воска от ⅛ до 1 фунта включительно, что в общем составить едва ли даже ½ фунта на цепь; и это очень близко к действительности. У моего отца, напр., как я припоминаю, убивалось ежегодно пней 20, и я не помню, чтобы когда-нибудь получилось воска больше малороссийской полумисочки, что составит, приблизительно, фунтов 5; значит, на цепь приходилось всего лишь по ¼ фунта, а это, пожалуй, еще ближе к действительности. Но, допустим, что на круг убитых дуплянок придется по целому фунту воска. От этого не легче становится, если мы примем в расчет, что данное количество воска взято после убоя производителей. Семья убита, и ее производительная сила потеряна навсегда для пчеловода; больше от этой семьи ничего уж взять он не может.

Итак, семью убили и в лучшем случае взяли у нее фунт воска, но при дальнейшем суждении о количестве получаемого воска со всех иней пасеки, как живых, так и убитых, этот фунт придется разделить пополам. Тогда на каждый пень пасеки придется уже по полуфунта. Небольшое это количество, и я головой ручаюсь, что возьму в лето столько же воска от каждого рамочного пня своей пасеки и сейчас, но если пасека будет доведена до полного комплекта, я возьму больше; когда же наступит время обновления гнезд, я возьму еще больше, если же применю вящую бережливость и допущу кой-какие приемы, возьму воска гораздо больше, возьму, при этом, с каждого пня без пропусков и буду брать с них по столько же ежегодно. Но обо всем этом мы поговорим в следующий раз. (Киев. Е. Вед.).

(Окончание следует).

Диакон Г. Лисянский

Война ставит не одни стратегические задачи. Поддержание жизни внутри страны, непрерывного производства и обмена не менее важно, чем удачный план кампании, потому что тыл питает армию; от экономической мощи и устойчивости народа зависит продолжительность сопротивления, на которое он способен.

В наш век, когда война требует огромных расходов, а потребности культурных народов так развиты, что с трудом сокращаются даже во время войны, последняя есть проба и экзамен хозяйственных способностей народа еще более, чем его храбрости и дисциплины. Здесь все сводится к умению организовать, использовать все наличные хозяйственные силы, применяться к исключительным условиям, уметь заменить одно другим или усилить работу тех колес, которые остались на месте, чтобы заполнить пробелы, чтобы не дать образоваться перерыву в ходе хозяйства; чем нормальнее пойдет жизнь, тем не только страна будет крепче, но и дух народа спокойнее, выносливее.

И, вот, теперь, с приближением весны, пред нами встает серьезная забота об обеспечении хозяйства рабочими руками.

Здесь мы не можем только взывать к правительству и ждать помощи сверху. Это вопрос, прежде всего, местный: мы должны использовать все рабочие силы, какие есть на лицо, прежде чем идти за ними на сторону. И как ни много взято молодых сил на войну, все-таки и на месте остается еще. Однако, если осенью (при двух мобилизациях и наборе) мы справились сравнительно легко, то теперь о рабочем вопросе надо подумать заблаговременно, ибо рабочих осталось гораздо меньше, чем осенью, а весенние работы более срочны и важнее: один день – год кормить…

Прежде всего, необходимо полнее использовать те рабочие силы, какие остались в деревне.

Это следует сделать тремя путями: во-первых, организацией рабочих рук, во-вторых, привлечением женского труда, в-третьих, предоставлением сел.-хоз. машин крестьянам. Последнее легче всего; здесь дело сводится к затратам. У земства уже имеется сеть агрономических «прокатных станций» – их нужно только усилить. Хотя не все деревенцы умеют орудиями владеть, и придется шире практиковать инструктирование крестьян, но это только подчеркивает необходимость образования артелей деревенских.

Для усиления последних необходимо нашей деревне привлечь женщин. Во многих ведь губерниях с отхожими промыслами женщины и пашут и сеют. К сожалению, не везде так – не везде есть промыслы «отхожие», а женщины, занимаясь домашним хозяйством и скотом, чуждаются полевой работы: любая женщина может справиться с плугом, но если она пойдет за ним, во многих местах ее «поднимут на смех». Единственный тормоз, в данном случае – косность населения, но именно в такой год, в такое «боевое» время с ним легче бороться; всякий понимает, что исключительное положение требует особых усилий, и невиданное зрелище – женщины за сохой, косой не вызовет удивления. Лиха беда начать – предрассудок исчезнет, а обычай останется. Женам запасных тем более придется нарушить предрассудок, что им нельзя исключительно рассчитывать при обработке полей на общественную или правительственную помощь: правительство и так уже дает много на солдатские семьи; расход на содержание их исчисляют более, чем в 50 миллионов в месяц; соседская же помощь может пособить некоторым, но сейчас своей слишком уже много работы, чтобы все их поля обработать помощью, а кроме того, нельзя требовать от соседа, чтобы он бросил свое поле и сперва стал обрабатывать солдатское: последнее будет поздно вспахано и засеяно, если хозяйка сама о нем не позаботится. Правда, месячные пособия, все же, как-никак, значительны но деревенским условиям жизни, так что за зиму у иных может образоваться и некоторый запас на наем работника, но, во-первых, работники будут гораздо дороже, чем обычно; во-вторых, не всегда и за деньги их достанешь. Все же решение вопроса заключается в организации рабочих сил.

Здесь мы наталкиваемся на две трудности. С одной стороны никакого не имеем права требовать от взрослого человека вступления в артель: не существует рабочей повинности с тех пор, как нет барщины. Все, что можно сделать, – облегчить образование сел.-хоз. артелей, посредничать в указании им работы, помогать, од. словом, во всем. С другой стороны, помогая образованию таких артелей, нельзя позволить им только в целях личной выгоды пользоваться своею организованностью. Самое дело образования артелей должно взять в свои руки земство или кооперативные учреждения, где они достаточно сильны. Облегчая образование артелей, помогая приискивать работу, расширяя круг этого заработка, руководящее учреждение имеет право ставить свои условия, регулировать и условия труда и его вознаграждение.

Задача регламентации чрезвычайно трудна, но мы без нее все равно не обойдемся; лучше, чтобы за нее принялось общественное учреждение, близкое к народу, чем административная власть. Чрезвычайно жаль, что у нас еще так слаба кооперация; здесь она была бы всего уместнее.

Выработать устав артели недолго; образцовые уставы имеются; труднее определить, кто именно войдет в нее. Регистрацию свободных рабочих рук, остающихся в деревне, желательно было бы начать уже теперь, равно как и принимать заявления о количестве требуемых рабочих. Артель обеспечит своему члену непрерывный и, конечно, солидный заработок в предстоящую рабочую пору.

Кроме использования наличных сил деревни нужно привлечь новые.

Уже в печати было указано, что следовало бы использовать производительно труд военнопленных. Среди них есть разные категории, но две вполне подходят для этой цели и не возбуждают никаких опасностей – это австрийские славяне и турки. Первые известны, как хорошие хозяева; пленные чехи и галичане, легко знакомящиеся с нашим языком, сочувствующие нам, легко приспособятся к нашим деревеньцам и будут в деревне полезными членами.

С другой стороны, рядовые турки, воюющие без всякой охоты, фанатически подчиняются судьбе своей, достаточно добродушны, кажется, чтобы нам не бояться сблизить их с деревней; они как раз приспособлены к земельным работам. Трезвые, выносливые, спокойные работники – они не идут дальше мускульного простого труда и могут выдержать соперничество с кем угодно. В русском народе озлобления против них нет, да и вообще против всех рядовых неприятелей: «гонят их поневоле», – объясняют наши деревенцы, и сердобольные крестьянки подают пленному и хлеб, и копеечку, и шириночку… И сельские наши прихожане мало удивились бы, вероятно, если бы пленные работали с ними на их полях вместе, а не только по «барским домам». Труд пленных, облегчая расходы казны на содержание их, даст и важный прибавок в силах деревни. Необходимо, чтобы распределением рабочей силы военнопленных заведовало земство.

Конечно, организация общественных сил поставлена жизнью не одна только вышеуказанная задача…

Общественные силы в городах втянуты в дело помощи раненым и «беженцам». В «глухих» наших сельских приходах загнанный, забитый крестьянский «мир», который многие считали уже бесповоротно умершим, вдруг, без всякого уговора и предварительной агитации со стороны интеллигентов, взялся за неотложное дело мирской помощи обезрабоченным семьям.

И в дальнейшем великая эпоха, которую мы переживаем, развернет пред нами и еще не одно такое дело, ибо в эти дни, в которые решаются не только судьбы народов, но и многие жгучие для всего мира социальные вопросы, мы все сознаем, что общее дело – это дело каждого, что победа будет за нами лишь в том случае, когда мы будем стоять все за одного и один за всех…

Н. С.

о продолжении издания при Киевской духовной семинарии журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1916 подписном году

В 1916 году журнал наш вступает в 57 год своего издания. И в этом году он будет руководиться своей всегдашней целью – содействовать православному духовенству в разных областях его многотрудной пастырской деятельности.

В 1916 году наши подписчики получать:

52 еженедельных номера журнала, содержащих:

а) статьи по вопросам пастырской деятельности и приходской жизни; б) статьи по истории Церкви, апологетике, обличению сектантства, истории и изъяснению богослужения и другим богословским наукам; в) сообщения о военных событиях и о деятельности духовенства на войне; г) обзор церковно-общественной жизни; д) обзор епархиальной жизни по Епархиальным Ведомостям; е) обзор периодической печати (главным образом духовной); ж) общеполезные сведения по медицине, сельскому хозяйству, садоводству. В 1916 году будет продолжаться печатание «Бесед по пчеловодству» (практическая часть); з) Ответы на вопросы подписчикам. – В виду невозможности своевременно предвидеть все возникающие на местах запросы, Редакция просит подписчиков делиться с нею своими наблюдениями, недоумениями и т. п.

12 книжек поучений на все воскресные и праздничные дни. Наряду с оригинальными проповедями будут помещаться лучшие печатные образцы проповедничества. Проповеди высылаются раньше того времени, на которое они назначаются для произнесения.

12 выпусков «Богословского библиографического листка». – Указание текущей церковно-богословской литературы и отзывы о ней.

Бесплатное нотное приложение.

Кроме того: подписчикам делается уступка при выписке от редакции «Толковаго типикона»: вып. 2-й за 1 руб. 50 коп. вместо 1 руб. 75 коп., вып. 3-й за 60 коп., вместо 75 коп. с пересылкой.

«Руководство для сельских пастырей» рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

Подписная цена с пересылкой во все места Российской Империи 6 рублей, за границу 8 руб. Допускается рассрочка.

За перемену адреса в течение года подписчики благоволят присылать 25 к.; можно марками.

Подписка принимается только на целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей».

Именно:

I) Полные экземпляры журнала за 1888; 1889, 1891, 1894 и 1895 годы с приложениями – по 3 руб.; за 1892, 1896, 1897 и 1898 годы с приложениями по 4 руб.; за 1879, 1880, 1881, 1882, 1883, 1899, 1900, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы с приложениями – по 5 руб.

II) Приложения к журналу – «Проповеди» 1888, 1889, 1890, 1891, 1894, 1895, 1896, 1897 и 1898 гг. – по 1 руб. 50 коп.; 1886, 1892, 1899, 1900, 1901, 1902, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913 и 1914 годы – по 2 руб. за каждый отд. вып.

III) Следующие отдельные издания:

1) Избранные слова и беседы высокопреосв. Платона, митр. Киевского и Галицкого, говоренные в разные годы на дни воскр. и пр. Ц. 1 р. 20 к.

2) Сборник поучений по случаю неурожая. Цена 1 руб.

3) Катехизические беседы к сельским прихожанам, или весь Православный Катихизис в беседах. Свящ. И. Скарданицкого. Изд. 2-е, исправленное и значительно дополненное. Цена 1 руб.

4) Краткая история и обличение новых рационалистических сент. Н. Гумилевского. Ц. 1 р. 20 к.

5) Практические советы священникам при производстве следствий по поступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Ц. 60 к.

В вопросе об организации церковного прихода весьма важным является установление взаимных отношений между священником и прихожанами.

По коренному строю церковной жизни, церковное общество разделяется на пастырей и пасомых – руководящих и руководимых. Последние не могут стать в своем участии в церковных делах наравне с первыми и сравниться с ними по своим полномочиям. Каждый участвует сообразно своему чину, к которому он принадлежит. Настоятелю должно быть усвоено во всех случаях право инициативы и ответственного руководства в направлении приходской жизни и деятельности, а прихожанам принадлежит роль вспомогательная. Только при такой форме общения между пастырем и прихожанами сохраняются, по мнению профессора И. С. Бердникова⁶⁰, должные отношения между ними, без ущерба для пастырского авторитета священника. Нельзя приходского священника, который по своему иерархическому сану есть представитель власти епископа в приходе и исполнитель его пастырских полномочий, низводить с его пастырского положения только в представителя приходской общины и председателя церковно-приходских собраний⁶¹. Понятие о приходе, как учреждении, требует, чтобы органы приходского управления считались органами прихода, занимающего место в лестнице церковных учреждений, помогающими своему приходскому священнику в управлении приходскими делами, вместе с последним подчиненными епископу и органам епархиального управления и ответственными перед ним. Приходские органы – собрание и совет – действуют не иначе, как по приглашению и под председательством приходского священника. Постановления совета и собрания не могут быть приведены в исполнение без признания их пригодности и допустимости со стороны приходского священника. Важнейшие постановления собраний и совета подлежат утверждению епархиального архиерея. Отчетность о благосостоянии прихода в религиозно-просветительном и нравственном отношениях дается епархиальному архиерею.

Не соглашаясь с мнением А. А. Папкова о желательности собрания и церковные сходки как можно большего числа верующих, которое «несомненно найдут большое утешение и удовлетворение именно в том, что их призывают к участию в церковных делах», профессор И. С. Бердников замечает, что для духовного утешения и назидания существуют богослужебные собрания, которые всем доступны: на них всех приглашают без всякого изъятия, а приходские собрания деловые; нужно же их отличать от богослужебных. Нужно подумать о том, не будет ли многолюдство служить препятствием к правильному ведению общих совещаний. Ведь нужно же согласиться с тем, что в делах, требующих нарочитого обсуждения, больше значения имеет не количество совещающихся лиц, а их качество, нравственный облик, их религиозное настроение, их ревность о благе Церкви. На это указывает, между прочим, указ Святейшего Синода, предлагающий настоятелям церквей приглашать на приходские собрания «достигших гражданского совершеннолетия, преданных Церкви прихожан», значит, лучших только прихожан. Совершенно согласен с профессором И. С. Бердниковым и бывший член Предсоборного Присутствия, известный знаток церковно-приходского вопроса Л. А. Тихомиров. Он говорит: «У нас, в среднем, на приход считается более 2000 душ, то есть, по крайней мере, человек 600 взрослого мужского населения. В городах есть приходы с десятками тысяч душ, а в деревнях 600 членов приходского собрания рассеяны на огромных пространствах, с трудно проходимою дорогою. Нет и зданий для сбора таких масс». Профессор И. С. Бердников справедливо заметил, что проект должен бы был прибегнуть хоть к представительству, а не поголовным собраниям… Но проект, не желая вводить представительства, решил за то, что для действительности собрания достаточно, если явится 1/10 часть членов, а в случае, если собрание не состоится за их неявкой, то следующее собрание действительно при любом числе членов… Это значит раскрыть широчайше двери всякой узурпации, так что каких-нибудь полтора десятка наиболее ретивых или сговорившихся между собой приходских политиканов будут ставить весьма невероятные решения⁶².

Весьма сложным и спорным является вопрос о субъекте прав в церковно-приходском имуществе, а также о предоставлении приходу прав юридического лица.

По мнению И. С. Бердникова⁶³, обладание церковным имуществом принадлежит церковным установлениям (церквам, монастырям, архиерейским домам, а также и богоугодным заведениям), и субъектом прав в церковно-приходском имуществе должна считаться церковь приходская в том же смысле, как и теперь. Церковное имущество по своей природе есть достояние Божие; а что пожертвовано Богу, не может принадлежать человеку или обществу людей. Это исконное христианское учение, ясно выраженное в древне-церковных правилах (Апост.38:40–41; Двукр.1), служит безусловным препятствием к тому, чтобы считать субъектом прав по отношению к церковному имуществу, как частное лицо, пожертвовавшее имущество, так и целую приходскую общину. Со всей ясностью также значение церковного имущества разъяснено в 1-м правиле Двукратного (Константинопольского) собора в храме Св. Апостолов 861 г: «Некоторые, дав своим имениям и усадьбам имя монастыря и обещавши посвятить оные Богу, пишут себя владельцами пожертвованного. Они ухищрено умыслили посвятить Богу единое наименование, ибо не стыдятся усвоить себе ту же власть и после пожертвования, какую не возбранилось иметь прежде. Этого не должно быть. Ибо аще не может кто-либо быть обладателем того, что подарил человеку, то как может быть попущено кому-либо восхищать обладание тем, что он посвящает и приносит Богу».

Из толкования Вальсамона на приведенное правило мы видим, что оно признавалось на практике и в позднейшее время, как выражающее постоянную норму церковного права. В этом же смысле построяется церковно-имущественное право православными канонистами и в настоящее время⁶⁴.

Учение о том, что приходская община есть собственник церковного имущества и имеет право им распоряжаться, есть учение специально протестантское, вытекающее из вероисповедного учения его о церковной организации. В подтверждение такого взгляда профессор И. С. Бердников ссылается на свидетельство Н. С. Суворова, который в своем «Учебник церковного права» (изд. 2. 1902 г., стр. 433–4) говорит: «Под влиянием идей религиозной реформации протестантские ученые выдвинули церковно-общественную теорию, по которой собственник церковного имущества есть церковная община, как корпорация». Далее профессор Суворов замечает относительно этой теории, что она применима исключительно на почве евангелической церкви, и то не во всех случаях.

С понятием о церковном имуществе, как имуществе священного характера, тесно связано и порядок управления им. Управление церковным имуществом принадлежит церковной иерархии на тех же основаниях, как и управление другими сторонами церковной жизни. Миряне допускаются к участию в заведовании церковным имуществом в качестве помощников церковного причта. Профессор Бердников решительно высказывается против формулы IV отдела Предсоборного Присутствия, предложенной председателем этого отдела епископом Стефаном общему собранию и принятой большинством голосов в заседании общего собрания Предсоборного Присутствия 15-го декабря 1906 г.: «Православная Российская Церковь является собственником всего церковного, причтового и приходского имущества. В приходах же заведование местным церковно-приходским имуществом вверяется приходу, как юридическому лицу, состоящему из причта и прихожан местного храма, находящихся в канонической зависимости от местного епископа⁶⁵. Теория усвоения права собственности в церковном имуществе всей Православной Церкви, говорит он⁶⁶, никогда не признавалась в Православной Церкви. Равным образом и на практике Православной Церкви ни в ее целом, ни в частях, каковы патриархаты и митрополии, не признавалась субъектом прав в церковном имуществе. То же было и в русской Церкви при митрополитах и патриархах. Если допустить перевод права собственности в высшую инстанцию, то этой инстанцией должна быть кафедральная Церковь, а отнюдь не центральное учреждение для управления Российской Церковью. От епископии приход получил право заведовать своим имуществом; ей же, в случае нужды, должен он передать обратно это право. Кроме того, применение этой теории на практике потребовало бы много радикальных преобразований в управлении церковным имуществом Российской Церкви и вызвало бы не мало очень серьезных затруднений. В частности, для прихода или приходской церкви применение этой теории сопровождалось бы умалением его владельческих прав по отношению к своему имуществу. На эти практические неудобства теории было указано членам VI отдела г. юрисконсультом при обер-прокуроре Святейшего Синода К. И. Дылевским. Еще более резко высказываться против этой формулы бывший член Предсоборного Присутствия Л. А. Тихомиров, который счел бесполезным голосовать необсужденные вопросы и ограничился подачею особого мнения. Он полагает, что «идеалистическая формула 15-го декабря, вводя путаницу в имущественные отношения Церкви, в то же время создает огромный риск, в случае каких-либо секвестров церковных имуществ. Они бывали у нас и прежде и стали еще возможнее в будущем. И тут при признании Церкви единственным собственником всех приходских имуществ – православные русские могут быть до нитки обобраны какою-нибудь «прогрессивною» Государственною Думою, так как они юридически не собственники своих касс, богаделен и хуторов, а простые «заведующие» секвеструемого имущества русской Церкви (Гол. Руси. «Уф. Е. В.»).

Профессор М. Красножен

Господа, будьте искренни, виноват, будьте сколько-нибудь серьезны в серьезном деле. Если вы хотите представить значение приходского совета и собрания, как весьма скромное, формальное, то зачем вы возлагаете надежду на его нравственно возвышающее, даже всеисцеляющее значение? Но неужели у нас исправятся нравы, отрезвится и просветится народ, исчезнет безверие и безнравственность, если церковные гроши будут пересчитывать не 3 уполномоченных, как теперь, а двенадцать?

«Но помилуйте: приходская единица! юридическое лицо! юридическое лицо!» Да будет у нас не только юридическое лицо, но и юридический затылок, но для спасения то, для нравственного совершенства – то – какая тут польза, какая связь между тем и другим? Есть связь – отрицательная: где право, там нет нравственного единения; где борьба, там конец духовному руководству и наставлению.

Видели ли вы семью, связанную общесоветскими постановлениями? Видели вы родителей в качестве временного и выборного правительства семьи, выбранного ее младшими членами? А ведь приход и есть духовная семья: миряне это – «братство наше», «братия святого храма сего», а иереи – духовные отцы, которым перед Божественное завещание: «им же отпустите грехи, отпустятся, и им же держите, держатся».

«Следовательно, вы за клерикализм, за ультрамонтанство, за инквизицию?» При последнем слове у русского интеллигента глаза начинают блестеть особенно ярко: он добрел до знакомого слова. Вы не замечали, читатель, что если в светском обществе заговорят о духовенстве, о богословии, о религии, о богослужении, об аскетизме, то не пройдет и 10 минут, как раздастся слово-инквизиция. Я давал обещание жертвовать 5 рублей в пользу Приюта Царицы Небесной, если в продолжении 15 минут не услышу этого слова, и мне этого не удавалось ни разу в подобных случаях: больно уж у нас боятся инквизиции: не даром сказано: «знает кошка, чье мясо съела».

Итак, никто не думает об ультрамонтанстве: ведь у нас и гор то нет, как заявил один из типов Достоевского, – а слова Христовы неужели грешно вспомнить? Вот то-то и обидно, что наши читатели не хотят никогда вникнуть в прямой смысл написанного или сказанного, а все смотрят, куда «гнет» автор. На это жаловался еще Е. Марков 30 лет тому назад в прекрасной статье по поводу «Братьев Карамазовых». Я же в частности никогда эзоповским языком не говорю и не пишу, потому что вовсе не боюсь сказать прямо то, что мне надо, и следовательно в метафорах не нуждаюсь. Но к делу.

Нас спросят: «если так, то какое же деятельное участие оставите вы церковному народу в приходской жизни? Мы согласны чтить пастыря, повиноваться ему, исповедываться, но желали бы работать в церковном братстве, быть его деятельными членами, а не участниками только в молитвах церковных и в пожертвованиях, хотя и это участие мы высоко ценим». Вот с такими то добрыми христианами побеседовать и на такой вопрос ответить мы были бы очень рады. Только прежде спросим, и вот о чем: найдет ли ваша душа удовлетворение в таком желании, когда вам предоставят выбирать членов приходского совета на 3 года, и дважды в год, в общем приходском собрании, обсуждать церковную смету? Стали ли бы вы себя тогда чувствовать деятельными членами церковного братства, совместно служащего Христу и нашему взаимному созиданию по апостольскому слову? (Рим.15:2). Не показалось ли бы вам это участие слишком скудным, слишком холодным, слишком светским? Не показался ли бы вам приходской совет стеной между вами и Церковью, между вами и пастырями, между вами и приходом? «Батюшка, я желала бы собрать на ризу местному образу». Подождите, я доложу совету. «А скоро?» Заседание через 3 недели. «Да я тогда уехать должна в город». Ну что делать? Да ведь совет большинством голосов все равно откажет, а предложит собирать на всеобщее обучение. – «Батюшка, соседи просят устроить моление по случаю бездождия с крестным ходом». Вот доложу совету, а через две недели ответим. «Да ведь через две недели все высохнет в конец». Что делать? Я не могу без совета. «Батюшка, да прогоните сторожа, от него до обедни и водкой и табаком несет». Совет не согласен: говорят – сами пьем и курим. «Батюшка, скажите поучение, чтоб под праздник в школе представлений не делали», – молит учитель пения, он же и регент. «Не могу, совет постановил так: это единственный свободный вечер».

Любо ли вам будет такое «участие» в церковной жизни, добрые христиане? – Права вам дадут, а жизнь то этим и убьют. Наша церковная жизнь – не правовая; она не в полномочиях состоит, а в подвигах; не в даровании нам прав и власти, а в исполнении богоугодного труда и послушания. Вот отсюда то и должно начаться не «возрождение» приходской жизни, ибо она не вымирала, а «укрепление, процветание, украшение». Если, паче чаяния, где-либо недобрый причт будет сему препятствовать, то вот такие то «союзы ревнителей благочестия» надо оградить известными узаконениями и об этом поведем когда-нибудь речь, если пожелаете слушать.

А как же было в древнем русском приходе? Восстановить его вам, господа, так же мудрено, как Думу Алексея Михайловича и как «Вече Новгородское». Во всех этих трех учреждениях было непоколебимо одно начало – церковный законодательный кодекс, т. е., Кормчая Книга, которая для вас и мало авторитетна и мало известна. Лет 10 тому назад я читал речь французского президента; он говорил: «во Франции есть самодержавный государь – это закон». Хорош государь, подумал я, которого можно переменить каждую неделю… Но в древнерусской жизни вся толстая Кормчая, т. е., не только 85 правил свв. Апостол, о коих вы ничего и не слышали, но и постановления 7 Вселенских и 9 Поместных соборов и канонические послания отцов, а равно и «градские законы» императоров – все это было аксиомой общественной жизни, от которой отступать не могли ни приходы, ни попы, ни думы боярские, ни веча, ни цари. Тогда нечего было опасаться, что в приходе получить силу горлань – безбожник, или блудник, или кощунник: их не было на русской земле; таким типам приходилось бежать за Волгу и объединяться в разбойничьи шайки; впрочем, думаю, что и в последних церковные каноны уважались более, чем у нас. А с канонами разговор короткий: покушал прихожанин молочка в среду, – два года без причастия, нарушил целомудрие парень – семь лет без причастия, изменил прихожанин своей жене – 15 лет без причастия. Тут нечего было трепетать за авторитет священника, когда действовало со всею силою и 121 правило Номоканона, в коем сказано, что мирянин, нагрубивший священнику, должен быть отлучен от Пресвятой Троицы, предан проклятию и отойти во Иудино место. Ну, а теперь приходские советники своему батюшке церковь запирают перед носом, или выводят его вон из церкви, забирают у него дрова из церковного леса и продают их в пользу общества, насильно снимают надетое иереем облачение и предлагают одеть старое, а всего чаще вот что придумывают: приказывают заказчикам треб отдавать деньги не батюшке, а уполномоченным, и отбирают их на церковь, а священнику предлагают питаться воздухом.

Так вот, добрые христиане, если желаете, чтобы и у вас в приходе так было, то крепче настаивайте на скорейшем «восстановлении и возрождении прихода» – а если желаете участвовать в жизни последнего без подобных крайностей, то прежде подумайте, а потом уже требуйте чего-нибудь. Кстати, и о том подумайте, где вам батюшек найти. Теперь уже десятка два семинарий насчитаете, из которых за последние четыре освобожденческих года ни один ученик не пожелал идти в священники – на позор и поношение от хулиганов.

Есть иной путь оживления прихода, есть иное участие в приходской жизни – участие подвигом, трудом, послушанием, молитвой, делами сострадания и взаимного нравственного научения, где нет борьбы, честолюбия и корыстолюбия. Если пожелаете, то побеседуем об этом в другой раз. («Паст. и Паства»).

Архиепископ Антоний

Перемены в области высшего церковного управления. Успехи Кавказской армии. Всероссийский съезд представителей сельского хозяйства. Патриаршее и синодальное послание Константинопольской церкви о мире.

В самом начале текущего месяца марта газеты оповестили о состоявшемся 1 марта, по Всеподданнейшему докладу обер-прокурора Св. Синода, Высочайшем повелении: «Дабы на будущее время доклады обер-прокурора Его Императорскому Величеству по делам, касающимся внутреннего строя церковной жизни и существа церковного управления, совершались в присутствии первенствующего члена Св. Синода, в целях всестороннего канонического их освящения»⁶⁷.

Нельзя не приветствовать новый закон, который вводит новый порядок в область нашего высшего церковного управления. Несомненно, что этот новый порядок не останется без существенного влияния на жизнь не только церковную, но и гражданскую. Ненормальность существовавшего до сих пор порядка докладов Государю Императору по делам церковным давно уже сознавалась всеми и вызывала общее недовольство. Поэтому не один раз подымался в печати как духовной, так и светской вопрос о передаче права делать доклады Государю Императору от обер-прокурора первоприсутствующему члену Св. Синода.

Ненормальность существовавшего раньше порядка состояла в том, что обер-прокуроры, как лица светские, светского воспитания и образования, не всегда были людьми сведущими в делах Церкви, а иногда бывали и прямо настроены враждебно к Церкви (Чебышев, Мелиссино). Конечно, никакой обер-прокурор, каких бы убеждений он ни держался, не мог повредить чистоте православной веры, но он мог затруднять просветительное влияние Церкви, тормозить ее деятельность, ронять ее авторитет и значение. Вообще, исключительное влияние обер-прокурора в делах церковных всегда было вредным средством между Государем и церковной властью, так как препятствовало непосредственному общению Монарха с действительными представителями Церкви. Теперь этот порядок миновал. Честь уничтожения вредного пережитка печальной старины принадлежит нынешнему обер-прокурору А. П. Волжину. Заслуга его усугубляется тем, что в числе прежних обер-прокуроров было немало лиц, искренно верующих, известных своею любовью и расположенностью к церкви, тем не менее никто из них не решился поступиться своим правом и влиянием.

При этом нужно заметить еще, что новый закон, требующий совместного доклада первенствующего члена и обер-прокурора, является особенно благоразумным и венчающим характеру Православной Церкви, которая не отрицает участия мирян в деле церковного строительства.

В нашем высшем церковном управлении намечаются еще и другие важные реформы, как об этом на днях сообщили газеты: напр., об учреждении церковных округов, с предоставлением особых прав митрополитам по отношению к епископам округа. Кажется, что и вопрос о реформе прихода, наконец-то, будет сдвинуть с мертвой точки.

Характерной особенностью нашего времени можно назвать обилие всевозможных съездов. Были съезды политических деятелей, промышленников, учителей, деятелей по кооперации и т. д., но до последнего времени не было съезда представителей русского сельского хозяйства, и только 22 февраля т. г. состоялся сельскохозяйственный съезд. Инициатива этого съезда принадлежит всероссийской сельскохозяйственной палате. Главная задача съезда состояла в том, чтобы выработать программу для дальнейшей работы всероссийской сельскохозяйственной палаты. В частности, предметом обсуждения на съезде были следующие важнейшие отрасли и нужды нашего сельского хозяйства: высшее экономическое совещание, сельскохозяйственный кредит, торговые договоры, огородная культура, удобрительные туки, сельскохозяйственные машины. По всем этим вопросам были прочитаны доклады, велись дебаты и сделаны соответствующие постановления. К сожалению, некоторые доклады прозвучали резким диссонансом в царившей на съезде атмосфере истинного патриотизма и готовности работать на благо родины. Таковы были доклады Бордаевского и Туган-Барановского, утверждавших, что изоляция Германии в торговом отношении будет гибельной для нашего сельского хозяйства. Эта печальная частность не умаляет важного значения съезда, который лишний раз подчеркнул необычайную серьезность момента переживаемого родиной, и признал необходимость мобилизации сельского хозяйства.

За шумом Верденских боев, приковавших к себе общее внимание, подвиги нашей армии на анатолийском фронте отодвинуты на второстепенное место, между тем некоторые стратеги весь смысл нынешней войны сводят к войне на Восток. «Англичане, столь жизненно заинтересованные в исходе наших и их операций в М. Азии, ни на минуту не выпускают далекий фронт из поля своего зрения и, напротив, не упустили случая благодарить русскую армию за помощь на главном пути их экономического благополучия. Англия, разумеется, не могла допустить в ущерб своим интересам проникновения Германии к Персидскому заливу, признавая, что кто владеет последним и прибрежными областями, тот не только господствует в политическом и экономическом отношении в Месопотамии, но тому открыты двери и в южную Персию и Индию. Англии удалось в свое время завязать прочные сношения с туземными шейхами и укрепить свое влияние на юго-востоке М. Азии, ослабив этим престиж Оттоманской империи, но за спиной Турции стоит Германия, стремящаяся также на богатый Восток. Главнейшая ее цель – обеспечить за собой господство в громадной центральной империи от Гамбурга до Персидского залива. Осуществив эту идею, Германия экономически, а следовательно и в других отношениях, становится действительным господином положения в четырех частях света. Пресечь путь к осуществлению восточной проблеме – это главная задача противников Германии. Поэтому, никакие эпизоды в роде Вердена и ему подобных, как бы ни были значительны и эффекты не должны заслонять средне-восточного театра, ибо на нем именно Германия стремится решить свою мировую задачу».

Будущий историк настоящей войны несомненно обратит внимание на один вопрос, не лишенный глубокого интереса, именно на вопрос об отношении к войне различных представителей христианских церквей. Отношение к войне римского папы известно. Повременная печать, русская и иностранная, с большим вниманием отмечала все попытки римского папы, так или иначе связанные с прекращением кровопролитной войны, и всему orbi et urbi сообщала о предложениях папы воюющим сторонам то установить перемирие в вел. праздники, то произвести обмен пленными. На ужасы небывало жестокой войны отозвался и Константинопольский патриарх своим патриаршим и синодальным посланием. Но этот умиротворяющий и ободряющий голос остался совершенно неизвестным русскому обществу. Послание призывает всех к миру и источник успокоения мятущегося мира видит не в мероприятиях светского характера, а только в горячей, искренней и всеобщей молитве к Богу, ибо только благодать и помощь Божия могут успокоить бушующее море человеческих страстей. Таково благовестие мира, раздавшееся из Константинополя. Каковы бы ни были действительные мотивы его издания, но оно, несомненно, «проникнуто высокими христианскими началами. О, дай Бог, чтобы водворился мир на земле, но мы, русские и наши союзники, желаем мира прочного, верного, а он наступит, когда Господу будет угодно окончательно смирить и обезвредить врагов этого мира, – тевтонов».

Свящ. Платон Петров

Но, может быть, правы сектанты, когда говорят, что грешный священник не может быть руководителем ко спасению и раздаятелем благодати Божией? Нет, и в этом сектанты заблуждаются. Право и способность совершать благодатные священнодействия, поучать людей и руководить их ко спасению зависит не от личных достоинств священнослужителя, а от получаемой им через епископское рукоположение особенной благодати, о чем сказано уже было прежде. Ап. Павел говорит: «сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам» (2Кор.4:7). В числе двенадцати апостолов был и Иуда предатель, и, пока он окончательно не был отвергнут Господом, ему, как и другим апостолам, была дана благодатная сила исцелять больных и изгонять бесов. В Евангелии от Иоанна сказано, что даже нечестивый Каиафа, который был злейшим врагом Христа и осудил Его на смерть, пророчествовал, потому что был законно поставленным первосвященником (Ин.11:51). Поэтому не верьте, если вам станут говорить, что таинств нельзя принимать от грешных священников: таинства Церкви святы и спасительны сами по себе, а не от святости священника, который их совершает. Великий святитель-Иоанн Златоуст говорит: «будем, возлюбленные, оказывать всякое уважение тем, кому дарована сила Святого Духа, кому дана власть отпускать грехи, кто рукоположен Богом на начальствование. Нам запрещено осуждать и братию, а мы презираем рукоположенного Богом наставника, поносим, уязвляем бесчисленными ругательствами и изощряем язык на священников! Говоря это, я не думаю одобрять тех, которые живут недостойно звания священства; напротив, крепко жалею о них и плачу, однако не скажу, чтобы ради этого подчиненным, наипаче же самым простейшим можно было осуждать священников. Хотя бы жизнь их и была весьма порочна, ты, если будешь внимателен к себе, никакого не потерпишь вреда в делах, порученных священнику Богом. Ибо, если Бог и через ослицу изрек Свою волю, – то тем паче для вас, если только вы будете благодарны, сделает все нужное и пошлет Св. Духа через священников, хотя бы они были и очень грешны⁶⁸.

Более всего сектанты стараются возбудить неудовольствие православных против священников напоминанием о плате, которую священники получают за совершение треб, чтобы иметь средства к существованию. Сектанты знают, что некоторые православные тяготятся этой платой; поэтому сектанты так охотно и рассуждают об этом предмете. Нужно сказать, что высказываемое в этом случае сектантами негодование на «поборы» православного духовенства есть чистейшее лицемерие, потому что у самих сектантов производятся сборы на содержание их наставников и проповедников: у адвентистов, напр., требуется жертвовать десятую часть своих доходов.

Получение священниками платы за свой труд вполне законно, так как они уделяют значительную часть своего времени на удовлетворение духовных нужд своих прихожан. Право пастырей на вознаграждение за их труд подтверждает св. ап. Павел: «если мы посеяли в вас духовное, велико ли то, если пожнем у вас телесное?.. Разве не знаете, что священнодействующие питаются от святилища? что служащие жертвеннику берут долю от жертвенника? Так и Господь повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования». Действительно, Христос, посылая учеников Своих на проповедь, сказал им: «не берите с собой ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания»⁶⁹ (Мф.10:9–10); «В какой дом войдете, сперва говорите: мир дому сему!… в доме же том оставайтесь, ешьте и пейте, что у них есть, ибо трудящийся достоин награды за труды свои»⁷⁰ (Лк.10:5–7). Правда, Христос сказал также ученикам: «даром получили, даром давайте»⁷¹ (Мф.10:8), но эти слова относятся к благодати Божией, за сообщение которой ничего брать не должно; и православные священники берут плату не за благодать Божию, подаваемую в таинствах, а за труд свой.

По рассматриваемому вопросу о получении пастырями содержания от пасомых – весьма поучителен пример ап. Павла: от одних христиан, напр., киринейских, он ничего не хотел брать, а от других, напр., от филиппийцев, принимал пожертвования охотно и с благодарностью. Филиппийцам ап. Павел пишет: «вы знаете, филиппийцы, что в начале благовествования, когда я вышел из Македонии, ни одна Церковь не оказала мне участия подаянием и принятием, кроме вас одних; вы и в Фессалонику и раз и два присылали мне на нужду… я получал все и избыточествую; я доволен, получив от Епафродита посланное вами, как благовонное курение, жертву приятную, благоугодную Богу»⁷² (Флп.4:15–18). Почему же апостол поступал так различно? – А потому, что нравственное состояние тех и других христиан было не одинаково. Коринфским (1Кор.3:1), т. е., далеко еще не достигшим совершенства, осуждает за то, что они обижали друг друга (1Кор.3:6,8), производили беспорядки за богослужением (1Кор.3:11,18); от таких людей ап. Павел и не брал ничего, чтобы не вызвать среди них соблазна. Не таковы были филиппийские христиане: апостол называет их братьями своими возлюбленными и вожделенными, радостью и венцом своим (Флп.4:1). Отсюда мы видим, что христиане, достойные своего звания, достигшие высокой степени благочестия, охотно делятся своим имуществом со своими пастырями, а, наоборот, для христиан, еще не утвердившихся в вере и добродетельной жизни, более занятых земными интересами, чем своим душевным спасением, обязанность платить пастырям служит источником соблазна и ропота. И это понятно. Когда человек обращается к доктору или к слесарю и т. п., то он понимает, что им нужно заплатить, так как сознает получаемую от них пользу. Если же христианин не имеет охоты и расположения платить за труд священника, то, значит, он не ценит этого труда и не понимает той духовной пользы, которую от священника получает.

Итак, не соблазняйтесь рассуждениями врагов Церкви Православной о том, что духовенство будто бы незаконно получает вознаграждение за труды свои, а отвечайте на такие рассуждения словами ап. Павла: «наставляемый словом делись всяким добром с наставляющим» (Гал.6:6).

(Продолжение следует).

Н. Гумилевский

Заинтересовав читателя многообещающими приемами пчеловодов-рамочников по добыванию значительного количества воска, в ограждение доброкачественности коих (приемов) я не побоялся рискнуть даже своей головой, объяснюсь.

Сказал я раньше, что для устройства гнезда сильного пня понадобится не менее 2½ фун. искусственной вощины, конечно, не сразу, т. е., не в один прием, но по мере увеличения его рабочей силы, что случится, приблизительно, через год после посадки роя. Лет через пять наступит пора обновления гнезда, так как ячейки рабочей вощины будут уже настолько засорены и уменьшены в объеме, что ими уж нельзя будет пользоваться без явного ущерба для нормального развития пчелы-работницы. Предположим далее, что в это время и пасека развилась до полного комплекта, и вам уже не будет нужды увеличивать количества рамок. Вот с этого времени и начинается ежегодное, прогрессивно увеличивающееся поступление на перетопку, старой (пятилетней) вощины. Через пять лет, а затем ежегодно, вам будут возвращаться искусственная вощина, истраченная на устройство гнезд вашей пасеки, но вощина, отстроенная трудолюбием пчелок и потому увеличенная в весе минимум в 2½ раза; значит, если мы, при посадке роя, истратили на наващивание шести рамок 1 фунт вощины, то теперь возьмем 2½ т. е., получим свое с прибылью в 150%. Правда, взамен перетопленной вощины мы должны дать семьям новые рамки с искусственной вощиной, но это есть то, что называется в коммерческом мире «пустить капитал в оборот».

Итак, через пять лет и дальше у нас начнется накопление воска с вполне понятной тенденцией на ежегодное увеличение, а раз это случится, лишек пойдет на рынок.

Но я должен указать еще на одно обстоятельство, играющее в руку администраторов свечных заводов и в такой же степени невыгодное для пчеляков – пчеловоды, видите ли, скуповаты малость и, может быть; десятый из них нас послушает насчет сплошной затяжки рамок искусственной вощиной; обыкновенно же они наващивают не больше половины рамки, значит, сокращают и потребление воска наполовину, хотя и в ущерб себе – в смысл получения медовой прибыли, но когда наступит время обновления гнезда, они получать воска не меньше нас.

Теперь возвращусь к своему обещанию дать воска не менее дупляночников и сейчас, до наступления времени обновления гнёзд. Обещанные полфунта воска с каждого пня моей пасеки можно получить только при высшей бережливости. Ни один кусочек воска не должен пропадать у вас при работе на пчельнике; к рабочему фартуку пчеловода должен быть пришит карман специально для собирания в нём всяких восковых счисток, обрезков, трутневых вырезок, лишних маточников мисочек, стенных и междурамочных спаек и проч.; не много проработал на пасеке, не более десятка ульев пересмотрел, ан смотришь, в карманчике фунтик воска уже болтается. Когда же наступит пора уничтожения лишних маточников, тогда карманчик ваш ещё скорее отяжелеет, и пяти пней не успеешь пересмотреть, а фунт уже накопляется; ведь, бывает иногда по 40 маточников в семье, да все такие увесистые, заложенные на плотном восковом основании.

Постоянная прибыль воска в рамочном хозяйстве получается, однако, не от только что указанных манипуляций и бережливости, но главным образом, от периодических вырезок трутневой вощины, до протяжки каковой наши медоноски большие охотницы. В пластах вощины произвольной пчелиной оттяжки, т. е., в пластах, основанных не на искусственной вощине, зачастую встречаются большие пространства, затянутые трутневкой; вот эти то места пчеловод и должен удалять ежегодно, начиная с весны, и при том по несколько раз в лето. Трутневка вырезывается вплоть до пчелиной постройки и поступает на перетопку, освободившиеся же от вырезок места пчелки затянут немедленно, с наступлением маломальски порядочного взятка; если затянуть их рабочей постройкой – хорошо, если же трутневкой, её опять следует вырезать, дабы предупредить убыточный расплод трутней. В продолжение лета от таких вырезок наберётся солидный запас, и дело уже близко подходит к ¾ фунта воска от каждого пня. Но нам могут возразить следующее. Вырезывая трутневые места по несколько раз в лето, мы заставляем пчел напрасно тратить мед на оттяжку вощины, каковой операцией наносим явный ущерб себе. В свое оправдание скажу: пчеловоду выгоднее пять раз вырезать трутневую постройку, чем хоть один раз допустить вывестись в ней трутням.

О каких бы то ни было вырезках в дуплянках и думать нечего, там иногда только подрезают снизу гнездо, не разбирая, что режут – трутневую ли, или пчелиную постройку, но обрезка эта бессмысленна в высокой степени, хотя и необходима в дупляночном хозяйстве, как дающая необходимый простор для деятельности пчел в момент непроизвольного выделения ими восковых шелушинок.

Внушительное количество чистейшего воска получается еще во время главного взятка, при разрушевке сотов, поступающих на медогонку. Печать сотов содержит наибольший процент воска, можно сказать даже, что она чисто восковая, а между тем, ее много получается от разрушевки, только следует выждать, пока мед огуснет, и пчелки запечатают свои запасы, приблизительно, хоть до половины пластов. Само собою разумеется, что о какой бы то ни было разрушевке в дупляночном хозяйстве не может быть и речи.

А выравнивание (посредством срезывания) неправильно натянутых сотов при разрушевке разве мало дает чистейшего воска? А срезы горбатых покрышек трутневой печати, содержащих, правда, весьма незначительный % воска, разве возможны в дупляночном хозяйстве? Конечно, нет! А между тем, наши сбережения уже близятся к 1 фунту на круг всех пней рамочной пасеки. Но еще мало и еще мало, мы еще укажем читателям на некоторые приемы рамочного хозяйства, способствующие увеличению воскового запаса, но не особенно выгодные для пчеляков-промышленников, а потому и возможные только в будущих церковно-приходских пасеках, специально устроенных и приспособленных для получения наибольшего количества воска. Но прежде чем перейти к изложению сути обещанных приемов, скажем несколько слов о выработке пчелами воска и о мотивах, побуждающих пчел тянуть ту или иную вощину.

Пчела-работница вырабатывает воск произвольно и непроизвольно. Произвольно она вырабатывает воск, когда он ей нужен и есть из чего делать; непроизвольно же вырабатывает во время обильного взятка и в период усиленной выкормки детки (черви тож). В последнем случае воск является продуктом как бы ожирения пчелы, вследствие интенсивной переработки меда на корм молоденькой детки. Далее, рабочую вощину (пчелиную) пчела тянет, когда в семье молодая (тоголетняя), но плодная матка и вообще, когда в семье все благополучно; трутневую же вощину тянуть пчел перед ройбой и в период ройбы, но особенно усиленно вырабатывается трутневка в период выгревания молодой матки вплоть до ее оплодотворения.

Зная все это, пчеловоды-промышленники в период стремления пчел к выработке трутневки подставляют семьям искусственную вощину, дабы дать пчелам работу по своему желанию. Пчеловоды же, заинтересованные добычей воска, в эти периоды могут искусственной вощины не подставлять, и пчелы потянуть трутневку, которая в данное время, т. е., в период выгревания и оплодотворения матки, вовсе не опасна, ибо не будет зачервлена за отсутствием плодной матки; но как только матка оплодотворится и станет снять, трутневую постройку следует перенести на край гнезда для складывания в нее запасов, по окончании же взятка, вырезать ее и перетопить на воск.

Пасечникам-воскопромышленникам, – мы уже так зовем их, – можно еще посоветовать вообще поэкономнее пользоваться искусственной вощиной; можно им советовать делать искусственные наклеики совсем маленькие – не более 2-х вершков в каждой рамке и этим приемом предоставить пчелам тянуть вощину по своему усмотрению. Естественно, что пчелы потянут и рабочую, и трутневую постойку, вот тут-то пчеловод и может набрать трутневки в волю и брать ее в будущем, сколько душе его будет угодно.

Кроме всего этого, пчеловод должен помнить, что в период усиленного выделения воска, в улье должно быть место для протяжки вощины, т. е., должны быть вставлены на краях гнезда рамки с небольшими наклейками искусственной вощины, и пчелы начнут их отрабатывать; но лучше эти рамки ставить вне гнезда за заставными досками. Если будет избыток воска, пчелы и здесь их найдут и отработают по своему усмотрению, но зато матка сюда не перейдет и трутнем их не засеет. В гнездах, стесненных недостатком рамок с наклейками, пчелы тянут вощину, где попало – и под крышей, и на стенках, и на заставных досках и даже выходят иногда наружу и тянут соты под днищем улья.

В заключение статьи о выработке воска, мне еще хочется прибавить, что произвольно-специальные приемы с целью заставить пчел тянуть такую или иную вощину и в каком угодно количестве возможны только в рамочном пчеловодстве. Дупляночное пчеловождение отживает свой век, но будет оно еще тянуть свою лямку вплоть до того времени, пока существует старая посуда – наша добрая прабабушка дуплянка, а как изведется она, тут и дупляночникам конец; новых дуплянок они делать не станут и волей-неволей преобразятся в рамочников. (Киев. Е. В.).

Пчеловод-рамочник диакон Г. Лисянский

Чувство бесконечной духовной радости охватывает нас, когда мы слышим священное приветствие «Христос воскресе!», с которым св. Церковь обращается к нам в эти святые пасхальные дни. С тех пор, как из гроба воссияло Солнце Правды, с тех пор, как воскрес Христос Бог наш, нет в мире ничего блаженнее и радостнее этого приветствия. Ничто не в силах умалить того духовного восторга, каким загораются ему в ответ сердца христианские; не умалить и не заглушить его также и гром нынешней титанической войны!

Чем ночь темнее, тем ярче звезды! Чем больше страданий крови и слез порождает на земле гордое самомнение и безумие человеческое, тем отчетливее открывается пред нами глубина любви и долготерпения Божия к людям, тем яснее становится для нас истина, что без Бога и общения с Ним жить нельзя! И ныне, когда народы земли стонут и задыхаются в пламени кровавого пожара, священное пасхальное приветствие «Христос воскресе!» кажется нам особенно дорогим и желанным. В нем почерпаем мы новые силы для борьбы со злом, в нем залог победы; оно несет нам ободрение, исцеление духовных ран; оно вселяет в нас надежду на светлое будущее. Унизительные насмешки, величайшие страдания и позорную смерть принял ради нас Христос Спаситель. Его, бездыханного, поруганного, отвергнутого и оставленного близкими положили во гроб. Казалось, что все кончено; враги Его торжествовали, но Христос со славою воскрес для того, между прочим, чтобы быть с нами, чтобы вечно жить в верующих и бьющихся любовью к Нему сердцах. Кто забыл о Нем среди ужасов мировой войны, тому радостное пасхальное приветствие пусть напомнит о великой Победе, победившей мир. Кто по маловерию своему начинает думать, что молитвы наши к Богу о помощи и заступлении бесплодны и напрасны, тому радостное пасхальное приветствие да послужит укреплением и да напомнит ему, что после дней позора и страданий, после Гефсимании, Голгофы и гроба наступил день славы, день воскресения. Вера в Воскресшего говорит нам, что и переживаемые нами, дни скорби должны окончиться, что наступят дни обновления, дни торжества. Если с нами Победитель, то мы не можем быть побежденными!

Великая радость воскресения Христова! Она объединяет всех нас – детей Православной Руси. Передаваемое из уст в уста радостное «Христос воскресе!» с быстротою молнии распространяется из Божиих храмов по всему лицу русской земли. Его с одинаковым чувством произносят и в окопах, и в уютных домах. Вся свободная Православная Русь в эти священные пасхальные минуты едина более, чем когда-либо, но услышать ли радостное пасхальное приветствие наши братья, волею Божиею оставшиеся в занятой неприятелем нашей западной окраине. Там десятки православных храмов осквернены и поруганы врагом; под их сводами не прозвучит в нынешнем году дивный напев пасхальной песни. Живущие там наши порабощенные и захваченные в плен братья лишены общения с нами, и эта невозможность объединиться и поделиться с нами духовной радостью, без сомнения, заставить скатиться не одну слезу с их скорбных лиц. Но мы не забыли их и молитвенно шлем им свой пасхальный привет. «Христос воскресе!», дорогие, близкие, родные! Пусть Ангел Господень, возвестивший мироносицам радость воскресения, незримо заронит ее и в ваши исстрадавшиеся сердца, и да послужит для вас эта небесная весть зарею грядущего освобождения! «Христос воскресе!»

В. Садовничий

Накануне пасхи, на литургии великой субботы, предлагается глубоко-назидательное апостольское чтение из послания к Римлянам, уясняющее нам, какое значение для нас должно иметь воскресение Христово: как Христос воскрес из мертвых, так и мы должны ходить в обновленной жизни. Христианство тем и отличается от всякого человеческого учения, что оно есть не простая система истин, а прежде всего-новая, божественная жизнь. Теперь много говорить о необходимости преобразований в Церкви, но очень редко вспоминают о том, что составляет «единое на потребу». При обсуждении сметы Св. Синода в Гос. Думе указывали много недостатков нашей церковной жизни, намекали и на средства их исправления, но в корень дела ни один оратор не заглянул. Разве можно возродить церковную жизнь одним преобразованием ее внешних форм? Ведь внешние формы и учреждения, преобразования которых требуют (и требуют, конечно, не безосновательно), являются только более или менее благоприятными условиями для развития церковной жизни, существо же последней заключается во внутреннем устроении своей души соответственно церковным идеалам; не напрасно сказано: «царство Божие внутрь вас есть»⁷³. Без внутреннего обновления внешние формы – то же, что пустая скорлупа без зерна. Могут сказать, что не дело Гос. Думы – вторгаться во внутреннюю христианскую жизнь. Но если уже заговорили о церковных вопросах, то нельзя замалчивать самое главное, как будто его вовсе нет.

Необходимым средством для оздоровления церковной жизни вполне справедливо считается собор. При этом многие признают необходимым условием действительной авторитетности собора участие в нем мирян. Но для того, чтобы быть полезным участником собора, недостаточно знать каноны и историю Церкви («если знаю все тайны и имею всякое познание,… а не имею любви, – то я ничто» – 1Кор.13:2), а необходимо действительно жить жизнью Церкви. Много ли у нас в среде интеллигенции таких мирян? И те думские ораторы, которые считают себя первыми кандидатами в члены собора, живут ли одною жизнью с Церковью? – А рассуждения того, кто не имеет в самом себе жизни Церкви, об этой жизни равноценны с рассуждениями слепого о цветах.

Жить церковной жизнью – это значит искать прежде всего Царствия Божия и правды его: считать все временное, земное второстепенным, а главные усилия сосредоточить на очищении души своей от всего греховного, на достижении богоподобной святости, смиренно и послушно пользуясь для этого предлагаемыми Церковью средствами: таинствами, частой (по апостолу – непрестанной) молитвой, общественной и домашней, постом и другими средствами церковной дисциплины. Но этого мало. Церковь есть организм, в котором спасение достигается не изолированно, а «при действии в свою меру каждого члена»⁷⁴. Поэтому истинною церковною жизнью живет тот, кто сознает свою живую связь со всеми своими единоверцами, переживает, как свои собственные, их скорби и радости, всеми мерами старается содействовать им в достижении нравственного совершенства. Конечно, могут быть различные степени приближения к указанному идеалу; но, по крайней мере, есть ли хотя бы более или менее ясное сознание безусловной обязательности этого идеала, хотя бы скорбь об удалении от него не только у интеллигентов, мнящих себя вполне компетентными вершителями церковных вопросов, но и у нас, которых самое официальное положение обязывает быть людьми церковными?

Если это сознание у нас слабо, то никакое усовершенствование церковных учреждений и форм не усилит его. Чтобы направить духовную жизнь по новому пути, чтобы вызвать внутренний переворот, нужны сильные внутренние переживания. Весьма благоприятные условия в этом отношении представляют пасхальные торжества. Ни один день в году не возбуждает у православного христианина такого религиозного подъема, такого духовного восторга, как день Св. Пасхи. К сожалению, этот подъем дальше области чувствований большей частью не идет. Нужно осмыслить этот восторг, нужно понять, что здесь сама природа наша, в глубине существа своего, торжествуя свое обновление («вчера спогребохся Тебе, Христе, совостаю днесь воскресшу Тебе»), свидетельствует, что высочайшая и чистейшая радость для нас – только в той нетленной, божественной жизни, которую даровал нам воскресший Христос. В таких мыслях наша воля, обычно направляемая осуетившимся разумом к эгоистическим целям и интересам, может почерпнуть достаточно решимости для того, чтобы действительно начать «ходить в обновленной жизни» и, таким образом, навсегда закрепить в себе переживание радости воскресения. Да будет же день воскресения Христова днем и нашего обновления!

«Иисусе воскресший, воскреси души наши».

Н. Гумилевский

Миновало то время, когда ужасы народного пьянства надрывали сердце, помрачали ум и создавали такую атмосферу жизни, в которой тяжело становилось жить. Правда, тяжелые дни выпали на долю нашей родины и теперь, много горя и слез несет нам переживаемая, искусственно навязанная нам, война, но эта последняя беда послана нам Богом, как испытание, как искушение, как наказание за наши грехи. А горе пережитого русского пьянства мы создавали сами, культивировали его и увеличивали и без того его широкие размеры: на каждом шагу строили питейные заведения, со вкусом и роскошью обставляли их, осыпали живыми цветами винные горки буфетов, звуками соблазнительной музыки зазывали в эти пьяные притоны слабовольную, скучающую толпу. И люди шли на эти блуждающие, обманные, болотные огни, шли и оттуда не возвращались.

Пусть здоровье и силы горели в этом отвратительном пьяном чаду, пусть совесть и честь выжигались безумьем пьяного веселья и диких оргий, пусть таяли деньги, часто последние, кровавым трудом добытые деньги, – об этом некогда было думать; отуманенная постоянным чадом похмелья голова не могла вместить здравых и честных понятий, не могла внимать слабым протестам сожигаемой пьянством совести. Одни, убитые пьянством, сходили в преждевременную могилу, другие оставались после них с разбитой, искалеченной жизнью, третьи продолжали безумствовать в своем пьяном безумии, а четвертые и пятые шли по той же избитой, несчастной пьяной дорожке. – И все это исчезло, куда-то скрылось, растаяло, как дым! Как в дивный сон, как в чудную сказку, даже трудно поверить в ту действительность, которую мы видим пред собой: где было поголовное, беспросыпное пьянство, там абсолютная, ничем не нарушаемая трезвость; где слышались пьяные драки и буйства, там любовь, тишина и порядок; где стонали под бременем беспросветной нужды и вопиющего горького горя, там благоденствуют, забыли про бедность, про голод, про тяжелую гнетущую нужду. Если бы кто-нибудь года два тому назад сказал о возможности такой трезвой жизни и такого трезвого порядка вещей, мы не могли бы поверить в эту светлую мечту, в эту трезвую, разумную русскую жизнь, так как зло пьянства было слишком велико, пьяный пожар принял слишком стихийные размеры, чтобы можно было его так быстро потушить. И если не потушили его слезы народные, если не сломили эту адскую силу усилия дружные, то, видно, залила этот адский огонь драгоценная кровь русская, за свободу и счастье России на поле брани пролитая. Собиралась грозная русская рать на немца коварного, благословляли родители своих сыновей на войну, а в это время над нашей милой Родиной «заря трезвая занималась»… И до сих пор горит-разоряется эта дивная заря, и стоят люди русские и любуются ею, утешаются в великом горе своем этим спокойным трезвым светом и с печальной улыбкой на устах вспоминают недавние пьяные дни. Правда, велико и то горе, которое постигло Россию в настоящее время, тяжел крест переживаемой нашей Родиной военной непогоды, по какой глубокий смысл, какое знаменательное предзнаменование можно видеть в факте русского отрезвления: если так быстро и решительно были покончены счеты с исконным русским врагом-алкоголем, если только по одному мановению Державного Повелителя русской земли спали пьяные оковы с рук русского народа и исчезли пьяные чары с его глаз, то хватит еще сил у этого могучего народа рассчитаться и с тем врагом, который своими варварскими выходками сумел озлобить незлобивое русское сердце и вызвать его на отмщение.

Не ты ли, многострадальная Родина, горела под пеплом татарского нашествия, не твою ли ризу светлую раздирали удельные междоусобицы, не тебя ли волновали беды смутного времени, не тебя ли хотел смести грозный западный ураган, пронесшийся в прошлом столетии, но… спать вечным сном былые враги твои, одинокими курганами разбросан по всему необъятному простору земли твоей их могилы забытые и только ветер вольный несется над ними, как бы напевая грустную песню о прошлом, да волны рек твоих глубоких, катясь мимо них, глухо шумят о пронесшихся грозных годах…

Пройдут, пронесутся и настоящие темные дни, смолкнет гром непогоды, враг исчезнет с лица русской земли и снова наступят безмятежно-счастливые и мирные годы… Но исчезнет ли бесследно тот враг, которого в ложном ослеплении своем мы недавно считали близким другом своим и отводили ему почетное место на наших праздниках семейных и общественных, излечится ли наша милая Родина от той страшной болезни, которая называется алкоголизмом и нет ли оснований опасаться, что к нам могут вернуться прежние пьяные дни? «Грядущие годы таятся во мгле»… Никто не может определенно сказать, в какую форму выльется, после войны, существование и продажа у нас в России спиртных напитков, и потому остается широкое поле для всевозможных мечтаний, гаданий и предположений. Неизвестно так же и то обстоятельство: отвыкнет ли совершенно организм русского человека от этих одурманивающих напитков, так что у него не останется и позыва к нему, или, по старой привычке, дрожащими руками он снова потянется к этой соблазнительной и горькой чаше, чтобы «размыкать, разогнать злу тоску-кручину».

Есть тревожные признаки, на основании которых можно опасаться высказанного последнего предположения. Несмотря на всю строгость запрещения употребления и продажи спиртных напитков в настоящее время, люди все-таки ухитряются пить: пьют ликеры и вина, покупая их по разрешениям, выданным от врачей и полиции, пьют денатурированный спирт и одеколон, приобретая их в лавках и аптеках для другого специального употребления, пьют лак и политуру, не страшась даже смертной опасности, какая грозит потребителем в данном случае… В деревнях изощряются в варке пьяного «кваса медового», о химическом составе которого ведает одна только темная душа их изобретателей, а о его опьяняющем и убивающем действии может судить только тот, кто имел несчастие хоть раз в жизни отведать его…

Отсюда можно заключить, что могло бы случиться, если бы открыть кабаки, рестораны и другие питейные заведения, если бы дать волю свободному заключенному в узах «змею-зеленому», если бы дать бывалый простор и свободу русскому пьяному делу. Самое пламенное воображение не в силах представить того, что произошло бы тогда, и только слабые отблески печальных картин времен японской войны и последствий ее дали бы приблизительное представление возможной катастрофы. Спрашивается, можно ли в настоящие грозные дни не только говорить, но даже мечтать о возможности возобновления продажи спиртных, хотя бы и слабоградусных (не все ли равно!) напитков? Это граничило бы с преступлением, которому нет имени, нет названия на языке русского патриота; это пожелание было бы незамолимым грехом на совести тех, кто решился бы поднять свой голос за возможность и необходимость продажи и всеобщего употребления сейчас спиртных напитков. А между тем находились и находятся подобные люди, которые в силу известных соображений готовы и за это темное дело постоять! И если такие выступления возможны при настоящих условиях – под грохот боевой непогоды и под раздирающие душу стоны раненых – то не трудно вообразить, как заговорят на эту тему потом, когда пронесется военная гроза и наступят новые мирные дни.

Чем же объяснить, как понять эту страшную власть, это неотразимое влияние алкоголя над душой современного человека? Во власти этой «огненной воды» горит интеллигент и простолюдин, молодой и старый мужчина и женщина; в пьяном чаду совершаются потрясающие душу безумства, разбиваются счастливые семейные очаги, калечится до неузнаваемости разумная человеческая жизнь, темной чредой идет вслед за пьянством бездна всяких ужасов, бедствий, порока и зла… А люди идут и идут по этой избитой пьяной дорожке, их не страшат лежащие кругом жертвы беспощадного губительного напитка, их не останавливают и не отрезвляют примеры раньше погибших людей. И хочется крикнуть словами поэта: «о разрешите мне жизни загадку, этот тревожный и страшный вопрос!» Правда, указывают на множество причин, толкающих человека на путь алкоголизма. Говорят о печальной наследственности, неудержимо влекущей несчастных потомков пьяниц во власть пьяного потока; указывают на влияние дурных примеров, которым большею частью подражают дети невоздержных родителей; пьют и привыкают пить иногда вследствие каких-нибудь физических страданий, желая этим способом притупить и ослабить, хоть на время силу острой боли или полученной раны; ставят в число причин, толкающих человека на путь пьянства, народную грубость, невежество, темноту ума и сердца, а большинство пьет и ударяется в беспробудное пьянство лишь только потому, что хочется забыться от тяжелой, часто, действительности и найти себе веселье в области лукавой хмельной мечты…

Нам думается, что из всех упомянутых причин народного пьянства самой верной и самой сильной является желание человека «забыться», уйти, хоть на время, от горя жизни, от тяжелой действительности, или, проще говоря, рассеять свое горе, размыкать свою печаль. Недаром в одной народной былине бедняга-пьяница, низко кланяясь «синему кувшину», с каким-то оттенком не то иронии, не то настоящего трагизма благодарить его за то, что он помог ему «разогнать-размыкать злу тоску-кручину». Но не только простолюдин ищет забвенья и улыбки жизни в пьяном угаре – там же, на дно того же самого стакана опускается искать радостей жизни и сама интеллигенция, которая то же в своих песнях поет и часто повторяет: «пей добрый молодец, пей: тоска твоя пройдет»…

Пусть это веселье – обман и кошмар, пусть всякий раз тяжело пробужденье, но факт этот стоит пред нами во всей своей очевидности и не требует никаких доказательств. Пить «с радости», чтобы этим сгустить краски своего веселья, и пить «с горя», чтобы утопить в вине тяжелую гнетущую тоску – вот один из главных факторов русского народного пьянства. Из всего сказанного становится очевидным, что преждевременно было бы считать нашу противоалкогольную борьбу законченной и русскую трезвость прочно воцарившейся: раз есть на лицо страшные признаки пьяной болезни (в роде упомянутых увлечений «денатуратом», политурой и, пр.) и если еще не могут быть устранены вышеприведенные причины пьянства, то борьба с этим недугом никогда не должна прекращаться и меч бескровной борьбы за народную трезвость никогда не должны класться в ножны. Борцы за трезвость не только всегда должны готовы быть к бою, но они неумолчно должны бить тревогу и постоянно будить общественную совесть, часто спокойно дремлющую за стаканом хмельного вина…

(Окончание следует).

Свящ. С. Петровский

В апреле книжке «Исторического Вестника» 1915 г. в ст. А. И. Фаресева: «Отголоски войны в деревне» есть глава (II), надписывающаяся: «Народ с водкой и без водки», дающая некие ценные мысли (священника и доктора) по вопросу, что принесла трезвость для народа. Отсылаем интересующихся этим злободневным вопросом к названной статье, но для нас важно снести эти житейские наблюдения, уже обнародованные, с последними живыми наблюдениями по тому же вопросу, имеющему значение для настоящего и будущего времени. Что дает наблюдение над трезвостью народа? Как сам народ смотрит на свою трезвость и желает ли он ее после войны?

Несомненно, что в массе народ (раз. сельское население) благословляет неожиданно наставшую пору трезвости, хотя и принудительной, как меру в высшей степени благодетельную в такое тревожное и горькое время, как настоящая война. Особенно рада этой поре «многострадальная мать» русского народа – сельская женщина, увидевшая теперь свет и в своей семье и далеко кругом ее, во всем сельском быту, с которым она так или иначе соприкасается. Как и всякую радость, она вынашивает и эту, тихо, почти благоговейно, как младенца в утробе, – она верит и не верит счастью трезвости после войны. «Господь его знает, как оно будет после-то. А теперь лучше не надо… Только «слабость-то» очень одолела «стариков», – не выдержать они, пожалуй: и теперь ведь «фузель» (денатурат) вываривают да пьют»… Таковы сетования, надежды и взгляды на будущее сельской женщины.

Действительно, в селах научились как-то вываривать в самоварах денатурат, так что он теряет свой противный запах и пьют его, настаивая для вкуса на леденцах (монпансье). Чтобы добыть его, прибегают ко всевозможным и преступным хитростям. Пожилые люди, напр., прикидываются болящими ревматизмом, простудой и, приходя в дом священника, выпрашивают, бол. частью через матушку или прислугу, «сколько-нибудь» «фузеля» Христом-Богом для натирания больного места. Но так как всякая тайна легко открывается, особенно в селе, то вскоре становится известно, что такой где-то добыл «фузеля» и после хвалился, что в праздничек они со старухой выпили после обедни и что осталось и домашним. Так контрабандным способом просачивается в народный организм нетрезвость в своих уродливых и, конечно, вредоносных формах. Другие добывают денатурат для тех же целей перегонки через служащих в помещичьих экономиях, но уже в большем количестве и с меньшим риском для себя, чтобы быть открытыми на преступном деле (если экономия в стороне от села). На все это должно быть обращено внимание всех поборников трезвости, чтобы пресекать зло в начале, когда оно еще не успело пустить глубокие корни в народе.

Приходилось слышать о смягченных формах отступления от полной трезвости, когда добывают красное виноградное вино на случай проводов, напр., новобранца, или крестин, свадьбы. Таким способом, по-видимому, поддерживается только традиция, требующая чего-либо отличительного в столе по случаю необычайного события в семье, причем вино расходуется мало и только ради приличия для гостей или выбывающего члена семьи. Так как вино стоит дорого и добыть его трудно, то такой способ обхода запрещения практикуется очень редко и доступен только более зажиточным домохозяевам, а о пьяном угаре в собственном смысле тут не может быть и речи. Все-таки и это есть своего рода «контрабанда», подающая повод к соблазну для менее состоятельных, – и к нареканиям, что «богатым все можно».

Особенно ценны в нашем вопросе сердечные признания о себе бывших «слабых» людей, доходивших до степени алкоголиков и теперь отрезвевших. Не то важно само по себе, что, например, семьянин, имеющий восемь человек малолетних детей и прежде живший впроголодь с семьею, которая буквально бедствовала, перебиваясь, как говорится, «с хлеба на квас», теперь завел лошадь, поправил хозяйство, оделся и одел семью, – а то, что он сознал себя человеком – семьянином, имеющим определенные обязанности к семье и обществу, исполнение которых для него стало столько же приятным, сколько и не так трудным долгом. «Что я был прежде?» говорил один из таковых отрезвевших, – как какое-то животное: бывало в глаза другим смотреть совестно, хотя и в угаре был, – ведь все помнишь, а силы побороть себя нет, а тут кругом соблазн, приятели такие же, как и ты; ну и тянешь «волынку» с утра до вечера, – и так почти каждый Божий день, и все-то у тебя не спорятся, как в решето воды льешь. Ну, а теперь иное дело: я понял, что можно и без водки прожить, кругом соблазна нет, а главное семья вздохнула, на жену и детей глядеть не совестно, в храм не совестно пойти: я опять стал христианином и домохозяином, как быть должно».

Отрадно было слышать эти признания, выходящие, конечно, не из самохвальства, а из желания скорее сознать свое новое положение, утвердить за собою, так сказать, занятые позиции и навсегда остаться на них, как на законных и неподвижных. Приходилось выслушивать, как подобные потерявшиеся было люди боролись с собою, с своею несчастною порочною наклонностью к пьянству, как молились втайне, давали Богу «зароки», которые редко долго сдерживались, как близко были к конечной гибели для семьи своей и жизни от уныния и отчаяния. Говоря о прошедшем горьком периоде своей жизни, они, теперь отрезвевшие, благословляют новое время, вспоминают не добрым -старое, ненавидеть соблазны винопития и страшатся для себя и других восстановления прежней свободной продажи водки, с которым ожидают вспышек больших нравственных зол для семьи и общества. «Только богатым сельским кулакам на руку было наше пьянство», говорил один из отрезвевших; «они и не прочь бы возвратить всех к старому порядку, да, может быть, Бог не выдаст нас им»… окончил он, внезапно оживляясь, как бы чуя возможность беды в будущем.

А тревожиться было из-за чего, потому что он тут же рассказал, как в 1914 году осенью сельский сход одного большого базарного села постановил приговор о желательности открытия винной торговли после войны.

Дело в том, что «мир» (крест. общество) захотел пожалеть трех богатых арендаторов базарной сельской площади, которые за время трезвости собрали менее барыша, чем собрали до войны (за торговые места), и теперь жаловались на это. «Мир» решил разложить, так сказать, убытки на всех, но для сего не выдумал ничего умнее того, как постановить приговор о желательности водочной торговли после войны, чтобы тем и удержать арендаторов на настоящее и будущее время. Так и создался приговор вполне законный с формальной стороны, но возлегший черным пятном на все население и церковный приход, который в нем полностью неповинен, а разве в представителях своих, давших под ними свои подписи. Напрасно местное духовенство вопило о сем с церковной кафедры после составления приговора, – он имеет свою, надо помнить, формальную силу и, когда можно будет, после войны, о нем вспоминать и заговорят, кому это на руку… Это было в с. Заметчине, Моршанского у. Тамб. г.

Вообще нужно глубоко благодарить реформу трезвости, вызванную по манию Государя нашего к жизни. Сравнение благодетельных плодов ее с актом 19 февр. 1861 г. Для народа не красивые только слова, а самое существо дела: это второе «освобождение» народа. Не лишне при этом вспомнить вещее пророчество «неистового Виссариона» В. Г. Белинского о том, что коренные реформы для русского народа – деяния благодетельной Царской руки. Вот это предуказание – теперь воочию сбывшееся и переживаемое нами. «В Царе наша свобода, потому что от Него наша цивилизация, наше просвещение так же, как от Него наша жизнь… И потому то всякий шаг вперед русского народа, каждый момент развития его жизни всегда был актом Его Царской власти. Эта власть… всегда таинственно сливалась с волею Провидения, – с разумной действительностью, мудро угадывая потребности государства, сокрытые в нем, без ведома его самого, и приводя их в сознание. Отсюда происходит эта дивная симпатия, сделавшая единое и целое из двух начал, это всегдашнее и безусловное повиновение Царской воле, как воле самого Провидения».

За эти мудрые слова многое из грехов «юности и неведения» должно отпуститься «Виссариону», который все-таки был от плоти нашей (по матери из духов. зв.) и которым в этом случае говорила, быть может, прирожденная церковная правда Православия. Замечательно, что это было писано Б. еще в 1839 г. (Тамб. Е. Вед.).

Свящ. Алексий Советов

Православная Церковь, не задумываясь, без всяких оговорок и уступок, утверждает, что, «жизнь от Бога нам дана», что в истории образования и развития мира без Божественного глагола – да будет! – ничего нельзя объяснить.

Наука в лице своих многочисленных жрецов и служителей не пожелала согласиться с христианским решением означенного вопроса, потому что это противоречило бы всем ее излюбленным теориям, гипотезам, течениям и потому провозгласила свое отдельное, самостоятельное, вполне независимое и христианской вере противоречащее решение, которое может быть формулировано в таком виде:

«Жизнь появилась сама собою. Она путем эволюции образовалась из неорганической материи»

Вот некоторое «научное» оправдание предложенного решения.

«Химическим анализом, – пишут биологи, – установлен факт однородного состава органических и неорганических тел. В организмах обнаружено соединение следующих простых веществ: углерода, водорода, кислорода, азота, серы, фосфора, хлора, кальция, магния и железа. Те же элементы входят в состав и неорганических тел. В чем же собственно различие между телами органическими? Его нет. А если нет, то, значит, живое родилось из мертвого, органическое получилось от неорганического».

В этом были убеждены почти все естествоведы. Этого решения придерживались натуралисты с данных времен, со времен глубокой, седой старины.

Вот примеры.

Аристотель был убежден, что достаточно смочить водою какое-либо сухое вещество, и в нем зародятся те или другие организмы; то же самое, по его мнению, бывает и при высыхании всякого тела.

Плутарх, по словам Флуранса, полагал, что крыс производила земля.

Виргилий, в своих Георгиках, рассказывает, как пчелы рождаются из гниющего трупа быка.

В средние века весьма многие полагали, что достаточно бросить горсть пшеничных зерен в воду, полученную от мытья грязного белья, как через 21 день эти зерна превратятся в взрослых мышей. Правда, одно время пытались опровергнуть традиционную точку зрения по данному вопросу. Так, некто Реди в 1668 году стал изучать явления самозарождения. До его времени было всем известно, что в мясе по мере того, как оно портится, заводятся черви. Реди захотел посмотреть на это мясо повнимательнее. Он увидел, что прежде, чем в нем появились черви, его постоянно облепляли мухи и на нем роились. Тогда у него явилась мысль, что черви мяса представляют собою недоразвившихся мух. Он проверил свое предположение опытом. Кусок свежего мяса был положен им в стакан, и стакан плотно закрыт бумагой, мясо стало гнить, но червей в нем не появлялось, между тем кусок мяса, положенный в открытый стакан, через короткое время кишел червями. Реди пошел дальше. Он заменил бумагу, прикрывавшую мясо, тонкой и редкой тканью. Запах мяса стал привлекать мух, они слетались на стакан, клали на ткань личинки, но личинки, вследствие малости отверстий ткани, не могли попасть на мясо, и черви появились поверх ткани, между тем как на мясе их по прежнему не было. Реди тогда объявил, что организмы не происходят сами собою, но от организмов.

Да, повторяем, таких, как Реди, может быть, были единицы, много – десятка два-три, а сотни, тысячи, десятки тысяч утверждали противное. И свои положения они все время пытались оправдать документальными данными.

Так, в 1895 году Пуше, директор музея естественных наук в Руане, издал книгу «Heterogenie», в которой выступил решительным сторонником самозарождения.

К гипотезе самозарождения, по его взгляду, приводить прежде всего размышление, а затем, ее подтвердили ему, если верить его словам, его собственные опыты. Пуше произвел следующий опыт, который, ему казалось, должен был сокрушать противников самозарождения. Наполнив стеклянку кипящей водой, он закупоривал ее и опускал в ртуть. Затем, когда вода остывала, он осторожно под ртутью раскупоривал стеклянку и вводил в нее с соблюдением некоторых предосторожностей известное количество кислорода, который ранее был подвергнут действию высокой температуры в 300° и, следовательно, был обеззаражен. Таким образом, ни вода, ни кислород не могли содержать зародышей микроорганизмов, так как они не выносят высокой температуры, и однако через восемь дней в стеклянке появилась плесень, т. е. жизнь.

Пуше торжествовал. А вместе с ним торжествовала огромная рать «совопросников века сего», несметная толпа ученых, полученных, самозванцев, «мнящих службу приносить богу своему». Все они утверждали, что жизнь зарождается сама собою, без вмешательства Божественной силы, так что говорить при обсуждении вопроса о происхождении жизни вообще о Творце, о Боге, совсем лишнее.

Но тогда выступил человек, гению которого суждено было оказать величайшие услуги человечеству. Это был знаменитый Луи Пастер.

Пастер показал, что Пуше в своем опыте забыл очистить ртуть, а между тем пылинки, оседающие на поверхности ртути, проникают внутрь ее и затем оказываются в стеклянке. Заключая в себе или даже представляя собою зародыши, эти пылинки, принеся их в стеклянку, предоставляют им полную возможность развиться в благоприятной среде, вследствие чего у Пуше и явилась плесень.

Сам Пастер производил такие опыты. Он брал стеклянный шар с длинной шейкой, наполнял его кровью или молоком, вообще жидкостью, которая легко портится, кипятил жидкость, и когда затем она начинала охлаждаться и сжиматься, впускал в шар воздух через раскаленные платиновые трубочки (убивавшие зародыши) и затем шары запаивал. Микроорганизмов в этих шарах не появилось. Что зародыши проникают в питательную среду из воздуха, Пастер доказал следующими опытами: он пропускал струю обыкновенного воздуха через вату или через горный лен и затем кусок ваты или горного льна бросал в обеззараженную жидкость, и в ней немедленно появились зародыши.

(Окончание следует).

Законоучитель Одесского реального училища

Свящ. А. Введенский

Христос Воскресе!

Отрадно думать, что этот бодрящий священный призыв полновластно царит в сердцах стомиллионной массы русского народа, что в светлый день Св. Пасхи его власти против воли подчиняются и те, кто всеми силами стремится изгнать образ Христа из жизни. Отрадно это потому, что только в этой вести жить мироносиц и открывается для человеческой личности разумный смысл существования. Христос Воскресе! И мы воскреснем с Ним для новой жизни в лучших условиях, где стихийные враждебные силы не будут мешать нашему движению вперед к духовному совершенству.

Была тихая, звездная, весенняя ночь. От изливавшейся около села речки и около хат крестьян слышался какой-то сдержанный, но непрерывный шорох. Казалось, что этим шорохом наполнены: и мигавшее приветными огоньками село, и окрестные поля, по которым светящимися точками двигались из приселков освещавшие пасхальной свечой путь богомольцы. Через час бодро и звонко ударит колокол, и около храма белыми, яркими звездочками загорятся сотни свечей, а там вся церковь задрожит от гула тысячи голосов: «Воистину воскресе!»

Нечто могучее, против воли покоряющее себе, чувствуется при этом дружном отклике на пасхальное приветствие священника. Да, все эти люди ни на минуту не сомневаются в том, что говорят. И эта вера, которая в сегодняшний день так ярко горит – их единственное, неотъемлемое сокровище. Отметите ее у нашей бедной деревни, и какой ад, какие неимоверные терзания души воцарятся в этом мире деревенской нищеты и постоянных бед. Это все люди, которые шли в церковь, освещая себе путь, и потому пришли чистыми и радостными. И всю свою жизнь освещают они блеском пасхальной свечи, которую, как святыню, хранят в божнице, зажигая во время пожара и сильной грозы и когда читается молитва на исход души умирающего. Какой это ясный символ, что в самые тяжелые минуты опасности и пред лицом смерти мысль нашего народа неизменно обращается к одному – к пасхальной свече, к надежде воскресения.

Условия городской культурной жизни, вырывающая человека из-под власти природы и ее стихийных влияний, чувств и предчувствий, безжалостно ломают жизнь, заставляют людей жить только скудным запасом рассудочных понятий и скороспелых заключений. Оставим в стороне вопрос, отчего блага цивилизации обращаются в опустошительный ураган для душевной жизни, но это так. Поэтому-то для наших оторванных от стихийной почвы культурных людей трудно признание воскресения: это чудо жизни нельзя ощупать руками или вывести с логическою необходимостью из рассудочных построений. Иное дело люди, живущие одною жизнью с природой, не разучившиеся понимать ее языка.

Природа бессмертна – это знает наука, но еще яснее чувствует тот, кто дышит одним с ней дыханием. Воскресение – ее постоянный закон. К нему присмотрелись все – и верующие и неверующие – настолько, что перестали замечать. Осенью исчезают насекомые, чтобы таинственно вновь появиться весной; кто не знает этого, но, зная, не замечает смысла. Не простое случайное совпадение и в том, что во время весеннего пробуждения природы – ее воскресения – поются восторженные песни воскресшему Христу. О воскресении людей Церковь говорит пред лицом воскресающей на наших глазах природы; разве это уже не доказательство, что победа над смертью – общий закон живущего!

Семя тлеет в земле и погибает, чтобы вновь распуститься пышным цветком и дать плод. Не так ли и жизнь человека? Но кто не видит ежегодно своими глазами, не участвует своими трудами в этом чуде природы, тому часто чужда мысль и о чуде воскресения жизни разумных существ. Глубокий и отрадный смысл идеи воскресения не только в удовлетворении страстной жажды жизни, которую обнаруживает человек, несмотря на самые печальные условия жизни, но и в изменении самых условий развития.

Зло этого мира заключается в том, что здесь добро и преступление, эгоизм и любовь посеяны на одной ниве, растут и развиваются, переплетаясь друг с другом в мучительной взаимной борьбе. Если зло ослабляется противодействием добра, то последнее глубоко уничтожается и оскорбляется дерзким торжеством греха и насилия. Человечество бессильно разъединить эти две стихии – вот вечная трагедия мировой истории. Церковь нам ясно говорит, что там, за порогом земной жизни, границы власти добра и зла будут разделены глубокою, непроходимою пропастью. Но ведь к этому стремится, этого всеми силами души жаждет человечество, это идеал и цель стремлений человеческой совести. И уже самый факт существования такого неискоренимого стремления не есть ли голос ясного предчувствия его исполнения?

Рассудок знает мало и нескоро будет знать столько, чтобы людям можно было жить с спокойным и ясным лицом. Сердце чувствует больше, оно переговаривается на особом непонятном рассудку языке с природой и слышит какие-то голоса с того берега жизни. Вот почему для всякого человека, у которого не заглохла еще совсем жизнь сердца, пасхальная свеча с ее радостным светом – дорогой и отрадный символ.

Надежда воскресения – единственная отрада людей, и пусть ярко светится огонек этой надежды в душе каждого человека; пусть он разгорится там, где готов был потухнуть, и засветится в мрачных потемках сердца неверующего. Христос Воскресе! Пусть этот призыв, как радостная весть, несется на поле страшной мировой войны к нашим доблестным, самоотверженным воинам и освежит, укрепит их силы для победы добра над злом; пусть этот призыв несется с одного края вселенной в другой, заставляя трепетать сердца на севере и на юге, на востоке и на западе – во всех концах ее.

Кир. Тихомиров

(Из беседы с присутствующим в Св. Синоде и членом Госуд. Совета архиепископом Серафимом Тверским).

«За 200 лет неканонического управления Церковью, – сказал, между прочим, Владыка, – получилось полное разъединение Синода с епископами, епископов между собою и с пастырями, а пастырей – с пасомыми. Вот результат, достигнутый Государством, по начатой борьбе Петра 1-го с епископатом! Уничтожение свободы в Церкви неизбежно приводит к внутреннему, духовному разложению и к бедствиям, угрожающим самому Государству. Только слепые могут не видеть, – продолжал, одушевляясь, владыка развивать доводы в пользу необходимости немедленного оживления церковной жизни, – только близорукие не хотят понять, что произошедший в жизни русского народа перелом или переворот, в виду уничтожения вина и пьянства, по слову Самодержавного Царя, Помазанника Божия, и разразившаяся чудовищная мировая война, – требуют немедленной церковной реформы и разработки плана новой трезвой жизни народа. Многое прежнее, старое, должно измениться, улучшиться, а иначе угрожают государству жестокие потрясения. Мировая война, собравшая миллионы сынов Русской Земли на боевых полях и горах, по окраинам России, неизбежно расширила умственные и духовные горизонты небывалой в истории великой армии. Пережив ужасы этой борьбы народов, конечно, наши богатыри и герои не захотят покориться условиям прежнего своего быта, помириться с поразившей их собственной непросвещенностью, бездеятельностью и зависимостью от немецкого или иного иностранного засилия. Сидя теперь в окопах, русский народ уже стремится к новой жизни, к иным представляемым себе путям, к лучшей осведомленности о нужных потребностях и задачах Родины. Пленные наши, насмотревшись на заграничную культуру, развращенные проповедью немецких миссионеров – неудержимо возросли в своих требованиях, и весь этот совершившийся перелом в жизни русского народа готовит нашей Родине великие заботы и серьезнейшие задачи. После гигантского труда всех общественных сил и рабочих, в продолжительную мировую войну, – они предъявлять громадные запросы Государству, Церкви и руководителям народной жизни.

Особенно надлежит задуматься, – говорит арх. Серафим, над вопросом ближайшего будущего нам, епископам, и духовенству, чтобы не опоздать со своими реформами и мероприятиями ко времени окончания войны. Деятелям Церкви надо предусмотреть вещие знамения времени и вперед предвидеть, что намечается в грядущей новой жизни народа.

Важнейший вопрос: кто встретит нашу многомиллионную, победоносную армию, когда она разойдется по домам, вернется в свои запустелые хаты и недосмотренные, истощенные хозяйства? Кто озаботится об их отдыхе, подкреплении, награждении, об обеспечении, о новом устройстве? Они заслужили особой заботы о себе. Кто им укажет пути к удовлетворению всех запросов душевных и сердечных? Кто введет их в то русло новой умственной и нравственной жизни, соответствующей их церковному и народному духу, по которому они пойдут при одном условии, – чтобы они видели светлое, лучшее будущее себе и своим детям? Кто сдержит их страсти и невольную боевую разнузданность, как людей, размахавшихся в штыковых боях и в чудовищной борьбе с хитрейшим врагом? Новая, трезвая жизнь должна удовлетворить все их потребности и настойчивые запросы.

Неужели они опять застанут в своих деревнях – безотрадную картину полного безразличия, равнодушия и необходимости искать помощи и направления у волостного старшины, урядника или пристава? Нет, это невозможно. Надо, чтобы те, которые заботились во время войны об их семьях, встретили их, обласкали, оберегли столь необходимый им отдых и помогли им затем начать новую жизнь. В каждом приходе должен это сделать пастырь и попечительные советы, получив заранее распоряжение и изучение от своего епископа.

Итак, – духовенство должно опять готовиться к великому делу, неустанному труду и серьезному подвигу! Вот почему так необходимо немедленно приступить к оживлению приходской жизни, к выбору приходских советов, к добыванию средств и ко всему, что указано уже св. Синодом в недавнем распоряжении». («Колокол»).

В. Зарайский

По почину митрополита Питирима, в нашей печати снова выдвинут, казалось бы, уже достаточно выясненный вопрос о принадлежности духовенства к политическим партиям. Снова начали писать и говорить, что не дело духовенства заниматься политикой, так как Церковь, как учреждение религиозное, должна озабочиваться не тем или другим государственным устройством, а приведением людей к вечному спасению. Последнее, бесспорно, справедливо; но нельзя при этом забывать, что служители Церкви суть вместе с тем и граждане; иначе придется сделать вывод, что все вообще христиане, как члены Церкви, должны стоять вне политики. В самом деле, что значит стоять вне политики и партий? Это значит – совершенно безучастно относиться к тем вопросам, из-за которых политические партии борются, не иметь и не желать иметь никаких взглядов по этим вопросам. Так могут относиться к государственным вопросам только те люди, для которых благо государства и народа представляется чем-то ничтожным, не заслуживающим внимания. Разве может так смотреть священник?

Противники участия духовенства в политике теперь охотнее всего ссылаются на статью еп. Уфимского Андрея о святителе Филиппе. В этой статье раскрывается мысль, что св. Филипп не стоял на стороне какой-либо политической партии, а боролся с опричниной во имя нравственных принципов. Но наша история знает и таких святителей, которые высказывались не только словом, но и самой своею деятельностью, по вопросам политическим: так, святители Петр и Алексий много содействовали упрочению единодержавия московских князей, а свят. Ермоген и самую жизнь положил, отстаивая принцип, что на всероссийском престоле не должен быть католик.

В существе дела, едва ли многие вполне искренно доказывают, что духовенство должно быть вне политики. По крайней мере, наиболее рьяные приверженцы этого взгляда – прогрессисты разных наименований, горячо осуждая священников за принадлежность к правым партиям, решительно ничего не имеют против принадлежности духовенства к партиям прогрессивным; это одно из многообразных проявлений двойственной прогрессистской логики: одна логика для своих, другая для противников. Значит, весь вопрос сводится к тому, к какой именно партии естественнее всего принадлежать священникам, как носителям религиозных идеалов. На этом вопросе и следует несколько остановиться.

Программы политических партий обычно обнимают разные стороны государственной жизни и потому включают много таких вопросов, относительно которых едва ли возможно с полной бесспорностью утверждать, что духовенство должно решать их только в известном, а не в ином смысле. Но есть в этих программах такие пункты, которыми прямо затрагиваются интересы Церкви, и относительно которых, поэтому, в среде духовенства разногласия не должно быть. Таковы – вероисповедные вопросы и, прежде всего – о так называемой свободе совести, т. е., свободе беспрепятственного исповедания и распространения всяких лжеучений. Известно, что прогрессивные партии ставят в основу своих программ свободу совести (наряду с другими свободами) и настолько дорожат этим принципом, что даже теперь, когда явно обнаружилось противогосударственное и германофильское направление баптизма, они продолжают настаивать на предоставлении баптистам полной свободы. Но требование свободы совести вытекает из признания равноценными и одинаково близкими к истине всех исповеданий и сект, потому что крайне абсурдно дозволить свободную проповедь и распространение заведомой лжи; во всяком случае, на такое дозволение не может согласиться человек, твердо уверенный, что Православие есть единственно истинная и единственно спасительная вера. Наши прогрессисты распространяют принцип равенства и на религиозную область (где такого равенства нет и не может быть) и стоят выше вероисповедных различий, считая защиту последних узким фанатизмом. Но православный священник может ли принадлежать к таким партиям, на знамени которых написана равноценность Православия с баптизмом, хлыстовством, дырмоляйством и т. д.?

Такое же пренебрежение к Православию обнаруживают прогрессивные партии и в решении вопроса о переходе из Православия в другие исповедания или даже в атеизм. Конечно, Церковь не может желать, чтобы в ней оставались люди, не разделяющие ее верований: таких людей, в случае их упорства, она сама в конце всего отлучает (за что те же прогрессисты обвиняют ее в человеконенавистничестве – напр., в деле об отлучении гр. Л. Н. Толстого) и потому она не может настаивать на том, чтобы государство своими законами удерживало в ней таких членов. Но вместе с тем искренно верующий православный человек не может допустить, чтобы государство вполне безразлично относилось к таким отступникам от Православия, напр., предоставляло им более или менее ответственные должности. Искренно верующий в то, что Православие есть истина, отступление от Православия может объяснить только или крайним легкомыслием – неумением или неумением вдуматься в существо вопроса, от которого зависит будущая бесконечная судьба, или же заведомым предательством истины из-за каких-либо посторонних соображений. Какое же доверие можно питать к такому человеку? А прогрессисты требуют, чтобы отпадение от Православия не соединялось ни с какими ограничениями в правах, и тем свидетельствуют, что в таком отпадении они не видят ничего ненормального.

В связи с рассмотренными частными пунктами партийных программ можно осветить и основной вопрос государственного устройства – о превосходстве самодержавия или конституции. Если даже признать этот вопрос по существу спорным (для такого государства, как Россия, – с разноплеменным, разноверным и в массе очень мало просвещенным населением, с интеллигенцией, в большинстве удалившейся от национальных идеалов, этот вопрос может представляться спорным разве только для людей близоруких или же ослепленных жаждой власти), – с точки зрения интересов Православия, конечно, предпочтительнее самодержавие, так как защитой и опорой Православной Церкви у нас является Самодержавный Царь, а не ставящее православную веру на одну доску (если еще не ниже) со всякими сектами прогрессивное общество, имеющее много шансов захватить власть в свои руки в случае учреждения у нас конституции. Можно спорить о пригодности и целесообразности тех форм, в которых выражается покровительство государства Церкви. Так как некоторые из таких форм могут быть для Церкви даже вредными. Но что в принципе такое покровительство полезно и желательно, это, пожалуй, не требует особых доказательств.

Из сказанного достаточно видно, в какую сторону – направо или налево должно обратиться духовенство в своей политической деятельности. Что касается того, что правые партии будто бы являются принципиальными противниками какого бы то ни было изменения, улучшения или движения вперед вообще и, в особенности, в церковном устройстве, то такое утверждение – не что иное, как клевета политических врагов правых; притом, вступая в состав правых партий, священники могут иметь влияние на направление их деятельности, а относительно влияния духовенства в левых партиях разве может быть какая-нибудь речь?

Этот вопрос, по существу весьма важный, но не получивший точной формулировки в символических вероопределениях Православной Церкви и потому допускающий свободу «богословских мнений», обсуждается в «Отдыхе христианина» (№ 1). Автор статьи (подписавшийся инициалами П. Л.) не разделяет довольно распространенного в нашей богословской литературе взгляда, что свободное самоопределение человека совершенно прекращается с его смертью. Свобода и активность – это существенные свойства человеческой личности, так что без них и самая духовная жизнь человека невозможна. Говорят, что после смерти свобода может иметь только одно определенное направление (или к добру, или ко злу), которое человек приобрел во время своей земной жизни. Но окончательное утверждение в добре или во зле, с невозможностью обратиться в противоположную сторону, люди достигнут только после страшного суда Господня, почему на этом суде и будет окончательно определена участь каждого. В загробный же мир люди обычно не переходят в состоянии полной нравственной устойчивости и определенности: даже у самых закоренелых преступников сохраняются некоторые искры добра; у большинства же людей до самой их смерти добрые стремления совмещаются со злыми, чаще всего без заметного перевеса в ту или другую сторону. В особенности не определившимся переходят в загробный мир умирающие в детстве, душевно больные, в известном смысле – язычники, по природе добрые, но не имевшие возможности слышать проповедь о Христе.

Более всего возможность изменения нравственного состояния человека и после смерти, каковое изменение предполагает и возможность свободного самоопределения, подтверждается верою Церкви в действенность молитв, возносимых живыми за умерших. По православному учению, эти молитвы могут изменить участь умерших. Но такое изменение возможно только при соответствующем изменении самого их нравственного состояния, так как облегчение адских мучений и тем более освобождение от них противоречило бы правосудию Божию, если бы не имело никакого соответствия для себя в самой нравственной жизни получающего помилование грешника.

Н. Гумилевский

Что же можно и нужно теперь делать ревнителям и поборникам народной трезвости, в какую форму облечь в настоящее время противоалкогольную борьбу, когда миновала потребность в тех спасительных обетах трезвости, которые пред Св. Крестом и Евангелием произносились устами громадного количества спасшихся и опустившихся пьяниц? Мы говорили, что чаще всего человек пьет потому, что не видит вокруг себя радостей жизни и, не имея благородных развлечений и возвышенного отдыха для своей усталой души, погружается в тину отвратительного пьянства. Вот на этом-то распутье просветителям и руководителям народа и нужно подстерегать такого неуравновешенного и слабого человека, чтобы во время удержать его от падения и ввести в круг иных благородных понятий и нравственно-разумных развлечений.

Не будем говорить о жизни городской, где каждый может найти себе соответствующее развлечение, где к услугам обывателя и доступные концерты, и народные чтения, и научные музеи, и картинные галереи и проч. Но наша заброшенная, темная деревня, на которую принято указывать, как на какую-то клоаку пьянства, разумными развлечениями печально бедна. Там в минувшие пьяные годы знали только одно развлечение – пьянство и им «Украшали» свои семейные и общественные праздники, свои печали и радости, свои барыши и убытки, – вообще весь уклад своей монотонной, скучной, беспросветной жизни. Теперь, в дни всеобщего отрезвления и просветления, все сознали, что этого быть не должно, и все дружно заговорили о необходимости в деревне таких мест духовного отдыха и благородного развлечения, которые в некоторых селах уже были созданы трудами священников и прихожан и сделались известными под именем «домов трезвости» или просто под именем «приходских домов».

В настоящее время более, чем когда-либо, стало ясно, что для более успешной просветительной работы вообще и для целей народного отрезвления в частности, необходим такой дом, который был бы местом молитвенных и трезвых собраний, аудиторией народных чтений, библиотекой-читальней, – и вообще, чтобы в этом доме сосредоточивался весь пульс церковно-приходской жизни, из стен которого все, побывавшие в нем, уносили бы в душе своей, как св. огоньки Велик. Четверга, свет трезвости, религиозности, христианской любви и благочестивой настроенности, чтобы здесь воспитывалась великая, трезвая, мощная Матушка-Русь. В минуту досуга и в дни празднич. отдыха сюда поспешить уставший за трудовую неделю поселянин, здесь развернет полезную книжку, газету, листок и за этим полезным занятием проведет здесь несколько свободных праздничных часов. Сюда, как отец своей духовной семьи, придет пастырь приходской и в простой задушевной беседе будет говорить о Боге, о будущей жизни, о вечной Божией правде и о великой Христовой любви. Сюда придет сельский учитель и будет читать или рассказывать, как на земле люди живут, раскроет дивные страницы русской истории, поведает о великих именах исторических личностей и зажжет сердца слушателей огнем патриотизма, огнем святого воодушевления и русского героизма. Сюда в назначенный день и час соберутся деревенские подростки и дети и с ними здесь заговорят на понятном детском языке, дадут движение и их детскому мышлению в виде соответствующих световых картин, создадут и им такое здоровое развлечение и удовольствие, которое дни и ночи потом будет читать их мысль и воображение. Здесь объединятся все, здесь почувствуют себя братьями, членами одной неделимой семьи, которой имя – приход.

Само собою понятно, что в целях борьбы за народную трезвость подобные дома могут сослужить такую службу и сыграть такую роль, которой история борьбы с пьянством не забудет никогда. Правда, для создания таких «домов трезвости» потребуются солидные средства, собрать которые для скромного деревенского деятеля не особенно легко, но при горячем желании можно все сделать, можно и для темной деревни создать такую аудиторию, такое просветительное учреждение, которое займет второе после храма место в ряду других светочей деревни. Только хотелось бы для ясности оговориться, что мы, рекомендуя идею создания в деревне так называемых приходских домов, разумеем не те дома, где будут раздаваться крикливые звуки граммофона или устраиваться спектакли и кинематографические сеансы, – нет, это область не приходского пастыря, мы не должны размениваться на такие мелочи, чтобы придумывать для своего народа только подобные развлечения и успокаиваться на мысли, что мы тем самым служим делу народного просвещения, расширяя умственный и нравственный кругозор темного деревенского обывателя…

Нет, не спектакли и кинематографические сеансы нужны в данный момент нашей убогой темной деревне: ей нужен хлеб насущный, ее, как начинающего мыслить ребенка, надо питать такой духовной пищей, которая соответствовала бы уровню ее умственных и нравственных понятий. «Вы же способствуйте счастью народному, – говорит один современный поэт, – вы, кто умеет страдать и любить; дайте скорее, дайте хлеба голодному, и перестанет он горькую пить». В связи с такими понятиями, нам рисуется такой приходской дом, где в часы народного досуга раздавалась бы прежде всего речь священника, зовущего народ к святой правде, небесному свету и к лучезарной Христовой любви, где раздавалось бы разумно-полезное и нравственно освежающее чтение и где народ учился бы в общем пении как единым сердцем и усты славить Бога и Его святых. Хорошо, конечно, при таких домах иметь и библиотечку с хорошими книгами и брошюрами, так как всегда могут оказаться не только желающие послушать чтение, но и дома у себя книжку прочесть.

Было бы только большим заблуждением представлять дело в таком виде: выстроили дом на отпущенные, хотя бы казной, средства, поставили шкафы с возможными книгами, порасставили столики и с газетами и журналами и стали бы ждать деревенскую читающую публику. И… деревня, в своей массе, в своем большинстве, читать туда не пойдет: слишком еще она темна, слишком неподвижна, слишком ничтожен в ней процент грамотных, сознательных людей. Ей непременно нужны руководители, которые бы сами читали, пояснили, беседовали и учили ее, а сама деревня, как неумелый ребенок, еще не может пользоваться такой благородной роскошью, как библиотека – читальня, и существование сей последней, без интеллигентных работников, без тружеников идеи, все равно, пользы никакой не принесет. Пройдут года, свет культуры и знания ярким солнечным днем загорится над нашей Родиной и тогда русский народ сам будет искать и находить себе пищи духовной, но теперь его к этому чудному свету надо вести, надо много и долго работать, чтобы разогнать эту темную тучу русского народного невежества. И эта исторически-важная работа прежде всего, конечно, лежит на пастырях Церкви, а затем на воспитателях и учителях народных и вообще на тех, кто имеет основание причислять себя к интеллигентным силам деревни. Если текущие события переживаемой кровавой войны не дадут нам возможности направить все свои мысли и силы на просветительную работу в настоящее время, то потом, когда смолкнет гром военной непогоды, мы должны, непременно должны «за счастливую долю народную–жизнь всю до капли отдать»… Знаем, что это не легко, знаем, что год тяжестью этого креста пастыри великого духа и силы часто падали на ниве Христовой, но какая это была духовно-красивая, полная смысла жизнь и славная, кроткая смерть! Не терялись их святые имена в народной памяти и не зарастала к их могилам народная тропа. Пусть же их примеры воодушевят и нас, пусть их святые деянья зажгут и наши сердца, и мы в святом одушевлении встанем на страже вверенного нам дела и будем сеять на ниве Христовой те святые смена, которые взойдут и расцветут потом цветом Евангельской правды, цветом разумных народных познаний и цветом трезвого счастья людей!…

Свящ. С. Петровский

Отстаивая самозарождение, Пуше объяснял опыт Пастера предположением, что воздух заключает в себе некоторую способность давать жизнь минеральным веществам (разве не может быть в воздухе какой-нибудь, доселе неизвестной нам силы – подобной озону, магнетизму, электричеству? спрашивал Пуше), каковое свойство воздуха Пастер уничтожал прокаливанием.

На это возражение Пастер ответил таким опытом. Он взял стеклянный шар с длинной шейкой малого диаметра, наполнил шар портящейся жидкостью, прокипятил жидкость и, подвергнув шейку шара действию высокой температуры, придал ей очень извилистую форму и оставил открытой. Через шейку в шар проникал обыкновенный воздух, но так как шейка была очень длинна и влажна, то все механические примеси, находящиеся в воздухе, оставались на ней, а в шар проходил лишь чистый воздух. Микроорганизмов в шаре не появлялось.

Пуше тогда представил еще одно возражение. По его словам, его собственные опыты привели к тому, что оказалось, что малейший пузырек кислорода заключает в себе способность вызвать жизнь в способных портиться жидкостях; следовательно, по теории Пастера оказывается, что воздух в своей частице наполнен миллиардами зародышей. Воздух, в котором мы живем, говорил он, тогда был бы также плотен, как железо.

Пастер показал, что эти опыты Пуше были не точны. Показал он это таким образом. Взял шестьдесят шаров с жидкостями, легко подвергающимися порче, прокипятил их и герметически закупорил их. Затем отправился к подножию Юры. Здесь у подошвы горы он привел жидкости в 20 шаров в соприкосновение с атмосферным воздухом, после чего шары были снова запаяны: организмы развились только в восьми. На высоте 850 метров над уровнем моря были открыты другие двадцать шаров. Жизнь являлась лишь в пяти из них. Содержание мое последних двадцати шаров было приведено в соприкосновение с атмосферным воздухом на высоте двух километров. Жизнь явилась только в одном. После этого сделалось ясным, что чем выше воздух над землею, тем меньше микроорганизмов находится в нем. Следовательно, из воздуха проникли организмы в жидкость приготовленных шаров.

Пуше после этого не представлял более никаких возражений.

Пастер все-таки произвел еще один контрольный опыт. Могли сказать, что кипячением он мог убивать в этих жидкостях способность производить организмы при соприкосновении с воздухом. Тогда Пастер стал брать кровь из вен и артерий здоровых животных и без прокипячения заключал ее в обеззараженный воздух. Микроорганизмы не возникали. Парижская академия наук увенчала работы Пастера премией.

После этих опытов Пастера идея самозарождения постепенно замирала, сторонники ее один за другим или сходили в могилу или изменяли ей.

Один только раз через пятнадцать лет после работ Пастера завязался литературный спор о самозарождении. В нем не было высказано ничего существенно нового, и сторонник самозарождения был сокрушен без труда его противником. Это – спор Бастиана с Тиндалем.

«И наблюдение и опыт, говорил Бастиан, бесспорно подтверждают, что живое вещество постоянно образуется сызнова по тем же самым законам, которыми определяются все самые простые химические соединения», – т. е., жизнь не есть дар жизни. Она может возникать сама по себе. Она может самопроизвольно зарождаться».

Он производил такие опыты. Стеклянные сосуды на три четверти наполнял настоем сена или другого какого-нибудь органического вещества. Настой этот кипятил, чтобы убить в нем все живые зародыши, и затем герметически закупоривал, заграждая тем доступ для внешнего воздуха. Воздух внутри сосуда он подвергал в течении нескольких часов температуре кипящей воды, чем убивались в воздухе все зародыши. При всем этом в сосудах появились мириады живых существ.

На основании этого Бастиан и стал утверждать, что живые существа возникли самопроизвольно.

Но ряд исследователей нашли две важные ошибки в его опытах. Профессор Тиндаль повторил те же опыты, но только с некоторыми научными предосторожностями, обеспечивающими полное отсутствие зародышей, что составляет его собственное открытие. Он пришел к заключению, что при опытах Бастиана неубитые зародыши все таки могут оставаться в воздухе внутри сосуда. Если бы воздух был безусловно чист и без всяких зародышей, могли ли бы возникнуть эти мириады живых существ? Он помещал свои сосуды в атмосфере безусловно химически чистой, что считается вернейшим доказательством полного отсутствия зародышей. Ни малейшего следа жизни при этом не появилось. Он видоизменял различным образом свои опыты, но вещество в воздухе, чуждом зародышей, никогда не порождало жизни.

На другую ошибку указал Даллингер. Он нашел, что низшие существа обладают поразительной и неразрушимой живучестью. Многие из них могут выживать в температуре гораздо высшей, чем та, которой подвергал их Бастиан в своих опытах. Некоторые зародыши почти не могли быть убиты, когда подвергали их действию огня.

Эти опыты положили конец спору. Положительное решение по этому вопросу существует теперь в науке. Насколько наука может что-нибудь решать, она положительно, и бесспорно утверждает, что все попытки породить жизнь учение о самопроизвольном зарождении должно быть оставлено навсегда. И все люди науки теперь признают, что жизнь может возникнуть только от соприкосновения с жизнью. Гексли решительно заявляет, что учение о биогенезисе, т. е., о возникновении жизни только от жизни, одержало полную победу в наши дни. И Тиндаль, сознаваясь, что он желал бы видеть торжество противоположного учения, принужден сказать следующее: «я утверждаю, что нет ни малейшего достоверного опытного свидетельства в пользу того, что в настоящее время жизнь может возникнуть независимо от предшествующей жизни»⁷⁵.

Так говорят серьезные ученые, люди великого ума и больших познаний, заинтересованные совсем не в тех выводах, к которым пришли, и служащие не тем идеям, какие, вопреки своим желаниям, тщательным образом изучили и всесторонне аргументировали.

О чем же это говорит? О чем свидетельствует такой благоприятный для нашей религии поворот?

Двух ответов на данный вопрос не может быть. Ясно, как Божий день, что при всем своем желании наука не смогла отстоять столь важной для нее идеи, признала ее вполне несостоятельной, ошибочной и что так раньше горячо защищала и отстаивала, теперь сама же опровергает и критикует.

Таким образом, вера отстояла свою точку зрения, победила науку, отбила у нее сильную и важную позицию.

А позиция эта действительно громадной важности и неоцененного достоинства.

В самом деле, если живое, органическое может получиться только от живого, органического, если неорганическая материя ни при каких условиях и обстоятельствах не может превратиться и перейти по естественному ходу вещей в органическое, то спрашивается – откуда же появилась жизнь на земле? Откуда растения, животные, рыбы, птицы, человек? Хорошо, мы на время допустим, что человек произошел от обезьяны, те в свою очередь от низших организмов, а эти последние от первоначальных. Но откуда же все-таки появились на земле эти первоначальные организмы? Ведь они не могли же, как мы видели, получиться из неорганического вещества? А если не могли они иметь своим родоначальником мертвую, неорганическую материю, то как они появились на Божьем свете?

Вот этот-то вопрос и понуждает нас признать в истории происхождения и развития мира особый творческий акт, вмешательство высшей, разумной, Божественной силы. Но об этом-то и говорит пророк Моисей. Этому только и учит христианство.

Законоучитель Одесского казенного реального училища

Свящ. Ал. Введенский

II.

При своем поступлении на место о. Григорий был полон благих намерений, добрых порывов и святых желаний; стать священником – было его заветною мечтою еще с отроческих лет. Ярко горел в нем тогда огонь святой любви к священству и пастырского горения, который, впрочем, не ослабевал у него и в течение всего многотрудного служения. Родившийся в семье благочестивых родителей, в которой Церковные уставы соблюдались со всей подобающей строгостью, он с малых лет почувствовал обаятельную силу церковной службы. По первому же удару в колокол бежит, бывало, по воскресным и праздничным дням, Гриша к заутрене. Темно, чуть-чуть брезжит утренняя заря на востоке, холодок пощипывает щечки, а он, несмотря на это, завидя издалека церковь и огоньки в ней, долго и долго крестится на ходу. Вот он уже в церкви и молится, часто на коленях, на своем обычном месте пред образом Казанской Божией Матери. С тех самых пор, как стал помнить себя Гриша, образ этот, вделанный в большой киот за правым клиросом, манил его к себе, производя неизгладимое впечатление на его юную душу. Влекла его к образу какая-то таинственная непонятная сила, он сам не сознавал этого, и всегда становился как бы невольно пред этой иконой. До сих пор свежи еще воспоминания из прошлого далекого, как пришло время учиться, и Гришу в день Покрова повел отец к обедне, после которой пред той же иконой отслужили молебен. Нужно было видеть, с каким усердием молился тогда Гриша, с какою надеждою взирал он на святой лик, на кроткий, любвеобильный взор, мастерски воспроизведенный на иконе кистью художника.

Ученье пошло весьма успешно: Гриша и от природы был даровитый мальчик, к этому присоединялись еще у него необыкновенное усердие и внимательность к преподаваемому учению. В детстве свойственно вообще всем резвиться, играть и бегать, а Гриша всему этому был чужд. Единственная, любимая игра в детстве состояла у него в том, что, когда случалось им оставаться только вдвоем с маленьким братишкой дома, они тотчас принимались устраивать из разных вещей где-нибудь в углу комнаты подобие алтаря и немедленно приступали к «служению обедни», как называли они свое занятие, при чем Гриша неизменно всегда изображал из себя священника, а маленький братишка выступал в роли псаломщика. Но и эту любимую игру забросил он с тех пор, как разузнали об этом озорники-товарищи, начали его поднимать на смех и обзывать «попом». Худой и тощий, всегда с задумчивым выражением лица, редко смеющийся, маленький Гриша мало походил на своих бойких сверстников, хотя товарищи и относились иногда к нему как бы с некоторым уважением, но первенство чести между ними всегда принадлежало более бойким проказникам. Зато как приятно, бывало, видеть его в церкви, когда он читал шестопсалмие, или часы. Тщедушный, хиленький – и вдруг такой приятный, металлический тенорок, отчеканивающий каждое слово. Сразу заметно было, что маленький чтец весь уходил в какую-то даль, весь преображался и становился неузнаваем.

В эту пору маленький Гриша лишился матери. Внезапная смерть ее так подействовала на впечатлительную его душу, что он и сам захворал, пролежал три недели без памяти, весь в жару и бреду. Будучи в бессознательном состоянии, очень часто повторял он почти все одно и то же: «мама, мама, не хворай, с кем я буду жить?.. Вот несут» – и сам собирался в это время не то петь, не то читать, и лицо его как-то озарялось и оживлялось действием чего-то необыкновенного и неуловимого для посторонних. Несомненно, в состояние бреда он видел и слышал что-то, но, к сожалению, все это забывалось впоследствии. Хрупкое его тельце, однако, не поддавалось болезни, и он с четвертой недели быстро начал поправляться. Болезнь не оставила никаких следов, только лицо его, не по годам серьезно-задумчивое, сделалось после болезни заметно бодрее, жизнерадостнее. Почему болезнь произвела благотворное влияние на его организм, оставалось для окружающих тайною.

Время между тем шло незаметно, и юношество Гриши, захватив собой период пребывания его в семинарии, в которую он, по ходатайствам одного просвещенного и гуманного человека, был принят, хотя и был иносославным, на казенную стипендию. В период этот произошло с ним обстоятельство, по-видимому маленькое, но навсегда решившее его судьбу: принять на себя весьма трудное и ответственное служение Богу в качестве пастыря.

Было это во время пребывания его в последнем классе семинарии. Товарищи его вообще увлекались модными, ходячими идеями тогдашнего времени. В философии господствовал тогда позитивизм, в религии – рационализм со всеми разветвлениями и дарвинизм в естественных науках; вожди разных политических партий наперерыв предлагали под видом несомненных истин то теории социализма, то анархизма. Словом, всюду и со всех сторон раздавалась проповедь, направленная исключительно к уничтожению истинного христианства; то было время особенное, полное разрушительных действий зла, связанное с полным почти неверием. Недаром даже один из видных философов тогдашнего времени, испугавшись этого страшного явления, невольно начал проповедывать о скором пришествии антихриста и кончине мира⁷⁶. Могли ли поэтому волны гибельных действий зла пройти мимо бедных, молодых семинаристов, оставляя их нетронутыми и неповрежденными тогда, когда сам философ, ученый старец, испытывал на себе действия анархистова помахивания хвостом? Конечно, редкие счастливцы из них были свободны от нравственной заразы; только более уравновешенные натуры не поддавались общему течению, легко уносившему слабых духом и легкомысленных в своих бурных волнах, и искалечившему таким образом многих почти навсегда. К редким и счастливым принадлежал и наш герой, именовавшийся, теперь «Григорий Духовский». Он, как один из лучших и даровитых учеников, читал много и тоже, к сожалению, в выборе чтения не всегда остерегался, а часто, как матросы Уллиса, принимал меха с ветром за мешки с сокровищем. Кстати здесь заметить, что семинаристы большею частью пользовались книгами для чтения из городских общественных библиотек, хотя продолжали в то же время аккуратно являться за книгами якобы для чтения и в свою семинарскую библиотеку; но проделывалось это, конечно, только для отвода глаз: еженедельно получали и также аккуратно возвращали в конце каждой недели, совершенно не читая. Начитавшись разных авторов с различными взглядами положительного и отрицательного направления, Духовский, вместо нравственного удовлетворения и успокоения, начал чувствовать непонятную тоску, погружаясь постепенно в пессимизм, и до некоторой степени овладел им религиозный индифферентизм. Стал он избегать общения с товарищами; впрочем, и раньше не имел он тесного сближения с детьми духовенства по той простой причине, что последние смотрели на него несколько свысока, как на прозелита. Взгляд этот находил поддержку даже среди некоторых преподавателей семинарии, так что злополучная дилемма: «от ворон отстал, к павам не пристал», – преследовала его не только в бытность его в семинарии, но злобно продолжала преследовать в течение и всей последующей жизни. Нередко можно было видеть, как он ходил совершенно один то по верхнему коридору, когда он освобождался в послеобеденное время от товарищей, то в саду по расчищенной дороге; в голове роились у него разные мысли, одна противоречивее другой, выступали жгучие вопросы, один сбивчивее другого, остававшиеся большею частью без ответа, чем еще более увеличивалось его и без того незавидное состояние души; поведать же о том не мог он никому, опасаясь нежелательного, а может быть и вредного для него, разоблачения тайны. Мучения его, вызванные подобными, одиночными размышлениями, чем далее, тем больше увеличивались, и он даже сильно похудал. Неизвестно; чем бы то кончилось, но благодаря счастливому обстоятельству, или вернее действию промысла Божия, такое состояние, погубившее и способное искалечивать многих, продолжалось сравнительно не так долго, и прошло для Духовского без особого вреда.

Однажды весною, когда только что начались экзамены, отправился он после обеда в сад и, лежа на своем обычном месте кургане, приступил к повторению пройденного. Весело смотрела на него сверху огромная, развесистая береза и словно убаюкивала его чуть-чуть колыхавшимися, недавно распустившимися нежно-зелеными листьями. Лежит Духовский и между чтением прислушивается к таинственному перешептыванию листьев… И представляется его воображению родное село. Большое стечение народа, и несут Тихвинскую Икону Божией Матери, ежегодно приносимую к ним в село. Вот они остановились около полевых ворот, где поджидали св. икону с крестным ходом из села, и начался молебен. Ясно доносятся до него умилительное: «призри, благосердием, на мое лютое телесе озлобление». Духовский видит себя тоже в числе молящихся, стоит он неподалеку от священника, как-то заглянул ему в лицо и, к крайнему удивлению, узнал в нем самого себя. Тут же очутилась его покойная мать с какими-то неизвестными личностями, руки держит, как бы желая подойти к нему под благословение, и сама шепчет в это время: «как я рада, что ты священником и молиться, а эти», говорит она далее, указывая на пришельцев – «родственники тебе» – и тут же куда-то исчезла. Вдруг на смену является, как на экране, новая картина: видится ему, что он находится уже один в лесу, в том самом, куда в детстве часто ходил со сверстниками за малиной. Сидит под старой дуплистой липой, перебирает ягоды и собирается закрыть их сверху липовыми листьями, которые висели тут же не особенно высоко. Только протянул, было, он руку за ними, вдруг видит, как из дупла пристально выглядывает на него громадная змея – гадюка, которых водилось в том лесу порядочно таки много. Духовский от ужаса сразу онемел, хочет убежать, но не может шевельнуть ни одним членом, хочет кричать, – язык не повинуется, – и делает неимоверные усилия, чтобы спастись от змеи, которая между тем начала приближаться к нему, продолжая впиваться в него страшными, змеиными глазами. Она словно нарочно, как бы издеваясь над его беззащитным положением, приближается медленно: то спустится ниже, то опять остановится, как бы раздумывая и прекращая нападение. И слышит Гриша, как у него в ушах звон раздается, выступил на лбу холодный пот; в висках страшное давление, словно стиснули его исполинскими тисками; змея тем временем близко подползла к нему и вонзила свое страшное орудие в несчастную жертву, что заставило его вскрикнуть отчаянным, нечеловеческим голосом, и он мгновенно проснулся. Вскочил он, дико водит глазами, озирается; прибежали к нему товарищи, все с удивлением переспрашивают: «что с тобой, что ты кричишь, словно режут кого?» Духовский, в свою очередь, удивлен не менее: во сне это все случилось, или наяву, слишком уж ясно и отчетливо, на сон не походит. На другой день он уже свалился с ног и слег в больницу; доктор нашел его в сильнейшем жару, около сорока градусов, открылся у него брюшной тиф, впоследствии еще более осложнившийся. Пролежал он так долго, и редко возвращалось к нему сознание, надежды на выздоровление почти не было никакой. Прошли во многих классах экзамены, остался один почти старший класс, наступил Духов день, пасха в тот год была очень поздняя, и семинария с утра начала готовиться к встрече чудотворной иконы, приносимой ежегодно из Ж-ской пустыни. Тихо было в больнице, где лежал Духовский, только над окошком чирикали неугомонные воробьи, нарушая этим несколько тишину, да играли косые лучи весеннего солнца около самой кровати, на которой он лежал и думал о чем то сосредоточено: перед самым утромъ опять приснилась ему покойная мать. Чувствовал он сегодня себя несколько лучше, просил поэтому на минуту забежавшего фельдшера о позволении выйти ему посидеть на терраску: слишком уж манит свежее утро, – но тот отказал в просьбе, ссылаясь на строгое запрещение доктора не только выходить куда, но даже вставать с места. Вдруг раздался трезвон хорошо знакомых семинарских колоколов; больничный сторож Кузьмич подошел к окошку и, увидав объятую лучами утреннего солнца святую икону, истово перекрестился и промолвил: «вон несут Заступницу», и ясно донеслось тут же до слуха больного глубоко трогательное: «иже в напастех, скорбех и болезнях…» Слова эти на Духовского подействовали, как ток от электрической машины, и он, забыв все на свете, безотчетно для самого себя, мигом очутился рядом с Кузьмичом, стоит, вперив глазами в ту сторону, откуда несли св. икону, крестясь частыми, мелкими крестиками, повторяя про себя слова молитвы. С этого знаменательного дня, довершившего внутренний перелом в душе его, он начал поправляться, и через две недели, сопровождаемый благожеланиями и благословениями о. ректора Серафима, которого Духовский, выражаясь несколько вульгарно, прямо обожал за его необыкновенное сердечно-отеческое отношение к нему, покинул дорогую Alma mater, бесповоротно решив принять сан священника.

(Продолжение следует).

Свящ. Г. Антонов

Много раз в духовной печати поднимался вопрос о так называемых благочиннических библиотеках. Последние признавались самым лучшим средством самообразования приходского духовенства. К сожалению, мне не известно, существует ли в настоящее время в каком либо благочинии библиотека, которая бы пользовалась сочувствием и вниманием духовенства. Общая жалоба, что духовенство не интересуется своею библиотекой, не посещает ее и не хочет пользоваться находящимися в ней книгами ни пособиями.

Где причина столь печального явления?

Откровенно сказать, затрудняюсь ответить. Мне самому приходилось наблюдать такую историю благочиннической библиотеки. Собралось духовенство на благочиннический съезд, поднялся вопрос о благочиннической библиотеке; все отнеслись весьма сочувственно и порешили открыть непременно. Установили взнос, составили необходимую на первых порах сумму, избрали библиотекаря.

Было выписано достаточное количество книг: последние принадлежали все к разряду серьезных произведений лучших богословов, философов и историков. Одним словом, для богословского самообразования составилась библиотека, что называется, на редкость. И что же? Вот уже много лет стоит наша библиотека, никем не тревожимая, никем не беспокоимая. Духовенство округа ею нисколько не интересуется, а некоторые, очень возможно, даже не знают о ее существовании. На первых порах находились отцы, которые являлись, выбирали себе ту или иную книгу, увозили ее с собою, а потом внимание к библиотеке у духовенства постепенно исчезало и, наконец, исчезло совершенно.

Печально, грустно, однако факт налицо.

Между тем, сколько в свое время возлагалось на библиотеку надежд, чаяний, упований, сколько произнесено было хороших слов.

Мне приходилось слышать такое возражение. Пользоваться де книгами из благочиннической библиотеки очень неудобно. Нужно каждый раз ездить за ними, иногда за несколько десятков верст. Съездить отец раз, съездить – другой, а потом пропадет всякая охота: удовольствие получается слишком дорогое.

Насколько такое возражение основательно – судить не буду; но думаю, что многих дальность расстояния и необходимость всякий раз ездить в библиотеку не остановили бы. Ездим же мы от скуки навещать своих соседей, дабы перекинуться с ними разговором по душе, поделиться впечатлениями.

Почему же не съездить и за книгой, раз к последней испытывается интерес?

Другие говорят: книги, находящиеся в благочиннической библиотеке, слишком серьезны, научны, неинтересны. Все это надобно на школьной скамье. Есть и в этом возражении доля правды. К чтению очень серьезных, научных сочинений нужно привыкнуть, втянуться в него: более того, оно предполагает необходимую, так сказать, научную атмосферу. И само собою разумеется, что повседневная, будничная жизнь приходского пастыря с ее вечной сутолокой и хозяйством такой атмосферой быть не может. Тем не менее, нельзя же, в самом деле, наполнять благочинническую библиотеку романами и повестями. Означенная библиотека имеет свое назначение служить не для забавы и развлечения, а для серьезной цели богословски – научного самообразования духовенства. А отсюда понятно, что и состав той библиотеки должен быть богословски – научный, а не развлекающе – занимательный.

Встречается и еще мнение: благочиннические библиотеки потому будто бы не процветают, что многие из представителей духовенства не видят для себя нужды в богословском самообразовании и не хотят отдаваться серьезному чтению.

Действительно, даже из отчетов отцов благочинных видно, что находятся такие приходские пастыри, которые за исключением обязательных к выписке органов ничего не выписывают и не читают. Но что из этого следует? Во-первых, еще необходимо установить, почему тот или иной пастырь не читает ничего, кроме обязательных органов? Потому ли, что не любит и не хочет читать, или потому, что по той или иной причине лишен возможности иметь ту или иную книгу? Но если бы даже оказалось, что в округе имеется несколько пастырей, не желающих заниматься чтением серьезных книг, неужели последнее может повлиять на остальных пастырей округа? Если мой сосед не желает заниматься своим самообразованием, неужели это значит, что и я не должен им заниматься? Нисколько.

Единственное влияние таких пастырей может заключаться в том, что они, не сочувствуя идее самообразования, будут противиться установленным взносам, а последнее естественно отразится на составе библиотеки. Вот отсюда мне и хочется сделать некий переход.

Почему бы вместо благочиннических библиотек не практиковать просто братских библиотек, членами которых должны быть только лица, искренно интересующиеся и действительно желающие заниматься своим богословско-научным развитием?

А возникнуть и развиваться такие библиотеки могут очень просто и естественно. Я знаю, например, целый ряд пастырей, которые, живя бок о бок друг с другом, выписывают каждый в отдельности одну и ту же газету и один и тот же журнал. Ну, газета еще туда сюда: каждому хочется получить и прочитать ее без опоздания. Но что касается журнала, то выписывать целому ряду пастырей, живущих соседями, одну и ту же книгу прямо таки ненормально. Возьмите – сложите вместе те средства, которые каждый пастырь затрачивает на выписку журнала, и получится сумма, на которую можно выписать не один журнал, а несколько. Вот и было бы хорошо, если бы пастыри округа, любящие почитать серьезный журнал и ежегодно затрачивающие известную сумму на выписку текущей богословской литературы, предварительно образовали бы из себя литературный кружок и стали бы выписывать журналы и книги не порознь каждый, а сообща, на общий счет, по особо составленному списку. И вы увидите, что библиотека сразу же получилась бы довольно солидная. Получаемые журналы можно бы рассылать по очереди на известный срок каждому участнику кружка, так чтобы во всякое время у каждого был какой-нибудь журнал. Постепенно все, что выписывается, было бы прочитано каждым. По окончании года все прочитанное переплетается и сдается в библиотеку под заведывание особо избранного лица.

Мысль, высказанная мною, не новая. Так именно, на таких условиях, выписываются журналы и книги наставниками учебных заведений. В бытность свою преподавателем семинарии я участвовал в таком литературном кружке; мы платили, кажется, всего по 4 рубля, и за это я был читателем целого ряда серьезных журналов; сам местный Преосвященный Владыка был участником нашего кружка. Такой прием при выписке книг и журналов можно бы применить и приходским пастырям того, или иного благочиннического округа. Разумеется, и братская библиотека на практике встретит много затруднений, но все же, думаю, меньше нежели официальная благочинническая. Нужно принять во внимание, что создать во всех отношениях в этом деле удобное положение приходским пастырям при условиях их жизни, конечно, невозможно. Поэтому весь вопрос у нас и должен сводиться к тому, каким образом нам получить хотя что-нибудь, нежели ничего? («Паст. и паства»).

Х. Е. М.