О преподавании богословия в университетах. 1866 г.

Летом 1865 года профессор богословия в Московском университете протоиерей Сергиевский был командирован Министром Народного Просвещения в прочие университеты, для совещания с тамошними профессорами богословия о лучшем устройстве преподавания этого предмета в университетах. Отчет профессора Сергиевского был сообщен разным лицам духовного звания, сообщен Ученому Комитету Министерства Народного Просвещения и по Высочайшему повелению передан на рассмотрение св. Синода.

В настоящем сборнике помещаются:

1) Самый отчет сей с приложениями.

2) Мнение тех из помянутых лиц, которые доставили Министерству Народного Просвещения свои соображения по оному.

3) Мнения Ученого Комитета, и

4) Заключение св. Синода, прописанное в отношении Синодального Обер-Прокурора к Министру Народного Просвещения.

Возложенное начальством на меня поручение посетить университеты: С.-Петербургский, Казанский, Харьковский, Новороссийский и Киевский, для совещания с тамошними профессорами богословия о лучшем устройстве преподавания этого предмета, я исполнил, в срок от 11-го мая по 14-е августа сего года, возвратившись окончательно в Москву ко времени начала университетских лекций.

В предписании мне начальства, смысл и цель данного поручения изъяснились прежде всего изображением особенных обстоятельств времени, вследствие которых преподавание богословия в наших университетах получает с каждым годом более и более важности, и которыми настоятельно вызываются особенности и в самом курсе богословских лекций и в положении самих преподавателей богословия; далее – желанием, чтобы в условиях университетского преподавания богословия установилось возможное единство действий профессоров богословия во всех наших университетах, и наконец – чтобы опытом каждого преподавателя могли воспользоваться все прочие. Посему предметами предстоявших мне совещаний с каждым из профессоров богословия долженствовали быть (и были): действительное состояние преподавания этого предмета в данном университете, ход этого преподавания в университете Московском, равно в тех или в других университетах, которые приходилось мне посетить ранее других; также – предположения об улучшении преподавания и его условий и об устройстве единства действий преподавателей. По окончании совещания, дойдя, по тем или другим его предметам, до возможного соглашения, я просил каждого из профессоров богословия письменно изложить, на чем остановилось его мнение по всем предметам нашего совещания.

Все эти мнения имею честь представить при сем в подлинниках, как материалы, требованные начальством. Очевидно впрочем, что мнения эти не суть только личные мнения, но они вместе с тем представляют собою основательный результат наших взаимных совещаний и в некоторой мере соглашений. Каждое мнение последующее имело в виду предыдущие, и порядок их составления таков: мнение профессора Киевского, Одесского, Харьковского, Казанского и С.-Петербургского.

Взвесивши все эти мнения в их совокупности и показавши до какой степени установилось между нами соглашение по предметам совещаний, я должен изложить и свои предположения, на сколько они согласны или не согласны с представляемыми «мнениями».

Во всех этих мнениях более или менее изъясняются предположения:

1) относительно содержания и направления богословских чтений в наших университетах;

2) о тех или других внешних условиях, желательных для успеха университетского преподавания богословия.

Относительно содержания и направления университетских богословских лекций мнения профессоров Киевского, Харьковского и С.-Петербургского в существе дела согласны: а) богословские лекции в университетах должны иметь не только характер положительного изложения учения веры, но еще характер исследования апологетического против современного неверия; б) содержание чтений должно определяться предметами общего или основного богословия (апологетики), также богословия догматического и нравственного (с некоторым ограничением их объема против известных руководств) и наконец предметами библиологии (учения о библии). Различаются эти мнения тем, что Киевское приурочивает апологетику к догматике, чрез что догматика выступает как бы на главном плане; С.-Петербургское ставит догматику и апологетику, как совершенно отдельные предметы; Харьковское присоединяет к апологетике изложение важнейших догматов, давая ей главное место. Мнения же профессоров Казанского и Новороссийского разнятся от прочих и между собою тем, что оба они предметам основного богословия в университетском курсе дают, конечно, необширное место предварительных понятий, далее – первый совсем не вводит в этот курс предметов нравственного богословия, а последний усиливается настаивать на особенном значении этих именно предметов для университетских слушателей, умалчивая при том о библиологии.

Как основание для оценки всех этих различий, считаю нужным сказать несколько слов вообще о значении богословия в отношении к университетским специальностям и, особенно при современном состоянии научного развития и известных его направлений.

Никакая наука, посему и наука богословская, не может быть чуждою университету. Этим, конечно, собственно говорится о правах научно-богословской специальности на место в университете рядом с прочими его специальными отделами наук. Но мы скажем более: наука богословская не может быть чуждою ни одному из факультетов университетских. Может быть, до сих пор место богословской кафедре в наших университетах, как кафедре обязательной для всех факультетов, давалось скорее по силе неизбежных обстоятельств, чем по точному сознанию ее права занимать это место и ее действительного значения в каждом круге научных специальностей. Только новым уставом университетским принята серьезная мера к достодолжному приему богословия в наших университетах. Будущему времени предстоит оправдать и упрочить этот прием.

В обширной области человеческих знаний, предмет каждой науки, кроме науки богословской, представляет собою интерес более или менее для специалиста, занимающегося ею, и может не представлять никакого интереса для избравших себе другую специальность. Предмет богословия – религиозная истина, никогда не может ее представлять собою всеобщего интереса, положительного или отрицательного, для каждого ума, какова ни была бы избранная им специальность. Это потому, что религиозная истина вообще не есть только внешний предмет для любознательности ума, но составляет живую, внутреннюю, неудалимую потребность всей природы человека. От того-то научное сознание, как общее, так и личное, никогда не может никак не относиться, но непременно становится в такое или иное отношение к сознанию религиозному. Это отношение так постоянно, так тесно, что всякое даже единичное важное открытие в той или другой научной области непременно отражается на судьбе религиозного сознания. Если так, то с развитием научного сознания, из какой бы специальной области оно ни черпало свое содержание, не должно оставлять сознание религиозное без соответственного развития. И это – особенно в наше время, при чрезвычайно быстром развитии науки, при накоплении массы новых открытий, при перестройке почти во всех отраслях знания, при возникновении даже новых наук, неведомых прежнему времени.

По этим соображениям богословие требуется в ряду каждого специального отдела наук, как такая наука, идеальная задача которой – поставить религиозную истину в такое отношение к сознанию, чтоб она, не теряя своего характера, нимало не поступаясь своим предметным (объективным) содержанием, представлялась в гармонии с известною суммою человеческих знаний, с прочими научными истинами. Оставить молодые умы, отдавшиеся той или другой научной специальности, без богословской науки, при одних элементарных катехизических сведениях, получаемых при общем образовании, значит оставить их на произвол судьбы по отношению к самому человеческому интересу и даже к самому интересу научному. В условиях и в периоде первоначального, общего образования, религиозная истина не может быть изъясняема во всей полноте ее смысла, но и в этой неполноте она принимается легко, потому что вместе с тем не более осмысленными могут быть тогда предлагаемы и другие познания; тут сообщаемые понятия и о религии и о науке одинаково необширны, одинаково просты; а между простыми понятиями и отношения просты, между немногими понятиями и сочетания легки. Но в условиях и в периоде высшего образования, с расширением умственного горизонта, в каком бы направлении оно ни было, с увеличением запаса научных сведений по той или другой специальности, отношения сознания к религиозной истине усложняются всею суммою новых вопросов, новых воззрений, изменившихся понятий, и без научного руководства в отношении к пониманию этой истины – почти неизбежно запутываются по мере того, как развитие идет далее и далее в одну сторону, запас научных приобретений, накопляясь, резче и резче выступает со своим специальным характером.

С таким значением представляется мне богословие для всех факультетов университетских, и так осмысляется данное место этой науке в наших университетах².

Но этими же соображениями определяется и предмет и направление преподавания богословия в наших университетах.

Очевидно, что указанной цели университетского богословского образования не может прямо и достаточно удовлетворить преподавание положительного богословия, хотя бы и в «историко-апологетическом направлении», как предполагает профессор богословия Новороссийского университета, протоиерей Павловский, или, что тоже, изложение догматов веры, хотя бы и с опровержением возражений неверия, как предполагает профессор Казанского университета, священник Владимирский. Преимущественно же, введение в состав университетского курса богословия нравственного, как отдельной науки, не смотря на всю благовидность оснований к тому, изложенных в одесском мнении, не может вести к указанной цели. 1) Догматическое и нравственное богословие, по старому уставу, уже были предметами богословской кафедры в университетах; но какие плоды приносило преподавание этих предметов? 2) Преподавание нравственного богословия, не в целях научных, а в целях воспитательных, какие, очевидно, имеет в виду одесское мнение, требует таланта не профессорского, а проповеднического и составляет дело не академической, но церковной кафедры, на которой действительные таланты составляют у нас редкое исключение. Впрочем, далее мы покажем подобающее место предметам нравственного богословия в составе университетского богословского курса.

Мнению профессора богословия Киевского университета, протоиерея Фаворова, принадлежит первенство по времени и важная особенность, которой не имеют мнения: одесское и казанское, не смотря на видимое сходство этих трех мнений в названии проектируемого предмета преподавания богословием догматическим. По существу дела, в мнении профессора Фаворова, излагается конспект уже не догматики, но апологетики, хотя расположенной своеобразно и несколько расширенной в содержании предварительным изложением членов вероучения.

Богословская апологетика – это новая наука, возникшая в Германии, именно в виду современных общественных потребностей. Эта наука вовсе не есть наука запальчивого ратоборства с антихристианством, будто опасная для духа христианского мира и любви (мнение одесское). Апологетика, как ее понимают там, где она возникла и развивается, может быть названа в строгом смысле основным богословием (пожалуй: обосновывающим богословием), выполняющим именно ту задачу, в отношении к религиозным истинам, какая требуется условиями университетского образования или условиями научного сознания вообще. Исследуя основания религии вообще и веры христианской в особенности, в виду вопросов или ответов, сомнений или отрицаний современной науки, апологетика спокойно устанавливает для данного времени правильные отношения научного сознания к религиозному, человеческого разума к религиозным истинам. Но частию по особенным условиям нашего образования, частию и по существу дела, едва ли можем в университетском преподавании апологетики ограничиться тем содержанием, какое более или менее общепринято для апологетики в Германии. 1) Иное дело апологетика, как наука, в ряду и в связи богословских наук; иное – как наука, изъятая из этого круга и поставляемая одиноко. Притом 2) в наших училищах, приготовительных к университету, вовсе не читается богословие догматическое, предполагаемое апологетикою. Хотя профессор С.-Петербургского университета, протоиерей Полисадов, предлагает чтение догматики в университете, как особой науки, преподавание которой предшествовало бы преподаванию апологетики; но, помимо всего другого, с принятием этого предположения, богословский курс в университете растягивается на 3 года, что может действительно стеснить факультеты в распределении их собственных наук по курсам. Посему для полноты университетского преподавания апологетики необходимо, чтоб там, где заканчивается немецкая богословская апологетика, продолжить ее в том же духе изъяснением существенных истин вероучения христианского и коренных основ христианского нравоучения³. В мнении профессора Харьковского университета, протоиерея Добротворского, в общих чертах изображен состав университетского курса апологетики, согласно с представленными здесь соображениями.

При этом, один из трактатов апологетики «о Священном Писании» в настоящее время требует особенно подробного исследования, тем более, что самый важный недостаток в религиозном образовании нашего светского общества есть недостаток какого либо знакомства с библией. Этот недостаток так важен и так ярко бросается в глаза, а тенденции антибиблейской критики в настоящее время проводятся так популярно, что едва ли нужно распространяться в развитии этих мотивов к признанию необходимости университетских чтений о Св. Писании отдельно от апологетики. С этим предположением согласны все профессора богословия, кроме профессора Новороссийского университета.

Если изложенные здесь соображения будут признаны заслуживающими одобрения и приложения к делу преподавания богословия во всех наших университетах, тогда желательно было бы, чтоб они, вместе со всеми прочими мнениями профессоров богословия, предложены были каждому из них в основание к составлению программ⁴ в общих чертах по апологетике и по чтению о Св. Писании. Предначертание подробностей в программах академических, всегда более сопряжено с неудобствами, чем с выгодами для преподавания, стесняя самодеятельность профессора; особенно же это неудобно в такой науке, как богословская апологетика: 1) наука новая, еще вырабатывающаяся, 2) наука, стоящая в самой тесной связи с движением общенаучным: посему утвержденные подробности программы могли бы стеснять не только преподавателей, но и движение самой науки на университетской кафедре. Напр., настоящая эпоха есть эпоха более или менее материалистическая; в виду этого направления и устанавливается нынешняя апологетика; но это направление пройдет и сменится другим; а для выполнения программы, которая была бы ныне утверждена во всех подробностях, профессору богословия пришлось бы и тогда стоять против материализма, то есть, против того, чего уже не будет в действительном направлении данного времени.

В предположениях относительно внешних условий, желательных для успеха преподавания богословия в университетах, можно сказать, достигнуто полное соглашение мнений всех профессоров богословия. Только профессор протоиерей Павловский совершенно умалчивает об этом предмете. Предположения наши следующие:

1) Чтобы профессора богословия теперь же были освобождены от преподавания церковной истории и церковного законоведения, которые по уставу уже отделены от кафедры собственно богословской. В самом деле, некоторыми университетами самые §§ устава об отдельности кафедры богословия, церковной истории и церковного законоведения приняты, как основание к освобождению профессоров богословия от преподавания сих последних предметов; в других же университетах профессора богословия и доселе обременены тем, от чего новый устав освобождает их; так в университете Киевском профессор богословия доселе читает и церковную историю и церковное законоведение; в Московском – еще не снята с профессора богословия обязанность читать церковное законоведение, тоже – и в университете Харьковском. Таким положением дела, конечно, мало приобретается в пользу преподавания предметов, отделенных уставом от профессора богословия, но немало теряется в успехе преподавания самого богословия. И так, настоит нужда в особом начальственном распоряжении по всем университетам о фактическом освобождении профессоров богословия от обязанностей, которые с них сняты законом, в интересе их главного дела.

2) В университетах Харьковском и Казанском богословие преподается студентам двух курсов, 1-го и 2-го; в прочих университетах (как будет в Новороссийском – неизвестно) только студентам одного, 1-го курса. Но 1) только что поступившие в университет молодые люди слишком мало развиты, чтоб быть достаточно способными слушать такую науку, как апологетика, и только что начинают собирать запас специально-научных сведений, которых уже довольный запас имеет в виду апологетика; эти обстоятельства требовали бы чтения апологетики на дальнейшем курсе; 2) между тем неудобно и оставить студентов 1-го курса без всякого научно-богословского руководства, оставить на произвол судьбы их религиозное сознание, полное лишь элементарными понятиями о вере, когда уже началось серьезное образование их научного сознания, пополняемого строгим специальным содержанием. Посему существо дела требует, чтоб преподавание богословия во всех наших университетах шло непременно на двух курсах, 1-м и 2-м, так, чтоб на 1-м курсе преподавалось чтение о библии, и на 2-м – апологетика.

3) С изложенным предположением тесно связано следующее: обязать профессора богословия к преподаванию двух отдельных предметов значило бы возвращать его в те условия, которые уже признаны неблагоприятными и из которых он освобожден новым уставом. Посему, с принятием изъясненного во 2 пункте предположения к лучшему устройству университетского богословского преподавания, указывается еще нужда в учреждении штатной доцентуры при кафедре богословской с тем, чтоб доцент преподавал чтение о Св. Писании.

Само собою разумеется, что эта мера будет служить и важным стимулом для деятельности самого профессора и обеспечением для университета, на случай вакантной кафедры богословия, иметь на ней человека, вполне известного университету и приобретшего уже необходимую опытность в преподавании. Впрочем, поставление доцентов, как помощников, хотя и не лицу профессора, но делу преподавания его предмета, должно быть неизменно обусловлено твердым заверением профессора относительно достоинств лица избираемого.

4) Каждая специальная область наук носит сама в себе несомненный авторитет, который сообщается и каждой отдельной науке из этой области. Так, например, важность науки славянских наречий поддерживается целостною важностью всего факультета филологического; другими словами, эта важность поддерживается фактом совместного существования этой науки в университете с целым рядом наук одной с нею области. Одинокость же какой-либо специальной науки в ряду других чуждых ей специальностей, напротив, есть одно из самых неблагоприятных условий для ее авторитета; в таких именно условиях стояла богословская кафедра по старому уставу. Новый устав изменяет эти условия; но они еще не применены на деле. Для сего потребно, чтобы отделившиеся от богословия богословские кафедры церковной истории и церковного законоведения были замещены в возможно-ближайшем времени. Существование в университете, кроме профессора богословия, еще двоих профессоров двух богословских наук, само по себе должно поднять в университетах значение богословской науки. И конечно, было бы еще благоприятнее для нее, и кажется для самих университетов⁵, если бы из профессоров богословия, церковной истории и церковного законоведения, с присоединением к ним предполагаемого доцента по богословию, образовать особый комитет, который имел бы свой круг дел и свои собрания, подобно как имеют их факультеты: такая мера была бы залогом твердой и не одинокой постановки богословской науки и серьезного, самостоятельного развития ее в наших университетах.

5) Наконец, желательно было бы, чтобы настоящим профессорам богословия в университетах даны были те средства к самообразованию, какими они доселе не пользовались и какими пользуются все прочие университетские профессора: разумею командировки и поездки заграницу с ученою целью. Мертвого книжного знакомства с иностранною богословскою литературою недостаточно для университетского профессора богословия; необходимо живое знакомство с иностранными учеными богословами, с их методами и приемами преподавания, равно как живое изучение состояния самих обществ иноверных. Здесь не излишне прибавить, что в прежнее время лучшие профессора богословия в самых духовных училищах не были лишаемы и не чуждались живого знакомства с иностранными учеными и иноверными обществами. Если предполагаемая мера будет иметь одобрение у начальства, то на первый раз, по моему мнению, командировка того или другого профессора богословия за границу никак не должна быть кратковременною, но должна определиться, по крайней мере, годичным сроком: человек небывалый за границею мало вынесет оттуда в сокращенный срок путешествия.

Из представляемых при сем мнений можно еще усмотреть заявление о некоторых местных неблагоприятных условиях для кафедры и самих профессоров богословия. Здесь я упомяну о важнейших. Таково заявление С.-Петербургского профессора о том, что в С.-Петербургском университете отметка на экзамене по богословию «1» не мешает студенту быть переведенным на следующий курс. Оставление такого условия в силе равняется уничтожению экзамена по богословию. Тот же профессор и также профессор Харьковского университета ставят вопрос об отметках по богословию экзаменующимся на степень кандидата. Этот вопрос действительно надлежит решить определенно и однообразно для всех университетов. Когда экзамен по богословию вольным слушателям, ищущим степени кандидата, узаконен уставом, то требования экзамена должны быть серьезные. Иначе лучше отменить узаконение.

Хотя в некоторых мнениях упоминается еще о недостаточности гимназического преподавания закона Божия, и хотя это обстоятельство не может не иметь влияния на судьбу университетского преподавания богословия; но так как этот предмет прямо не относится к данному мне поручению, то я и не вхожу в его рассмотрение.

В заключение моего отчета не могу не сказать о действительной пользе, в интересе преподавания, какую доставили мне совещания с моими сотоварищами по преподаванию богословия. Желательно, чтоб каждый из них мог воспользоваться тою же выгодою; чего и можно достигнуть назначением съезда всех профессоров богословия наших университетов в Петербурге или в Москве, согласно с общим их желанием, выраженным некоторыми в самых мнениях.

Ординарный профессор богословия в Московском университете,

протоиерей Н. Сергиевский

27-го сентября 1866 года.

Курс богословия в наших университетах, само собою, не может быть очень обширен; но нельзя слишком и сокращать его, не лишая богословских чтений в университете серьезного значения. Бесполезно или даже прямо вредно было бы ограничиваться здесь повторением, в каком бы то ни было виде, элементарных уроков по закону Божию, преподаваемых в гимназии. Воспитанники высшего учебного заведения должны быть настолько ознакомлены с истинами православной веры Христовой, чтобы умели дать себе и другим точный отчет в том, во что они веруют или должны веровать, как православные христиане, и к чему обязывает нас в жизни звание православных христиан. Иначе научное (в тесном значении этого слова) образование может обратиться во вред христианскому благочестию; потому что, при постепенном научном развитии, нельзя безнаказанно оставаться неподвижным в понимании истинной веры. Следствием резкой несоразмерности между религиозным и научным образованием может быть, как часто и бывает, равнодушие или прямое пренебрежение к вере. И так преподаватели богословия в университетах, не слишком расширяясь в объеме преподавания, должны однакож всячески заботиться о том, чтобы достаточно ознакомить слушателей своих с православною верою Христовою, сообразно степени их умственного развития.

Что именно и как преподавать с богословской кафедры в университете?

1. Изложение и раскрытие догматов православной церкви должно быть, конечно, главною частью университетских лекций богословия. Но состав догматического богословия, преподаваемого университетским слушателям, должен быть несколько отличен от обыкновенных систем догматических. Дело в том, что многие подробности в раскрытии частных догматов здесь могут быть опускаемы, так как слушатели не имеют нужды в специальных сведениях богословских; но зато основные истины христианства и отличительные черты православия христианского должны быть исследованы и раскрыты здесь подробнее, чем как обыкновенно в догматиках, потому что здесь, при неполном курсе богословия, с изложением положительного учения православной церкви необходимо соединять апологетику христианской веры вообще и православия христианского в частности. План такого рода чтений может быть различен, и едва ли полезно было бы обязывать всех преподавателей богословия в университете держаться какой-нибудь одной строго определенной программы; это значило бы стеснять их в таком деле, которое меньше всего может быть подчинено какой-нибудь строго определенной формуле. Что до меня, то я долго держался такого порядка в моих чтениях по догматическому богословию: после предварительных сведений о религии, об откровении, о догмате, о православии и падении, я располагал чтения свои о догматах по символу веры, различая в нем следующие главные пункты вероучения: 1) о Боге-Творце и Промыслителе мира, 2) о Боге-Искупителе и об искуплении человека, 3) о Боге-Освятителе и о благодатном освящении человека, 4) о Боге-Судие мира и о вечной жизни. В каждом из этих отделов я сначала представлял положительное учение веры, стараясь изложить его так, чтобы внутренняя, живая и неразрывная связь всех истин вероучения была совершенно ясна и таким образом слушатели могли бы легко составить себе полное и отчетливое понятие о целом подлинно-христианском миросозерцании. При этом, основывая все на св. писании и учении церкви, я считал однакож необходимым, в указании таких оснований, ограничиваться самыми существенными свидетельствами писания, отцов церкви и церковной истории, потому что подробности в этих случаях могли бы скорее затруднять слушателей, чем способствовать ясности и твердости учения. Затем я останавливался на основной, средоточной истине отдела и исследовал ее сколько можно полнее и подробнее. Так в первом отделе предметом особенного исследования служила истина бытия Божия, или учение о Боге, как о живом, личном и всесовершенном существе; во втором – о божестве Иисуса Христа, в третьем – о свойствах истинной церкви, в четвертом – о бессмертии человека. Такой порядок мне представляется удобным потому, что он прост и дает возможность легко совместить с системою положительного учения христианского апологетическое и полемическое изложение основных его истин, с которыми все другие истины связаны неразрывно.

2. Что касается нравственных истин православной веры Христовой, то изучение их не требует такого труда, как изучение догматов, потому что они относятся к догматам, как следствия к своему основанию. Кто хорошо знаком с истинами вероучения, тот легко поймет и правила христианской жизни. Здесь трудность не в понимании учения, а в приложении его к самой жизни. Поэтому нравственное богословие можно излагать коротко, как прикладную часть догматики, а подробности в раскрытии нравственных истин, вместе с побуждениями к осуществлению их на деле, предоставлять церковной кафедре.

3. Так как при изложении учения веры необходимо беспрерывно обращаться к Св. Писанию, а кроме того – всякому образованному христианину, как скоро он христианин не по одному только имени, естественно искать в слове Божием духовного просвещения и назидания; то в программу университетского курса весьма уместно ввести чтения о Св. Писании, с целью ознакомить учащихся с составом и содержанием библии. Такие чтения, конечно, не могут быть подробными толкованиями на священные книги. Задача преподавателя в этом случае должна состоять главным образом в том, чтобы, с одной стороны, ближе ознакомить своих слушателей с теми свидетельствами Священного Писания, которые цитируются при изложении учения веры, особенно когда эти места такого рода, что взятые отрывочно по необходимости теряют многое в своей ясности и определенности, каковы например пророчества; с другой – возбудить в слушателях желание читать самим св. книги и облегчить для них разумение Писания сообщением по крайней мере необходимейших о нем сведений. (Надобно сознаться, для наших образованных мирян библия большею частью – terra incognita; а известная доля ответственности за такое печальное явление в православном мире лежит, без сомнения, на учителях веры). Для более подробного обозрения можно избирать каждый год одну какую-нибудь книгу или известную часть Св. Писания, по собственному усмотрению наставника.

Для курса богословских чтений в указанном объеме требуется два года, один для чтения догматического и нравственного богословия, другой – для чтений о Св. Писании. Или можно читать одновременно студентам двух курсов, первого и второго, в течение одного года. В последнем случае студенты будут слушать богословские лекции не всегда в одном порядке, именно: одним из них придется прослушать прежде догматическое и нравственное богословие, а потом чтение о Св. Писании, другим – наоборот; но это, очевидно, не произведет никакой запутанности в преподавании и нисколько не помешает правильному ходу дела.

Для более успешного преподавания богословия в университете, весьма желательно еще:

1. Чтобы профессора богословия теперь же освобождены были от преподавания церковной истории и церковного законоведения, которые по уставу уже отделены от кафедры собственно богословской;

2. Чтобы при кафедре богословской положена была штатная доцентура;

3. Чтобы церковная история и церковное законоведение считались не факультетскими, а вспомогательными богословскими науками, каковы они – по самой сущности своей, и чтобы преподаватели этих предметов составляли, вместе с преподавателями собственно богословской кафедры, один разряд наставников, параллельный, так сказать, факультетам;

4. Чтобы дозволено было, в пособие студентам при повторении богословских уроков, печатать записки по богословию с разрешения местного епархиального начальства или местной духовной цензуры.

Профессор богословия в университете св. Владимира,

Н. Фаворов

25-го мая 1865 года.

Новый университетский устав, учреждая кафедру православного богословия в университетах, не указывает, подобно прежним уставам, на те части или отделы богословия, которые должны быть преподаваемы, – и поступает разумно. Имея в виду разные почвы, на которых и различные направления религиозно-нравственной жизни общества и религиозных учений, при которых, в различные времена, можно будет действовать профессору богословия на университетской кафедре, устав дает сему последнему свободу избирать для преподавания то, чего будут требовать существенные пользы его слушателей и господствующие направления, в известное время, религиозной мысли – книжные и некнижные. Будущее будет определяться будущими деятелями, а что касается до настоящего, то представляющаяся для действия профессору богословия почва, или слушатели, и по летам своим, и по предшествовавшей подготовке их к слушанию богословия, таковы, что с ними богословие должно быть начинаемо с существенных, научных понятий о религии вообще и о христианстве в частности, продолжаемо – вероучением православной церкви и заканчиваемо – нравоучением. Таким образом, учение о религии и откровении вообще и учение о религии христианской, как едином истинном откровении, должно быть первым делом, на которое преподаватель обратит все внимание свое и своих слушателей, помня, что от более или менее удовлетворительного выполнения этого дела будет зависеть больший или меньший успех его догматических и практических чтений. Излагая, за сим, вероучение или догматику в ее существенных чертах, но в такой последовательности и с такою ясностью и основательностью, которые бы дали возможность всем слушающим видеть в догматах одно, полное жизни и силы целое, преподавая не иначе, как по духу православной церкви, профессор постоянно должен держаться двух направлений – одно историческое, другое – апологетическое. Первое, всегда необходимое, особенно по отношению к некоторым догматам (напр. догмат о св. Троице, о воплощении, и лице Богочеловека) необходимо для университетского преподавателя богословия в настоящее время, тем более, что церковная история, по новому уставу, перестала быть союзницею богословия: получивши место в ряду других наук на историко-филологическом факультете, она едва ли найдет досуг заняться судьбою учения христианского, и если бы занялась, то для одних только студентов-филологов. Апологетическое направление, тоже всегда необходимое для богословия потому, что всегда бывали и легко мыслящие о догматах, и совершенно искажавшие и даже отвергавшие их, – в настоящее время должно быть существенным направлением богословия. В лице известных антихристианских писателей настоящего времени, можно сказать, воскрес целый собор лжеучителей первых веков: Социн, Арий, Цельс, Маркион являются теперь иногда (и это к счастью) в таких смутных видах, как Фейербах, а иногда (и это уже прямо несчастие) в таких светлых и, для неопытных, очаровательных формах, как Ренан. Забыть такие и подобные им явления, или относиться к ним, как явлениям безразличным, было бы непростительною оплошностью для преподавателей богословия в таких учреждениях, в которые и печатные и устные доктрины могут проникать легко. Это апологетическое направление до того представляется необходимым для университетов наших в настоящее время, что возникла мысль: не следует ли все богословие в университетах ограничить одною апологетикою? Мое убеждение: не следует, во 1-х, потому, что, как выше я сказал, слушатели не имеют никаких собственно богословских сведений, а без них непрочна надежда сделать искусных ратоборцев с антихристианством, и во 2-х потому, что апологетика, изводя профессора на обширное поле ратоборства, легко, незаметно для него самого, может лишить учение его того духа любви и мира, каким запечатлено учение церкви православной и какой он должен сообщать своим слушателям. Лучший, по моему крайнему разумению, путь – при изложения положительного учения – основательный и спокойный разбор и верная оценка известной антирелигиозной доктрины, противоположной излагаемому учению.

Но должна быть для университетов еще одна богословская наука, по содержанию своему, на первый взгляд, более доступная пониманию, чем возвышенные догматы христианские, но в существе обнимающая собою всего человека – во всех проявлениях внутренней и внешней жизни его, и в приложении своих начал к деятельности более трудной, нежели усвоение умом самых возвышенных учений. Разумею – нравственную сторону. Рассуждать о высоком значении этой стороны христианской религии, – о том, что вера без дел мертва, было бы, в настоящую минуту, излишне; но указать, хотя кратко, на причины, которые убеждают меня в необходимости, в настоящее время, обращать серьезное внимание университетских слушателей на нравственное учение христианское, считаю необходимым. Причины следующие: 1) поверхностное понимание значения нравственности вообще и в особенности – христианской: по такому пониманию или представляют себе нравственность христианскую до того неприложимою к действительной жизни, что от науки не ждут никаких облегчений, или до того легкою и известною, что науке не представляют никакого дела; 2) свободное отношение или, правильнее, постановление учащейся молодежи ко всем их обязанностям – отношение прекрасное, чисто нравственное, но опасное для неокрепшей нравственности; 3) ослабевшие понятия о нравственных отношениях членов в семействах, вследствие чего оказывается бессильною власть родительская; 4) появление в литературе произведений не нравственных или с характером социалистическим; 5) вопросы, сильно занимающие общество: освобождение крестьян, образование народное, земские учреждения, городовое управление, судопроизводство и проч., вопросы, счастливо разрешаемые законодателем путем нравственным, но обществу дающие повод к суждениям сбивчивым и неверным. Наконец 6), решительное незнакомство молодежи с религиозно-нравственной литературою, богатою на западе, не совершенно бедною и у нас, и оттого – отчуждение от всякого нравственного чтения. Все эти причины сами собою вызывают преподавателя религии в университете на труд особенный – быть истолкователем и апологетом христианских начал нравственных, обличителем ложных и указателем истинных направлений. Труд нелегкий. Но, избравши верный путь для действования, преподаватель успеет сделать немало для нравственных убеждений своих слушателей. Какой это путь? Какую форму должно принять нравственное учение? Это будет зависеть от личного воззрения преподавателя на дело и от уменья осуществить свой взгляд. Знаю, что тут не одни программы и не одни книги нужны, а весь человек – с его искренними убеждениями и с его твердою волею быть полезным молодым людям на всю их жизнь.

При такой постановке истин вероучения и нравоучения христианского необходимо освободить профессоров богословия при университетах от преподавания церковной истории и церковного законоведения для того, чтобы они имели и время, и силы вполне предаться своему делу.

Профессор богословия в Новороссийском университете, протоиерей Михаил Павловский

Одесса, 5-го июня 1865 года.

Для полного успеха преподавания богословия в университете, по моему мнению, необходимо:

1) Обозначить объем преподавания. Он обозначается потребностями университетских слушателей, которые не имеют целью специально-богословское образование, однакож нуждаются в отчетливом понимании христианских истин. Поэтому объем богословского преподавания в университете должен ограничиваться изложением существенных и основных истин православно-христианского учения, – как и было высказано мною в заметках на университетский устав в 1862 году. Частнее, в состав университетского богословского образования должны входить: а) общее учение, или богословская энциклопедия именно: учение о религии вообще, о религии христианской, о божественном откровении, о Св. Писании (этот последний отдел может получить, по требованию обстоятельств, особенное развитие под именем библиологии), затем – другие предметы общего учения; б) изложение важнейших христианских догматов, или членов веры; подробное развитие всех истин вероучения, необходимое для специально изучающих этот предмет духовных воспитанников, в университете было бы излишне; в) что касается нравственного богословия, тο научное изложение его должно, по моему мнению, также быть ограничено в объеме указанием коренных основ христианского нравоучения.

2) Определить метод преподавания. Изложение догматической части богословской науки должно быть чуждо, с одной стороны, школьной сухости догматизма, а с другой – стремления, обратить положительное учение в умозрительную теорию христианства, как это часто делается с нашею наукою в Германии. По моему мнению, одна из задач православного богослова, в настоящее время, выяснять смысл и значение положительной стороны христианства, противодействуя стремлению обращать ее, под предлогом сознательного ее усвоения, в общефилософское, учение, низводить в разряд простых положений человеческого разума. Частнее метод преподавания богословия в университете обусловливается также потребностями слушателей и характером господствующих идей в обществе, в литературе, в науке. Нельзя строить здания, не изучивши и, так сказать, не расчистивши самой почвы, на которой оно имеет быть построено; нельзя излагать христианские истины, не разрешая тех недоразумений, не разбирая критически тех возражений, которые более или менее наперед даны в умах. Эти недоумения и возражения касаются не того или другого догмата, или вообще той или другой христианской истины в частности, а всей совокупности их, и преимущественно основных христианских догматов. Это обстоятельство указывает на общий прием богословского преподавания, критико-апологетический: критический по отношению к направлениям и учениям, враждебным христианству, апологетический по отношению к христианству. По характеру умственной почвы, с которою приходят в соприкосновение христианские истины, по разнообразию враждебных им учений и направлений, критико-апологетический метод получает разнообразные видоизменения. Он является в собственном, общепринятом смысле апологетическим, когда преподаватель имеет в виду общенаучные и философические, враждебные христианству воззрения и направления, напр. при изложении богословской энциклопедии, а также догматов о личном бытии Божием, о пресв. Троице, о творении, об искуплении и проч. В области различных христианских вероисповеданий, неправильно толкующих смысл христианских догматов, апологетический метод принимает характер богословской символики. Апологетика, понимаемая вообще, выясняет в сознании значение христианства, символика – значение православного христианства. Собственно разумеем здесь современные христианские вероисповедания, признавая выяснение их отношения к православию несравненно более важным, нежели разбор отживших свое время ересей, излагаемых, вместе с другими предметами, в истории догматов. Впрочем, краткое изложение истории догматов было бы небесполезно и в университете. Кроме вероисповедных разностей, внимание профессора должно быть обращено и на так называемые богословские школы и современные направления богословской мысли. Христианская истина, рассматриваемая, как истина положительная, в сфере возражений со стороны общенаучной и философической, в области истории, богословской символики и современных богословских направлений, должна, без сомнения, выступать в сознании слушателей в полном и ясном свете, сколько это, конечно, возможно для нашего сознания.

3) Необходимо, чтобы профессор богословия как в подробностях программы, так и в самом времени ее выполнения не был стеснен формальными требованиями, в определенный семестр или академический год, непременно прочитать по ней весь богословский курс.

4) Для успеха науки и ее преподавания теперь же освободить профессора богословия от преподавания церковной истории и канонического права. При этом желательно, чтобы отдельные кафедры этих наук были в скорейшем времени заняты лицами, получившими полное богословское образование.

5) Для удобнейшего выполнения программы считаю совершенно необходимым назначение штатного доцента по кафедре богословия.

6) Относительно других условий преподавания считаю нужным заявить, чтобы обязательность для студентов заниматься богословием не была ослабляема какими либо распоряжениями, фактически низводящими эту науку до степени дополнительной в том или другом факультете; таким распоряжением нельзя не почесть признания достаточною для кандидата отметки из богословия (3) удовлетворительно, вместо высшей (4) хорошо, или (5) отлично.

1) Для большего обеспечения богословского элемента в университете, нахожу весьма нужным составить из преподавателей богословия, церковной истории и канонического права, со включением доцента при богословской кафедре, особый комитет в каждом университете, для совещаний между преподавателями всех этих богословских наук, подобно тому, как это признано необходимым для преподавателей каждого факультета. Считаю излишним распространяться о важности этой меры для более твердой постановки богословия и успешного преподавания его в университете.

2) Нахожу весьма полезным, для той же цели, введение в практику повременных съездов профессоров богословия всех университетов, а также – командировок с ученою целью в русские академические города и заграницу.

3) Желательно, чтобы профессор богословия, в интересах своего дела, имел непосредственное и исключительное отношение только к епархиальному преосвященному, а не был бы поставляем в какую либо зависимость от прочих епархиальных надзирателей, подобно законоучителям средних учебных заведений.

4) Успешное занятие богословием в университете для студентов обусловливается их предварительною подготовкою к университетским богословским лекциям. Нельзя не высказать, что подготовка университетских слушателей вообще слаба. Не входя в рассмотрение этого вопроса, ограничусь выражением желания, чтобы преподаватели закона Божия в разных учебных заведениях министерства народного просвещения составляли из себя, где это удобно по местности, особенный педагогический комитет для совещания между собою и для контроля над преподаванием закона Божия в частных учебных заведениях.

Профессор богословия в Харьковском университете, протоиерей

В. Добротворский

14-го июня 1865 года.

Преподавание богословия в русских университетах, без сомнения, должно быть направлено, по возможности, к достижению той цели, которую имело в виду правительство при учреждении богословской кафедры в университетах. Цель эта, согласная с религиозными потребностями современного общества, высказана в объяснительной записке к новому университетскому уставу, именно: профессор богословия должен познакомить молодых людей с «общими, так сказать, богословско-философскими понятиями о религии и притом преимущественно с ее социальной стороны». Правительству желательно, как говорится там же, чтобы профессор богословия, не входя в подробное изложение догматических и нравственных истин, содержимых православною церковью, излагал своим слушателям богословие общее или общую христианскую апологетику с исследованием самых источников богословия. Нельзя не согласиться с таким воззрением на преподавание богословия с университетской кафедры. В виду усиляемых нападений со стороны различных рационалистических направлений не только на отдельные догматы христианства, но и на самые основы его, нападений, которые с образованного запада проникают различными путями в круг нашей учащейся молодежи, увлекая ее своею новизною и блеском научной формы, профессор богословия, очевидно, по самому званию своему, обязан принять на себя защиту религиозных истин и прежде всего их главного источника – книг Свящ. Писания. Имея в виду эту особенную важность свящ. книг, а с другой стороны то обстоятельство, что наша светская молодежь, да вообще (нельзя, к сожалению, не сознаться в этом) и большинство так называемой образованной публики, имеет с ними весьма недостаточное знакомство, я, со своей стороны, думаю, что исследование о подлинности, неповрежденности и божественности свящ. книг, преимущественно тех из них, на которые направляет все свои усилия новейшая отрицательная критика, – именно евангелий, Моисеевых книг и пророческих, должно быть предметом самой первой важности. Не излишне было бы, если бы профессор посвятил несколько времени на объяснение некоторых частных мест Свящ. Писания, преимущественно мессианских и тех, которые различно понимаются различными христианскими обществами. Эти объяснения уяснили бы для молодых людей смысл тех или других текстов и знакомили бы их с теми отличиями в понимании истин веры, которые существуют в других христианских вероисповеданиях по отношению к нашему православию.

Утвердив, по возможности, самое основание христианской веры, профессор богословия обязан сообщить своим слушателям, с одной стороны, точное понятие о догматах веры, не входя в подробности их доказательств, приводимых, обыкновенно, в наших догматиках, и останавливаясь, притом преимущественно на догматах коренных и существенных в христианстве, которые и стараются особенно поколебать неверие; с другой стороны, представив господствующие в богословско-философской литературе возражения против этих догматов, указать в самых этих возражениях шаткость оснований и несостоятельность их даже пред судом самого разума. Смею думать, что такое преподавание богословия не покажется молодым людям скучным и утомительным, и, прояснив их религиозное чувство и сознание, сообщит им оружие для борьбы с неверием и ложными религиозными мнениями, с которыми придется им встретиться когда-нибудь в действительной жизни.

Добросовестное выполнение этой задачи, очевидно, весьма и весьма нелегкое дело. Министерство народного просвещения, при составлении нового университетского устава, имело это в виду и освободило профессора богословия от лежавшей на нем дотоле обязанности преподавать церковную историю и церковное законоведение. Однако, и при этом облегчении, лежащий на профессоре богословия труд, мне кажется, еще не под силу одному человеку. Богословская наука, как и всякая другая, можно даже сказать, более чем другая, движется вперед. В особенности критика свящ. текста дарит нас постоянно новыми сочинениями, в которых иногда проводятся новые мнения. Игнорировать их, не смотря иногда на их незначительность в ученом отношении, профессору богословия невозможно. С другой стороны, для того, чтобы успешнее действовать в самом рассуждении откровенных догматов, ему недостаточно быть знакомым с науками собственно только богословскими, но надобно бывает иногда знакомиться и следить за современным направлением мысли и в науках светских, особенно естественных, из области которых часто заимствуется современным неверием оружие против истин откровения. Поэтому весьма было бы желательно, чтобы в помощь профессору богословия дан был штатный доцент. Это сколько облегчило бы труд профессора, столько же дало бы ему в среде университетского сословия нравственную поддержку и возвысило бы значение богословия в мнении как учащейся молодежи, так и самого общества. Еще больше, конечно, подняло бы богословие в общем мнении, если бы осуществилось pium desiderium, высказанное некоторыми профессорами богословия, т.е. если бы составился комитет из кафедры богословия с отделившимися от нее кафедрами церковной история и церковного законоведения.

Профессор богословия в Казанском университете, священник

А. Владимирский.

26-го июля 1865 года.

Мне остается немногое присовокупить к мнениям профессоров, – протоиереев Фаворова, Добротворского, Павловского и священника Владимирского о преподавании богословия в наших университетах.

1) Совершенно согласен с профессорами Добротворским и Владимирским, чтобы в университетах наших была преподаваема наука об источниках и основаниях христианства, известная у нас под именем общего или основного богословия, а у немецких систематиков – под именем «апологетики основных истин христианской веры». Эта наука дает профессору наилучшее средство доставить любознательному университетскому юношеству «аргументы против учения лжи в пользу истины» и то «оружие», которым они могут отражать «дерзкие нападки» на христианскую православную истину.

2) Но основательное изучение христианской православной апологетики предполагает и необходимым образом требует основательного знакомства с библиею, как такою историческою и Боговдохновенною книгою, в которой христианство имеет главный свой источник и которая, в самых существенных своих частях, служит предметом дерзких нападений со стороны неверия. Ограничиться лишь трактатом о библии в самой апологетике невозможно, не вредя успеху дела; необходимо, напротив, ввести в курс университетского богословского учения особую науку, известную под именем то введения в книги Св. Писании, то свящ. библиологии и т.п.

3) Наконец апологетика есть основательнейшее рассмотрение основных истин и верований христианства и, вместе с сим, таких, которые в известную эпоху наиболее подвергаются нападениям духа отрицания и неверия. Следовательно, апологетика не может заменить собою системы положительного православного богословия, догматического и нравственного. А между тем ясное и так сказать популяризированное знание целого состава христианской веры и нравственности есть столько же долг, как и право всякого образованного православного христианина. Да и можно ли с успехом преподавать апологетику, если слушатели не имеют отчетливого разумения положительной христианской истины? По этим причинам необходимым нахожу, чтобы студенты университета выслушали прежде всего краткую систему положительного богословия догматического и 1 часть нравственного (о законе, христианском долге и проч.).

Как все сии науки разместить по курсам?

Изучение, большею частью механическое, священной и церковной истории, православного катехизиса и учения о Богослужении в гимназиях не составляет, по моему мнению, достаточной подготовки к слушанию таких наук, какова библиология и апологетика. Посему я нахожу (как и всегда находил и уже заявлял о том оо. законоучителям и гг. директорам С.-Петербургских гимназий) совершенно необходимым:

а) ввести в гимназии краткий курс «учения о Св. Писании» и, для сего, употребить полгода и даже весь год в VII классе, вместо того, чтобы повторять здесь, как это идет теперь, зады, т.е. те же элементы христианского учения, которые были изучаемы в течение 6-ти лет.

Примечание. Если уже нужно, чтобы гимназисты сдавали экзамен не по курсам, а в VII классе из всего, в 6 лет им преподанного круга предметов, то я нахожу возможным и достаточным ограничить окончательный экзамен из закона Божия только следующими предметами: 1) православным катехизисом; 2) церковною историею; 3) учением о Св. Писании и 4) воскресным и праздничным Богослужением. Предположения сии будут, в скором времени, обсуждены в общем собрании здешних гимназических законоучителей и представлены на благоусмотрение начальства.

б) В 1-м курсе университета читать для студентов всех факультетов положительное православное богословие, догматическое и 1-ю часть нравственного, по методам, разумеется несколько иным, нежели по каким оно читается в духовных семинариях и академиях, имеющих и цель иную, более специальную, нежели гимназии и университеты. Первокурсное университетское православное богословие должно излагаться систематически, но в форме связных, чрез глубокое убеждение профессора прошедших трактатов, отнюдь не испещренных многочисленными цитатами из Св. Писания и писаний св. отцов. Всякая лекция должна походить скорее на умную, чувством проникнутую беседу, нежели на учено-богословское исследование.

в) На 2-м курсе читать для студентов всех факультетов священную библиологию, причем иметь в виду особенно те части библии, на которые неверие делает особенно нападения.

г) На 3-м курсе преподавать также студентам всех факультетов христианскую православную апологетику. На возражение здесь мною ожидаемое со стороны факультетов: «в 3-м курсе невозможно допустить преподавания богословия, как не относящегося к университетским специальностям», – я отвечу очень просто: если студент и на 3-м курсе есть не более как студент, т.е. ученик, то я не вижу никакого рационального основания лишать его религиозного учения, пропорционального его прогрессивному развитию; учение это есть столько же долг, как и неотъемлемое право, подобно всякой университетской специальности. И разве апологетика не есть специальность? Замечу также, что в 1-м курсе читать эту науку не только неудобно по незрелости слушателей, но даже и не безопасно, потому что многие из них еще не охвачены веющим в обществе духом сомнения, а тем паче – отрицания и неверия. Но студент 3-го курса уже настолько созрел, что можно с ним говорить и о Штраусе и Ренане и вообще о «дерзких нападениях» на истину Христову со стороны «духа отрицания и неверия». Наконец, при доброй воле факультетов, удобно найдутся и в 3-м курсе два часа времени в неделю для двух лекций по апологетике.

Все сии предположения, касающиеся университетского религиозного учения, нуждаются в некоторых внешних благоприятных условиях, для своего осуществления и успеха. К таким условиям я отношу:

а) Составление одной общей, но только примерной и следственно в подробностях необязательной строго, программы по апологетике. Поручив составление ее одному из университетских оо. профессоров, должно сообщить ее на предварительное рассмотрение каждого из остальных.

б) Согласно с профессорами: Фаворовым, Добротворским и Владимирским нахожу нужным, чтобы при кафедре богословия учреждена была штатная доцентура, с тем именно, чтобы доценту поручено было преподавание священной библиологии (2 урока в неделю); а сам профессор будет читать богословие в 1-м курсе (2 лекции в неделю) и апологетику в 3-м курсе (2 лекции в неделю); ибо разрознить эти науки между преподавателями значит подать случай к неуместным повторениям.

в) Совершенно одобряю мысль тех же профессоров и настаиваю на ее осуществлении, чтобы церковная история и церковное законоведение считались не факультетскими, а вспомогательными богословскими науками, и чтобы профессора по этим кафедрам, вместе с профессором богословия и штатным доцентом по кафедре библиологии, составляли особый разряд университетских преподавателей, имели бы свои собрания и совокупно заботились об успешном ходе религиозного учения в университете.

г) Одобряю мнение протоиерея Добротворского, чтобы богословская наука в университете и ее преподаватели пользовались совершенно теми же правами, как и все другие науки и их преподаватели. Посему справедливым нахожу желание о. профессора Харьковского университета, чтобы и профессора богословия могли предпринимать, по их усмотрению и с разрешения советов, путешествия с ученою целью, и чтобы никакие неровности в баллах не были допускаемы. По С.-Петербургскому университету есть подобная неровность, так что студент, получивший из богословия на полукурсовом экзамене 1 и 2, свободно переводится в 3-й курс, а для получения степени кандидата, хотя и требуется из богословия не менее 4, но в то же время дозволяется переэкзаменовка студенту, не получившему на экзамене этой отметки.

д) Наука влияет на жизнь; но и жизнь имеет громадное влияние на науку и особенно науку нравственного и религиозного содержания. Посему, для успеха религиозного учения в университетах, необходимо самой жизни студентов дать более определенный нравственно-религиозный тип. Как это сделать? Принуждением, конечно, тут ничего не успеешь, да оно в этом случае и немыслимо. Как бы то ни было, но надобно всем, к судьбе учащегося юношества имеющим отношение, содействовать к тому, чтобы студент был живым членом Христовой церкви.

Профессор богословия в С.-Петербургском университете, протоиерей

П. Полисадов

С.-Петербург, 12-го августа 1865 года.

Все законоучители в наших университетах согласны в том, что Богословскую науку надобно рассечь на мелкие части и отдать части сии в разные руки, в том предположении, что она будет живее, и будет сильнее действовать на воспитанников. Я не согласен с сим мнением. И вот мои причины на это:

1) Богословие догматическое и нравственное или деятельное также тесно и неразрывно соединены между собою, как ум и воля, как свет и теплота, как вера я добрые дела. Посему один и тот же законоучитель может и должен преподавать то и другое, особенно если он не имеет прихода, или другой какой должности, возложенной на него начальством, и требующей много времени. Богословская наука, основанная на божественном откровении, не требует почти никаких изменений, улучшений и усовершенствований, также как и самое откровение. Кто преподавал ее два-три года, тот после может преподавать ее почти без всякого приготовления и излагать ее весьма легко со всею подробностью. Затруднения в сем случае бывают только тогда, когда вдаются в разные излишества и ученые моды, подобные тем, которые заимствуют от немцев наши законоучители.

2) Отделять Апологетику от Догматики и делать ее особою наукою, с учреждением особой кафедры, я также нахожу излишним. Сия наука находится также в тесной связи с догматическим богословием. Кто преподает догматы: тот должен в тоже время опровергать все возражения, которые делаются против оных. Иначе в чем будут состоять объяснения и доказательства догматов, если не опровергать возражений? Приводить тексты из Библии и цитаты из Отцов церкви в доказательство откровенных истин, конечно, необходимо нужно, и эта первая и непременная обязанность законоучителя. Но этого весьма недостаточно в наше время. Вера в Библию, в наши несчастные дни неверия и вольнодумства, почти совершенно потеряла свою силу. В глазах мирских людей, особенно ученых, Библия сделалась как бы возсмердевшею манною, которую хотят выбросить вон; и действительно, весьма не многие из светских питаются сим небесным хлебом. Отцы церкви еще менее пользуются уважением в ученом и образованном мире. Посему, если законоучители, доказывая догматы веры свидетельствами Св. Писания и цитатами Отцов церкви, не будут в тоже время, доказывать их и из начал здравого разума, опровергая те возражения, которые делаются, или представляются против них: то они мало принесут пользы преподаванием Богословия. Студенты будут выходить из университетов с одними мертвыми понятиями о догматах веры, если не с совершенными сомнениями в оных, и предубеждениями против откровенной религии. В этом заключается главный недостаток преподавания богословской науки во всех училищах. Гг. законоучители, кажется хотят восполнить сей недостаток тем, чтобы открыть особую кафедру для Апологетики, и преподавать ее, в обширном размере, с изложением истории всех ересей, какие были со времен апостолов до наших дней. По крайней мере, отзыв протоиерея Павловского заставляет предполагать это. К чему такое обременение воспитанников? Оно может иметь следствием только безуспешность их, и наконец отвращение к сей науке, и к религии вообще. Законоучители должны опровергать только те заблуждения, которые существуют в наше время, и защищать откровенную религию от тех нападок, которые делают на нее современные вольнодумцы. И для сего не нужно особой кафедры и особого профессора, а один и тот же, который преподает Догматику, может и защищать ее от нападений. Подробное изложение ересей бывших и существующих может даже быть вредно для студентов. Чего иной во всю жизнь свою не узнал бы, узнает из сего изложения; и поскольку заблуждения вообще опровергаются слабо, то он останется навсегда при заблуждении или сомнении.

3) Еще менее нужно устраивать особую кафедру для Канонистики, или Законоведения церковного, во–первых, потому что главные каноны, или правила прямо вытекают из догматов веры, и могут быть известны воспитанникам из догматического учения, без особого изучения, особливо, если догматы веры будут раскрываемы им во всех отношениях; во-вторых, потому что некоторые из тех канонов, которые были поставлены соборами, изменены, или вовсе отменены и заменены другими; в-третьих, потому что большая часть из них не нужны для светских воспитанников, которые не могут сделать из них никакого употребления в жизни; в-четвертых, потому что они удобно могут изучить их и без преподавания, в виде науки, если только будет на то охота. Но делать это изучение обязательным для каждого университетского воспитанника значит, связывать бремя тяжкое и неудобоносимое и возлагать на его слабые рамена. Оно может только возбудить в нем неудовольствие против религии, которая как будто не может быть без систематического познания канонов церковных. Я говорю это особенно потому, что законоучители, как видно из их отзывов, домогаются равенства баллов по своей науке. Чем более будет богословских предметов, тем менее можно ожидать успехов; а чем менее будет успехов, тем более будет неудовольствия и раздражения против сих предметов особенно, если сие безуспешие будет иметь неприятные последствия для воспитанников. Если воспитанники будут выносить из университетов живое убеждение только в догматах веры и в нравственных добродетелях, то и это будет великое приобретение и счастье для них на всю жизнь.

4) Нужно ли после сего говорить, что особая кафедра для церковной истории есть дело лишнее. Эту науку без всякого затруднения, может преподавать один и тот же профессор, который преподает главные предметы богословской науки, тем более что сей предмет не требует никаких приготовлений, особенно, если профессор преподает его уже несколько лет. С другой стороны, воспитанники могут сами изучать его с большею удобностью. Здесь нужно только заинтересовать их важностью науки, и для сего сделать им известными главные эпохи церкви и происшествия в ней. История церкви есть история царства Христова на земле. Если профессор успеет убедить своих слушателей, что Христос действительно есть Царь, который имеет всю власть на небеси и на земли (Мф.28:18) и управляет всеми происшествиями мира и всеми частными обстоятельствами каждого человека, так что ничто не происходит в мире без Его воли, и ничто не может одолеть Его церкви, как это и доказывают 18-ть протекших столетий, в продолжение которых все нападения мира и сатаны остались тщетными, то сами воспитанники будут находить удовольствие в изучении сей науки. Без сего же убеждения самое подробное изложение сего предмета мало принесет пользы.

Кратко сказать: все отзывы законоучителей нисколько не убеждают меня в том, чтобы нововведения, которых они домогаются в университетах для своей науки, могли принести сколько-нибудь существенной пользы. Новые науки, которые они хотят ввести, по собственным их признаниям, заимствованы из немецких школ. Но разве нам неизвестно, в каком бедственном состоянии находится христианство в Германии? Там отступление от Христа, предсказанное Апостолом Павлом (2Кор.11:3), находится уже в полном ходу? Там неверие распространилось и сделалось общим до того, что нередко в церкви с кафедры проповедают пасторы, что поклонение Христу есть идолопоклонство. Если же новоизобретенные оружия в защиту христианства притупились уже и в Германии, и дают полную свободу неверию разливаться повсюду, то могут ли они действовать с большим успехом у нас, особенно в руках таких людей, которые сами признаются, что не умеют действовать оными, и находят нужным ехать заграницу, учиться как владеть ими? Что касается до меня, то я остаюсь совершенно убежденным в том, что говорит Апостол, что Св. Писание полезно для учения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности, чтобы совершенен был человек Божий, ко всякому доброму делу приготовлен (2Тим.111:16,17) т.е. всем частям богословской науки можно научиться из одного слова Божия, как то: и учительной, или догматической, и наставительной в праведности, или нравственной и обличительной или полемической и исправительной или апологетической. А потому один и тот же профессор может преподавать все сии части, лишь бы он был человек практический, а не формалист, имеющий только образ благочестия, а силы его не имеющий (2Тим. 111:5) и лишь бы не был развлекаем другими посторонними занятиями. Притом он не должен гоняться за немецкими учеными модами и переменять богословские системы. Если догматическое и нравственное богословие, бывшие предметами богословской кафедры в университетах, по старому Уставу, не приносили, по отзыву одного университетского законоучителя, желаемых плодов, то виною сему было не богословие, а преподаватели.

Ибо слово Божие всегда живо и действенно, и острее всякого меча обоюдоострого: оно проходит до разделения души и духа, до составов и мозгов; но когда оно не растворяется верою, то не приносит пользы (Евр.4:2,12–13). Чего мы не имеем, того не можем дать другим. Если преподаватель не имеет в себе жизни (1Ин.5:1,12,13), он не может сообщить ее и слушателям; он сообщает им одни мертвые и пустые понятия, которые не имеют никакого влияния на сердце и жизнь.

Из отзывов законоучителей видно, что им сильно хочется иметь право ездить за границу, по своему усмотрению. Не знаю чему хотят они учиться там? Разве богословская наука там более процветает, нежели в России? Разве не оттуда рекою льются к нам вольнодумство, неверие и развращение? Худые сообщества развращают добрые нравы, говорит апостол (1Кор.15:33). Быть за границею, и не иметь сообщества с иностранцами, невозможно; имея же с ними общение, трудно не заразиться их духом. Одно желание ездить за границу, заставляет думать, что нашим профессорам сильно нравится древо познания добра и зла, так широко разросшееся на западе, и манит их к себе. Им хочется непременно протянуть к нему руку и вкусить от запрещенного плода. Но печальные последствия сего вкушения давно уже известны. Кажется в России есть уже священнослужители, которые несколько лет провели за границами. Какое преимущество имеют они пред другими, кроме знания языков? Но знание языков можно приобретать и в своем отечестве на столько, чтоб пользоваться иностранными сочинениями. При том знание языков, без просвещения свыше, может только кичить и надмекать, а нередко более или менее служить проводником иностранных мыслей, которые не совсем гармонируются с образом отечественных мыслей. Не за границу надобно ездить, чтобы учиться истинной премудрости, от которой зависит временное счастье и вечное блаженство, а прибегать, как можно чаще, в чувствах живого сокрушения к Тому, в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения (Кол.11:3) и просить Его со всем жаром, чтобы Он дал уста и премудрость, которой не возмогут противоречить, ниже противустать все противящиеся (Лк.21:15). Когда законоучитель получит такие уста и премудрость, тогда он будет преподавать свою науку с силою и властию (Лук.4:32), а не мертвым языком, который колеблет только воздух и не трогает сердца. Тогда он будет способен заключать уста всякому пеологу, или вольнодумцу не только свидетельствами Св. Писания, но и доказательствами просвещенного и освещенного свыше разума. А что действительно всякий законоучитель может получить такую премудрость свыше, то в этом уверяет нас сама воплощенная премудрость Божия, когда говорит: когда вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим: кольми паче Отец небесный даст Духа святого просящим у него (Лк.11:13).

Здесь то особенно открывается недостаток веры даже в тех, которые учат других вере и благочестию. Оставляют источник воды живы, и копают себе кладенцы сокрушенные, иже не возмогут воды содержати (Иер.2:13). Оставляют Господа, который предлагает им своего Духа наставляющего на всякую истину, и научающего всему (Ион.14:26–17) и хотят искать истины и премудрости там, где открыто господствует юродство и буйство. Что подумают наши православные, когда узнают, что университетские законоучители ездят за границу учиться закону Божию у тех, которых столько лет называют еретиками? Не подумают ли они, что мы сами не знаем, чему учим их? Что подумают особенно раскольники, когда узнают, что наше начальство посылает священнослужителей к немцам учиться вере? Не заставит ли это их более укорениться в своих заблуждениях, суевериях и предубеждениях против нашей церкви? Не поведет ли это к новому расколу? Нет никакой нужды нашим духовным ездить за границу с ученою целью.

Во всех государствах есть наши священники при посольствах. Посредством их можно получать все сочинения, какие только окажутся нужными. Ужели русские ученые так просты, что не могут сами пользоваться иностранными сочинениями, а должны непременно ехать за границу, чтобы там сесть на скамью вместе с учениками и слушать самих авторов? Иностранцы и так называют русских невежами: что будут говорить и писать они, когда увидят наших священнослужителей, и при том университетских законоучителей, в своих училищах на ученических скамьях? При настоящих смутах в Европе, особенно в Германии, и при тех расположениях, в которых находятся европейские народы к нашему отечеству и к нашей церкви, поездки законоучителей за границу особенно могут быть вредны и для них и для России. Все, что нужно для университетского законоучителя, чтобы преподавать свою науку с существенною пользою для воспитанников, заключается в сих словах: просите и дастся вам; ищите и обрящете, толцыте, и отверзется вам. Всяк бо просяй приемлет, и ищай обретает, и толкущему отверзется (Лк.11:10). Обещание очевидно дается всякому: всяк просяй приемлет. И сие обещание дает Господь, на слово Которого можно положиться смело. При сем не запрещается пользоваться и заграничными сочинениями. Надобно только держаться строго апостольского правила: Все испытывайте, хорошего держитесь (1Сол.5:23). Надобно быть пчелою, которая изо всех растений добывает мед, а не пауком, который все обращает в яд.

Мнения оо. профессоров богословия об устройстве преподавания этой науки в наших отечественных университетах с целью высказанною правительством, по моему обсуждению, каждое порознь зрелы и основательны, и в совокупности по приведении их в единство так полны, что остается только желать, чтобы оные были осуществлены. Можно быть в уверенности, что религиозное учение, преподаваемое в университетах, согласно помянутым мнениям, при тех условиях, какие оо. профессоры предъявили для успеха оного будет иметь желанный успех насколько только он может, в порядке естественном, зависеть от наставников. Все условия к успеху религиозного учения, высказанные профессорами, достаточны к тому, но всех надежнее условие, которым заключил свои мнения о.Полисадов: «надобно всем к судьбе учащегося юношества имеющим отношение, содействовать к тому, чтобы студент был истым членом христовой церкви».

Пять профессоров, протоиереи – Фаворов, Павловский, Добротворский, Владимирский и Полисадов представили свои частные взгляды на священное дело преподавания богословия в университетах, частью между собою сходные, частью различные.

Профессор протоиерей Сергиевский принимает на себя задачу «взвесивши мнения прочих профессоров, представить основание для оценки их различий, и затем указать значение богословия для всех факультетов университета».

Задача весьма важная, и по отношению к самому предмету богословия, и по отношению к личности прочих профессоров богословия в университетах.

Как же профессор богословия Сергиевский выполняет свою задачу?

Вот логическое построение положений и выводов по изложению профессора Сергиевского, извлеченных нами из туманного, с нерусским складом отчета его Министерству Народного Просвещения.

Никакая наука не может быть чуждою университету. Следовательно и наука богословия естественного разума.

Но предмет той, или другой науки в обширной области человеческих знаний, имеет интерес частный только для того, кто избрал ту, или другую науку. Следовательно может быть предметом только того, или другого факультета.

Не таков предмет богословия естественного разума. Предмет этого богословия истина религии разума составляет живую, внутреннюю неудалимую потребность природы (иначе естества) человека. И, следовательно, есть предмет всеобщего интереса.

На таком отношении религиозной истины разума утверждается отношение научного сознания вообще к сознанию религии разума в частности⁶, так что первое, не только при расширении своего горизонта или объема, но и при единичном важном открытии в той, или другой научной области непременно отражается в судьбе последнего.

Теперь положим, что высказанные положения с их частными выводами неоспоримы; какой же общий вывод для оценки, высказанных прочими профессорами богословия, мнений относительно преподавания богословия в университете?

Тот, говорит профессор богословия, что богословие естественного разума «требуется в ряду каждого специального отдела наук, как такая наука, идеальная задача которой – поставить истину религии разума в такое отношение к сознанию, чтобы она, не теряя своего характера, ни мало не поступаясь своим предметным (объективным) содержанием, представлялась в гармонии с известною суммою человеческих знаний, с прочими научными истинами.

Заключение:

С таким значением представляется мне (т.е. православному профессору богословия) богословие для всех факультетов в наших университетах». Т.е. с каким значением?

Оказывается, что со значением богословия в пределах естественного разума, с предметом истины религии разума.

Правда, выражения: естественного разума религии разума суть вставки наши; для обозначения чего, они везде и подведены чертою: но как эти вставки идут к положениям и выводам протоиерея Сергиевского! Так и представляется, что умолчаны для ексотериков!

Впрочем, это значение естественного богословия прямым путем выводится и из той потребности, которая представлена Сергиевским в основание для введения науки богословия во все факультеты.

Ибо какая это потребность? это, по указанию профессора богословия, потребность природы человека или естества и притом внутренняя, неудалимая.

Но нельзя ли того же сказать и о богословии откровенном? Попытаемся.

Богословие откровенное и по источнику своему, и по предмету, есть дар единого милосердия и любви со стороны Бога, а нечто либо необходимое, обязательное. Самое откровение божественное, из которого почерпаются истины богословия, называется внешним, а не внутренним. Вера, которою приемлются откровенные истины и благодать есть, прежде всего, дар Божий. И откровение и вера суть предметы весьма удалимые: ибо люди и без учености, и с обширным научным сознанием удаляют откровение и веру иногда по внутреннему убеждению. Вообще все самое главное в христианском богословии есть сверхъестественное и потому из внутренней потребности природы человека никак не может быть выводимо.

И так, когда профессор Сергиевский представляет в основании преподавания богословия во всех факультетах потребность человека (а не христианина) внутреннюю и неудалимую потребность самой природы или естества, то очевидно разумеет богословие в значении науки естественной. Нет нужды, что он укажет предметами своего богословия истины божественного откровения: история философии и ересей наглядно показывает, что философы и еретики свободно заимствовали истины из откровения, но не для того, чтобы их принять верою, а чтобы передавать их сообразно своей науки или ереси; для этого они делали заимствования отрывками: иное принимали, а иное отвергали; но цельной системы истин откровения никогда не вносили в свои системы. Вопрос: почему протоиерей Сергиевский избегает введения на кафедры университетские полной системы догматического и так называемого нравственного богословия, а довольствуется отрывками?

Тоже заключение, т.е., что профессор Сергиевский увлекается к богословию естественного разума, оказывается и из той задачи, которую он назначает богословию. Задача эта, по соображениям профессора Сергиевского, – поставить религиозную истину в такое отношение к сознанию, чтобы она представлялась в гармонии с прочими научными истинами. Но эта ли задача богословия откровенного и по источнику его, который есть божественное откровение, и по предмету, который есть истины веры и благодати, и по цели, которая есть возрождение и воспитание человека для неба? Профессор же Сергиевский, напротив, о том, что есть божественного в богословии умалчивает; а все свое внимание обращает на богословие, как на науку и на дело научного сознания, т.е. со стороны чисто человеческой.

Тоже заключение выказывается и из характера задачи богословия; характер этот, по указанию Сергиевского, идеальный, и задача богословия идеальная. Между тем известно, что у богословия откровенного есть задача действительная.

Впрочем, взглянем поближе на эту идеальную задачу: что эта за задача?

Задача эта, по соображениям Сергиевского, состоит в том, чтобы религиозную истину поставить в такое отношение к сознанию, чтобы она, «не теряя своего характера, ни мало не поступаясь своим предметным (объективным) содержанием представлялась в гармонии с известною суммою человеческих знаний, с прочими научными истинами».

Но неужели в самом деле профессор богословия держится той веры, что задача богословия, с ее небесными, божественными истинами совершенно выполнится как скоро религиозная истина, т.е. истина ипостасной премудрости будет только представляться в гармонии с известною суммою человеческих знаний, хотя бы и ни мало не поступалась своим объективным содержанием? Предоставим этой задачи более, – (не представляться только в гармонии), – пусть религиозная истина войдет в сознание студентов не как только нечто гармонирующее, а как господствующее; что ж? выполнилась задача богословия с ее божественными, небесными вечными истинами? Как далеко нет: ибо как бы не расширялся горизонт сознания, но он навсегда останется горизонтом ограниченным как и всякий горизонт, представляющийся ограниченному взору человеческому; вне этого горизонта, в предметном содержании богословия навсегда останется нечто (и это нечто есть самое существенное) предметом не научного сознания, а веры, доколе вера, по обетованию, не преобразится в будущей жизни, в ведение. Не потому ли и названа задача богословия, по воззрению Сергиевского, идеальною, что по учению катехизиса «многие части учения благочестия христианского не могут быть обняты знанием разума, но могут быть приняты верою? Но тогда зачем из-за любимой идеи, подвергать слушающих такому не вознаградимому лишению, каково лишение истин спасительной веры? Разве не вздумается ли необъятное ввести в область объятного, т.е. истины веры сделать предметом знания? Но это поведет, и хотя не скоро, но доведет до того, что Сына Божия низведут в сына человеческого, и евангелие превратят в книгу нравственного назидания. А разве этого ее бывало?

Умолчание профессором Сергиевским об откровении о вере в деле веры, – каково преподавания богословия, – беспокойно заставляет и еще продолжать вопросы недоумения.

Профессор Сергиевский поставляет идеально задачею богословия поставить религиозную истину в гармонию с прочими научными истинами: но что за смысл и значение этой задачи? Можно понимать (и пусть докажут, что на основании высказанных Сергиевским соображений нельзя понимать) так что когда «даже единичное важное открытие в той или другой научной области отразится на судьбу религиозного сознания», то следует только подвинуть религиозное сознание настолько, чтобы оно не осталось отсталою «от известной (веку?) суммы человеческих знаний», и идеальная задача непременно выполнится. И что, следовательно, идеальная задача самого профессора богословия та, чтобы ни коим образом не заявить себя, в деле преподавания, ни пред судом студентов, ни пред судом прочих профессоров университета, отсталым, с древнею апостольскою верою и убеждениями, не представляющимися в гармонии с последними научными истинами. Так ли? И только ли? Остаемся в грустном недоумении!

Идеальная задача! И точно, когда простремся взором вперед, – чисто-идеальная. Задача без утешительной действительности? Ибо что если, в то время, когда профессор богословия, «нимало не поступаясь объективным содержанием своего богословия, начнет прогрессировать вперед, чтобы представиться в гармонии с известною суммою человеческих знаний», а тут профессора с известною суммою своих человеческих знаний, (как бы то не было добытых: трудом и по́том, или в виде простой книжной ноши, приобретенной из-за границы), вздумают неретироваться (а это и бывает и может быть), что тогда выйдет? Гармония? Напротив, не перепалка ли без умолку, и без перемирия какая ведется, например, из окопов Тюбингенской школы, которая посылает в наше православное отечество, и подземными путями, пионеров, и открыто переодетых, из нашего же стана, перебежчиков для подорвания самых оснований нашей православной церкви.

Профессор Сергиевский, нападая на утрированное наименование апологетики наукою запальчивого ратоборства с антихристианством, воображает, без прекословий, одною гармониею прекратить вековой характер воинствующей на земле церкви Христовой; но оставим на время идеальность задачи, а взглянем на дело оком опыта: вот научные богословские сознания пришли в уровень (так ли я понимаю гармонию?) с научными сознаниями разума; что ж, произойдет в субъекте научного сознания гармония мира? Может быть на время, но не навсегда, если слушатель профессора останется с одними научными богословскими познаниями. Не навсегда во-первых потому, что научное богословское сознание, установившееся в уме чрез гармонию не стоячее болото со всех сторон закрытое недосягаемыми преградами. Ибо что если оно всколеблется дующим, и вроде Сирокко, и вроде Самума ветром учения и по лукавству человеков по хитрому обольщению⁷; что тогда будет с гармониею? А это может повторяться не раз не два, не сто раз? Как сделать гармонию невозмутимою? Разве не дошли в научных естественных сознаниях до открытия уничтожить исходище Самумов и Сирокков? Во-вторых потому, что полное умиротворение (гармония) возможно только чрез веру; но об ней-то и нет намека, да и не может быть места намеку там, где вся речь о научном сознании.

Не один профессор Сергиевский, но и многие другие лелеют свое воображение ожиданием, что вот, при прогрессе XIX века, наступит такая гармония чрез примирение Откровения с умом, для чего употребим выражение пророка, – волк будет пастись с агнцем. Нет, это совокупное пасение волков с агнцами обещано не там, где волки будут надевать овечью кожу, чтобы войти в гармонию с агнцами; а где эти волки оставят свою волчью натуру – позорить и терзать незлобивых верою агнцев, и сами сделаются кроткими агнцами, послушными евангелию. Но это перерождение волков с разумом, по выражению апостола вземлющимся на разум Божий, – совершается совсем не сладостью гармонии, а трудным и болезненным для кичливого ума покорением вере.

Сладко слушать гармонию; но есть гармония сирен! Молодежь бесстрашно купающаяся среди треволнений житейского моря, любит слушать эту гармонию сирен; но христианская любовь к юношеству может ли без болезни сердца смотреть, как из бездны водной выныривают сирены с своим обаяющим напеванием?

Поелику профессор Сергиевский общею идеею науки видимо увлекся к богословию разума, то весьма естественно, что он для проекта преподавания богословия в университетах отвергает преподавание догматическое, а за ним и так называемое нравственное. На каких основаниях? Вот эти основания и больше их нет у него:

Богословие догматическое и нравственное, по старому уставу, преподавались в университетах; но преподавание это не принесло плодов. Следовательно, по новому уставу не должно преподавать догматического и нравственного богословия. Вот какою логикою изгоняются эти науки с их божественными истинами.

Достойно особенного замечания, что профессор богословия изгоняет догматическое богословие и нравственное не потому, что они преподавались по неудовлетворительным системам: ибо тогда надлежало бы только составить лучшие системы: не потому что преподаватели были худы: ибо тогда следовало бы только переменить профессоров, не потому, что студенты худо слушали преподавание и не усвоили преподанного; тогда надлежало бы только не давать степеней и привилегий студентам.

На что же профессор Сергиевский своею логикою, слагает всю вину в бесплодности? На самый предмет догматического и нравственного богословия, – на святые и животворящие истины веры и жизни. Какое оскорбление живым, святым небесным истинам, содержащимся в богословии догматическом и нравственном! И от кого?

Для большого объяснения такого неожиданного взгляда профессора богословия на богословие, невольно обращаешься взором в духовные академии и спрашиваешь: а там нужно преподавать эти бесплодные предметы? Ибо и там возможно знакомство с сочинениями Бюхнеров и Ренанов, с Штраусами и с другими мужами научного сознания; а вследствие этого и идеальная задача упомянутой гармонии. Что ж, нужно в духовных академиях преподавание догматического и нравственного богословия? Скажет ли профессор университета: нужно? Спросим далее: почему же нужно? Ответит ли, что нужно по особенному назначению студентов духовной академии. Какое же это назначение? Преподавать в университете они не будут: ибо там эти науки не нужны. Разве преподавать в семинариях? А это для чего? Учить будущих пастырей? А это для чего? Для того ли, чтобы учить народ? т.е. какой? Простонародье? И так догматика с своими догматами веры для простонародья? Так ли? Остаемся опять в грустном недоумении.

Это о догматическом и нравственном богословии вообще. Но нравственное богословие оказалось не по взгляду профессора Сергиевского и по другой еще причине. Какой? По той причине, что преподавание нравственного богословия не в целях воспитательных. А что это за дели воспитательные? В святой церкви, когда идет дело о воспитании в духе христианства, то главною целью воспитания полагается воспитание для неба. Что ж? Это воспитание не в целях профессора богословия протоиерея Сергиевского? Этот главный и существенный элемент христианства не идет к кафедре университетской. Так ли? Опять грустное и тяжелое для духа недоумение.

Профессор Сергиевский препровождает нравственное богословие с университетской кафедры, по-видимому по чувству уважения, (по значению замечательного изречения одного педагога – sancta sanctis): ибо препровождает на кафедру церковную, которая почтеннее университетской. Но и тут оказывается, что это совсем не почетное препровождение, а просто выпровождение; и это со всею ясностью высказывается из побуждения, по коему нравственное богословие выпровождается из университета. Какое это побуждение? То, что для кафедры университетской, на которой восседает профессор Сергиевский, нужна ученость; а потому нравственное богословие, со своею моралью, пусть идет туда, где только красноречивое разглагольствование – на кафедру церковную. Но неужели не известно выпровождающему, что мы с церковной кафедры имеем такие произведения, которые при всей своей ясности и красноречии, так глубоки, и представляют плод такой учености, что были бы драгоценными перлами для системы, преподаваемой с лучшей академической кафедры? С другой стороны неужели принадлежностью учености, оглашаемой с университетской кафедры, по мнению Сергиевского, должно быть изложение истин туманное, с немецкою конструкциею, без силы и духа жизни? Ибо где сила и дух жизни, там собственно и красноречие.

Профессор Сергиевский, как можно понимать из его отзыва, выпровождает нравственное богословие с университетской кафедры по той между прочим причине, что содержание известных нравственных богословий отзывается простою проповедью без ученого исследования. Но кто же мешает составить глубоко ученое нравственное богословие? А составить можно: ибо предмет так называемого нравственного богословия – христианская жизнь, – есть предмет такой глубокий, неисчерпаемый, требующий обширных исследований, что если сидящие на университетских кафедрах богословия не прошли опытом этой жизни, то и составить понятия о ней не могут. Самое существо христианства, которого верхушек не могут понять ученые, есть жизнь и разумеется жизнь христианская.

Впрочем выпровожденному нравственному богословию указан приют – церковная кафедра; а догматическое богословие куда? Умолчано: может быть не легко было пред церковью указать, – в простонародье.

Теперь допустим, что догматическое и нравственное богословие, или точнее по взгляду Сергиевского, предметы этих богословий – предметы спасительной веры и жизни выпровождены из университетов; кого же думают принять, вместо этих небесных гостей, и откуда? «Есть, объявляет профессор Сергиевский, в Германии вновь возникшая наука, и именно в виду современных потребностей (а эти потребности, которые доселе удовлетворяли богословие догматическое и нравственное, несовременные, отсталые?) выполняющая именно ту задачу (идеальную, вышереченную?) в отношении к религиозным истинам, какая требуется условиями университетского образования, или условиями научного сознания вообще».

Так неужели, спросите в недоумении, только этою наукою, вновь возникшею в Германии, вы думаете заменить, содержащиеся в догматическом и нравственном богословии, небесные истины с их возрождающею силою, возникшие на святой земле? «Нет, отвечает профессор, а там где не достанет (для чего?) этой науки нужно продолжить ее изъяснением существенных истин вероучения христианского и коренных основ нравоучения христианского» – (слава Богу, восклицаем, услышавши эти отрадные, живительные, обещания!) продолжить, говорит, профессор, в том же духе (т.е. немецком?) и для этого наглядным указанием должно быть (не можно только, а должно) изложение à lа Гизо.

Грустно! но положим, что в этой новой немецкой науке и у Гизо преподаются истины христианские; но 1) неужели православному богослову неизвестно, что и христианское преподавание может быть латинское и лютеранское? 2) Неужели неизвестно что немецкая апологетика, будет ли она по системе латинской или лютеранской без коренной переделки, не годится для кафедры православного профессора, хотя бы и в университет? Ибо основания для веры, составляющие предмет для основного богословия (каковым у Сергиевского называется немецкая апологетика) у латинян иные, а у лютеран еще иные и в ином духе, сравнительно с основаниями православной церкви. Ибо в основаниях по латинскому и лютеранскому воззрению, или вместо, или кроме божественного краеугольного камня, полагаются подпорки человеческого изделия. И от чего, как не от этих подпорок на западе шатается христианство и даже падает? От чего и у нас стало сильно расшатываться христианство, как не от того, что наши архитекторы, построившие здание богословия по проектам немецким и французским подводят под основание эти подпорки человеческого изделия? Правда, указанием, что новая немецкая наука еще невыработанная, профессор Сергиевский намекает на имеющую быть разработку, но мы видели уже, какое обещается продолжение: в том же духе, и à lа Гизо.

В заключение всех своих соображений профессор Сергиевский высказывает желание, чтобы изложенные им соображения предложены были каждому из университетских профессоров богословия в основание к составлению программ по апологетике и по чтению Св. Писания.

Крайне грустно будет для православной церкви, если исполнится это желание профессора Сергиевского!!

По требованиям века, принявшего скорбное для веры и церкви направление, по степени развития обучающегося в университетах юношества, и по обстановкам ученым, а главное по цели христианства, – этого величайшего, ни с чем не сравнимого блага, полагаю необходимым для богословской кафедры кроме истории церкви и канонического права ввести следующие науки богословские:

1) Основное богословие с апологетикою, но на основаниях строго православных; так чтобы заимствуемое из немецких и других апологетик было переделано по учению и духу православной церкви.

2) Благодетельно было бы введение особою наукою библиологии. Но если не изыщется для того достаточно часов, то основание библиологии, хотя кратко, но основательно присоединить к основному богословию.

3) Странно было бы положить основание, чрез основное богословие, и ничего не строить на этом основании. Устрояемое на этом основании и должна быть система догматов веры и система христианской жизни, система строгая и ученая.

То, что выше, при разборе мнения профессора Сергиевского высказано было нами вопреки одного научного сознания в богословии, не должно подавать мысли, чтобы мы отвергали ученость в преподавании богословия. Напротив, в университетах преподавание богословия непременно должно быть ученое; но не так чтобы из него образовалось только научное сознание; а чтобы это ученое преподавание, с его глубокими и обширными исследованиями умножало веру. Без веры одно научное сознание сначала приведет к лютеранству, потом к рационализму, а наконец к нигилизму. Доказательство этого гибельного прогресса у всех пред глазами, на Западе.

Кафедры истории церкви и канонического права по предмету веры, должны составлять одну кафедру, и разделяться только по трудности – одному профессору успешно преподавать все предметы богословской кафедры. Профессорские системы непременно должны быть одобренные представителями православной церкви.

Так как отчет протоиерея Сергиевского основан на мнениях профессоров прочих университетов, то я обратил особенное внимание на сии мнения. Все они имеют свои достоинства, но более ясным и основательным я нахожу мнение о. протоиерея Полисадова, профессора богословия в С.-Петербургском университете, как относительно предметов преподавания, так и относительно порядка и способа или метода преподавания. Как он немногое прибавил, по собственному его признанию, к мнению профессоров богословия прочих университетов, так и я разве немногое могу прибавить к его мнению. Св. Писание есть основание всего христианского учения; если его будет преподавать доцент, то нужно, чтобы он вполне знаком был с духом Св. Писания почти столько же, сколько сам профессор, чтобы он совершенно согласен был в своих мыслях о сем предмете с ним и чтобы состоял под его главным руководством; иначе дело будет не ладно. Так как студентам университета непременно нужно знать отличительные черты собственно православного христианства или, что тоже, чем отличается православное вероисповедание от не православных христианских вероисповеданий, особенно ныне существующих, и как сведения о сих вероисповеданиях неудобно излагать в догматике, а особо не будет времени, то я полагал бы преподавать эти сведения в апологетике или в основном богословии, именно когда будет говорено о православии. Я полагаю, что полезно было бы и учеников гимназий высших классов хоть не много знакомить со Св. Писанием. При поступлении в университет и вообще в жизни это знание, без сомнения, пригодилось бы им.

1) Вообще я признаю совершенно справедливым и основательным то мнение, которое единодушно разделяют между собою и согласно высказали в своих отзывах профессора богословия всех университетов, и которое состоит в том, что наука сия должна быть преподаваема в настоящее время в апологетическом направления.

2) В частности не могу согласиться с мнением о. протоиерея Сергиевского, который, не довольно ясно, чтобы не сказать сбивчиво, в слишком туманных фразах, высказывая свои мысли, по-видимому, желает, чтобы в преподавании богословия первенствовал апологетический элемент пред положительным, и чтобы апологетика была самостоятельною и главною наукою, а изложение положительного учения православной веры было лишь дополнением к апологетике: «чтобы там, – привожу собственные слова о. протоиерея, – где заканчивается немецкая богословская апологетика, продолжить ее в том же духе изъяснением существенных истин вероучения христианского и коренных основ христианского нравоучения», как будто студенты наших университетов сперва будут слушать где-то за границей немецкую апологетику, а потом уже будут продолжать свое учение дома, и будто возможно профессору православного богословия преподавать положительные истины своего вероучения и нравоучения в том же духе, в каком преподают и немцы-паписты, или протестанты, иногда чистые рационалисты! Приметно, что о. Сергиевский увлекается примером немецкого Запада; но Запад, как во многом другом, так и в сем случае нам отнюдь не пример. Там в университетах повсюду есть полный богословский факультет, где читается полный курс наук Богословских; а потому апологетика может существовать там как особая наука и отдельная от других наук, идущая впрочем об руку с ними. У нас этого нет, да и в учебных заведениях, приготовляющих к университетам, как сам же о. Сергиевский, согласно с о. Полисадовым замечает, вовсе не читается богословие догматическое, предполагаемое апологетикою. Можно ли же допустить, чтобы главным образом в университетах наших преподавалась апологетики, а изложение положительных истин православной веры и нравоучения было лишь дополнением к ней? С другой стороны, можно ли ожидать какой-либо пользы от преподавания апологетики, когда слушателям не преподаны еще с должною основательностью самые положительные истины, к обороне коих будет направлена апологетика? Основательнее мнение о. Полисадова, который, разделяя с о. Сергиевским мысль об отдельности апологетики от изложения положительного учения, говорит, что с начала должна быть преподана система положительного учения, а потом уже апологетика. Конечно это было бы очень хорошо, но сомневаюсь, возможно ли, по краткости времени, какое дается для богословия в университетском курсе. Ибо если, богословские лекции в Петербургском университете читаются только для студентов 1 курса по две лекция в неделю, и всего приходится не более 76 лекций, то само собою разумеется, что нечего и помышлять об апологетике, как отдельной науке. А потому я решительно предпочитаю мнению сих оо. профессоров мнение оо. Фаворова, Добротворского и Павловского, и полагаю, что согласно с этим мнением, апологетика должна входить в преподавание богословия в университетах не как отдельная наука, а как элемент существенный, однако не первенствующий, каким должно быть непременно положительное изложение православных истин. Великая выгода такого способа преподавания во-первых та, что основательным изложением положительного учения уже в половину сами собою будут опровергаться противоположные им заблуждения, и следовательно достигаться цель апологетики, которой за тем останется досказать не многое для полной победы над ними истины православного учения, во-вторых, таким образом сбережется время, которого, при отдельном преподавании апологетики, потребуется гораздо более. Что касается до порядка, в каком должны преподаваться богословские предметы, я нахожу, что у о. Фаворова он очень хорош, естествен и логичен. Так как и он, и другие оо. полагают, что весьма нужно бы ввести в университетский курс богословия учение о священном писании, с чем и я совершенно согласен: то конспект о. Фаворова может лишь быть дополнен тем, что после предварительных уроков о религии и откровении, следует дать место урокам о священном писании, не как особой науке, но как существенной части Богословской системы, где, согласно с мнением о. Фаворова, должны быть раскрываемы общие вопросы о св. писании: его происхождении, богодухновенности, подлинности, целости, как вообще, так и в частности некоторых книг, напр. особенно Нового Завета; а затем должно быть указано, хотя в общих чертах, содержание каждой книги. Некоторые оо. профессора высказали мнение, что для священного писания нужен особый преподаватель. Хотя это было бы полезно, но полагаю, что будет затруднительно, и нахожу возможным обойтись и без сего. Считаю впрочем совершенно необходимым прибавить для богословской науки к настоящему числу учебных часов по крайней мере еще по два часа в неделю, также постановить, чтобы не в первом только году курса слушали студенты богословские уроки, а если возможно, во все годы.

3) Относительно нравственного богословия, согласно с мнением большей части оо. профессоров, полагаю, что можно ограничиться изложением главных основных истин, не вдаваясь в подробности, но вполне разделяю и мнение о. Павловского, что это изложение должно быть отнюдь не поверхностное и сухое, а весьма серьезное, причем особенно должны быть раскрываемы со всею силою убеждения те нравственные христианские истины, которые нынешним духом времени или отрицаются или колеблются в своих основах и в приложении к жизни. Так как учебных часов по богословию в университетах очень ограниченное число, то весьма справедливо мнение о. Фаворова, что профессоры могут с успехом пользоваться церковною кафедрою для подробного раскрытия на ней нравственных истин в церковных поучениях, в дополнение к классическим урокам. Но для этого, само собою разумеется, необходимо сделать для студентов хождение в церковь университетскую на все церковные службы столько же обязательным, сколько обязательно для них хождение на лекции. Таким только образом может быть осуществлена и вполне достойная одобрения мысль о. Полисадова, желающего, чтобы самой жизни студентов дан был более определенный нравственно-религиозный тип, и они были живыми членами Христовой церкви. Это самое мнение я со своей стороны высказал еще в замечаниях своих на новый устав университетский, представленных Министерству Народного Просвещения в 1863 г.

4) Совершенно справедливым и необходимым признано, согласно с общим мнением оо. профессоров, чтобы кафедры церковной истории и канонического права были в самой тесной связи с кафедрою богословия и не принадлежали к какому бы то ни было другому факультету, а непременно, вместе с богословием, составляли один факультет, так чтобы преподаватели сих предметов, вместе с профессором богословия, могли и даже обязаны были иметь общий совет, и преподавание сих предметов было в полной гармонии с преподаванием православного богословия. Иначе может произойти чрезвычайно важный вред не только для успеха православного учения, но и вообще для истины и науки, и то, что на одной кафедре будет созидаться, на другой будет совершенно разрушаться. Напр. если попадет на кафедру церковной истории или канонического права немец-папист или лютеранин, как у нас часто случается с другими кафедрами, то в его руках эти науки необходимо не только разойдутся далеко в разные стороны с православным богословием, но пойдут совершенно в разрез с ним. Папист напр. не только общую, но и самую русскую историю церкви исказит так, как она искажается обыкновенно на Западе, и даже у нас искажалась в Западном крае, в тамошних наших учебных заведениях. Какая же будет из этого польза для науки и для истины? Слушая одно от своего профессора по богословию и совсем другое от профессора истории, к какому результату могут придти слушатели, как не к самому печальному, потере всякого уважения к истине и полному индифферентизму?

5) Весьма достойно внимания замечание оо. Добротворского и Полисадова, что гимназическая подготовка в знании религии у нас очень бедна и неудовлетворительна. И по моему убеждению, весьма нужно бы усилить в гимназиях преподавание учения православной веры. Знание катехизиса, книжки, составленной для детей, по нынешнемѵ времени уже весьма недостаточно для гимназистов, из коих одни пойдут учиться далее, а большая часть во всю жизнь свою должна будет пробавляться лишь познаниями, почерпнутыми из катехизиса. Я всегда живо чувствовал это, присутствуя в гимназиях на испытании по Закону Божию оканчивающих курс воспитанников, и признаюсь, всегда с крайним сожалением смотрел на скудность и поверхностность их познаний, представляя себе, что с запасом этих познаний они вступят из школы в жизнь совершенно не готовыми к встрече с разнообразными заблуждениями неверия и неправоверия, в бесчисленных их видах, и безоружными для защиты истины против сих заблуждений и предохранения собственного своего ума и сердца от увлечения ими. Полагаю, что необходимо бы в последних двух классах гимназического курса преподавать воспитанникам уже не детский катехизис, а систему христианской догматики и нравоучения, хотя, по возможности в объеме не столь обширном, как преподается в духовных семинариях. Тогда с лучшей подготовкой в знании религии воспитанники гимназий поступали бы и в университеты, а главнее в жизнь являлись бы из школы с более твердыми и сознательными убеждениями религиозными и более готовыми и способными стоять в сих убеждениях против заблуждений неверия и иноверия.

О преподавании богословия в университетах и о преподавателях оного.

Первое. Сколь не высоки светские науки в университете, сколь ни глубоки и обширны познания, какие преподают здесь учащие и приемлют учащиеся, но Богословие всех их выше, знания оного и глубже и протяженнее всякой науки светской.

По сему и в университете богословие не должно быть робко, должно знать себе цену, не терять своей степенности и важности.

Второе. Богословие должно знать современность, и иметь ее в виду, особенно в университете: но не на столько, чтоб подавлять себя ею.

По сему большая озабоченность преподавателя богословия о борьбе с неправомыслящими может обратиться в суетность, даже в личный упрек ему самому.

Третье. Догматическое богословие без нравственного составляет половину дела; даже в таком случае само догматическое богословие было бы без цели, и питало бы одну суетность и тщеславие: в нравственности конец богословия. По сему нельзя не пожалеть, что один из преподавателей богословия в университете счел нравственное богословие для университета излишним.

Четвертое. Разделение богословия (я называю богословием и церковную историю и каноническое церковное право) на трех преподавателей расширит сию науку в университете, и облегчит преподавание ее.

Но посему мои мысли:

а) Есть неравномерность в разделении труда. Собственно богословие (догматическое и нравственное) по крайней мере равносильно обеим остальным (церковной истории и церковному законоведению), взятым вместе.

б) Каноническое церковное право и в духовных академиях едва ли составляет самостоятельную науку: а) по малости объема его; б) потому что оно почти все сливается с церковною историею.

в) Для изучения канонического церковного права в университете, по моему мнению, достаточно не широкого, но основанного на актах рассмотрения канонов седми Вселенских Соборов, потому что все последующие церковные правила не только основаны на них и истекают из них, но и по мере сближения с ними получают собственную твердость и цену.

г) Действующие ныне в России церковные правила (их не много), или заключены в своде гражданских законов, и потому напрасно обременили бы собою церковного преподавателя; или находятся в уставах церковных, коих нет надобности знать светскому человеку, и не подобает.

Соображая все сие, я полагал бы: каноническое церковное право, в университете соединить с церковною историею, поручив обе сии науки одному церковному преподавателю.

Примечание. Чистый образ и основание естественной правоты составляют так называемые гражданские законы пророка Моисея. Их изрек сам Бог. Они вековечны. От сближения с ними или удаления от них получают степень твердости, разумности и доброты все законы гражданские.

Мало и сего. Знание законов Моисеевых озарит гражданское законодательство и впредь, и научит ставить законы на основаниях, положенных правдою Божиею.

Изучение сих законов пристойно наипаче в университете и прилично поручено было бы преподавателю церковного права.

Пятое. Обозрение книг Священного Писания, главного источника богословия, и посильное изъяснение содержания каждой книги священной, должно составить первый и самый обязательный долг преподавателей богословия в университете. Они разделят труд сей по себе.

Шестое. Напротив, препирательство с нечестием, даже и совершенным, должно быть всевозможно кратко, по следующему:

а) Нечестие не сто́ит широкого с ним разглагольствия;

б) Чем более им занимаются, оно становится тем дерзостнее.

в) Есть хулы, кои страшно и произнести: сто́ят ли они опровержения? Не дадите святая псом, ни помечите бисер ваших пред свиньями. Матф.7:6.

г) Одно противопоставление им сущей истины делает их ничтожными: свет гонит тьму.

д) Нечестие не новость на земле. Оно идет рядом с божественным откровением во все веки. Пророки, апостолы, сам Спаситель окружаемы были нечестивыми, и обличали их нечестие. Обличения их были строги, но всегда кратки и вынуждены. Святые истребляли нечестие положительною истиною, которая есть царица ума, солнце его. Нечестие всегда пугалось истины, потому что она есть молния ему.

е) Широкое, подробное и слишком озабоченное опровержение нечестия наполнит умы и сердца слушателей горечью безумия, вместо сладости истины Божией, и может обратиться в предосуждение самому преподавателю.

И стоит ли пересыпать мякину, для того только, чтоб удостовериться что в ней нет зерна, и на это тратить время, с потерею его для животворящей истины Божией?

Примечание. Ныне появилась нового названия богословская наука, апологетика. Русские богословы, по их же сознанию, заимствовали ее у немцев.

Однако же:

а) То, что разумеют под именем апологетики, по моему мнению, не стоит названия науки.

б) Апологии (защищения) писали первенствующие христиане, и подавали их государственной власти, в то время, когда власть сию составляло язычество, а христианство почиталось преступлением, ныне владычествует христианство. Оно само должно разить нечестие, а не защищаться от него.

И нечестивые доселе не получили права гражданства, по крайней мере в России.

в) Университетские преподаватели думают расширить апологетику на столько, что она собою почти закроет самое положительное богословие, дело не в порядке!

г) Странно и то, что иные из сих преподавателей хотят ставить свою апологетику впереди догматического и нравственного богословия. Каким же образом они будут защищать (ἀπολογε͂ισθαι) тο чего еще не сообщили своим слушателям?

д) По сему я разделяю мнение Одесского протоиерея о. Михаила Павловского: не делая из препирательств с нечестием особой науки, давать, в нужных случаях, после изложения положительного учения веры, краткие и тихие ответы нечестивым, или успокоительные объяснения колеблющимся.

Седьмое. Богословие, церковную историю и церковное право должны слушать все учащиеся в университете, сие есть коренное требование.

И я не могу придумать даже легкой причины, которая освобождала бы православного студента от слушания уроков Закона Божия, чему бы, где бы он не учился, и в каком возрасте ни был: благочестие на все полезно есть. 1Тим.4:8.

Восьмое. Не могу понять, какими убеждениями руководствуются в университете, вручая оценку студента по науке преподавателю ее?

В моих понятиях здесь полная несправедливость: потачка преподавателю и угнетение слушателю.

В духовных училищах ученика ценит начальство, собором, на основании его устных ответов и умственных упражнений на бумаге.

Там стоит на суде и сам преподаватель, и ответствует не только за учеников, но и за свои уроки, за способы изложения науки, за достоинство их, за свое прилежание, за благонамеренность, и наконец, за свою способность и годность к делу.

В университетах все это обойдено, не уважено, профессору дан простор быть чем угодно и для науки и для студента.

Оставляя светское светским властям, я желал бы, чтобы, по крайней мере, отчеты по богословию состояли в порядках, подобных духовным училищам.

Девятое. Преподаватель богословия в С.-Петербургском университете жалуется, что его богословские отметки не ценятся, и не имеют влияния на промации его слушателей.

Я не разделяю с ним его чувствий:

а) В университете учатся только для того, чтоб уметь самому быть сознательно православным, а не преподавать православие другому, на что же ему баллы?

б) Во всех светских науках надобно оценить студента в университете, дабы за тем уметь дать ему приличное место и службу в мире, где он будет влиять своею наукою на место, на лица и на род служения, правильное же Богознание нужно только ему самому.

в) Святая вера выше всех интересов на земле, зачем же успехи в изучении ее весить на тех же весах, коими весят успехи в науках человеческих, даже сличать кратности веса обеих наук, даже требовать влияния кратности знания веры на кратность знания наук человеческих?

г) Желанием и усилием ценить студента за прилежное или слабое слушание закона Божия можно привести в ненависть сей самый закон Божий, ленивого и рассеянного студента пусть накажет его леность и рассеянность. Иже не приимет вас, ниже послушает словес ваших, оттрясите прах от ног ваших (Мф.10:14) только, – и ничего более.

Особенно было бы стеснительно вмешивать преподавателю богословия в оценку ищущего высоких степеней университетской учености, напр. кандидата, магистра, доктора. Здесь хотят в ищущем ценить степень знания той науки, которой отличия он себе ищет, а не степень его Богопознания.

Не скажут же: «чрез такое послабление упадает авторитет преподавателя богословия?» Может быть. Но мы учим закону Божию не для своих авторитетов. Сам Спаситель и апостолы заботились только о истине: еще ли кто не разумеет, да не разумевает. 1Кор.14:38.

Между тем богословие, поставленное вне интересов, станет на своем месте.

Десятое. Во всех университетах программа богословия должна быть одна. Однако сие надобно разуметь в самом легком смысле, как для того, чтоб не стеснить преподавателя, так и потому, что и богословие, подобно всем наукам, растет, ширится и зреет, хотя остается на том же корне.

Впрочем желательно, чтоб таковую программу просмотрел и утвердил Святейший Синод.

Одиннадцатое. Относительно путешествий за границу преподавателей богословия представляются два противоположные соображения: а) Европа подлинно умнее нас, б) но в ней нет православия. Чему же будет учиться в Европе учитель православия?

Впрочем сие надобно предоставить решению Святейшего Синода.

Двенадцатое. Помощник преподавателю богословия в университете – лицо не лишнее.

Первое. Не от суетного желания исключительности, но по самой сущности дела, преподаватели богословия в университете должны стоять в полном распоряжении духовной власти.

Они должны быть подчинены, наравне со всяким духовным лицом, не только Святейшему Синоду, но и Епархиальному архиерею.

Примечание. Желание преподавателей богословия, коих полагается в университете ныне уже три, составить из себя собрание, в параллель факультетам, правильно и благополезно для самых предметов богословского обучения.

Второе. Как преподаватели науки, учителя богословия должны состоять в подчинении ученой власти, какая существует в университете, наравне со всеми преподавателями прочих наук.

Третье. Но так как преподаватели богословия состоят в сане священном, совершают богослужения в университете и служат всем духовным нуждам обитателей его, начиная со властей, учителей и учащихся, до последнего служителя в нем; а по сему суть, в церковном смысле, пастыри в университете, и все обитатели его, исповедующие православную веру, суть их паства: то, они, в исполнении богослужения и всех прочих требований православия, не только не состоят под управлением власти университета, но и суть сами, в духовном смысле, власть над ними и над всем университетом.

Четвертое. поскольку в университет собираются молодые люди для слушания светских наук, богословие же предлагается им только для того, чтоб умели быть разумно православными, то и нет надобности обременять их слушанием частых и многих уроков богословия.

По моему мнению, для студента в университете, довольно трех богословских уроков в неделю.

Уроки сии разделят преподаватели богословия, по соглашению, и может быть по программе.

Пятое. Так как православная вера в России есть господствующая, прочие же исповедания только терпимы; то и надобно преподавателю православия дать простор и свободу, а именно:

а) Он не должен стыдиться и робеть своего православия, даже и тогда, если бы начальство университета, или хоть часть его, были не православные: не стыжуся благовествованием Христовым: сила бо Божия есть. Рим.1:16.

б) Он должен смело и благонадежно исповедовать святое православие и на кафедре ученой, и на амвоне церковном, и повсюду где потребует нужда, долг, пристойность: глаголи.... со всяким повелением, да никто же тя преобидит. Тим.2:15.

в) Он имеет полное право указывать не только отличие православия от других исповеданий, но и погрешности последних и отпадение их от апостольского и вселенского вероучения, как это есть и на самом деле.

г) Как пастырь в своем стаде, он оберегает свою паству от наветов не православия, и в сем отношении есть законный надзиратель не только над иноверными в университете, но и над преподавателями иноверия.

д) По сему же праву он наблюдает за всяким светским преподавателем в университете, относительно того, не вносит ли он в свои уроки разглагольствий, несогласных с христианством, противоречащих православию и требует исправления.

е) Он имеет шаг вперед пред всяким иноверным преподавателем богословия, и уже по крайней мере должен быть уровнен с ним в жаловании, квартире и прочих удобствах.

Шестое. Преподаватель богословия в С.-Петербургском университете заметил, якобы молодые люди, собирающиеся в университет для слушания наук, при поступлении их сюда довольно верующие, делаются же неверующими и нечестивыми уже в университете: грустное явление!

Не можно, чтобы студенты университета сами собою создавали среди себя нечестие. – Оно идет к ним, без сомнения, со вне, путем классических уроков, стремлениями и тактою всего университета, начиная со властей.

Здесь-то преподаватель богословия должен употребить и ревность и благоразумие в недопущении в молодые умы мыслей вредных, ложных нечестивых, даже в предупреждении их от сей заразы.

И в сем отношении преподаватель богословия есть обязательный наблюдатель, оберегатель, проповедник и защитник здравомыслия и в вере и в нравственности, не только для студентов, но и для наставников их, вообще для всего общества университетского.

Седьмое. Преподаватель богословия в Харьковском университете выразил желание подчиниться только архиерею епархии, а еще никому: несправедливо и напрасно!

Архиерею неудобно и нет времени лично надзирать за преподавателем и преподаванием богословия в университете: между тем то и другое нужно.

Не видно, почему один университетский преподаватель богословия хочет изъять себя из общих порядков церковного управления.

Преподаватель богословия в университете должен знать, что он состоит здесь на послушании от власти духовной, прежде всего пред нею ответствует за себя и за свое преподавание, и, как примерный сын церкви, во власти духовной признает не силу угрожающую, но власть оберегающую и его, и дело его. Все же сие может осуществлять только в порядках постепенностей, какие существуют в церковном управлении: и дуси пророчестии пророком повинуются. Несть бо на строения Бог, 1Кор.14:32.

Вопрос о том, что и как преподавать с богословской кафедры в наших университетах, как видно из отчета о. профессора, протоиерея Сергиевского, рассматривался с одной только стороны, указанной в предписании начальства. Эта сторона – дать молодым людям университетского образования аргументы, которые следует употреблять против усиливающегося в обществе учения лжи в пользу истины.

Серьёзная задача! Есть о чем подумать.

Соображения оо. преподавателей богословия в университетах, как видно из того же отчета, остановились на том, что немецкая богословская апологетика во главе, и далее, как продолжение ее, изъяснение в том же духе существенных истин вероучения христианского и коренных основ христианского нравоучения, признаны вполне достаточными для университетского курса богословия и соответствующего сказанной цели, с вотированием между прочим поездок за границу оо. профессоров Богословия.

Но странно, что в целой брошюре отчета, в строго логичных соображениях ее о сочетании научного и религиозного сознания в молодых людях, специалистах университетской науки, средствами немецкой апологетики, мало обращено внимания на необходимость уяснения положительных основ богословской науки.

Нам известно, что основания иного никто же может положити, паче лежащего, еже есть Иисус Христос (1Кор.111:11). Неужели университет, как устрояемый в живой храм Божий человек, не должен быть мыслим преподавателем богословия с сказанным основанием первее и паче всего? Во главу угла университетского основного богословия, по моему убеждению следует положить евангельское учение о божественном лице Иисуса Христа, как единого верного свидетеля истины, то самое, которое Он сам преподал и запечатлел божественным знамением воскресения из мертвых. Это учение о божестве, объективно нашему сознанию, данном в лице воплощенного Сына Божия, можно надеяться, скорее и удобнее на первый раз привьется к сердцу молодых людей в наших университетах, нежели общие философско-религиозные понятия немецкой апологетики, и направит их умы на путь истинно-религиозного, здравого, не одностороннего мировоззрения. Изобразить цельный евангельский образ божественного свидетеля истины, Господа нашего Иисуса Христа, изучить сознательно и отчетливо. Его учение и земную жизнь во всех отношениях – это, по моему убеждению, первая обязанность и преподавателей, и слушателей богословия в университетах. Добросовестное исполнение этой обязанности дало бы молодым людям в университетах первый, важный аргумент в пользу истины, недостаточным знакомством с которым страждет большинство общества.

Нужно принять во внимание и то, что университетское богословское преподавание должно состоять в живой, непрерывной связи с преподаванием закона Божия в гимназиях, особенно с догматической стороны. В православном катехизисе прежде всего обосновывается изъяснение догматов предварительными понятиями о вере, церкви, свящ. предании и свящ. писании. Естественный ход дела требует, чтобы в высших светских заведениях те же понятия были преподаны с возможно полным и систематическим развитием. Но возможно ли будет сделать это в предполагаемой немецкой апологетике? О свящ. предании почему-то и слова нет во всем отчете. Значит можно предположить, что этот предмет или забыт, или считается несвоевременным в деле преподавания богословия в университетах. Напрасно. За учением о Христе, как божественным свидетелем истины и веры, религиозная истина обосновывается церковью, в которой Сам Он положил залог непобедимой силы, и которая хранит и кантонирует и свящ. предание, и свящ. писание, как два источника, которыми обусловливается содержание богословской православной науки. Основные предметы эти – церковь, свящ. предание и свящ. писание, так тесно связаны с учением о божественном лице Иисуса Христа и между собою и так важны в деле богословского преподавания, что весьма жаль будет, если при университетском богословском курсе не обращено будет на них полного внимания. Жаль будет во-первых потому, что нарушится этим живая связь между гимназическим и университетским преподаванием, чего нельзя допустить без опасения вреда правильно данному уже ходу развития религиозных понятий в средних светских заведениях. – Во-вторых потому, что элементарными познаниями о сказанных основных предметах богословия, какие приобретаются в гимназиях, нельзя ограничиться и удовольствоваться в университетах, где молодые умы, уже способные к более или менее сознательному усвоению религиозных истин, должны быть крепко установлены в деле богословствования на сказанных основах христианского учения, как на твердой и безопасной почве. Общие философско-религиозные рассуждения о предметах религиозной веры, какие излагаются в немецкой апологетике, помимо точного, в возможной мере удовлетворительного развития понятий о положительных основах богословия, едва ли дадут упомянутый результат. Притом опыт показывает, что шаткость и неосновательность в суждениях о предметах богословских, замечаемые в людях с образованием, зависит преимущественно от недостаточного знакомства их с положительным, основным учением веры. А при неустойчивости понятий в этом учении сколько ни дайте им так называемых научных аргументов против учения лжи, это не много принесет пользы. Аргументы эти могут быть сильными к поражению лжи только при основательном знакомстве с данными уже основоположениями богословской науки. Эти то основоположения с апологетическим, и, где нужно, историческим направлением в преподавании, по моему убеждению, и должны войти в состав основного богословия в университетах. Затем уже не трудно будет преподать с тем же направлением существенные истины христианского вероучения и нравоучения. Разъяснения же и доводы немецкой богословской апологетики должны послужить при этом только вспомогательным средством.

Введение новой науки в богословский университетский курс под названием библиологии, с тем, чтобы преподавать ее целый год, едва ли может быть оправдано теми соображениями, какие отчет имеет в виду. Незнакомство с библиею в обществе – с научной стороны, удобнее может быть устранено путем духовной литературы, а не с кафедры в наших университетах, где требуется главным образом без излишней траты времени установить понятия о существенных свойствах и значении свящ. писания вообще в деле богословской науки, и об отношении его к церкви и свящ. преданию. Научная же критика и анализ в приложении к отдельным книгам свящ. писания должны быть отнесены к специальным потребностям богословской науки.

В отчете заявлено желание, чтобы настоящим профессорам богословия в университетах даны были те средства к самообразованию, какими они доселе не пользовались, и какими пользуются все прочие университетские профессоры: «разумеются командировки и поездки заграницу с ученою целью». – Но, может быть, будущие профессора богословия в университетах не пожелают этого, принимая во внимание то, что образование богословское нельзя сравнивать с самообразованием научным, и, что, с внутренней стороны, оно не зависит от одних усилий человека, и во всяком случае, – оно из заграницы не приобретается. Не потому ли и иностранные ученые богословы не командируются за русскую границу к нашим ученым богословам, что это дело немыслимо в чужих краях, или, может быть признается излишним? С другой стороны отсутствие профессора богословия от кафедры может повлечь за собою неурядицу в деле самого преподавания. Лучше было бы, как это думается, если б преподаватели богословия в наших университетах вошли в живое сношение с иерархами православной русской церкви, какое для них возможно при условиях их личного и общественного быта, и воспользовались их советами по своей профессии, а при профессии постарались бы ближе знакомиться с духом и направлением своих слушателей, входя с ними в отеческие, духовные отношения. Кроме того желательно, чтобы знакомство с иностранными учеными богословами, какое бы то ни было, личное или книжное, не было предпочтено живому общению духа с отцами церкви. Впрочем, смотря на желание путешествий заграницу с ученою целью, как на дело личное преподавателей богословия в университетах, нельзя отвергать его, и было бы несправедливо полагать в этом деле какое либо препятствие.

Из опыта известно, что окончившие курс университетского образования, вообще при нетвердости религиозных убеждений и не вполне достаточной ясности сознания божественных истин веры, нередко к вере и св. церкви относятся с явным равнодушием и как будто к предметам совершенно посторонним для них. Это замечание не может не быть отнесено к университетским воспитанникам, когда они находятся и в аудиториях. Против сего недостатка богословские чтения в университетах должны быть так направлены, чтобы в сознании, в уме и сердце слушателей первое место занимали предметы веры, так чтобы светильник веры был не внешним только, но внутренним и истинным руководителем их и в изучении прочих наук. При этом, для успешнейшего достижения сего, желательно, чтобы университетские преподаватели и по всем прочим факультетам в своих чтениях одушевлялись началами св. веры, во всем указуя следы творческой и промыслительной руки Божией, которая и действительно на всем отпечатлевается. Доводилось читать в прошедшем жалобы на то, что преподаватели по разным отраслям знания человеческого и в разных учебных заведениях, при своих ученых исследованиях и чтениях, ссылались на законы природы, приписывали честь деятельности натуре, и всячески избегали понятия и слова: Бог или творец. Желательно, чтобы в наших университетских лекциях по разным отраслям знания прямо и ясно воздавалась честь и слава творцу и промыслителю Богу, дела-творения Которого составляют главный предмет нашего ведения и большей части ученых исследований. От Бога – все; Ему должна быть воздаваема и слава во всем и за все.

Для вернейшего определения содержания и направления богословских чтений в университетах полезно принять во внимание еще следующие соображения. Наше гражданское и научное образование, возродившись при посредстве влияний западной Европы, доселе имеет тесную связь с Европейским образованием вообще. А на Западе преобладающее ученое направление материалистическое, в Германии же в частности – рационалистическое. По апостолу – разум кичит, но сему-то кичливому разуму германский ученый мир предоставил господство во всех областях человеческого знания, и в самой области веры и церкви. Этого же направления отчасти нельзя не приметить и в нашем университетском образовании. Особенно молодые питомцы университетской доктрины с некоторым тщеславием произносят имена Бокля, Страуса и под. им, когда зайдет речь об истинах веры. Свои рационалистические воззрения на предметы веры они тоном судей самых оснований веры, стараются подтверждать ссылками на ученых естествоиспытателей и астрономов и библейских критиков, на геологические исследования и т.п. Итак в богословских университетских лекциях надлежит держаться направления, которым бы разум был приведен в свои границы и подчинялся св. вере. При этом профессор богословия поставлен в необходимость следить вообще за научным образованием как в университете, так и за пределами его, и особенно следить за развитием и направлением богословских доктрин на западе. И это для того, чтобы, раскрывая пред слушателями широкую и многоплетенную сеть разнообразных религиозных воззрений, успеть во время предохранить их от вредных увлечений, показав несостоятельность самодельных теорий разума в деле веры, и крепче утвердить их на камне истинной веры, при господствующей повсюду борьбе религиозных мнений, – где только разум возьмется быть верховным руководителем. Главною задачею при сем, конечно, должно быть то, чтобы разум подчинить вере православной, истекающей из божественных писаний, и утверждаемой свящ. преданием.

Для достижения сей цели в богословских чтениях в наших университетах, я полагаю, должны быть сообщены студентам истины:

1) Богословия догматического. Воспитанник университета, как член церкви и православный христианин, имея в виду сделаться полезным членом гражданского общества, прежде всего должен быть добрым христианином, и всегда иметь в виду вечную цель жизни – бессмертие. А основа сего в положительных истинах св. веры.

При изложении сих истин необходимо нужно опровергать и противные им учения, но те только, которые имеют жизнь и значение в наше время, не касаясь заблуждений, отживших свой век, и дотлевающих в мертвых хартиях, произведений суемудрия. Молодым людям свойственно увлечение вновь возникающими взглядами и теориями, или хотя и ветхими, но являющимися в обновленном виде. За сими то новыми, но тлетворными отпрысками в университетской среде и надлежит недремлемо следить преподавателю богословских наук, и силою здравых Христовых словес исторгать плевелы суемудрия из юных умов и сердец, а насаждать и укоренять в них учение православия. Следя зорко за всяким вновь возникающим религиозным движением, за всякою вновь появляющеюся теориею религиозною, за всяким вновь появляющимся сочинением в области веры, профессор имеет обязанностью прежде прочих изучить оное, оценить, – и сообщить кстати слушателям надлежащее об оном суждение. И отрицая неправое и враждебное истине, он самым отрицанием лжи будет глубже напечатлевать истину в душах слушателей.

Еще не излишне заметить, 1) что не вполне достаточное, дабы не сказать поверхностное, знакомство с естественными науками, с геологиею и под. подает им повод к легкомысленным выводам не в пользу библейских истин; а односторонность философских систем сбивает их с прямого пути религиозной истины. Долг преподавателя богословских наук восполнить пробел философских и естествоиспытательных уроков, и, показав несовершенство человеческой мудрости и разума и младенческое состояние естественных и землеописательных наук, все это и подобное, свести и направить к одной среде: к утверждению в юных душах истин православной веры и церкви, истин вечных и неизменных, веры святой и спасительной, и церкви единой, апостольской и вселенской.

2) Христианское вероучение почерпается из священного писания и свящ. предания. По сему необходимо основательное знакомство для слушателей университетских с сими источниками нашей веры. Во мнениях профессоров богословия высказывается необходимость для университетов чтений о свящ. писании, но умалчивается о св. предании, а оно есть другой источник нашей веры. Нельзя не признать необходимости посвятить хотя несколько лекций и сему источнику нашей веры – священному преданию.

3) Наша св. вера, все ее догматы облечены, для нашего телесного человека, в форму богослужения и обрядов. Против обрядовой и богослужебной стороны нашей православной церкви случается выслушивать возражения и сомнения от людей с университетским образованием. Чему это приписать, если не тому, что они в свое время не получили и не усвоили здравых понятий о сем предмете, имеющем, впрочем, величайшую важность. Ибо богослужебная обстановка и обрядность для существа веры есть тоже, что тело для души. Отселе вытекает необходимость для университета в чтениях о внешних принадлежностях церковного православного богослужения; эта наука, известная под именем литургики, дабы не расширять слишком круга богословских уроков в университете, может быть присоединена, в виде прибавления, к догматическому богословию, в трактате наприм. о таинствах.

4) Что касается до нравственного богословия, то, мне кажется, отказывать воспитанникам университетов в этом богословии, как отдельной науке, значит лишать их целой, существенной половины христианского учения, и притом половины благотворнейшей, – указывать им веру, но не показывать богооткровенного пути спасаться этою верою, – оставить их с верою без дел – мертвою; нравственные выводы и приложения из того или другого догмата благотворны, но не могут заменить систематического нравоучения. В других науках, напр. библиологии, истории или некогда делать нравственные приложения (по краткости времени университетского преподавания), или же эти выводы будут отрывочные и разбросанные. Ссылка на бесплодность преподавания нравственного богословия по старому университетскому уставу (стр. 6) едва ли может быть достаточным основанием уничтожить его отдельное преподавание, подобно тому как видимая малоуспешность церковных проповедей не может привести к отмене проповедания. Напротив, если христиане и зная свои обязанности, так свободно нарушают их, и слыша о них часто, еще чаще пренебрегают ими, то что же будет, когда они их не будут знать и не будут им напоминать об них? А при одних нравственных выводах из догматического учения будет преподаваться не нравственное христианское богословие, а только, можно сказать, мораль философствующего разума, выводы разума, мораль же разума такая эластичная, удобно-отменимая, потому что мораль разума есть самозаконие. Надобно, что бы христианин знал положительно учение божественное о его нравственности, и именно: о нравственных состояниях, о Божием законе и долге христианина, по прямому, положительному требованию слова Божия. Только само собою разумеется, что в университетах, как не специально богословских заведениях, это учение должно быть, сравнительно, кратко, особенно во второй своей части. Аскетики же и вовсе не излагать.

5) Церковное законоведение, предполагаемое по программе гг. профессоров к преподаванию университетскому с особой кафедры, без сомнения составляет важное звено в цепи наук университетских, и в частности – в богословском отделе оных. – И с этим надобно согласиться. Но кажется, что наука о богослужении и обрядах православной веры, о их духе и значении должна быть еще более необходима для университетских слушателей, так как от ней можно ожидать наиболее благотворного влияния на жизнь и нравственное поведение.

6) Кафедра церковной истории также представляется одною из наиболее уместных в университетском образовании. Исторические чтения о церкви с наибольшею пользою могут быть направляемы так, чтобы в них прояснялась повсюду, как среди борьбы разнообразных религиозных мнений и бесчисленных возбуждений всегда просиявала и светилась истинная вера, и как св. церковь выходила со славою из бесчисленных опасностей, и под руководством промысла и благодати торжествовала над всеми врагами своими. Иного характера и направления церковно-исторические чтения и не должны иметь.

Касательно тех или других внешних условий, желательных для успеха университетского преподавания богословия, я признаю законность желаний гг. профессоров богословия в русских университетах.

Как и в какой степени богословский элемент входит в общую систему университетского образования в английских т.е. Оксфордском и Кембриджском университетах?

Английскими университетами даются следующие ученые степени: степени бакалавра и магистра in Artibus, и бакалавра и доктора в музыке, правоведении, медицине и богословии; в таком порядке, по крайней мере, они указываются университетскими статутами.

Условия, требуемые для получения степеней (хотя они не для всех одинаковы; к разряду пользующихся особенными изъятиями принадлежат – все пэры, все баронеты, все старшие сыновья тех и других и т.п.) суть следующие: резиденция в стенах той или другой коллегии, известный период времени, определяемый числом триместров, или, как выражаются в университетах, «Standing», экзамены или Exercitia, при самом получении степени – плата известной суммы, Subscriptio к XXXIX articuli Fidei Ecclesiae Anglicanae известного рода присяга и, наконец, gratia, consensus или, что тоже, одобрительное свидетельство начальника той коллегии, к которой принадлежит желающий получить ту или другую степень.

Для нашей цели нам нужно обратить только внимание на экзамены, требуемые университетскими статутами, и именно для получения степени in Artibus.

Кандидаты на степень В.А. обязаны подвергнуться трем (и в самой вещи четырем) испытаниям: первое из них известно под именем Responsiones, в присутствии Magistri scholarum, второе под именем prima publica examinatio в присутствии Moderatores; третье под именем secunda publica examinatio в присутствии publici examinatores, из которых последние два испытания должны быть произведены в schola literarum humaniorum и в одной из следующих школ – Scientiae mathematicae et physicae, Scientia naturalis и Jurisprudentia et historia moderna.

Снова для нашей цели требуется только обратить внимание на последнего рода испытания, известные под именем Moderationes, потому что только на этих испытаниях ищущий общей ученой степени подвергается экзамену, как выражаются здесь, в «Divinity».

А именно на первом из этих испытаний требуется от него близкое знакомство с содержанием четвероевангелия, и к тому еще в греческом тексте; быть может, не неуместно здесь заметить, что знакомство это и т.п. приобретается студентами в коллегиях, из которых каждая, сколько мне известно, имеет своих Collegiales Tutores, обязуемых коллегией подготовлять студентов для всякого рода испытаний. Само собою разумеется, что богатые студенты, кроме того, имеют своих privati Tutores. Эта коллегиальная система воспитания, совершенно отличная от общей профессориальной, надо полагать, исключительно принадлежит английским университетам. Ее-то влиянием объясняется многое в английских студентах, чего нельзя бы было иначе понять и объяснить; например, сильное религиозное настроение, в некоторых из них, и именно в том или другом направлении, сообразно с тем или другим направлением самой коллегии.

На втором из упомянутых испытаний требуется уже нечто более, а именно: кроме знакомства с четвероевангелием, подвергающий себя этому испытанию должен показать свои сведения в деяниях апостольских, также по греческому тексту, в истории ветхого и нового завета, в общем содержании книг св. писания, в содержании XXXIX articuli Fidei, в содержании общего молитвенника англиканской церкви и так называемых Evidentiae Christianae Religionis. К числу последнего рода книг принадлежат и пользуются в Англии классическим значением следующие: 1) Пàлея (Раlеу, Д.Д. архидиакон т.е. помощник епископа, ум. 1865) «Natural Theology; or Evidences of the Existence and attributes of the Deity, collected from the approvances of nature. 2) Его же «A view of the Evidences of Christianity. (Первое из этих сочинений переживает 16-е издание, а второе – 7-е. 3) Бутлера (Butler, епископ дургамский ум. 1752) «The Analogy of Religion, natural and revealed, to the constitution and course of nature in 2 vol.

От тех же студентов, которые, по здешнему общепринятому выражению, находятся extra Ecclesiam anglicanam, на первом из упомянутых экзаменов требуется в известной степени знакомство (Reading) с одним из греческих писателей, а на втором с одним из греческих и с одним из латинских писателей.

Так «Litera docet»; но молва иное гласит. «Divinity», говорили мне люди, близко знакомые с делом в любящие правду без утайки, «Divinity never has any weight in the award of honours, & of course therefore neither do the books substituted».

И так во всяком случае, в довольно значительной степени, богословский элемент входит в состав английского университетского образования, – и входит обязательно для всех и каждого.

Но собственно религиозное настроение сообщается другими путями.

Все коллегии, где студенты находятся под влиянием коллегиального начальства и собратства, можно сказать, носят на себе характер монастырей; без исключения, например, каждая коллегия имеет свою капеллу и своего капеллана, и бывает пора, когда все студенты обязаны бывают присутствовать и при утренних и при вечерних службах. Mirabile dictu: прокторы в подобных случаях, стоя у дверей капеллы, открыто отмечают карандашом на коллегиальном списке всех студентов, приходящих в церковь, и следовательно без труда определяют число не бывших. К тому еще начальники коллегий большею частью бывают из духовных, согласно с древними статутами коллегий, и многие из простых членов коллегий (Associés, Fellows) нередко делаются духовными; и так как для всех этих Fellows, желающих оставаться в коллегии, безбрачие есть sine qua non; тο часто случается так, что многие из них остаются на всю жизнь в стенах своей коллегии, и, естественно, посвящают уже тогда себя исключительно на служение вере и науке.

В такой атмосфере, среди такой обстановки, молодое сердце, еще незакрытое для впечатлений доброго и святого само собою, даже без особенных усилий, может раскрываться довольно нормально и делать себе прочный запас жизни и на будущее время.

Далее в английских университетах, кроме богословских кафедр или профессур, учрежденных короною, – от чего и профессора эти называются Regii Professores, и где уже ex officio читается богословие для кандидатов богословия, без гиперболы можно сказать, имеется множество частных «Theological Lektures», «Theological Professorships», «Theological Scholarships», «Theological Prizes» и т.п., основанных разными «бенефакторами и патронами».

Например, есть так называемая «Bampton Lectures». Основатель их, Bampton, каноник самубурийский, еще в 1779 г. оставил такую сумму, что под известными условиями избранный Lekturer каждогодно, за известный ряд своих чтений получает 200 фунт. стерлингов. Чтения эти, само собою разумеется, поручаются достойнейшему. Цель их – «утверждать веру Христову и опровергать ереси: – доказывать богодухновенность писания; ограждать авторитет отеческих писаний; разъяснять члены веры, заключающиеся в символах веры» и т.п.

Все эти вместе взятые «beneficial influences» не могут оставаться без благоплодных действий на студентов, волей-неволей, так сказать, выводимых на путь добра, на путь спасения.

Чтения эти, к слушанию которых никто не обязывается, так иногда усердно посещаются студентами, что места не достает в аудитории. И здесь, как видно, «охота пуще неволи».

Вот почему мне невольно приходит на мысль, что подобные чтения viva voces, голосом убеждения, голосом истины, голосом любви, и на наших любознательных юношей, и именно, в университетах, могли бы иметь доброе действие, могли бы даже принести плода больше, чем обязательные для учащих и учащихся чтения. В роде опыта мною переведены такого рода чтения д-ра Wordsworth’a «о богодухновенности св. писания» и «о толковании св. писания». Первые из них, помнится, помещены «в духе христианина», а какая судьба постигла последние, мне даже и неизвестно.

Наконец есть еще одно из средств, которым в добрых английских домах успешно пользуются для возбуждения и сохранения религиозного настроения: это чтение св. писания, которое с юных лет вменяется молодым людям в непременную обязанность, по крайней мере, в воскресные дни. От того поразительно иногда бывает знакомство многих англичан с библией.

Между богословскими факультетами германских университетов и кафедрою богословия в наших, не может быть какой либо существующей аналогии: там преподавание этой науки имеет в виду слушателей, специально для нее посвятивших себя, и по окончании курса поступающих большею частью в семинарии, назначенные для практического приготовления к служению церкви; у нас профессор богословия имеет в виду наоборот специалистов всех других наук, за исключением богословских и готовящихся ко всем другим поприщам общественной деятельности, кроме церковного. От того многочисленность богословских кафедр и их слушателей в германских университетах, метода преподавания каждой из наук этой области, богатство учено-богословской литературы, равноправное отношение профессоров и слушателей богословских наук ко всем прочим факультетам и положение их в глазах правительства и общества не представляют ничего похожего на бывшую у нас постановку уединенной богословской кафедры среди чуждого ей почти во всех отношениях университетского мира.

Одно лишь, и то позднейшее явление в Германских университетах, дает некоторое указание на то, чем бы должна быть богословская кафедра в наших университетах: это богословские чтения, назначенные для всех факультетов и в последние пять лет сколько могу судить по известным мне напечатанным такого рода лекциям предлагавшиеся профессорами богословия в университетах Лейпцигском, Вюрцбургском, Боннском и Фрейбургском. На тоже указывают отчасти и другие, несравненно многочисленнейшие богословские чтения, которые с тридцатых годов текущего столетия университетскими профессорами богословия предлагались и доселе предлагаются образованной публике вообще как в университетских, так и в других городах Германии. Все без исключения чтения первого рода имеют предметом своим именно то, что в отчете о. Сергиевского называется «основным богословием» или «апологетикою»; чтения же второго рода сверх того заимствуют свой предмет и из истории церкви, и в этом последнем случае отличаются более ярким вероисповедным направлением. Но как те, так и другие чтения, кроме зависимости от общих полицейских условий, не имеют никакого обязательного характера ни для профессоров, ни для слушателей; читает тот и тогда, кто и когда находит это для своей цели наиболее полезным, и слушает его тот, кто сам без всякого официального влияния этого желает.

В какой степени такого рода необязательные религиозные чтения достигают своей цели сохранить академически образованные умы под благотворным влиянием религиозных убеждений, об этом положительно судить едва ли возможно кому-либо, тем менее мне, лишь случайно иногда посещавшему факультетские лекции в Берлине, Бонне и Гейдельберге, и знакомому с германскою университетскою жизнью лишь по рассказам некогда живших этою жизнью. Но уже один факт, что профессора богословия в Германии прибегают к такого рода чтениям, не смотря на существование целых богословских факультетов в каждом университете, и не смотря на то, что почти все приходские священники в Германии получили университетское образование, уже один этот факт свидетельствует, что всем академически образованным людям нужны сведения об основаниях христианской веры с точки зрения именно современной университетской науки.

А если принять во внимание, что Германские университеты по большей части возникли из недр церкви, целые столетия развивались под ее исключительным покровительством и наблюдением, занимали важнейшее место в ее соборах на западе; что преобразование их реформацией так глубоко внедрило в них вероисповедный, чисто-богословский характер, что то или другое направление богословских кафедр давало такое или другое общественное значение и направление и всему университету даже до позднейших времен; что и в настоящее время богословские факультеты, по важности своей науки и своих преданий обыкновенно ставимые во главе прочих, и по своим ученым заслугам высоко держат знамя богословия среди прочих научных специальностей; и что, наконец, всякий студент не богослов по любознательности ли или по религиозному влечению нуждающийся в основательных богословских знаниях, во всякое время имеет возможность находить себе удовлетворение не только в богословских аудиториях, но и в университетской церкви; если все это принять во внимание, то объяснить современное существование многих богословских лекций для всех факультетов можно только сознанием того, что слушатели не богословских наук не могут быть, без вреда себе и обществу, предоставлены себе в религиозном отношении, и нуждаются в специально для них излагаемых богословских знаниях.

Этот факт для наших университетов, наконец, тем поучительнее, что университетское законодательство в Германии, обеспечив существование богословских факультетов наравне с прочими, серьезно заботится о таком, а не другом направлении в самом преподавании каждой из богословских наук. Мало того: даже профессорам других факультетов, если не законодательством, то путем административным еще очень недавно внушалось, например в Пруссии, что «свобода науки имеет свои внутренние границы; что индивидуальной свободе преподавания каждого профессора противостоит положительное призвание университета; что особенно это нужно сказать о преподавании философии в ее приложении к жизни, об истории, о богословии, о юриспруденции; что первое требование от всякого профессора есть здравое настроение, которое имеет свое основание только в религии, и проч. (Das Unterrichtswesen des Preussischen Staates, Könne, 2 B., S. 389). Такого рода уже обязательное влияние религиозного начала простирается иногда до такой крайности, что напр. в философском факультете Боннского университета, где существуют два богословских факультета, римско-католический и протестантский, по закону из двух ординарных профессоров философии один должен быть протестантского, а другой римско-католического вероисповедания. Отсюда понятны и такие явления, что в самых, по-видимому, либеральных университетах, каков напр. Гейдельбергский, профессор философ находится вынужденным или оставить университет, или в изложении своей науки согласоваться с принципами богословского факультета. Излишне было бы говорить об университетах чисто римско-католических, чтобы пояснять, как и в германских университетах, при всей видимой свободе науки в не богословских факультетах, необязательное религиозное влияние дает себя однако же чувствовать во всем их организме.

Из всего сказанного я отнюдь не могу выводить, чтобы и для наших университетов желательно было учреждение богословских факультетов или влияние религиозных начал на прочие факультеты путем официальным. Первое, если бы и возможно было, при современном состоянии духовного и светского просвещения, несомненно повредило бы и тому и другому; последнее же всегда и везде в области науки, безусловно вредно. Мне желалось только пояснить, что необязательность богословских чтений в германских университетах отнюдь нельзя брать в пример для наших университетов: там богословский факультет у себя дома, живет вполне самостоятельною жизнью и лишь от избытка своих средств уделяет свободно некоторую долю для прочих факультетов; в наших же университетах, созданных правительством для целей государственных и внутренне разобщенных с духовною наукою, одинокая богословская кафедра была пришлою гостьею, которой даже и в том объеме, в каком это признается полезным для всякого академически образованного христианина, нуждается в твердой, от той же власти зависящей постановке. Предоставить же и у нас приобретение богословских знаний на произвол студентов значило бы для правительства, во-первых, дать нашим студентам несравненно меньше, чем это дается в любом германском университете, имеющем в своей среде целое общество опытных профессоров и многочисленных слушателей богословского факультета, а во-вторых, так как без религиозных начал просвещение немыслимо, поставить себя в необходимость внушать уважение к ним уже не естественным путем науки, но другими вовсе не научными, потому несравненно тяжелее обязательными и в результате всегда вредными средствами.

Но сколько видно из отчета о. Сергиевского, вопрос об обязательности богословских лекций для наших студентов не подлежит более сомнению. Следовательно остается определить, что из обширной области богословия и как должно быть читаемо студентам наших университетов, чтобы с одной стороны дать им возможность по мере успехов в факультетских науках развивать и религиозное сознание, с другой, чтобы богословские чтения не мешали их главной цели университетских занятий – факультетским успехам.

Соображения о. Сергиевского представляют, как мне кажется, наилучшие меры к достижению этих целей.

1) Исследования, которыми занимается, «апологетика» сосредоточены на тех же основных истинах, которые составляют предмет исследования и для догматического и для нравственного богословия: Бог и Его откровение в мире, душа человеческая с ее религиозным, вечным предназначеньем, грех с его последствиями, искупление от греха в лице Богочеловека, и церковь, как общество искупленных; – вот главные пункты, около которых группируются все трактаты помянутых трех богословских наук, и на которых с другой стороны сосредоточиваются все недоразумения или науки неверия. Вся разность между апологетикою и другими двумя науками в том, что первая излагает откровенное учение, имея в виду преимущественно современную науку, ее вопросы, сомнения и отрицания; а последняя – то, как его надобно понимать на основании именно священного писания или священного предания; потому первая ограничиваясь, так сказать, аксиомами богословия догматического и нравственного, выясняет их со всех тех сторон, с которых они встречают недоразумения или противоречия в других науках; последние же наоборот вдаются в возможно полное внутреннее раскрытие тех же истин, к какому только они способны на основании слова Божия.

Очевидно, что студентам, знакомым с катехизисом, нужно выяснение не столько того, что они уже знают, сколько тех оснований, на которых зиждется знакомое им христианское учение и которые колеблются другими современными науками. Одна серьезная постановка вопросов, решением которых занимается апологетика, вводит молодые умы в такую возвышенную и чистую сферу, дает понять столь глубокую связь богословия, с прочими научными областями христианской веры со всеми личными и общественными человеческими отношениями, что как бы для них не решились эти вопросы, они не могут вынести из университета в жизнь сознательное легкомыслие или пренебрежение в религиозных убеждениях.

Определять подробною программою, особенно на несколько лет вперед, круг положений, исследованием которых должна заниматься апологетика, и мне представляется вредным как для науки, так и для свободы личного воззрения каждого профессора. Каков бы план апологетики, впрочем, ни был составлен отцами профессорами богословия, успех ее преподавания во всяком случае зависит вполне лишь от степени личного умственного развития, нравственного настроения и профессорского таланта преподавателя. Беспристрастное и основательное знакомство с иностранною литературою по этой науке безусловно необходимо профессору богословия в наших университетах, и путешествие его заграницу для более или менее продолжительного пребывания в университетских городах принесло бы лишь существенную пользу нашей богословской кафедре.

2) Но как бы ни успешно излагались исследования христианской апологетики, все же они по свойству своего предмета и методы отвлеченны и не могут дать уму того непосредственного положительного понятия об откровенной истине, которое непременно дается чтением слова Божия из уст самих пророков и апостолов. Замечаемый у нас повсюду недостаток потребности в основательном знакомстве со словом Божием есть и причина и вместе явный признак поверхностного, и потому так удобно колеблемого усвоения христианской истины; углубиться в понимание ее, значит черпать из непосредственного ее письменного источника – священного писания. Притом, точки зрения, с которых апологетика рассматривает богословские вопросы, даются ей наукою известного времени и меняются с переменою духа времени; слово же Божие есть вечно живой источник религиозной истины, переживший уже много веков со всеми их умственными направлениями. Наконец всякий преподаватель богословия должен согласиться, что исторический и религиозный быт еврейского народа, как среды, в которой исторически явился и действовал Христос Спаситель, сравнительно с другими народами и религиями древности; воплощение Сына Божия в данную эпоху и в данной обстановке; начала нравственного и социального перерождения человечества положенные в библейский период его истории, а вместе с этим и историческое и каноническое достоинство текста самого священного писания, никогда так отчетливо и глубоко не выразумеваются, как при непосредственном чтении и изучении библии. Вот почему и мне всегда казалось, что для студентов наших университетов не менее апологетических знаний необходимо по возможности всестороннее знакомство по крайней мере с двумя, хотя бы и самыми краткими книгами священного писания, одной из ветхого, другой из нового завета.

Чтение этого предмета всего бы естественнее принять на себя профессору апологетики, тем более, что 6 или 4 лекции в неделю, при жаловании, дающем возможность безраздельно посвятить себя университету, не могут никак превышать силы одного преподавателя. Но имея в виду приготовление преемников профессорам богословия, опытных и вполне известных университетам с другой стороны крайнюю нужду для всего образованного общества в наибольшем числе богословов, поставленных лицом к лицу с современною светскою наукою и ее адептами, Министерство Народного Просвещения принесло бы истинную пользу просвещению, согласно с желаниями всех почти профессоров богословия в наших университетах, учредив штатную доцентуру для преподавания учения о священном писании. Я мог бы по совести рекомендовать для этой цели одного из лучших магистров богословия С.-Петербургской Духовной Академии Арсения Точалова, более двух лет занимающего должность псаломщика при Висбаденской церкви с целью дальнейшего образования и уже успевшего весьма основательно ознакомиться с церковно-историческою и апологетическою германскою литературою.

3) С назначением богословской кафедры в университетах содействовать развитию религиозного сознания студентов параллельному их успехам в факультетских науках со всем несогласно то обстоятельство, что профессор богословия мог преподавать только в одном, и притом в самом первом университетском курсе, или и в двух, но только в низших курсах. Если четвертый год университетского курса требует со стороны студентов нераздельного сосредоточения на приготовлении к окончательному факультетскому экзамену и не может уделить науке религии ни одного даже часа в неделю, то почему студенты третьего курса должны быть освобождены от богословских лекций? О. Сергиевский, не касаясь третьего и четвертого курса, оправдывает почему-то преподавание богословия только в двух низших курсах. Мне представляется более последовательным мнение о. Полисадова, чтобы богословский курс читался если не во всех 4-х, то по крайней мере в 3-х и если не по 2 часа, то по крайней мере по 1 в каждом курсе. Если же факультетские интересы непременно требуют, чтобы богословие читалось лишь на 2-х курсах, то основательнее было бы освободить от слушания богословских лекций студентов 1 курса, после многолетних занятий законом Божиим в гимназии, только что сдавших экзамен по этому предмету, а с другой стороны, как замечает о. Полисадов, еще не охваченных веющим в обществе духом неверия, чтобы нуждаться в решении богословских вопросов с точки зрения современной науки.

4) При обязательности посещения богословских лекций и успехи в них студентов должны быть принимаемы во внимание и испытываемы со всею серьезностью, или богословские науки признанные для университетских слушателей обязательными, должны быть изучаемы с трудом, как всякие другие науки, или же религиозные чтения должны иметь характер назидания, общий всем церковным поучениям и только приспособленный к образованным слушателям; для последней цели требуется не кафедра в университете, а церковь и студенты должны быть предоставлены общим попечениям церкви наравне со всеми христианами; колебание же между тем и другим делает невозможным существование богословия в университете, как науки среди факультетских наук.

5) Вся несостоятельность бывшего соединения в одной кафедре таких капитальных наук, как догматическое и нравственное богословие, церковная история и церковное законоведение к которым еще присоединялась логика с психологией, по счастью сознана уже университетским начальством; чем скорее и счастливее будут замещены отделившиеся от богословия кафедры, тем скорее можно ожидать ослабления односторонности в направлении университетского образования. Особенно важную помощь в этом отношении может оказать церковная история главные эпохи которой, как первые четыре века христианства, средние века и реформация, с точки зрения вселенской церкви освещенные современным состоянием христианского мира, всегда представляют предмет живейшего социального интереса и вместе духовного назидания.

6) Желание, чтобы преподаватели церковной истории и церковного законоведения вместе с преподавателями апологетики и учения о священном писании, образовали особый комитет и понятно и вполне уважительно по тому изолированному положению в каком доселе находилась богословская кафедра, в наших университетах.

Без особых инструкций и без каких-либо привилегий для этого комитета он найдет главный предмет для своих совещаний в чисто научных богословских нуждах, об удовлетворении которых по исключительно благоприятному к тому положению своему он призван был бы заботиться для всего образованного общества в России, чему о. Сергиевский и другие университетские профессора богословия показали пример и положили начало своими изданиями. В тех же видах и съезды всех этих профессоров могут быть только желательны: до какой степени подобные съезды всяких специалистов в Европе составляют ежегодную насущную потребность, было бы излишне указывать.

При чтении отчета ординарного профессора богословия в Московском университете, протоиерея Н. Сергиевского о путешествии его по прочим русским университетам для совещания с тамошними профессорами богословия о лучшем устройстве преподавания этого предмета в наших университетах, равно как и приложенных к его отчету мнений профессоров богословия в наших университетах о преподавании богословия и условиях для успеха в этом преподавании, у меня родились следующие мысли об этих предметах.

По моему мнению, задача профессора богословия в наших университетах, в настоящее время состоит в том, чтобы преподать студентам университета учение веры и нравственности христианской по духу православной церкви. Чтобы это преподавание было отчетливо и основательно для этого надобно сперва объяснить, утвердить и защитить каждое из понятий (вера, вера христианская, церковь, церковь православная), входящих в означенное определение задачи профессора богословия в наших университетах, а потом изложить вероучение и нравоучение христианское в духе православия. Таким образом университетские лекции по богословию как мне кажется, должны состоять: 1) из некоторых трактатов общего или основного богословия или общей апологетики христианской веры и православной церкви; 2) из православной догматики, историко-апологетической или из частной апологетики христианских догматов и христианского православия, и 3) из православно-нравственного учения о христианских обязанностях.

Эти предметы профессор богословия имеет преподать студентам университета, т.е. а) воспитанникам высшего учебного заведения, и б) воспитанникам не готовящимся к духовному званию. По первому качеству, для них потребно богословское образование высшее в такой же степени, в какой получают они высшее образование по другим университетским наукам; во втором отношении богословское образование их не должно быть так обширно как образование духовных воспитанников. Об этом предмете я разделяю мнение профессора Киевского университета протоиерея Н. Фаворова и профессора Харьковского университета протоиерея В. Добротворского.

В частности общую апологетику я предполагал бы ограничить трактатами: 1) о религии вообще и откровении, 2) о религии христианской, как едином истинном откровении или об ее божественности, и 3) о вселенской церкви как учительнице веры и ее непогрешимости.

Православная догматика могла бы быть изложена методом историко-апологетическим, как это изъяснено профессорами богословия в университетах Новороссийском, Харьковском и Киевском, с приведением в положительной ее части главных свидетельств св. писания и св. предания в подтверждение каждого догмата.

Что до предметов нравственного богословия, то, с одной стороны я не согласен с профессором Казанского университета священником Владимирским на исключение этих предметов из университетского курса. К вероучению присоединяли нравоучение все христианские учители веры, начиная даже с самого божественного «начальника и совершителя веры Иисуса» (Евр.12:2); с другой стороны не нахожу нужным, вопреки мнению о. протоиерея Павловского, предметам нравственного учения давать обширный объем и особенное значение на университетской кафедре; в совести каждого человека напечатлен нравственный закон, внушающий нам нравственные обязанности и добродетели; поэтому мне кажется, что для профессора богословия в университете достаточно ограничиться, в этом отношении изложением преимущественно тех обязанностей, которые возлагает на нас христианская вера и церковь и сообщением тех нравственных понятий, которыми православное нравоучение отличается от не православного (напр. иезуитского, оправдывающего средства целью; протестантского, отвергающего всякий аскетизм и т.п.), не вдаваясь в нравственную философию с текстами из священного писания.

О. протоиерей Н. Сергиевский, пишет, что догматическое и нравственное богословие, по старому уставу, уже были предметами богословской кафедры в университетах; но какие плоды приносило преподавание этих предметов? На этот вопрос можно ответить, что плоды преподавания зависят не только от предметов, но от лиц преподающих и слушающих. Если преподавание этих предметов не приносило вожделенных плодов, то самые предметы от этого не теряют своего достоинства и значения, «закон свято духовен, аз плотен, продан греху», учит св. апостол Павел (Рим.7:12,14).

Весьма благопотребные по духу времени отдельные чтения о св. писании на предполагаемой штатной доцентуре при богословской кафедре, по моему мнению, отчасти согласному с мнением профессора богословия в Казанском университете, не должны быть ни введениями в св. писание, ни свящ. библиологикой, ни толкованиями на все или только на некоторые св. книги, должны иметь характер библейской апологетики и вместе апологетики библейской истории, т.е. должны состоять из защищения подлинности и неповрежденности священных книг, особенно Пятикнижия Моисеева и пророческих книг в ветхом и евангелий в новом завете, из защищения исторической достоверности библейских событий ветхого и нового завета по внутренним признакам с разбором и отражением нападок со стороны натуралистов, рационалистов, мифистов и других подобных критиков, из трактатов о богодухновенности св. писания, о каноне св. книг и его историческом происхождении и его судьбе.

Внешние условия, желаемые профессорами богословия в наших университетах для успешного преподавания этой науки считаю благоприятными и благопотребными кроме одного – командировки и поездки их заграницу, «для знакомства с иностранными учеными богословами, с их методами и приемами преподавания, равно как для живого изучения состояния самих обществ иноверных?» От этих поездок я не предвижу большой пользы для них как профессоров богословия и притом православного.

Богословские факультеты при здешних университетах отнюдь не могут служить для нас образцами в преподавании богословия. И вот по каким причинам:

Во 1-х, в этих факультетах молодые люди приготовляются к духовному званию; это высшее отделение наших духовных академий, если еще не более. Вследствие сего в них, в продолжение трехлетия, сверх энциклопедии и методологии преподается весь круг богословских наук и богословие экзегетическое (библейская филология), археология, исагогика, критика, герменевтика, библейская догматика (толкование Св. Писания) и богословие историческое (библейская история, церковная история, история догматов, патристика, символика, церковная археология, церковная статистика) и богословие систематическое (апологетика, догматика с полемикою и нравственное богословие) и богословие практическое (катехетика, литургика, гомилетика, пастырское богословие, церковное право). Приложимо ли все это к нашим университетам, в которых слушатели не готовятся к духовному званию и в которых православное богословие составляет науку, обязательную для студентов православного исповедания всех факультетов?

Во 2-х, у протестантов единственный источник богословия – библия. Оттого в их богословских факультетах господствует усиленное, всестороннее изучение библии: тут излагается библейская филология, археология, псагогика, критика, герменевтика, библейская догматика, библейская история, тут изъясняются все св. книги ветхого и нового завета. У нас главный принцип – учение вселенской церкви. Оттого у нас не требуется такого усиленного, всестороннего изучения библии, по крайней мере, для мирян, и если в настоящее время благопотребны отдельные чтения о Свящ. Писании на доцентуре, то они вызываются духом времени, а не вероисповедными принципами.

А какое направление некоторых из здешних университетских профессоров? Об этом свидетельствует самое свежее известие, что пастор и профессор в грейфсвальдском университете д-р Ганне (Hanne) отвергает учение о св. Троице, о божестве И. Христа, о первородном грехе, о диаволе, о чудесах, о Св. Писании как слове Божием (Beilage zu № 259 der Kreuz-Zeitung 1865.)

Прочитав отчет о. протоиерея Сергиевского о поездке его в другие университеты русские прошлым летом и приложенные при нем мнения других оо. профессоров богословия в русских университетах, я пришел к следующему заключению:

а) все они не согласны между собою ни в предметах, ни в методе преподавания; и

b) все, хоть и не одинаково ясно, сознают нужду апологетики.

Очень жаль, конечно, что почтенные оо. профессора богословия различно смотрят на предмет своего преподавания и хотелось бы видеть более определенности в их мнениях касательно предмета и метода их лекций; но что же самим им делать, когда никто не дал им определенной точки отправления? Курс университетский есть продолжение курса гимназического, а гимназический курс у нас нисколько не определен. Это, хотя и не ясно, сознал о. Сергиевский, в очень небольшом параграфе своего отчета. Стало быть, прежде всего надобно выработать и определить богословское преподавание в средних учебных заведениях и тогда само собою выяснится богословское преподавание в университетах.

Принимая же во внимание единодушное согласие всех профессоров богословия в наших университетах касательно необходимости христианской апологетики, можно, кажется, устроить так преподавание богословия в светских училищах:

Βсе преподавание должно быть разделено на две ветви: преподавание положительное и апологетическое.

В гимназиях должен безусловно господствовать первый метод, в университетах – второй.

Курс гимназический должен заканчиваться основательным изложением: а) достоверности книг Священного Писания; b) учения об авторитете церкви и с) православия русской церкви.

Курс университетский начнет свою апологетику именно с защиты книг Свящ. Писания и авторитета церкви и кончит, в высших курсах апологиею основных истин христианской веры и религии вообще.

Такое распределение преподавания имеет за собою несомненные выгоды, с одной стороны представляя определенно предмет и метод преподавания, с другой вполне соответствуя внутренней потребности самых воспитанников, вместе с развитием в них научного сознания, и само поднимаясь до последних пределов богословско-философского изложения.

Такова сущность моего взгляда на богословское преподавание в светских училищах. Если этот взгляд будет столько счастлив, что обратит на себя внимание министерства народного просвещения, я сочту моею приятною обязанностью, по желанию сего министерства, разъяснить оный по мере сил моих.

Сведений о преподавании богословия в здешних протестантских странах я дать не могу, так как это не послужило бы ни к какой пользе для тех соображений, какие имеет в виду министерство народного просвещения при устройстве новых кафедр богословских наук в наших университетах. Религиозное образование в протестантских странах обыкновенно оканчивается конфирмациею, после которой христианин признается самостоятельным в церковном отношении. И хотя многими благочестивыми пасторами сознается недостаточность такого раннего по возрасту (15–17 лет) окончания изучения религии, но по особому устройству протестантской церкви исхода из этого положения не представляется никакого. При совершенном отделении школы от церкви все специальные заведения, в которые поступают молодые люди свыше 16-ти летнего возраста, совсем не принимают в программу своих лекций уроков Закона Божия. Поэтому и в здешних университетах не имеется кафедр богословия, обязательных для всех студентов. Специальное изучение богословия предоставляется исключительно богословскому факультету. Таким образом устройство здешних высших училищ ни в каком случае не может служить образцом для наших, в отношении преподавания богословия.

Своеобразный быт нашего отечества дает нам полное право устроиться и в этом отношении независимо от всяких подражаний, и как ни трудно пролагать самим дорогу в новых предприятиях, одно это не должно останавливать в усилиях устроить новое дело по возможности совершенно и целесообразно. И потому нельзя быть довольно признательным министерству за то, что оно открывает широкое поле для исследования этого предмета, призывая ко всестороннему обсуждению оного не только самих законоучителей университета, но и других лиц, на сочувствие которых к такому важному делу можно вполне рассчитывать. Не принимая на себя разбора мнений каждого из университетских законоучителей, как людей опытных в этом деле, я не могу удержаться, чтобы не выписать из своей записной книжки того, что я писал для себя по этому предмету в 1858 году.

«Так называемое законоучительство в наших университетах не имеет доселе определенного смысла. Студенты университета всех факультетов обязаны посещать лекции закона Божия. По программе, доселе существующей, эти лекции обнимают собою целый курс богословия. Такая специальность при существовании отдельных духовных академий, неуместна и излишня. Неуместна потому, что занимает слишком много времени для изучения такого предмета, который в том виде, как он преподается в университетах, не идет прямо к назначению студентов; излишня, потому что все, поступающие в университет, уже прошли гимназический курс и, следовательно должны знать вполне катехизическое учение. После этого спрашивается: какая цель кафедры закона Божия в университете? Говорят: утверждение молодых людей в вере и благочестии и доставлении им основательного познания догматов веры. Но для этого не нужно же начинать опять с азбуки, хотя и пространной. Катехизическое учение не должно снова повторяться в более обширном объеме. Иначе оно потеряет свое истинное значение в глазах студентов. Предполагая даже, что это учение будет развиваться с подробностью, нельзя не дождаться от молодых людей, готовящихся к службе гражданской, вопроса: к чему нам делаться богословами? Другое дело было бы, если бы стали утверждать их разумную веру в догматы путем историческим, показывая смысл и связь всех догматов в их развитии. По этому программа так называемого законоучительства в университетах могла бы ограничиться следующим:

1) Преподавание церковного права для юристов;

2) Историческое изложение судьбы церкви Божией на земле, причем библейская история должна быть изложена не в подробностях, иначе это будет повторением гимназического курса; но в общем обзоре главнейших событий в соприкосновении оных с событиями всемирной истории и относительно к главному – спасению мира Сыном Божиим. В дальнейшем развитии христианской церкви останавливать внимание на истории догматов и их развитии, на ересях и их современном опровержении, на значении вселенских соборов и вселенского предания. В таком виде кафедра церковной истории займет надлежащее место в ряду общего университетского преподавания. Служа дополнением истории вообще, она доставит основательность религиозному образованию и расширит взгляд студентов на значение религии христианской вообще и церкви православной в особенности. В этом виде кафедра церковной истории могла бы быть обязательною для всех студентов без различия факультетов и даже вероисповеданий. Что же касается до утверждения молодых людей в благочестии, то для этой цели одной богословской кафедры недостаточно. Для этого пусть будет при университетской церкви кафедра слова Божия, с которой законоучитель и духовник студентов проповедовал бы каждое воскресенье собственно для студентов. Так называемые университетские богослужения в этом смысле заводятся и при германских университетах. Проповеди эти в продолжение четырехгодичного курса могли бы составить из себя целую систему богословского учения, которая при том не страдала бы научною сухостью, но имела бы прямое влияние на нравственность. Излишне прибавлять, что от университетского проповедника потребовалось бы не только глубокое знание самого дела, но одушевленное красноречие».

Вот мои застарелые мысли! Прибавить к ним что-нибудь новое в виду современных взглядов на этот предмет опытных законоучителей, значило бы превышать свое призвание в настоящем деле. Нельзя не пожелать одного, чтобы усиленное и при том обязательное занятие богословскими науками в университетах не возбудило негодования в молодых людях и тем не охладило бы в них еще более религиозного чувства. Насиловать веру и определять религиозную зрелость баллами очень опасно для общего дела и главной цели религиозного воспитания. Быть может, трудно будет без этого привлечь молодых людей к слушанию религиозных наставлений в церкви. Но, не говоря о том, как много в этом случае будет значить личность и способность проповедника, даже совершенное отсутствие некоторых будет менее вредно, чем охлаждение всех при насильственном наставлении в истинах веры. Поэтому полезнее было бы законоучителя университета исключить совсем из ряда профессоров, поставив его гораздо выше в звании университетского духовника и проповедника. Устраивать же некоторого рода богословский факультет при университетах значит добиваться задачи, далеко неосуществимой в наше время. Пока существуют духовные академии, никогда не будут выходить из университетов ни профессора богословских наук, ни тем менее пастыри церкви. Говорить же, что богословское образование составляет принадлежность общего человеческого развития, – значит прямо смешивать религию с богословием. Первая есть достояние всех и каждого, последнее, как специальность и наука, принадлежит только избранным.

Требования правительства, относительно университетского преподавания богословия, могут быть выражены в 3-х пунктах:

1) Преподавание должно быть высшее, а не элементарное – катехизическое.

2) Оно должно быть чуждо подробностей образования специально-богословского.

3) Оно должно быть направлено против современного духа отрицания и безверия.

Все эти пункты равнозначащей громадной важности! потому что все они основаны на одинаково-существенных потребностях современного юношества. Между тем, в мнениях университетских оо. профессоров, более или менее, усматриваются отступления от требований 2-го пункта. Потому что, хотя церковная история и церковное законоведение, по новому уставу стали предметами факультетским и, тем не менее, на долю богословской кафедры, все еще остаются, в силу означенных мнений, в таком или другом распределении, необходимыми и для всех обязательными: 1) догматика, 2) апологетика, 3) нравственное богословие и 4) библиология! Как ни приурочивайте этих наук одну к другой, как ни сокращайте объема чтений –одно поставление их в отдельные науки, одно то уже, что потребовался другой профессор, на одной и той же кафедре, показывает стремление выйти из пределов, поставляемых 2-м пунктом. А между тем, этот пункт вправе требовать себе полного удовлетворения: в основании его лежит не только многосложность факультетских занятий, не только неудовлетворительная богословская подготовка слушателей, но без сомнения, также и то, почти всеобщее, нерасположение к нашему предмету, которого нельзя не заметить в среде молодых светских людей. Уничтожить это нерасположение, привлечь внимание, возбудить охоту к слушанию богословских лекций, есть первый долг современного профессора богословия. Но этой цели мы не достигнем на первых же порах, расширяя круг занятий, к которым, и без того, чувствуется охлаждение и предубеждение. Как примут, напр., юристы и филологи распоряжение, по которому, кроме церковной истории и церковного законоведения (факультетских предметов), они обязаны посещать лекции еще двух профессоров богословия, имеющих читать им, хотя бы только догматическое, нравственное богословие и библиологию!! Ведь церковная история и церковное право, хотя и отошедшие к факультетским, в сознании студентов не перестанут быть со значением наук богословских и, следовательно, не будут ли они вправе жаловаться, что им преподается лишнее?! Обещания, что эти науки будут излагаемы для них: сокращенно, в общих чертах, по руководствам, нарочно составленным, своеобразным, – делу не помогут; здесь главное – умножение часов для богословской кафедры! И в самом деле, к чему, напр., эти лишние часы, а тем более лишний профессор для библиологии?! Как отдельная наука, она читается в иностранных университетах целый курс, читается для специалистов – теологов, приготовленных к экзегесису знанием древних (даже еврейского) языков. Вне этих условий, какую роль будет играть библиология, как отдельная наука, у нас, если, по проектируемой программе, она должна состоять лишь в отрывочном истолковании некоторых мест библии и в приучении студентов читать самим св. книги.

Бесспорно, что для высшего богословского образования, каким должно быть университетское, потребно участие всех богословских наук, выше исчисленных. Но от студентов, оканчивающих университетский курс, не желается систематического (хотя бы даже сокращенного) знания богословских предметов; им нужна сумма существенных богословских сведений, соразмерных духу времени и их не специальному назначению в обществе. Богословские познания, в такой мере, могут быть доставлены студентам университета, более практическим и более удовлетворяющим требованию дела способом, именно в форме смешанных богословских чтений, имеющих в основе своей положительное вероучение. В пользу такого взгляда на предмет, за исключением мнений оо. Сергиевского и Владимирского, весьма ясно высказываются все остальные; но при этом, поставляя два и даже три предмета в отдельные системы, они дают значительный перевес одной науке, в ущерб другой, допуская, без нужды, неравномерность там, где она всего менее нужна. При исключительных обстоятельствах обсуждаемого дела, даже догматическое богословие – основа богословских наук, должна быть не более, как канвою, на которой и по чертам которой, должны укладываться сведения, почерпаемые из всех богословских наук. Говорю всех, – потому что, напр., начало чтений не может обойтись без введения, т.е. богословской энциклопедии; в свою очередь, эта, говоря о божественном откровении, не может пропустить трактата о священных книгах; затем, изложение вероучения было бы неудовлетворительным без помощи истории и несоответственным времени, без участия апологетики; далее, профессор священник, как провозвестник истин нравственных не упустит, конечно, ни малейшего случая, где и как только можно, проводить их в сердца своих слушателей, наконец, не думаю даже, чтобы и православное обрядословие можно было пройти молчанием, судя по тому, непростительно скудному, запасу сведений, какой обнаруживается в суждениях об обрядах св. церкви нашей в современном обществе. Таким образом, не облекаясь в систему и не требуя себе отдельных прав, всякая наука богословская приложит свою долю сведений в построении того целого, которое протоиерей Полисадов удачно называет именем «умной, проникнутой чувством, беседы». В такой именно форме и с таким содержанием должны быть, как мне кажется, богословские лекции в наших университетах. И такой способ преподавания, не говоря уже о сбережении времени (делить таких чтений нельзя между двумя профессорами), будет соответственнее взгляду на это дело самих студентов, которых в состоянии испугать всякая тень богословской специальности и богословской схоластики.

При такой постановке вопроса, само собою разумеется, не должно стеснять профессора никакими программами, кроме тех, какие он видит в антирелигиозном духе века и какие увидит в состоянии своих слушателей. Но это его дело... и потому должно вполне довериться его прозорливости, опытности и благонамеренности. А он, со своей стороны, с первых же двух трех часов, посвященных испытанию студентов, сам определит себе и образ и размеры предстоящей ему деятельности на почве, которую он призван возделывать и как профессор и как пастырь!...

Из всего вышеизложенного ясно, чем прежде и больше всего обусловливается успешность преподавания богословия в наших университетах. Счастливый выбор профессора, вот первое условие, sine qua non!...» Не одни программы и не одни книги нужны здесь, заключает свое мнение о. протоиерей Павловский, – здесь нужен весь человек, с его искренними убеждениями и с его твердою волею – быть полезным молодым людям на всю их жизнь! ...

Что касается до других (внешних) условий, приводимых в мнениях оо. профессоров; то я позволю себе сказать несколько слов: 1) о штатной доцентуре, 2) об обязательности для студентов иметь полный балл по богословию для получения степени кандидата.

1) Нужна ли доцентура при богословской кафедре, – вопрос еще нерешенный окончательно; но если бы, по настоянию профессоров, он решился в пользу необходимости доцента, то, во всяком случае, способ избрания его только «на основании заверения профессора о достоинствах лица избираемого», как этого требует неизменно о. Сергиевский, не всегда может ручаться за успехи дела... Кроме ученых степеней и рекомендаций начальства, справедливо было бы, и относительно богословской кафедры ввести испытание, положенное университетским уставом для светских профессоров: две пробные лекции, в виду великости дела, не унизили бы не только звания доцента, но и авторитета самого профессора!

2) О значении баллов и экзаменов по богословию о. профессор Сергиевский говорит: «когда экзамен по богословию ищущим степени кандидата узаконен уставом; то требования экзамена должны быть серьёзные. Иначе лучше отменить узаконение»...

Действительно, лучше отменить узаконение.

Экзамены и баллы определяют степени знания. Но знания ли только богословия требует правительство, обращая столь серьёзное внимание на преподавание его в университетах?.. Нет, оно желает успешного проведения спасительных идей христианских в нравственность и жизнь общества, болезненно охваченного тлетворным духом времени, следовательно оно желает от студентов знания богословия деятельного, для которого экзамен не в университете, а в самой жизни. Экзамены, баллы и разные, в этом роде, понудительные меры, не только могут, но и должны иметь место в гимназиях, между детьми, требующими надзора и строгой опеки. Но в университете, в среде молодых людей, уже вышедших из под ферулы собственно воспитательной и сознающих свою свободу, к несчастию, даже слишком раздражительно принуждением действовать весьма опасно! Не место здесь печальным фактам, подтверждающим эту, и без того, ясную мысль... Довольно сказать, что причиною их всегда бывает забвение того высокого, из духа христианства вытекающего, правила, по которому духовные ловцы человеков (Матф.IV:19), исходя на дело пленения разума человеческого в послушание вере, должны совершенно отказаться от всякого оружия вещественного, характер которого имеет также всякая тень принуждения.

Богословское образование, доставляемое юношеству в учебных заведениях Саксонского королевства, бывает, или общее (гимназическое), или специальное (университетское).

1) В круг гимназического богословского образования (которому предшествует изучение краткого катехизиса в прогимназиях), в течение целого курса, входят следующие науки:

α) Изучение священной истории ветхого и нового заветов;

β) Изучение священного писания ветхого и нового заветов посредством чтения священных книг, с присовокуплением необходимых сведений библиологических. Новый Завет, кроме этого, непременно прочитывается на греческом языке;

γ) Изучение истории христианской церкви и в особенности истории реформации;

δ) Изучение содержания учения евангелическо-лютеранской церкви, излагаемого в пределах 1) Пространного катехизиса и 2) Аусбургского исповедания;

ε) Изучение сравнительного обозрения религий; и

ζ) Учение о христианской нравственности.

Этим и заканчивается для большинства богословское образование... И, судя потому, что окончившим курс гимназии, выдается «Свидетельство о зрелости» (Maturitasprüfung), должно полагать, что оно почитается достаточным для всякого образованного протестанта, достаточным, если не в смысле совершенной законченности, то, по крайней мере, как основание к дальнейшему саморазвитию, которому, под условием личного желания, здесь весьма благоприятствуют: богатство современной богословской литературы, всего же более, живое проповедническое слово, готовое в протестантском мире на каждом шагу жизни человека.

Примечание. Для готовящихся к званию духовному, в гимназиях, кроме общего для всех образования, с особенным старанием преподаются языки: 1) Латинский, так, чтобы вступающий в университет владел им свободно как в речи устной, так и письменной; 2) Греческий, так, чтобы студент мог без затруднения читать новый завет и известнейших греческих классиков; и наконец 3) Еврейский, так, чтобы псалмы и исторические книги ветхого завета, могли быть читаемы и понимаемы без приготовления.

2) Университетское богословское образование не есть общее для студентов всех факультетов, а имеет место только на факультете богословском и преподается исключительно посвятившим себя служению духовному.

Кратчайшим сроком этого образования специального, по саксонским законам, полагается три года; но в видах большей основательности своего образования, сами будущие пасторы, обыкновенно, увеличивают срок этот до 3½ и даже до 4-х лет.

Специальное богословское образование, в Лейпцигском университете, не ограничивается полным изучением протестантского богословия и непосредственно соединенных с ними доктрин: имея целью приготовить пасторов всесторонне образованных, оно, по правилам факультета, кроме собственно богословских наук, должно вмещать в себе также науки философские и исторические, т.е. логику, психологию, метафизику, эстетику, религиозную и практическую философию, историю философии, всеобщую историю и саксонскую историю. Кроме того, студентам теологам предоставляется полная возможность посещать лекции и других факультетов, что исполняется тем необходимее, что большая часть кандидатов, до определения на места, занимают должности учительские в гимназиях, для чего им, конечно, неизбежны познания в науках математических и физических. Что касается до филологии, то на богословском факультете, она составляет предмет непрерывных и усиленных занятий студентов, в силу того убеждения, что единственный путь к совершенному изучению богословия, пролегает чрез Грецию и Рим. Еврейский язык, начало которому для теологов положено в гимназии, составляет также предмет важный и обязательный, к которому усерднейшие из студентов в последние три полугодия, присоединяют языки: халдейский, сирийский и арабский.

Преподавание предметов теологического факультета, в течение положенного законом университетского курса распределяется в следующем порядке:

1) В первые два полугодия (2. Semester):

α) Из наук всеобщих: логика, всеобщая история и история Саксонии.

β) Из наук богословских: богословская энциклопедия, правила толкования св. писания (герменевтика), введение в ветхий и новый заветы, священная история ветхого и нового заветов, география Палестины и сопредельных с нею стран, библейское богословие ветхого и нового заветов и, наконец, толкование свящ. книг.

2) Во вторые два полугодия:

α) Из наук всеобщих: метафизика, религиозная философия, эстетика, психология и история философии.

β) Из наук богословских: догматическое богословие, церковная история, история реформации, патристика, богословская литература и, наконец, толкование священных книг.

3) В третие два полугодия:

α) Из наук всеобщих: практическая философия.

β) Из наук богословских: богословская эстетика, символика, апологетика, полемика, гомилетика, катехетика, педагогика, теория церковной администрации (церковное законоведение) и, наконец, толкование св. книг.

Примечание. В Лейпцигском университете, в три года теологического курса, должны быть, по факультетской программе, протолкованы, по крайней мере, следующие книги св. писания: из ветхого завета: 1) книга бытия, 2) псалмы Давидовы, 3) книга пророка Исаии, 4) книга Иова, 5) книги малых пророков: Иоиля, Михея, Наума, Амоса и Захарии. Из нового завета: 1) евангелие от Матфея, 2) евангелие от Иоанна, 3) послания апостола Павла: к римлянам, коринфянам, галатам, ефессеям, филипписеям и евреям; 4) соборные послания апостолоѳ Иакова и Иоанна.

Поименованные доселе знания составляют собственно теоретическую часть богословского специального образования в здешнем университете. Кроме этого, есть еще и практическая часть образования, которую, независимо от первой, теологи проходят в нарочито учрежденной для сего при университете, практической семинарии, под руководством двух университетских пасторов. Посещение студентами теологического факультета, лекций практической семинарии, начинается с 4-го полугодия и продолжается до 6-го и даже далее.

Предметами практическо-богословских лекций служат:

1) Толкование Св. Писания, т.е. письменные и изустные упражнения, имеющие целью применение к практике приобретенных по сему предмету сведений теоретических.

2) Упражнение в составлении и сказывании проповедей, для чего устраиваются особые богослужения в университетской церкви, где, в присутствии только семинаристов, проповедуют студенты 6-го полугодия. В этой же церкви поручается и публичное проповедание послеобеденное, но только тем из студентов, которые посещают университетские лекции уже более 6-ти полугодий. Первые проповеди составляют предмет строгой критики обще-студенческой и профессорской; последние, прежде сказывания, подвергаются предварительно цензуре профессорской.

3) Упражнения в катехизации, для чего приводятся в аудиторию дети, с которыми и занимаются практиканты в присутствии самих профессоров.

4) Упражнения в церковном пении, под руководством университетского капельмейстера.

Рядом со всеми этими занятиями студенты-теологи посещают еще диспутатории и экзаменатории, устраиваемые университетскими профессорами в виде частных обществ (Privat Gesellschaft). Важнейшие из таких обществ в Лейпциге суть: 1) лаузицкое общество проповедников (Lausitzer Prediger-GesellBchaft), 2) богословское общество (Theologische Gesellschaft), 3) экзегетическое общество ветхого и нового заветов (Exegetische Gesellschaft), 4) еврейско-экзегетическое общество (Hebräische Exegetische Gesellschaft), 5) экзегетически-историческое общество (Exeget-Histor. Gesellschaft), 6) догматическое общество (Dogmatische Gesellschaft) и 7) педагогическое общество (Pädagogische Gesellschaft). Это последнее, кроме еженедельных чтений, касающихся вопросов педагогических, имеет предметом своим руководить студентов в регулярном посещении ими всех возможных педагогических учреждений страны, как то: публичных школ, институтов: глухонемых, слепых, слабоумных, детских приютов, домов призрения и проч. и проч. Таким образом известная доля знакомства с жизнью есть как бы необходимый венец, которым благонамеренное общество венчает полное богословское образование будущих служителей церкви!

Вопрос о преподавании богословия в русских университетах, так справедливо обращающий на себя особенное внимание правительства, достаточно и основательно выяснен замечаниями почтенных оо. профессоров этого предмета, представленными в отчете о. протоиерея Сергиевского. Нам остается только выразить наше полное сочувствие их мнениям, и наше желание счастливого их осуществления.

1) Вместе с ними мы считаем необходимым преподавать с богословской кафедры и догматику и апологетику христианской веры вообще и православия в частности, соглашаясь при этом с мнением о. протоиерея Фаворова, что «изложение и раскрытие догматов православной церкви должно быть главною частью университетских лекций богословия». Апологетика непременно предполагает основательное знание положительного православно-христианского учения, и как скоро слушатели достаточно ознакомлены с ним, значительная часть нападок на христианство, происходящая от недостаточного или превратного понятия о нем падает сама собою. По нашему мнению, не делая из апологетики отдельной науки, всего удобнее преподавать ее совместно с положительным учением догматическим. Православная апологетика (немецкая для нас недостаточна), должна иметь в виду не только нападки на христианскую веру вообще, но и на православие в частности, то есть должна иметь в виду не только неверие, но и иноверие. При такой обширности ее задачи, апологетика, как отдельная наука, без существенной пользы для дела повела бы к многочисленным повторениям и возвратам к прочитанному, что неудобно как в интересе самого предмета, так особенно имея в виду ограниченное число часов, которые могут быть уделены университетскими факультетами богословской науке. Достоин замечания конспект, представляемый киевским профессором богословия: при простоте, ясности и естественности постановки вопросов, он исчерпывает однако же всю сущность дела.

2) Мы вполне одобряем и разделяем их мысль о необходимости ввести в программу университетского курса чтения о св. писании, и для этого ври кафедре богословской учредить штатную доцентуру. Желать этого заставляют нас те же причины, которые высказаны и ими. По нашему мнению обязанность преподавателя науки о св. писании, должна состоять в следующем: доказать подлинность, боговдохновенность и неповрежденность всей библии, преимущественно же книг Моисеевых, пророческих и тех из книг нового завета, против которых вооружается антибиблейская критика; затем изложить краткую историю и общее содержание каждой отдельно книги св. писания; объяснить в них труднейшие места, при чем с особенным вниманием остановиться на объяснении первых глав книги бытия и главнейших пророчеств о Спасителе; наконец, познакомив с общими герменевтическими приемами при объяснении св. писания и указав лучших толкователей на каждую его книгу, дать таким образом ключ к разумному чтению и пониманию библии.

3) Как распределить чтения по курсам? Нам кажется совершенно основательным мнение о. протоиерея Полисадова, что и студенты 3-го курса не должны быть лишаемы религиозного учения, на том именно основании, как говорит он, что и студенты 3-го курса есть не более как студенты, т.е. ученики. Нельзя не согласиться с этим взглядом, особенно если вспомнить мысль, какою руководилось правительство при составлении нового университетского устава, вводя богословие как науку обязательную для всех факультетов, – мысль, так счастливо выясненную московским профессором. В самом деле, если, говоря словами этого профессора, «богословие требуется в ряду каждого специального отдела наук, как такая наука, идеальная задача которой – поставить религиозную истину в такое отношение к сознанию, чтобы она... представлялась в гармонии с известной суммою человеческих знаний, с прочими научными истинами», – если, говорим, такова задача богословской науки в университете, то чем больше сумма человеческих знаний в голове студента, чем шире пред его глазами круг научных истин, чем дальше он на пути научного сознания, тем необходимее для него руководство богословской науки. Вот распределение богословской науки по курсам, какое представляется нам самым лучшим: на 1-м и 2-м курсах читать изложение догматов веры в историко-апологетическом направлении, и науку о св. писании, – или совместно обе эти науки на обоих курсах, или отдельно по курсам; совместное чтение на обоих курсах представляется, впрочем, нам более полезным. Что же касается до 3-го курса, то отделить на нем для богословских лекций час или два в неделю, и чтениям дать характер возможно более практический. Что же читать на 3-м курсе? Во-первых нравственное богословие не в обширных размерах, но с возможно более практическим направлением, и имея в виду нравственные вопросы современной общественной жизни в России, как справедливо желает этого профессор Новороссийского университета (19 стр. Отчета); далее профессор в качестве опытного друга и вождя, должен предупреждать и предостерегать молодых людей, готовящихся вступить в общественную жизнь, против увлечений господствующего в то время противохристианского и противонравственного направления; представлять разумно-критическую оценку вредных сочинений, вошедших на то время в моду; знакомить с религиозно-нравственною литературою отечественною и иностранною и пр. и пр. Вообще чтения его в этот период должны иметь скорее характер отеческого и дружеского собеседования, нежели характер ученых диссертаций, и если на первых двух курсах нельзя не пожелать более или менее определенной и единообразной программы, то на 3-м курсе она была бы совершенно неуместна и стеснительна. А чтобы богословские лекции не отнимали много времени у студентов 3-го курса и не стесняли их в их факультетских занятиях, для этого, по нашему мнению, можно и должно освободить их от экзамена в слышанном ими на богословских лекциях этого курса, что нам кажется совершенно согласно с существом самого дела: жизнь, а не экзамен устный, должна показать – как кто усвоил чтения о христианской, частной и общественной нравственности.

4) Нельзя не признать справедливым единодушного желания оо. профессоров составить при каждом университете комитет из преподавателей догматики св. писания, канонического права и церковной истории: единство направления и деятельности есть одно из первых условий успеха их общего дела. И если мы не ждем особенной пользы от поочередной командировки профессоров богословия за границу с ученою целью, то повременные съезды их для взаимных совещаний по предметам науки признаем неоспоримо полезными.

5) Весьма важная вещь в университетском преподавании богословия – его дух и направление. Скажем не обинуясь: для того, чтобы преподавание богословия в русских университетах вполне приносило ту пользу, какой ждет от него правительство, т.е. приготовляло учащихся к борьбе с господствующим в обществе и литературе духом неверия и отрицания – необходимо, чтобы, по своему духу и направлению, оно было строго православное, чтобы оно приучало молодые умы богословствовать в духе церкви православной.

Дух неверия и отрицания, занесенный к нам с Запада и начинающий теперь распространяться в обществе и литературе, явился не вдруг, не случайно; он вырастал постепенно, логически. Его начало на Западе современно началу искажения, а потом и совершенной утраты истинного понятия о церкви, как Богоучрежденной учительнице и руководительнице человека в деле веры. Он развился из протестантского libre examen, вызванного в свою очередь, по законам реакции, папством, которое, незаконно воплотив в себе церковь, исказило истинный характер церкви и поставило, священный сам по себе, авторитет ее в противоречие с неотъемлемыми правами человеческого разума и свободы. Теперь этот libre examen, с его крайностями, охватил без различия и протестантов и большинство католиков, потому что и эти последние, видя неправоту своей церкви, враждебно относятся к ней, хотя наружным образом и остаются, вопреки всем законам логики, в недрах ее.

Обращаясь к русскому обществу, мы видим, что и у нас, в религиозном отношении, в жизни отдельных лиц совершается часто то же самое, что совершилось в жизни всего западного общества. И в нашем русском обществе, где, в известной части его членов, начинает появляться и развиваться дух отрицания и безверия, это зло имеет тот же корень и развивается по тем же законам. Корень этот – удаление от руководящего авторитета церкви в деле веры. Различие только в том, что там, на Западе, первая вина падает на саму церковь, тогда как у нас церковь в этом случае ни в чем не виновата. У нас многие не знают истинного характера церкви православной. Иные, смешивая православие с римским католичеством, считают его врагом свободы, разума и науки, и, не давая даже себе труда проверить свои предубеждения, враждебно относятся к церкви. Другие, не имея намерений враждебно относиться к церкви православной, но увлекаясь худо понятою свободою мысли, переносят этот ложный либерализм в область веры, думают понять и решить здесь все сами собою, не заботясь узнать, как учит в данном случае церковь. Те и другие, отрешившись от спасительного руководства церкви, начинают богословствовать вкривь и вкось, усваивают все замашки libre examen и, раз попавши на этот путь, мало-помалу доходят, часто незаметно для себя самих, до его последних крайностей. То, для чего нужны были на Западе целые столетия, ныне, благодаря современным условиям жизни и воспитания, совершается у нас в несколько лет.

И так прежде всего нам нужно заботиться восстановить авторитет церкви учащей, приучить умы богословствовать не иначе, как по разуму и под руководством церкви православной. Теперь и на Западе многие прекрасные умы, а главное многие искренние души сознают и громко говорят, что единственное спасение среди неверия, угрожающего охватить всех – возвращение к древнему православию; в нем видят они единственный светильник, могущий пролить свет и порядок в хаос современной религиозной жизни Запада. Мы имеем этот светильник; нужно чтобы он горел своим чистым светом на университетских кафедрах, дабы просвещать тех, которые могут заблудиться во тьме.

Из этого общего положения, мы выводим следующие частные правила:

а) Первая и главная забота профессора богословия в русских университетах должна состоять в том, чтобы в продолжение всего университетского курса поддерживать, разумно выяснять и надежно утверждать в умах и сердцах своих слушателей убеждение в необходимости, законности и обязательности для человека священного авторитета церкви, как учительницы веры; объясняя свойства этого авторитета, он должен непрестанно внушать повиновение ему. Сам он должен являться на кафедре университетской не только как ученый профессор богословия, подобно немецкому профессору, но и как проповедник веры, как посланник церкви, долженствующий учить и убеждать не столько доводами своего ума, сколько во имя священного авторитета церкви. С его стороны требуется не столько мудрования, сколько верного изложения религиозной истины по разуму и духу православной церкви. Нужно, чтобы его аудитория была проникнута тою мыслию, что в доводах профессора слышится не плод его личного воззрения на тот или другой пункт веры, но учение церкви; что учит не профессор, а церковь устами профессора. Пока мы не внушим послушания церкви, до тех пор мы не увидим надежного послушания вере. Доказательством служит протестантский запад, более и более развивающий богословскую науку, но менее и менее видящий веры, и потому начинающий сознавать необходимость церкви.

б) Уча по разуму церкви православной, профессор богословия не должен, конечно, стеснять прав разума; но в тоже время должен приучать молодые умы не злоупотреблять правами разума на счет прав веры. Пусть он говорит их разуму и от разума; но во имя того же разума, во имя требований всей человеческой природы, пусть непрестанно внушает им, что вера выше разумения, и что в вопросах веры необходимо подчинять разум вере. А еще не уверите, не имате разумети: вот исходная точка и вот девиз всего его богословствования. По самому положению богословской кафедры в русских университетах, данному ей новым уставом, задача ее, между прочим, состоит в том, чтобы в высшем рассаднике научного образования не допускать ума до кичливости, не допускать, чтобы выслушавший университетский курс выходил с головой непомерно развитой на счет сердца, живущего верою. Пусть профессор богословия, влиянием своих чтений, поддерживает это желаемое равновесие в развитии ума и сердца, разумения и веры, составляющее идеал истинно развитого человека. Для него было бы весьма опасно увлекаться примером немецких богословов, усиливающихся часто при свете только разума решать все вопросы веры, и подчиняющих таким образом веру разуму или точнее сказать, лишающих веру ее смысла и значения. Такой метод, при самых счастливых результатах, способен привести разве только к принятию кое-чего из христианства; или же он превращает все христианское вероучение – живое и действенное – в какую то умозрительную теорию; а наше преподавание богословия должно делать из вопроса о вере вопрос жизни, представлять веру, как необходимое руководящее и деятельное начало разумно-нравственной жизни человека. Поэтому оно должно быть столько же далеко от средневекового схоластицизма, сколько и от современного сухого немецкого философизма. С удовольствием повторяем здесь слова о. профессора Харьковского университета; «одна из задач православного богослова, в настоящее время – выяснять смысл и значение положительной стороны христианства, противодействуя стремлению обращать ее, под предлогом сознательного ее усвоения, в общефилософское учение, низводить в разряд простых положений человеческого разума».

в) При изложении содержания христианского вероучения, профессор, конечно, не только может, но и должен – одним истинам давать более подробное, другим менее подробное раскрытие; на одних останавливаться долее, на других короче; говоря другими словами, в своих чтениях он должен делить истины веры на основные или коренные и производные, и, останавливаясь с особенною подробностью на первых, довольствоваться кратким изложением последних. Но весьма было бы опасно, если бы он стал делить истины веры на существенные и (будто бы) несущественные. Подобное деление было бы несогласно с духом православной церкви, которая все оттенки богооткровенной истины, как бы с первого взгляда они ни казались второстепенны, всегда окружала одинаковым уважением. Это-то и составляет ее существенное отличие; этим-то она и сохранила свою целость и чистоту. Идти противным путем – значит незаметно пролагать путь отрицанию. Православный богослов не должен допускать в своих слушателях, как весьма опасной, и мысли о том, чтобы в богооткровенном учении могло быть что-нибудь несущественное. Дело не в подробностях раскрытия того или другого частного догмата; дело в научении – благоговейно относиться ко всему, что принадлежит откровению.

г) При настоящем состоянии церковного вопроса во всем христианском мире, особенное значение повсюду получила древне-церковная история, и в последнее время много начинают заниматься ею и протестанты, и католики, и англиканы. Для нас эта отрасль знания имеет особенное значение как потому, что в древней церкви мы узнаем себя самих, так и потому, что от более или менее успешного изучения древней церкви на западе зависит огромная часть успеха того великого дела, о котором начинают говорить здесь, и которого не можем не желать и мы от всей души: разумеем стремление некоторых из иноверных церквей соединиться с православною церковью. По новому университетскому уставу, церковная история отнесена к историческому факультету; следовательно не может быть и речи об обязательном слушании ее студентами прочих факультетов. Тем не менее было бы желательно, чтобы, с одной стороны, профессор богословия, при изложении догматов веры, обращал внимание на их историю – историю последовательного и логического развития православного вероучения; чтобы, с другой, обращено было особенное внимание на преподавание церковной истории в тех учебных заведениях, где приготовляются слушатели университетских лекций.

6) Нельзя не остановиться на весьма важном замечании о. прот. Полисадова о необходимости дать жизни студентов университета нравственно-религиозный тип. Святое желание! и если бы оно могло осуществиться, – не говоря уже о духовно-нравственной стороне дела, как много выиграла бы сама богословская наука! Но для того, чтобы это желание могло осуществиться в университетах, необходимо, чтобы оно осуществилось предварительно в тех. заведениях, где приготовляются к университету; там легче и сделать это. Не решаемся указывать средств как достигнуть этого; заметим только, что, по нашему мнению, одно из главнейших для этого условий – поставить законоучителей наших учебных заведений в более близкие и менее формальные отношения к воспитанникам, нежели как это есть теперь, – так, чтобы первые имели чаще возможность оказывать свое нравственное влияние на воспитание последних. Укажем при этом на одно весьма важное обстоятельство. В жизни воспитанников, как и в жизни каждого из нас, есть один момент, когда влияние священника может иметь могущественное на него действие. Разумеем исповедь. Пользуются, ли как бы следовало, в наших учебных заведениях этим важным моментом? К сожалению не вполне. По существующему в большей части учебных заведений порядку, все воспитанники говеют на одной неделе и исповедаются в один и тот же день, так что в продолжение нескольких часов, священник должен исповедать все заведение. При таком порядке он не может посвятить каждому воспитаннику более двух, трех и много – пяти минут. Много ли можно сделать в такое короткое время, особенно если взять во внимание естественное, при таком порядке, утомление и священника, который притом должен торопиться, и воспитанников, выжидающих своей очереди идти на исповедь? А между тем момент весьма важный, – такой момент, когда, при благоприятных условиях, может решиться направление всей нравственной жизни человека, особенно в раннюю пору его жизни. И так было бы весьма полезно изменить существующий порядок и устроить так, чтобы не все воспитанники говели вдруг, а разделялись для этого на два, на три и более отделения, понедельно. Даже и при этом разделении можно бы было совершать исповедь говеющих в продолжение двух дней пред причащением. Исповедавшиеся ранее нашли бы здесь случай и побуждение построже следить за своею нравственною жизнью во все продолжение времени, отделяющее их от великой минуты причащения; а это, в свою очередь, способствовало бы к образованию их нравственного характера.

* * *

Переходя теперь к преподаванию богословия во Франции, мы, на вопрос о нем, ограничимся следующими не многими замечаниями о преподавании его во французских университетах и лицеях.

Можно с полною справедливостью сказать, что во французских светских школах богословская наука далеко не процветает. Правда, существуют здесь богословские факультеты, состоящие из кафедр: догматического и нравственного богословия, канонического права, церковной истории, церковного красноречия, и кафедры еврейского языка – языка св. писания; но все эти курсы, без исключения, посещаются весьма мало, так что профессору приходится иногда (как это случилось нам видеть в парижской Сорбонне) говорить свою лекцию пред двумя-тремя слушателями. Редко число их доходит до десяти, но за то нередко спускается до одного. Понятно, что при таком всеобщем хладнокровии к слушанию богословия, профессора не прилагают особенного усердия к ученой разработке своего предмета. Если мы прибавим к этому, что нередко один и тот же профессор занимает вдруг несколько кафедр, и что на профессорские кафедры весьма часто назначаются люди, хотя и слывущие за ученых, но уже требующие покоя, и именно в виду этого покоя ищущие профессорских мест, то мы легко поймем, что во французских богословских факультетах, богословие, как наука, стоит на весьма невысокой степени. (Считаем долгом заметить, что мы говорим только о настоящем времени. Было время, когда наука здесь стояла гораздо выше; но об этом времени осталось только воспоминание).

О направлении в науке мы должны сказать, что в догматическом богословии господствующим остается здесь направление схоластическое, и Перроне сохраняет вполне свой авторитет. Так как современное управление римско-католической церкви определяется не древними канонами вселенской церкви, а, с одной стороны, папскими декретами, с другой – различными конкордатами, то на кафедре канонического права почти вовсе опускается из вида древнее вселенское законодательство церкви; здесь наука имеет в виду почти исключительно местное законодательство римской церкви и конкордаты. Тоже должно сказать и о кафедре церковной истории, почти исключительно занимающейся судьбами римско-католической и, в частности, галликанской церкви; что же касается до истории церкви восточной, то к сожалению нужно сказать, что наука во Франции не отличается в этом случае ни особенною разработкою, ни строгим беспристрастием. Бесцеремонное обращение с фактами или же и полное извращение их, произвольное и натянутое истолкование текста, дух пристрастия, часто изумительное неведение и грубая клевета: все это не редкость на французской кафедре церковной истории.

Мы говорили до сих пор собственно о богословском факультете; что касается до всех остальных университетских факультетов во Франции, то студенты их вовсе не слушают лекций по богословию и сродным ему наукам, и при получении ученых степеней освобождены от всякого экзамена по этому предмету.

Точно также свободны от экзамена по богословию и воспитанники лицеев, как во всё продолжение лицейского курса, так и при выпуске. Но слушание уроков по закону Божию обязательно для них (разумеем только римских католиков). От времени до времени они отдают письменный отчет своему законоучителю в слышанном ими на его лекциях, хотя больший или меньший успех в занятиях по этому предмету, при отсутствии экзаменов, не имеет никакого влияния на их учебную карьеру. Что касается до программы преподавания, то она совершенно предоставлена на волю каждого законоучителя, который в своей законоучительской деятельности зависит только от своего епархиального архиерея. Обыкновенно законоучители держатся более или менее следующей программы: в низших классах они преподают свящ. историю и краткий катехизис, готовят детей к первому причащению. Затем в последние три года лицейского курса, преподают им догматическое и нравственное богословие (проще – пространный катехизис) и литургику или учение о богослужении – не в обширных размерах. История церкви здесь весьма мало известна.

Отдельные мнения гг. профессоров богословия и соображения г. профессора Сергиевского главным образом заключают в себе предположения: 1) относительно содержания и направления богословских чтений в наших университетах и 2) о внешних условиях, желательных для успеха университетского преподавания богословия. Что касается предположений относительно содержания и направления богословских чтений, то ученый комитет, по соображении изложенного об этом предмете в отчете г. профессора Сергиевского и словесных разъяснений, предложенных в заседании гг. профессорами С.-Петербургского университета: философии протоиереем Сидонским и богословия протоиереем Полисадовым, – пришел к заключению, что для решительного постановления определенного мнения о том, каково должно быть содержание и направление богословских чтений в университетах, необходимы специальные познания по части наук богословских, и потому решение этого вопроса должно предоставить Святейшему Синоду. С сим последним заключением согласились гг. профессор Полисадов и протоиерей Сидонский, и при сем профессор Полисадов заявил, что касательно лучшего устройства преподавания богословия в университетах он не может иметь иного мнения кроме того, которое изложено им в приложении к отчету г. профессора Сергиевского, а протоиерей Сидонский заявил, что по поводу сего отчета вообще надлежит подвергнуть обсуждению следующие вопросы: 1) должно ли богословие остаться в университете в виде чистой догматики, или соединиться с апологетикою, или даже совершенно замениться ею? 2) При новом порядке, который определится решением этого (1-го) вопроса, может ли курс богословия пройден быть в один год и возложен на одного и того же профессора? 3) Так как дух времени непостоянен и может смениться другим направлением, то есть ли необходимость сделать известное направление преподавания богословия постоянным в университетах, или же предоставить профессорам более или менее право видоизменять направление своих чтений приспособительно к духу времени и потребностям местным? 4) Есть ли необходимость ввести в курс университетского богословия библиологию, как особую науку с особым преподавателем, или прохождению этого предмета может один и тот же профессор богословия посвятить особый год университетского курса, и нет ли возможности самое изучение библиологии ввести в число предметов курса гимназического? 5) В случае введения библиологии в курс университетского богословия, следует ли профессора оной ставить в зависимость от ординарного профессора, как этого желает и профессор Сергиевский, и может ли быть проведено единство преподавания науки богословской в университетах без подчинения одного преподавателя другому? 6) Есть ли необходимость составлять при университетах из преподавателей богословских предметов – церковной истории, церковного права и апологетики с библиологиею, особый комитет, или профессор богословия может до времени оставаться в своем независимом положении среди университета, как настроитель религиозного направления молодых умов, углубляющихся в науку? 7) Следует ли признать необходимостью, или излишнею потребностью посылку университетских преподавателей богословия, по примеру преподавателей прочих факультетов, за границу, и каким образом по очереди ли или по выбору; или нужнее усилить по богословию университетские библиотеки, чтобы профессора имели возможность следить за ходом богословской науки за границею без обременения для своих собственных средств? 8) Не нужно ли, чтобы профессора богословия при университете поставлены были в более самостоятельное отношение к главным наблюдателям этого предмета? 9) Нельзя ли признать желательным, для уяснения религиозной потребности в человеке, вопреки духу отрицания и для упрочения уважения к христианству, ввести в курс университетского преподавания «историю религиозного верования в роде человеческом», с особою кафедрою, или пока, для опыта, без оной? 10) Нельзя ли учредить, чтобы студенты университета, кончившие в нем курс, изучившие науки богословского разряда (церковную историю, церковное право, библиологию и апологетику), и желающие поступить в духовное звание или занять университетскую кафедру, – препровождались в ту или другую духовную академию, для изучения остальных наук богословия (пастырского богословия, патристики, экзегетики и истории догматов), не больше как на год?

За сим ученый комитет обратился к внешним условиям для успеха университетского преподавания богословия, изложенным в отчете г. профессора Сергиевского, которые заключаются в следующем:

1) Предполагается догматику и апологетику читать отдельно, и сверх того, ввести преподавание библиологии, чтение которой возложить на особого доцента.

2) Ныне же освободить профессоров богословия от преподавания церковной истории и церковного законоведения, для которых назначить особых преподавателей в возможно ближайшем времени.

3) Из преподавателей богословия, церковной истории и церковного законоведения составить особый комитет.

4) От времени до времени командировать профессоров богословия заграницу с ученою целью.

По обсуждении сих предположений, ученый комитет пришел к следующим заключениям: 1) принимая в соображение, что апологетика есть не отдельная и не самостоятельная в строгом смысле наука, но собственно особый метод преподавания догматического богословия, ученый комитет полагает, что не настоит надобности читать апологетику отдельно от догматики, но что университетский курс богословия может состоять из догматики в апологетическом направлении с присоединением, как предмета вспомогательного, библиологии. Чтение сих предметов, по мнению ученого комитета, должно продолжаться два года и лежать на обязанности профессора богословия, который должен употребить на это чтение определенное ныне число лекций. За сим ученый комитет признает излишним назначение особого доцента для библиологии по той причине, что чтение библиологии, как отдельного предмета и при том особым преподавателем необходимо повлечет за собою расширение курса этого предмета, тогда как он должен быть проходим на столько, на сколько библиологические сведения необходимы при изучении догматики, а это требование вполне может быть соображено ближайшим образом профессором догматики. Постановление же доцента в зависимое отношение по его предмету к профессору богословия, как предполагает г. Сергиевский, по мнению ученого комитета, едва ли может привести к удовлетворительному соглашению преподавания библиологии с требованиями курса догматики.

2) Основываясь на том, что в уставе университетов церковная история и церковное законоведение отнесены к предметам факультетским, и что для сих предметов, как предполагает министерство народного просвещения должны быть назначены особые преподаватели, – ученый комитет полагает, что профессора богословия ныне же должны быть освобождены от преподавания церковной истории и церковного законоведения, как предметов, к кафедре богословия не относящихся.

3) По замечанию г. профессора Сергиевского, существование в университете, «кроме профессора богословия, еще двоих профессоров двух богословских наук, само по себе должно поднять в университете значение богословской науки. Конечно, было бы еще благоприятнее для нее и, кажется для самих университетов, если бы из профессоров богословия церковной истории и церковного законоведения, с присоединением к ним предполагаемого доцента по богословию образовать особый комитет, который имел бы свой круг дел и свои собрания, подобно как имеют их факультеты: такая мера была бы залогом твердой и не одинокой постановки богословской науки и серьезного самостоятельного развития ее в наших университетах». Ученый комитет вполне признает пользу и даже необходимость совещаний профессоров означенных трех предметов; но, по мнению комитета, едва ли настоит надобность в устройстве сих совещаний по образцу собраний факультетских с их официальною обстановкою. По § 10-му устава университетов, преподаватель церковной истории должен быть членом историко-филологического факультета, а преподаватель церковного законоведения – членом факультета юридического, а потому согласно с общеустановленным университетским порядком хода дел, относящиеся до означенных предметов вопросы подлежат обсуждению в факультетах. Предварительно же внесения сих вопросов в факультеты, в случае надобности, без образования особого комитета, они могут быть обсуждаемы во временно составляемых комиссиях из профессоров богословия, церковной истории и церковного законоведения. Что же касается вопросов, относящихся до кафедры богословия, то, по обсуждении их, в случае надобности, также в комиссии, они должны быть вносимы подлежащими профессорами непосредственно в совет.

4) Предположение о командировании профессоров богословия, по примеру прочих профессоров, заграницу с ученою целью, ученый комитет признал мерою вполне полезною. Но вместе с тем, согласно с изложенным выше вопросом протоиерея Сидонского, ученый комитет полагает, что было бы полезно выписывать в библиотеки университетов, по указаниям профессоров богословия, те из появляющихся заграницею сочинений, которые представляют возможность следить за ходом богословской науки за границею.

При обсуждении вышеизложенных предположений ученый комитет коснулся еще двух вопросов, имеющих отношение к предмету отчета г. профессора Сергиевского, а именно: а) в каком отношении преподаватели богословия должны находиться к главным наблюдателям за преподаванием оного, назначаемым от духовного ведомства, и должно ли подлежать их наблюдению преподавание в университетах церковной истории и церковного законоведения, которые составляют предметы факультетские и преподавание которых может быть возложено на светских преподавателей? и б) когда установится в университетах преподавание церковной истории и церковного законоведения и явятся желающие приобрести степени магистра и доктора по сим предметам, может ли быть предоставлено университетам производство испытания и возведение в ученые степени по сим предметам? Относительно первого из сих вопросов ученый комитет полагает, что преподавание церковной истории и церковного законоведения следует подчинить наблюдению главного наблюдателя, но что преподаватели как сих предметов, так и богословия должны быть поставлены более в самостоятельное положение по предмету своих занятий в университете, нежели законоучители прочих учебных заведений. Что же касается второго вопроса, то он должен быть подвергнут особому обсуждению в свое время в советах университетов и затем разрешен по соглашению, в случае надобности, с начальством духовного ведомства.

По моему убеждению, г. профессор Сергиевский возлагает на университеты, в их настоящем положении, слишком большие надежды, желая при их помощи и при том предлагаемыми им средствами достигнуть цели, указанной министерством народного просвещения, а именно искоренить распространяющийся в обществе и литературе дух отрицания и неверия. Для такого искоренения мы давно уже имеем огромное сословие, вооруженное или, по крайней мере, имеющее все средства вооружиться несравненно более основательно, нежели студент университета, хотя бы лекции богословские были увеличены в четыре или в пять раз против настоящего. Мы имели веками духовные академии и семинарии, где богословские науки преподаются несравненно совершеннее и полнее, нежели, как то предлагает сделать г. профессор Сергиевский в университете; молодые люди, вышедшие оттуда, посвящали потом всю свою жизнь на религиозное воспитание общества своими проповедями и примером собственной жизни, и, несмотря на то, мы должны теперь заявить, что в обществе распространяется не то, что сеется нашими многочисленными священнослужителями, но совершенно тому противное, и хотим в помощь нашим пастырям дать молодых студентов, которые до сих пор будто бы остаются бессильными в борьбе с безверием «по незнанию тех аргументов, которые следует употребить против учения лжи в пользу истины». Светский студент, как бы мы не расширяли курс богословия, никогда не будет иметь авторитета богослова, и если он хороший и добросовестный специалист по математике или юриспруденции, то никогда не рискнет выйти из своей специальности и во всяком случае окажет плохую услугу там, где сами пастыри церкви решились бы объявить себя недостаточно сильными для борьбы с духом отрицания и безверия в обществе и литературе.

Преследуя неудобно достижимую цель г. профессор Сергиевский поэтому впал в противоречие с самим собою. Понимая весьма справедливо меру других наук, которые берут своею специальностью, он выражает еще более справедливо (на стр. 4) необходимость дать в университете богословию равные права на научно богословскую специальность, и вслед затем желает прямо противоположного: «Но мы скажем более, говорит он: наука богословская не может быть чуждою ни одному из факультетов». И так в университете богословие как и всякая другая наука должно быть специальным, и в то же время оно не должно быть чуждым ни одному из факультетов, то есть, оно не должно быть специальною, а общею для всех наукою. Поставляя себе такую задачу, мы очутимся в безвыходном кругу и поставим богословие в большую опасность, нежели та, которой оно подвергалось до сих пор. Чрезвычайная ограниченность и поверхностность программы богословия действительно служила до сих пор скорее соблазном; теперь предлагают нам меньшую ограниченность, но тем не менее ограниченность, а потому результаты будут по прежнему отрицательные. Из двух положений г. профессора Сергиевского мы останавливаемся на первом, а именно, что богословие может и должно быть также специально, как и всякая другая наука, а более или менее поверхностное познание его, которое останется навсегда связанным с преподаванием богословия во всех факультетах, также вредно, как и во всех других науках. Если же это справедливо, то следует при университетах открыть специальные богословские факультеты. Это принесет пользу студентам и других факультетов, потому что юрист, филолог, медик и т.д. в своей среде будут иметь товарищей, специально, как и они, посвящающих свой труд на изучение богословской науки, и которые найдут бесчисленное множество случаев меняться со своими товарищами теми приобретениями, которые они сделали в своей области. В то же время произойдут между будущими административными деятелями и учеными и будущими пастырями церкви связь в те самые годы, когда люди так охотно сближаются друг с другом.

Принимая все это в соображение я имею честь предложить следующее: не ограничиваться паллиативными мерами, предлагаемыми г. профессором Сергиевским, но развить до конца его же мысль о необходимости специализировать богословие в университете и открыть потому богословский факультет, уничтожив в то же время преподавание богословия в прочих факультетах, что нисколько не препятствует студентам добровольно посещать лекции богословия.

Значительное расширение программы богословских лекций, входящих в состав университетского курса, и нововведения относительно содержания, предлагаемые г. профессором Сергиевским, а за ним большею частью других преподавателей богословия в наших университетах, при всех своих достоинствах и желаемом осуществлении, представляют много практических неудобств, едва ли преодолимых в настоящее время. Главное из них заключается в решительном отсутствии в массе университетских слушателей удовлетворительной подготовки к слушанию высших частей богословской науки. При таком условии, едва ли нашими студентами может быть с успехом изучаема такая наука, как апологетика, преподавание которой предлагают наши университетские законоучители, за исключением профессоров Павловского и Фаворова. По справедливому замечанию первого из них, при отсутствии в наших студентах каких бы то ни было богословских сведений, невозможно из этих молодых людей создать искусных ратоборцев против антихристианской доктрины. Каждый профессор богословия, при изложении своей науки необходимо должен касаться разных доктрин лжеучителей первых веков христианства, что делается и теперь, но едва ли в настоящее время было бы полезно ратовать на лекциях против Фейербаха, Штрауса, Ренана и других представителей современной антихристианской пропаганды. Это самое возбудило бы интерес к ней в молодом поколении, и она, без достаточной религиозной подготовки наших студентов, могла бы подействовать вредным образом на их еще неокрепшее убеждение. Такое опасение тем более имеет основание, что упомянутая пропаганда, как например, в сочинениях Ренана, по справедливому замечанию профессора Павловского, является в очаровательной форме, которая одна, помимо содержания, легко может увлечь неопытного человека. В отпор подобным авторам, наши законоучители, в большей части случаев могли бы представить сухую догматическую истину, и потому стали бы сражаться с Ренанами далеко неравным оружием, так как подобные антихристианские доктрины в большей или меньшей степени могут отражаться и в нашей литературе, то следует еще, сверх того, опасаться, что профессорам богословия пришлось бы полемизировать с разными, большею частью очень мелкими журнальными борцами, а это могло бы уронить достоинство богословской кафедры. Не можем мы также сочувствовать и той части отчета г. профессора Сергиевского, где он вменяет преподавателям богословия как бы в обязанность следить за научным развитием всех университетских специальностей и стараться приводить их в гармонию с откровенным учением христианской церкви вообще и православной в особенности. Такая задача, разумеется, неудобоисполнима для профессора богословия, который не может быть специалистом по всем отраслям человеческого знания. Не входя в подробности вопроса о том, какие предметы должны быть включены университетскую программу богословия, ограничусь замечанием, что она не должна, по моему убеждению, отличаться особенным разнообразием и количеством таких наук, для основательного изучения которых у студентов наших университетов не достанет времени. Притом без предварительной подготовки, которой, как уже выше замечено, наши студенты большей частью не имеют, научное богословское образование немыслимо и могло бы даже обратиться во вред христианскому благочестию. Кроме христианской догматики, считаю полезным ввести в университетский курс библиологию, преподавание которой рекомендуется всеми преподавателями богословия в наших университетах. О способе преподавания богословских наук считаю не лишним заметить, вслед за г. профессором Полисадовым, что оно отнюдь не должно быть испещрено многочисленными цитатами из св. писания и св. отцов. Из вышесказанного само собою вытекает, что я не считаю нужным иметь при профессорах богословия особых доцентов этой науки.

Во исполнение Высочайшего повеления, объявленного Вашим Превосходительством в отношении от 11-го минувшего октября за № 8019, предложен был мною Святейшему Синоду отчет профессора богословия в Московском университете протоиерея Сергиевского касательно преподавания богословских наук в наших университетах.

Святейший Синод, рассмотрев сей отчет и приложенные к оному мнения по сему предмету прочих профессоров богословия в наших университетах, остановил внимание на следующих обстоятельствах: Высочайше утвержденным 18-го июня 1863 г. общим уставом Императорских российских университетов церковная история и церковное законоведение отделены от кафедры собственно богословской и по сим двум предметам положены две особые кафедры. Но означенное положение устава не получило еще применения на деле, потому что две новые кафедры доселе еще остаются не занятыми и в некоторых университетах профессора богословия, по прежнему, несут обязанности преподавателей церковной истории и законоведения. Между тем изложенные в отчете протоиерея Сергиевского предположения о лучшем устройстве университетского богословского преподавания стоят в тесной связи с действительным существованием, отдельных от богословской, кафедр церковной истории и законоведения и отчасти обусловливаются оным, так как с одной стороны только с освобождением профессоров богословия в университетах от преподавания двух вышеупомянутых предметов может окончательно определиться объем и содержание преподавания богословия, и с другой стороны только действительное отделение сих предметов от кафедры богословской и результаты наблюдений за ходом преподавания богословских предметов в их новом распорядке могут представить основанные на опыте и потому несомненные данные к верной оценке необходимости и пользы тех мер, которые представлены в отчете протоиерея Сергиевского, как условия для успеха преподавания богословия в университетах.

По сим соображениям, не входя в ближайшее обсуждение выраженных в отчете означенного протоиерея и в приложенных к оному мнениях профессоров богословия прочих университетов предположений о лучшем устройстве преподавания этого предмета и полагая более сообразным с целью рассмотрение этих предположений по существу отложить до того времени, когда будут замещены в университетах вновь учрежденные кафедры церковной истории и церковного законоведения и когда профессора этих двух предметов будут иметь возможность представить и с своей стороны выработанные опытом соображения относительно преподавания вообще богословских наук в университетах, – Святейший Синод, в тех же видах осуществления заявленных Министерством стремлений к возвышению богословского образования в университетах, в настоящее время считает своею обязанностью прежде всего озаботиться скорейшим удовлетворением требований Министерства Народного Просвещения касательно указания лиц духовного ведомства, способных занять в университетах положенные новым уставом оных кафедры: церковной истории и церковного законоведения.

Вследствие сего и имея в виду, что преосвященными митрополитами Киевским и С.-Петербургским, а также архиепископами Казанским и Харьковским представлены уже 9-ть кандидатов из лиц духовного ведомства, которых они признают способными к занятию тех кафедр, преосвященным же митрополитом Московским еще не доставлено сведений о том, имеются ли в виду его таковые кандидаты, – Святейший Синод предоставил мне о вышеизложенном заключении своем по отчету протоиерея Сергиевского сообщить Вашему Превосходительству.

К сему долгом считаю присовокупить, что мною, вместе с сим, согласно определению Святейшего Синода сделано с преосвященным митрополитом Московским сношение о скорейшем, по возможности, доставлении сведений о лицах, способных к преподаванию в наших университетах церковной истории и церковного законоведения, которые, по получении, немедленно будут вам, милостивый государь, доставлены.

Подписал: Обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. Толстой

Скрепил: за Директора Воскресенский

Министерство Народного Просвещения нашло нужным обратить особенное внимание на преподавание богословских наук в университетах. Какая тому причина? Индифферентизм, вырождающееся отсюда безверие, отсюда проявившийся упадок христианской нравственности в молодом поколении. Откуда произошло это зло? От недостаточности первоначального воспитания, – воспитания семейного, воспитания училищного. Не было в этом воспитании начала премудрости – страха Божия. Обращали более внимания на то, чтобы скорее просветить ум юноши, чем насадить прежде веру в его сердце. Теперь, когда сердце юноши овеяно всяким ветром лжеучений, трудно насадить в него веру. Знание развивает, укореняет веру, как данное, а дается оно преимущественно чрез духовно-нравственных, благочестивых воспитателей при первоначальном воспитании. Нам требуется исправить недостаток первоначального воспитания, нам нужны нравственно-просвещенные воспитатели в семействе, в школе, в жизни, и мы обращаемся с этою мыслию к университету. Там залог искомого нравственного поколения будущих воспитателей, будущих граждан. Как же направить это грядущее поколение на путь истинный, путь желаемый? Для этого нужно, относительно преподавания богословских наук в университетах, – чтобы исправить недостаток прошедшего – насадить веру в сердце юноши, если ее нет, развить ее, укоренить ее; нужно, для предупреждения зла в будущем, оградить молодое поколение от сомнения, безверия и происходящих отсюда последствий.

Становясь на эту точку зрения, я полагаю: 1) что в университетах нужно преподавать и догматическое и нравственное богословие, отчасти и литургику, т.е. обрядовую часть богослужения православной церкви, когда не понимая значения и важности обряда, молодое поколение начинает отвергать его как пустую форму. Полагаю 2) что преподавание богословских наук в университете, как они преподаются в настоящее время, есть мера паллиативная, исправляющая то, что должно было быть сделано прежде в гимназиях, и потому мера видоизменяемая во времени, видоизменяемая по мере усиления богословской науки в гимназиях, видоизменяемая по разнообразности проявлений лжи и неверия в известное время. Поэтому одинакового конспекта в объеме предметов профессора богословия предлагать не приходится. Здесь более или менее полная подготовка воспитанников по Закону Божию в гимназиях, то или другое направление, замечаемое в воспитанниках в настоящее время, та или другая мысль, проявившаяся и занимающая общество, устанавливают конспект лекций профессора богословия; но в методе преподавания богословских наук согласиться нужно, и тут я скажу, что превосходства метода апологетического никто из них отвергать не будет. В этом отношении я вполне разделяю мнение о. профессора Сергиевского, что преподавание богословских наук нужно в университетах начинать апологетикою в том виде, как она преподается в германских университетах, т.е. исследуя основания религии вообще и веры христианской в особенности, в виду вопросов и ответов, сомнений или отрицаний современной науки, установить, во-первых, для данного времени правильные отношения научного сознания к религиозному, человеческого разума к религиозным истинам, потом продолжать апологетику в том же духе изъяснением истин вероучения христианского и христианского нравоучения. Этот метод принимает в себя и основное, и догматическое, и нравственное богословие и литургические вопросы. Он оставляет полную свободу профессору, сообразуясь с подготовкою слушателей: или ограничить свое преподавание изъяснением только существенных истин вероучения, только коренных основ христианского нравоучения, или читать догматику и нравственное богословие в более обширном виде. При этом методе самая наука не кажется столь сухою, становится более занимательною, более завлекает ум. Можно, скажут нам, тут удариться в крайность: из богословия сделать просто науку, предмет знания в ущерб христианскому благочестию. Но не предлежит ли теперь профессору богословия необходимость, а затем и труд, по возможности, хотя посредством науки, выполнять недостаток того, чего не было положено или что слабо было положено прежде в сердце юноши – веры? При том же: никто и не требует от профессора делать из богословия просто науку, а напротив, желательно, чтобы и на профессорской кафедре, при преподавании богословия, он был, чем есть, священником, и имел в виду прежде всего нравственную сторону своего слушателя. Как предмет основного богословия, как главный источник христианского вероучения и нравственности – библия, действительно должна быть существенным предметом особого преподавания в университетах. Не доказав, не убедив слушателей в подлинности богодухновенности книг св. писания, тщетно всякое преподавание догматики: нет основания – не на чем и строить! Великое, следовательно, и самое главное дело сделает для себя и своих слушателей профессор богословия, если разовьет своим преподаванием в молодом поколении охоту к чтению св. писания, если убедит, что оно есть верный, необходимый, главный камень основания веры, нравственности, жизни человека.

Апологетика или основное богословие и, как часть его, библиология, по моему мнению, должны начинаться с 1-го курса. Эти предметы послужат основанием для догматики и нравственного богословия – предметов 2-го курса; но мне не понятно, почему начальство ограничивается преподаванием богословских наук только в первых двух курсах? Если религия должна идти об руку с другими отраслями человеческого знания, например, с науками естественными для того, чтобы служить руководительницею к познанию истины, как же оставлять ее там, где прочие предметы знания еще не завершены, где могут встретиться новые вопросы, новые воззрения, новые понятия? Естественно, тогда опять может расстроиться полная гармония познания истины, которой мы желаем, ищем, которая составляет цель университетского образования и настоящих забот начальства. Третий курс, по моему мнению, и должен бы быть посвящен апологетике отрицательной. Положим, что в первом и втором курсе воспитанники приобрели основательные сведения в учении веры; догматы христианской православной церкви положительно изложены, непоколебимо доказаны, ложные начала лжеучений опровергнуты окончательно; но другие специальные науки еще не кончены преподаванием, там могут для воспитанников встретиться вопросы, которых профессор богословия и не предусмотрел в предыдущих своих лекциях, и неокрепшие умы воспитанников не могут еще удовлетворительно разрешить их; могут в обществе появиться новые вредные мысли, в области науки – новые лжеучения. Тут-то и должно, кажется, профессору богословия позаботиться, чтобы посеянные им семена религиозного знания и веры не поникли. Как мудрому делателю, знающему свою почву, ему представляется тут в третьем курсе свободное поле действия, здесь не должна его стеснять никакая система. Пусть отвечает на вопросы, которые прямо выходят для воспитанников из других наук, пусть займется решением и опровержением ложных мнений данного времени появляющихся в свете. Пусть доделывает, довершает то, что прежде ускользнуло от его внимания. После, когда дело проповеди будет более развито у нас в церквах, и когда проповедники займутся специально опровержением ложных мнений, появляющихся в свете, тогда может быть и не потребуется дальнейшего руководства воспитанников в предметах веры, после полного, в двух первых курсах обозначенного, объема богословия, но теперь оно мне кажется нужным.

Министерство народного просвещения нашло само нужным при каждом университете вместо прежнего одного профессора богословия иметь отдельных профессоров: а) богословия, b) церковной истории, с) церковного законоведения. Теперь профессора богословия, вводя в круг богословских преподаваний библиологию в более обширном виде, находят необходимым иметь по этому предмету особого доцента. Мнение и желание их я вполне разделяю. Трудно будет профессору богословия одному читать в разных курсах в одно время и основное богословие, и догматику, и нравственное богословие, и библиологию. Ни он не будет в состоянии выполнить своего долга пред слушателями и начальством как хочет, по совести, ни начальство не может ожидать от него желаемого успеха. Каждый из означенных предметов сам по себе уже потребует от профессора богословия особой для себя обработки, особого занятия, чтобы следить за тем, что делается теперь по этому предмету в свете, особого труда. По каждому предмету, приготовляясь к лекции, придется ему довольно и почитать, и подумать, и пописать, пожалуй. Но догматику и нравственное богословие при апологетике ему еще можно будет подвести под одно целое, а библиология всегда будет выдаваться из общего курса предметов и, не будучи отдельно преподаваема, не принесет такой пользы успеху общего богословского преподавания, отвлекая только внимание профессора от главного предмета. Сосредоточимость внимания по возможности на одном предмете – большая выгода и для преподавателя и для предмета им преподаваемого. С этою мыслию, без сомнения, отделило министерство народного просвещения церковное законоведение и церковную историю от богословия собственно; пусть оно отделит теперь библиологию. Кстати здесь будет сказать одно слово вообще об увеличении числа духовных преподавателей при университетах. Недаром и римско-католические и лютеранские университеты и гимназии в Германии охотно принимают и ищут для себя профессоров из лиц духовного звания не только по духовным, но и по светским предметам. Отдавая полную справедливость светским ученым в знании, находит однако же начальство германских университетов, что они не так хорошо могут поставить науку к человечеству, как это способны сделать, и делают по убеждению, люди духовного звания. Нас именно занимает теперь мысль: не научить только, но и образовать грядущее поколение в духе христианском. Один профессор богословия, в виду сотни светских профессоров, в поле не ратник. Не можно сказать, чтобы и теперь в духовном сословии не нашлось специалистов в науке; но если ему будет открыт путь к университетской кафедре, найдется, образуется их и более. Почему мы в этом случае не последуем примеру германских университетов?

Профессорам богословия, церковной истории, церковного законоведения и библиологии необходимо иметь согласное направление в преподавании своих предметов; от этого много зависит вообще успех преподавания богословской науки в университетах. Во-первых, каждый преподаватель богословского побочного предмета, может содействовать профессору главного предмета в его преподавании. Так напр., профессор церковной истории, излагая внутреннюю историю церкви, историю догмата или известного учения церкви, историю противоположной этому учению ереси, может заняться и опровержением начала этой ереси или соответствующего ему философского начала в том духе, в каком это полезно для профессора догматики. Так может он поступать и относительно нравственного богословия, относительно литургических вопросов. Профессор библиологии будет очень полезен профессору догматики в изъяснении текстов св. писания относительно божественности лица Иисуса Христа и других догматов. Во-вторых – отношение преподавателя к предмету им преподаваемому, отношение его к слушателям большое имеет влияние и на ход науки богословской вообще и на убеждение слушателей. Необходимо преподавателям разных отраслей богословской науки иметь единство поведения в классах, т.е. одинаковое отношение и к науке и к слушателям. А для сего необходимо духовным профессорам при университете иметь свой особый комитет, по примеру комитетов других факультетов, который имел бы свой круг дел и свои собрания; необходимо, чтоб чрез два, три года раз профессора богословия всех университетов собирались в Москву, в Петербург для общих совещаний.

Разделяю мнение оо. профессоров богословия относительно командировки их по временам заграницу, тем более, что этим преимуществом пользуются светские профессора университетов и министерство находит это полезным. Вполне заслуживают внимания слова о. профессора Полисадова, что для успеха религиозного учения в университетах, необходимо самой жизни студентов дать более определенный, нравственно-религиозный тип, и к ним я смею прибавить еще одно в заключение: не мешало бы при назначении профессоров в гимназии и университеты обратить внимание не только на их знание, но и на их качества в слове и жизни – как призванных образователей русского, православного юношества.

Протоиерей Михаил Раевский

Вена 28 Февраля 1866 года.