Путь осознанной веры

свя­щен­ник Геор­гий Завер­шин­ский

Оглав­ле­ние:



Путь осо­знан­ной веры

Слова апо­стола Фомы (Ин. 20:28) почти сразу при­хо­дят на ум, когда заду­мы­ва­ешься о том, как и почему мы верим во Христа. Ста­ра­ясь объ­яс­нить самому себе то, к чему шел многие годы, вновь и вновь видишь совер­шенно ясные и недву­смыс­лен­ные под­твер­жде­ния веры, кото­рая неко­гда роди­лась где-то глу­боко внутри и посте­пенно выстро­ила жизнь по своим зако­нам.

Нужно ли вообще под­твер­ждать свою веру? Может быть, одна­жды воз­ник­нув, она уже есть в чело­веке как дан­ность и просто необ­хо­димо жить по вере, под­креп­ляя ее делами. Тогда еван­гель­ский рас­сказ о Фоми­ном неве­рии вряд ли пока­зался бы нам достой­ным вни­ма­ния, ведь он уже одна­жды пове­рил Христу и стал Его уче­ни­ком. Зачем вновь воз­вра­щаться к тому, что и так ясно? Если Фома верил Христу, то должен был верить и Его словам о смерти и вос­кре­се­нии, кото­рые много раз повто­ря­лись по пути в Иеру­са­лим.

Однако Цер­ковь не просто обра­щает вни­ма­ние на «неве­рие» Фомы, но и назы­вает его благим, посвя­щая Фоме вос­крес­ную службу, кото­рая сле­дует за вос­кре­се­ньем Пасхи. Значит, особое вни­ма­ние уде­ля­ется осо­зна­нию чело­ве­ком своей веры. Подобно Фоме, мы порой ставим Богу усло­вие: «Не поверю, покалично не получу под­твер­жде­ния». И, если мы искренни, Бог нико­гда не отво­ра­чи­ва­ется от нашего «неве­рия», но так или иначе дает то, что мы ищем. Но стоит ли при этом успо­ка­и­ваться и пола­гать, что вера может укре­питься сама по себе, без нашего уча­стия? Фома активно и дерз­но­венно искал под­твер­жде­ния веры в Вос­крес­шего Гос­пода. Поэтому, как его «неве­рие», так и вера стали осо­знан­ными и, по сути, рас­крыли его лич­ность с разных сторон. Его «неве­рие» Гос­подь пре­об­ра­зил в личную веру, с кото­рой были ска­заны слова: «Гос­подь мой и Бог мой». Дважды повто­ряя слово МОЙ, Фома из глу­бины соб­ствен­ного созна­ния, разума и сердца утвер­ждает свое ЛИЧНОЕ отно­ше­ние к Христу как Гос­поду и Богу.

Поиск веры, ее под­твер­жде­ние и испо­ве­да­ние – это непре­рыв­ный про­цесс, в кото­рый мы вовле­чены самой жизнью. Она ставит нас в разные обсто­я­тель­ства, когда мы вынуж­дены про­хо­дить испы­та­ние своей веры, чтобы вновь и вновь под­твер­дить самим себе, как и во что верим. Часто это бывает неожи­дан­ным и непред­ска­зу­е­мым, но всегда воз­можно найти силы, чтобы не поте­рять веру до конца. Можно пола­гать, что дерз­но­вен­ное жела­ние Фомы вло­жить пальцы в раны от гвоз­дей на теле Христа, а руки в Его ребра (Ин. 20:25), воз­никло в совер­шенно особом состо­я­нии, когда он, навер­ное, нахо­дился на грани отча­я­ния, не зная, что делать и куда идти. Слова других апо­сто­лов не убеж­дали его, потому что он искал лич­ного под­твер­жде­ния. И полу­чил его.

Чело­век – лич­ность, и Бог – Лич­ность. Бого­по­до­бие есть лич­ност­ный образ чело­ве­че­ского бытия. Пока мы пре­даны во власть своей при­роды и делаем то, что ей при­суще, лич­ность в нас «дрем­лет». Каждый чело­век в опре­де­лен­ное время должен есть и пить, каждый скло­нен искать удо­вле­тво­ре­ния своих жела­ний, кото­рые, в конеч­ном счете, сво­дятся к вещам, общим и понят­ным для всех. «Хлеба и зрелищ» – так древ­ние рим­ляне при­ми­тивно выра­зили суть чело­ве­че­ской при­роды. Лич­ность же чело­века над­при­родна и все, что при­суще при­роде, напро­тив, отсут­ствует в лич­но­сти. И вера не есть при­су­щее при­роде чело­века свой­ство, она тре­бует пре­одо­ле­ния при­роды и «про­буж­де­ния» лич­но­сти. Когда Еван­ге­лие гово­рит об отвер­же­нии себя (Мф. 16:24, Мк. 8:34, Лк. 9:23), а святые отцы учат про­ти­во­сто­я­нию своим помыс­лам, речь идет именно о вос­ста­нов­ле­нии при­о­ри­тета чело­ве­че­ской лич­но­сти над при­род­ными склон­но­стями, то есть осо­зна­ние себя как подо­бия Божия.

Чтобы веро­вать и сле­до­вать за Хри­стом, в чело­веке должно раз­виться духов­ное или лич­ност­ное начало, осво­бож­да­ю­щее от слепой при­вер­жен­но­сти при­род­ному началу, то есть от раб­ства греху. «Попе­че­ния о плоти не пре­вра­щайте в похоти» (Рим. 13:14) – чело­ве­че­ская при­рода с ее свой­ствами сама в себе не заклю­чает греха, но отно­ше­ние к ее потреб­но­стям может при­во­дить к греху. Лич­ность же начи­на­ется там, где пре­кра­ща­ется склон­ность к греху, то есть внут­рен­нее согла­сие чело­века не про­ти­виться сле­пому без­лич­ност­ному побуж­де­нию «делать как все». Чаще всего мы даже не отдаем себе отчет, следуя тому, что нам пред­ла­га­ется делать, чтобы не остаться без под­держки этого мира. Это уко­ре­ни­лось в нас, вошло «в плоть и кровь», и тре­бу­ется серьез­ное и посто­ян­ное усилие, чтобы осо­зна­вая свою внут­рен­нюю зави­си­мость, посте­пенно осво­бо­диться от нее и встать на путь осо­знан­ной личной веры.

Не только Цер­ко­вью были выяв­лены свой­ства, отли­ча­ю­щие чело­века как лич­ность от «чело­века толпы». Напри­мер, иссле­дуя харак­те­ри­стики «кол­лек­тив­ного бес­со­зна­тель­ного», выда­ю­щийся швей­цар­ский пси­хо­лог Карл Густав Юнг пришел к выводу, что при­чи­ной многих пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ний явля­ется воз­дей­ствие «кол­лек­тив­ного бес­со­зна­тель­ного» на инди­ви­ду­ума, не осо­зна­ю­щего своей зави­си­мо­сти от него. Осво­бож­де­ние от этой зави­си­мо­сти давало чело­веку шанс на выздо­ров­ле­ние. Здесь вполне можно видеть «экс­пе­ри­мен­таль­ное» под­твер­жде­ние тому, о чем гово­ри­лось выше – как при­род­ное начало в чело­веке затме­вает лич­ност­ное и пре­пят­ствует его выяв­ле­нию. Однако науч­ный метод в стрем­ле­нии объ­ек­ти­ви­ро­вать реаль­ность не дает пол­ноты пони­ма­ния лич­но­сти, и Юнг, напри­мер, считал обособ­лен­ность и инди­ви­ду­аль­ность основ­ными харак­те­ри­сти­ками лич­но­сти или пер­соны, вспо­ми­ная древ­не­гре­че­ское зна­че­ние этого поня­тия как маски актера в театре. Но такое неотъ­ем­ле­мое каче­ство лич­но­сти как осо­знан­ная сопри­част­ность чему-то общему, пре­вос­хо­дя­щему обособ­лен­ность и замкну­тость инди­вида, оста­ва­лась вне науч­ного пости­же­ния и разум­ного обос­но­ва­ния. Это каче­ство как раз и вос­хо­дит к обла­сти веры, одно­вре­менно личной и раз­де­лен­ной с дру­гими.

Отцы и учи­тели хри­сти­ан­ской Церкви, раз­ви­вая учение о Святой Троице, изна­чально отли­чали лич­ност­ное начало от при­род­ного и ста­вили это отли­чие в основу своего учения не как пости­же­ние чело­ве­че­ского разума, но как боже­ствен­ное откро­ве­ние. При един­стве боже­ствен­ной при­роды в Пре­свя­той Троице раз­ли­ча­ются Три Боже­ствен­ных Ипо­стаси. Подобно этому чело­ве­че­ство, будучи единой при­роды, мно­го­об­разно в лич­ност­ном отно­ше­нии. Однако, чтобы это раз­ли­чие для чело­века стало совер­шен­ным, то есть вос­при­ня­тым во образ раз­ли­чия Ипо­ста­сей Троицы, необ­хо­димо осо­зна­ние своей веры и ее под­твер­жде­ние, как это было в случае с апо­сто­лом Фомой. Осо­знан­ная вера в Бога Троицу, по сути, есть глу­боко личный акт. Чело­ве­че­ская при­рода, кото­рая пре­бы­вает в падшем состо­я­нии, не спо­собна сама про­явить себя в акте веры. Но есть «прин­цип» чело­ве­че­ского бытия, кото­рый заклю­ча­ется в его лич­ност­ном харак­тере и кото­рый мы назы­ваем обра­зом и подо­бием Бога, хотя и затем­нен­ными в нынеш­нем состо­я­нии, но не до конца. Именно лич­ност­ное начало делает нас спо­соб­ными к духов­ной жизни и вос­при­им­чи­выми к акту веры, пер­во­при­чи­ной кото­рой явля­ется дей­ствие в чело­веке Духа Божия.

Чтобы лич­ност­ное начало в чело­веке полу­чило свое раз­ви­тие, кроме его раз­ли­че­ния от при­род­ного, необ­хо­дим акт осо­знан­ной веры, раз­де­лен­ной с дру­гими и нахо­дя­щей свое под­твер­жде­ние в обще­нии во имя Того, Кому мы верим. Бог есть совер­шен­ное обще­ние Трех Лиц, Каждое из Кото­рый не бывает без Других: Сын не бывает без Отца, Отец – без Сына, а Боже­ствен­ный Дух всегда раз­де­ляет и под­твер­ждает Их обще­ние. Вне какой-либо связи с тво­ре­нием Бог Троица пре­бы­вает в отно­ше­нии раз­де­лен­ной и под­твер­жден­ной, то есть совер­шен­ной любви. Тво­ре­ние же совер­ша­ется по «пре­из­бытку Его бла­го­сти» с тем, чтобы мир отоб­ра­зил собою эту бла­гость и в лице «венца тво­ре­ния» – чело­века воздал Богу достой­ную хвалу. Творец, создав­ший мир и чело­века, ищет личной встречи с ним и предо­став­ляет ему воз­мож­ность стать при­част­ным Своего обще­ния.

По-насто­я­щему только осо­знан­ная вера при­во­дит чело­века в Цер­ковь, где чело­ве­че­ское обще­ние пре­об­ра­жа­ется во образ тро­ич­ного и в Духе чело­веку рас­кры­ва­ются отно­ше­ния Отца и Сына. Вне Церкви обще­ние людей может иметь раз­лич­ный харак­тер, но никто не сможет под­линно утвер­ждать, что осно­вой его дей­стви­тельно явля­ется осо­знан­ная вера в Бога Троицу. Таким обра­зом можно утвер­ждать два каче­ства опре­де­ля­ю­щих осо­знан­ную веру – еелич­ност­ное начало и раз­де­лен­ность в под­лин­ном обще­нии. Харак­тер обще­ния должен быть именно под­лин­ным, когда в нем отсут­ствует какое-либо огра­ни­че­ние и несво­бода, но в пол­ноте при­сут­ствует любовь. Любовь же бывает только раз­де­лен­ной и жерт­вен­ной, и чело­веку дан образ такой любви – боже­ствен­ной трии­по­стас­ной: Сын при­но­сит Себя в Жертву Отцу, а Дух под­твер­ждает и раз­де­ляет эту Жертву.

Жертва Хри­стова как жертва тро­ич­ной любви при­но­сится в веч­но­сти, и лишь под­лин­ное при­об­ще­ние этой Жертвы под­твер­ждает веру и делает ее осо­знан­ной. Фома при­об­щился Хри­сто­вой Жертве, вложив пальцы в Его раны, а руки в Его про­бо­ден­ные ребра, тогда его вера стала осо­знан­ной и под­твер­жден­ной, и он смог обра­титься к Христу – «Гос­подь мой и Бог мой». Хри­стос дал ему лично сопри­кос­нуться с Собой, Рас­пя­тым и Вос­крес­шим, на опыте, чтобы рас­се­ять его сомне­ния и вну­шить личную веру. Другие уче­ники были тогда этому только сви­де­те­лями, но в День Пяти­де­сят­ницы они все ВМЕСТЕ удо­сто­и­лись лич­ного духов­ного опыта, и так осно­ва­лась Цер­ковь. Если начало личной веры было поло­жено в сион­ской гор­нице, когда Хри­стос вложил пальцы апо­стола Фомы в Свои раны, а руки в Свои ребра, то под­твер­жде­ние и осо­зна­ние веры всеми апо­сто­лами совер­ши­лось, когда Святой Дух почил на них огнен­ными язы­ками, под­твер­див их обще­ние во имя Христа – Сына Божия. С тех пор апо­столь­ская Цер­ковь, святая и собор­ная, дает вся­кому иду­щему по пути осо­знан­ной веры ее осно­ва­ние и под­твер­жде­ние.

Стрем­ле­ние осо­знать веру через ее раз­лич­ные аспекты – еван­гель­ские, литур­ги­че­ские и эккле­сио­ло­ги­че­ские может помочь нам под­дер­жать себя во всякий момент жизни, какой бы непред­ска­зу­е­мой она нам порой ни каза­лась. Чаще же, напро­тив, бывает необ­хо­димо усилие, чтобы, пре­одо­лев ее обы­ден­ность и моно­тон­ность, зажечь в сердце хотя бы малый духов­ный огонек, так много осве­ща­ю­щий и согре­ва­ю­щий своими светом и теплом. Сохра­нить внут­рен­нюю бод­рость, не закос­неть и не охла­деть душой – это значит посто­янно ощу­щать в себе «источ­ник воды живой, теку­щей в жизнь вечную» (ср. Ин. 4:14). Рас­суж­дая, осмыс­ли­вать и пере­осмыс­ли­вать свою веру, откры­вать все новое и более глу­бо­кое в Еван­ге­лии и Литур­гии, помо­гает живое чело­ве­че­ское обще­ние и сопри­кос­но­ве­ние с окру­жа­ю­щим миром, создан­ным для про­слав­ле­ния Бога и Творца. Именно на этом осно­вана прак­тика цер­ков­ной тра­ди­ции, под­твер­жден­ной мно­го­цен­ным опытом сонма подвиж­ни­ков и испо­вед­ни­ков веры. И особую цен­ность при­об­ре­тает осо­зна­ние веры, кото­рое насту­пает в резуль­тате как личных усилий, так и духов­ной прак­тики литур­ги­че­ского цер­ков­ного обще­ния.

Что такое вера?

Пред­ста­вим теперь на мгно­ве­ние, что мы ничего не знаем о вере, о рели­гии, о Церкви. Пред­ста­вим себя людьми абсо­лютно сво­бод­ными от всяких пред­рас­суд­ков, чуждых какой-либо рели­ги­оз­но­сти и не име­ю­щих поня­тия о духов­ной жизни. Попы­та­емся себе самим отве­тить на вопрос: что такое вера в Бога, откуда она про­ис­хо­дит и к чему ведет чело­века?

Когда мы зада­емся таким вопро­сом, то невольно при­хо­дит на ум объ­яс­не­ние, кото­рое мы уже когда-то слы­шали, и над кото­рым уже когда-то раз­мыш­ляли. Тогда воз­ни­кает другой вопрос: а воз­можно ли и пра­вильно ли вообще так помыш­лять, что вот сейчас я отвечу себе кон­кретно, совер­шенно неза­ви­симо от какого-либо внеш­него воз­дей­ствия, что такое моя вера и как я ее пони­маю? В такой интер­пре­та­ции вопроса мы при­бли­жа­емся к пра­виль­ному пред­став­ле­нию о вере.

Вера – это не абстракт­ное, отвле­чен­ное знание или рас­суж­де­ние в самом себе о Боге внутри меня. Это не выве­де­ние какого-то умо­за­клю­че­ния, кото­рое помо­жет нам абсо­лютно само­сто­я­тельно осо­знать что-то. Это даже не опыт, такой, кото­рый дает мне понять что-то такое, что будет полез­ным лично мне и только мне. Вера – это скорее осо­зна­ние при­част­но­сти чему-то или, вернее, Кому-то, боль­шему не только меня самого, но и всего понят­ного и позна­ва­е­мого, что есть в этом мире.

Вера не явля­ется пре­ро­га­ти­вой отдельно взя­того инди­ви­ду­ума, кото­рый бы точно осо­зна­вал ее в самом себе и мог бы пере­дать знание о ней другим инди­ви­ду­у­мам. Повто­ряя слово «инди­ви­дуум», мы под­чер­ки­ваем отли­чие его от поня­тия «лич­ность». Здесь, веро­ятно, кро­ется то пони­ма­ние, кото­рое необ­хо­димо для ответа на общий вопрос о вере в Бога.

Лич­ность – это сугубо хри­сти­ан­ский термин, воз­ник­ший в первые века нашей эры. Тогда также воз­ни­кали вопросы о вере, кото­рые стоят перед нами и по сей день. В древ­не­гре­че­ской коме­дии назва­ние «лич­ность» (скорее в смысле личины или маски) отно­си­лось к актеру в маске, играв­шему свою роль. Сам по себе актер мог быть совер­шенно иным чело­ве­ком, чем тот, кого он пред­став­лял на сцене. Подоб­ный тра­ги­че­ский разрыв между тем, кто есть чело­век на самом деле, кем он при­зван стать, и тем, кого он стре­мится пред­ста­вить из себя в этой жизни, под­чер­ки­вали и хотели устра­нить отцы и учи­тели древ­ней хри­сти­ан­ской Церкви. Введя термин «лич­ность» в хри­сти­ан­ский обиход, они при­дали ему абсо­лютно новый смысл, – это име­но­ва­ние отно­сится к тому, кто обрел в жизни самого себя, свой соб­ствен­ный образ. Став лич­но­стью, то есть самим собой, чело­век пере­стает лице­ме­рить, играть роль, и начи­нает такую осмыс­лен­ную жизнь, для кото­рой он соб­ственно и пред­на­зна­чен.

Воз­вра­ща­ясь к вопросу о вере, теперь мы можем уяс­нить, что она непо­сред­ствен­ным обра­зом воз­ни­кает в чело­веке, как только он начи­нает осо­зна­вать себя лич­но­стью. И наобо­рот, осо­зна­ние себя лич­но­стью, живу­щей своей соб­ствен­ной, а не чужой жизнью, под­тал­ки­вает нас к осо­зна­нию факта своей веры.

Может быть, не всё ста­но­вится сразу понят­ным и осо­знан­ным, и далее мы попы­та­емся глубже про­яс­нить этот лич­ност­ный аспект веры, бла­го­даря кото­рому чело­век меня­ется, отхо­дит от жизни инди­ви­ду­ума, обу­слов­лен­ной внеш­ними фак­то­рами. Такая жизнь явля­ется, по сути, несво­бод­ной, потому что в ней от чело­века ожи­да­ется игра по опре­де­лен­ным пра­ви­лам, раз­гра­ни­че­ние своего «я» от окру­жа­ю­щего мира. Осмыс­ле­ние личной веры изме­няет жизнь чело­века таким обра­зом, что его лич­ность, его «я» реа­ли­зу­ется явным обра­зом, сво­бодно, открыто, а не тайно или лице­мерно. Именно веруя, чело­век может рас­крыться и реа­ли­зо­ваться в жизни наи­бо­лее полным и адек­ват­ным обра­зом.

Конечно, можно ска­зать: «Какая же это вера, если она при­ни­ма­ется по необ­хо­ди­мо­сти? Где же тогда сво­бода выбора и сво­бода воли чело­века? Значит, веро­вать нужно по необ­хо­ди­мо­сти или, проще говоря, по при­нуж­де­нию? Значит, одной рукой нам предо­став­ляют сво­боду, а другой – заби­рают, говоря, что ты должен делать именно так, иначе погиб­нешь?» Здесь можно усмот­реть некий подвох, и совер­шенно спра­вед­ливо задать вопрос: «Зачем такая вера нужна, если в ней мы утра­чи­ваем глав­ную осо­бен­ность лич­но­сти – сво­боду само­опре­де­ле­ния?»

Попро­буем разо­браться в этом и понять, как именно реа­ли­зу­ется чело­век в личном и доб­ро­воль­ном согла­сии с тем, что он обна­ру­жи­вает в своем сердце – склон­но­стью верить или дове­рять. Нам стало при­выч­ным выра­же­ние, попу­ляр­ное в недав­нем совет­ском вре­мени, – «в споре рож­да­ется истина». Может быть, в споре с самим собой и рож­да­ется истина веры или, наобо­рот, без­ве­рия? Если бы это было только так, то тогда необ­хо­димо было бы просто честно и спра­вед­ливо взве­сить все «за» и «против» и при­нять внут­рен­нее реше­ние, раз и навсе­гда. Однако, как мы знаем, в жизни не все так просто и оче­видно, и сего­дня могут пере­ве­сить аргу­менты «за», напри­мер, а завтра – «против». Тогда полу­чится, что наша жизнь будет полна бес­ко­неч­ных коле­ба­ний, и ока­жется, что лучше вообще ни о чем не думать – так спо­кой­нее.

Так бы и было, если бы не одно свой­ство чело­ве­че­ской лич­но­сти – спо­соб­ность любить. Эта спо­соб­ность сни­мает наши коле­ба­ния и предо­став­ляет нам опре­де­лен­ный пред­мет, к кото­рому мы устрем­ля­емся в едином порыве любви. Это, пожа­луй, глав­ное, что воз­вы­шает чело­века над живот­ным, потому что разум, чув­ства и по-своему истол­ко­ван­ная сво­бода иногда при­во­дят к таким жесто­ко­стям среди людей, кото­рые для живот­ных просто невоз­можны. Спо­соб­ность или дар любить дан каж­дому чело­веку, и, в опре­де­лен­ном смысле, это явля­ется необ­хо­ди­мо­стью – найти пред­мет своей любви. Иначе чело­век будет ощу­щать недо­ста­ток чего-то важ­ного в своей жизни. Говоря о любви, мы имеем в виду не только и не столько любовь как влюб­лен­ность, кото­рая воз­ни­кает между юношей и девуш­кой, напри­мер, хотя и не исклю­чаем этого. Говоря о любви, нужно иметь в виду то каче­ство чело­века, кото­рое побуж­дает его доб­ро­вольно, без раци­о­наль­ных причин жерт­во­вать чем-то ради кого-то.

Дать исчер­пы­ва­ю­щее опре­де­ле­ние любви невоз­можно, но без любви, как сказал апо­стол Павел, «я ничто». И в этих словах выра­жена та необ­хо­ди­мость, о кото­рой мы гово­рили в отно­ше­нии веры, поскольку вера всегда сопро­вож­дает любовь. И вера дей­стви­тельно необ­хо­дима для чело­века, потому что, имея ее, он реа­ли­зует свою под­лин­ную личную сво­боду, кото­рую обре­тает только через любовь. Вера или дове­рие Богу воз­можны, когда мы любим Его, а любить Бога невоз­можно, не зная любви к чело­веку. Таким обра­зом, необ­хо­ди­мость любви, скры­тая в самой чело­ве­че­ской при­роде, озна­чает необ­хо­ди­мость дове­рия Тому, Кто создал нас, а это дове­рие при­во­дит, в свою оче­редь, к осо­зна­нию любви к чело­веку как тво­ре­нию Божию. Обра­ща­ясь к откро­ве­нию веры в Бога, пого­во­рим о чело­ве­че­ских чув­ствах вообще и чув­ствах, порож­да­е­мых любо­вью.

Вера и чув­ства. Зада­дим себе вопрос: что такое вообще чело­ве­че­ские чув­ства? К какому изме­ре­нию чело­ве­че­ского бытия они отно­сятся? Мы знаем пять орга­нов физи­че­ских чувств чело­века: зрение, слух, вкус, обо­ня­ние и ося­за­ние. Также мы часто гово­рим о наших чув­ствах, под­ра­зу­ме­вая дви­же­ния души или сердца, тогда име­ются в виду наши эмоции или пере­жи­ва­ния. К ним можно отне­сти любовь, гнев, радость, горечь, дове­рие, вол­не­ние и многие другие пере­жи­ва­ния. Как физи­че­ские, так и эмо­ци­о­наль­ные чув­ства напол­няют нас и делают спо­соб­ными откли­каться на то, что про­ис­хо­дит рядом с нами. Иначе говоря, делают нас людьми, живу­щими в мире по сосед­ству с дру­гими людьми.

Явля­ются ли наши чув­ства чем-то совер­шенно некон­тро­ли­ру­е­мым или они могут под­да­ваться кон­тролю, а, может быть, их кто-то или что-то непре­рывно кон­тро­ли­рует? Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский в своем зна­ме­ни­том труде «Об устро­е­нии чело­века» писал, что ум дей­ствует через наши чув­ства. То есть чув­ства под­кон­трольны нашему созна­нию, кото­рое про­яв­ляет себя через них. Созна­ние, в неко­то­ром смысле, даже больше самого разума. Если разум опре­де­лить как спо­соб­ность чело­века мыс­лить, позна­вать, то созна­ние или само­со­зна­ние чело­века – это его «я», «эго», центр, из кото­рого про­ис­те­кает чело­ве­че­ское бытие как тако­вое. Это очень важный момент для инте­ре­су­ю­щей нас теме о вере и чув­ствах.

Таким обра­зом, можно пред­ста­вить, что созна­ние дает импульс разуму мыс­лить, а разум соот­вет­ственно дает команду нашим орга­нам чувств и эмоций чув­ство­вать. Конечно, это во многом услов­ное и схе­ма­тич­ное пред­став­ле­ние, поскольку вза­и­мо­связь зна­чи­тельно более сложна и имеет обрат­ную реак­цию. Однако важ­ней­шим явля­ется лич­ност­ный подход к устро­е­нию чело­века, когда в основу поло­жен прин­цип чело­ве­че­ской лич­но­сти как основы его бытия.

Дей­стви­тельно, поня­тие лич­но­сти нам понятно и при­вычно. Назы­вая имя зна­ко­мого нам чело­века, мы пред­став­ляем себе его ком­плексно, то есть облик, харак­тер, а также его пове­де­ние в отно­ше­нии к нам, что тут же вызы­вает ответ­ную внут­рен­нюю реак­цию наших чувств. Здесь кро­ется пра­виль­ное пред­став­ле­ние о лич­но­сти. Лич­ность – это всегда некое чело­ве­че­ское «я» в его отно­ше­нии к дру­гому «я». Причем необя­за­тельно явное при­сут­ствие того дру­гого «я», чтобы воз­никло подоб­ное отно­ше­ние.

Вера воз­ни­кает, когда мы ощу­щаем, чув­ствуем при­сут­ствие в нашей жизни дру­гого «я», отно­ся­ще­гося к другой Лич­но­сти, Кото­рая неиз­ме­римо выше нас нрав­ственно и духовно и, в этом отно­ше­нии, обла­дает опре­де­лен­ной вла­стью вести нас за Собой. Глав­ный еван­гель­ский прин­цип «следуй за Мной» начи­нает дей­ство­вать и побуж­дает нас к вере или дове­рию Тому, Кто, как мы необъ­яс­нимо почув­ство­вали, явля­ется несрав­ненно большим нас во всем, что явля­ется высо­ким и лучшим в жизни. Пред­став­ле­ние об этом до опре­де­лен­ной сте­пени явля­ется свой­ством чело­ве­че­ской при­роды, по замыслу Созда­теля входит в нее.

В лице Адама и Евы чело­век пал и нахо­дится в падшем состо­я­нии до сих пор, то есть все мы на себе несем послед­ствия пер­во­род­ного греха, кото­рым пора­жены наши чув­ства и разум. Тем не менее, есть что-то в нашей душе, чув­ствах и разуме такое, что в опре­де­лен­ный момент ясно и недву­смыс­ленно напом­нит нам о нашем Созда­теле, о Боге. Твердо и властно в нашем созна­нии зазву­чит призыв «следуй за Мной», и обя­за­тельно най­дется воз­мож­ность пере­смот­реть свою жизнь, пере­ори­ен­ти­ро­вать свой разум для открыв­шейся внутри нас веры, чтобы обнов­лен­ный разум стал дей­ство­вать через наши чув­ства, делая их под­власт­ными любви. Тогда мы по-насто­я­щему научимся любить и быть люби­мыми Богом и людьми.

Для выра­же­ния чело­ве­че­ских чувств с древ­ней­ших времен служит куль­тура, твор­че­ская дея­тель­ность. Можно оста­но­виться на вопросе о том, что такое куль­тура вообще, и пого­во­рить о про­яв­ле­нии веры через чело­ве­че­скую куль­туру.

Вера и куль­тура. Что такое куль­тура? Как и когда она появи­лась в чело­ве­че­ской жизни? Что было раньше – вера или куль­тура? Каковы плоды куль­тур­ного раз­ви­тия чело­века? Как отоб­ра­жа­ется в куль­туре факт чело­ве­че­ской веры и, наобо­рот, как через куль­тур­ное вос­при­я­тие мира чело­век неиз­бежно при­хо­дит к вере? Подоб­ные вопросы, свя­зан­ные с вза­и­мо­от­но­ше­нием этих важ­ней­ших состав­ля­ю­щих жизни, вол­нуют чело­века на про­тя­же­нии всей исто­рии. Поста­ра­емся очень кратко сосре­до­то­читься на цен­траль­ном аспекте как веры, так и куль­туры, на том аспекте, кото­рый рас­кры­вает их един­ство и вза­и­мо­связь. Речь пойдет о бытий­ном, то есть пере­жи­ва­е­мом здесь и сейчас кон­крет­ной лич­но­стью, вос­при­я­тии веры через куль­туру и куль­туры через веру чело­века.

Не вда­ва­ясь в подроб­но­сти того, как про­изо­шел чело­век, можно с уве­рен­но­стью ска­зать, что его всегда сопро­вож­дала куль­тур­ная дея­тель­ность. В испан­ских пеще­рах, напри­мер, обна­ру­жили наскаль­ные рисунки эпохи палео­лита, на кото­рых изоб­ра­жены мамонты, бизоны, носо­роги. Лако­нично, но пре­красно и очень жиз­ненно изоб­ра­жены живот­ные. Такой рису­нок может вдох­но­вить любого совре­мен­ного мастера, если тот ищет про­стоты и выра­зи­тель­но­сти с исполь­зо­ва­нием мини­маль­ных средств. Мы видим, что в совре­мен­ном искус­стве все больше пре­об­ла­дает тен­ден­ция к поиску при­ми­тив­ных, но ярких и выра­зи­тель­ных форм. Поэтому нельзя ска­зать, что куль­тура и искус­ство посто­янно раз­ви­ва­ются и улуч­ша­ются, пере­ходя от про­стого к слож­ному. Так, напри­мер, в арха­и­че­ском гре­че­ском изоб­ра­зи­тель­ном искус­стве ясно видно совер­шен­ство формы и выра­зи­тель­ность, кото­рые служат образ­цом для тех, кто сейчас учится в худо­же­ствен­ных школах. Искус­ство слова было в Греции также на очень высо­ком уровне, про­стые люди были настолько заин­те­ре­со­ван­ными и иску­шен­ными в фило­соф­ских дис­пу­тах, что эти дис­путы можно было услы­шать в любом месте города – на улицах, пло­ща­дях и рынках. Впо­след­ствии хри­сти­ан­ская Цер­ковь создала бого­слов­скую систему на основе высших дости­же­ний гре­че­ской мысли, кото­рые все же было необ­хо­димо пере­осмыс­лить, пере­ори­ен­ти­ро­вать от язы­че­ского миро­вос­при­я­тия к вере в Еди­ного Бога.

Вплот­ную подойдя к вопросу веры, мы должны отме­тить, что вера – это особое состо­я­ние чело­века, его души. Это, конечно, не только и не столько куль­тур­ное вос­при­я­тие дей­стви­тель­но­сти, но скорее импульс к тому, чтобы уви­деть во всей окру­жа­ю­щей кра­соте руку Созда­теля, Того, Кто Сам настолько пре­кра­сен и благ, что все, создан­ное Им, – пре­красно именно потому, что имеет на себе отпе­ча­ток Его бла­го­сти и любви к Своему тво­ре­нию. Чело­век, создан­ный по образу и подо­бию Бога, имел боже­ствен­ные каче­ства – любовь, бла­гость, спо­соб­ность и жела­ние тво­рить, про­дол­жая дело рук Божиих. Однако иска­же­ния чело­ве­че­ской лич­но­сти, кото­рые воз­никли в резуль­тате гре­хо­па­де­ния, имели кос­ми­че­ский или все­лен­ский харак­тер. То есть через чело­века иска­зился весь мир, кра­сота кото­рого частично померкла, появи­лась вражда и нена­висть, а любовь стала столь затруд­ни­тель­ной, что к ней при­хо­дится про­би­ваться сквозь густую завесу чело­ве­че­ской гор­до­сти и свое­во­лия. Тем не менее, Бог не оста­вил чело­века до конца, Он желает, чтобы вновь вос­ста­но­ви­лись пер­во­здан­ные отно­ше­ния чело­века с Богом, чело­века с чело­ве­ком и чело­века с окру­жа­ю­щим миром. Дока­за­тель­ством этого служит то, что чело­век сохра­нил спо­соб­ность тво­рить и ценить кра­соту. Это боже­ствен­ное свой­ство напо­ми­нает нам о необ­хо­ди­мо­сти дове­рия Тому, Кто Сам есть Источ­ник вся­кого тво­ре­ния и кра­соты. Это воз­вра­щает нас из состо­я­ния про­тив­ле­ния, нена­ви­сти, бого­остав­лен­но­сти к той радо­сти, кото­рую при­но­сит твор­че­ство и куль­тура. Эта радость и есть образ той боже­ствен­ной радо­сти, когда Бог, создав­ший мир, «увидел, что это хорошо» (Быт. 1).

Через твор­че­ство чело­век может сопри­кос­нуться с чем-то высшим, что при­ве­дет его к осо­зна­нию своей веры. Вера, как и твор­че­ство, – это дар Божий, кото­рый дается вся­кому ищу­щему, и кото­рый необ­хо­димо открыть в себе, рас­по­знать и полю­бить как основ­ное каче­ство своей лич­но­сти, кото­рая ищет Созда­теля и желает упо­до­биться Ему во всем. Тогда в новом свете пред­ста­нет весь мир перед гла­зами чело­века, и чело­век сможет сотво­рить такое, о чем даже и помыш­лять раньше не мог. Твор­че­ский дар чело­века побуж­дает сози­дать и, через сози­да­ние, вернее в его про­цессе, позна­вать мир, откры­вать зако­но­мер­но­сти миро­устрой­ства. Поэтому можно также гово­рить об отно­ше­ниях веры и науки.

Вера и наука. Чело­век вос­при­ни­мает и пости­гает окру­жа­ю­щий мир через кра­соту и целе­со­об­раз­ность его устрой­ства, то есть эмо­ци­о­нально и разумно. О первом роде вос­при­я­тия мы уже кратко пого­во­рили. Теперь оста­но­вимся на втором. Если все­рьез заду­маться о том, сколько тайн и откры­тий содер­жит в себе окру­жа­ю­щий нас мир, сколько в нем непо­знан­ного и недо­ступ­ного нашему пони­ма­нию, то вдруг начи­на­ешь осо­зна­вать, что отсут­ствие Автора и Созда­теля всего этого озна­чало бы просто хаос, бес­по­ря­док и бес­смыс­лицу, кото­рая неиз­бежно при­вела бы к само­раз­ру­ше­нию мира.

Можно ска­зать, что устрой­ство, поря­док, гар­мо­ния и вза­и­мо­обу­слов­лен­ность есть свой­ства тво­ре­ния, кото­рые харак­те­ри­зуют его Творца. Поэтому в позна­нии мира чело­век также неиз­бежно встре­ча­ется с Тем, Кто все это заду­мал и осу­ще­ствил. Однако наше позна­ние будет непол­ным и ущерб­ным, если мы готовы позна­вать только внеш­ние про­яв­ле­ния глу­боко внут­рен­них зако­нов миро­устрой­ства и не будем пытаться сопри­кос­нуться с тем, что есть суть вещей. Иначе говоря, если мы не захо­тим лично позна­ко­миться с Авто­ром кар­тины по имени «Все­лен­ная», то многое из заду­ман­ного Им оста­нется для нас тайной навсе­гда.

Напро­тив, если, не под­гля­ды­вать в замоч­ную сква­жину за тем, как тру­дится Бог, и не ста­раться украсть Его сек­реты, а честно и ответ­ственно изу­чать и вни­кать в то, что нам доступно и необ­хо­димо для устрой­ства нашей жизни на пла­нете, если поста­вить во главу угла прин­цип сози­да­ния, а не раз­ру­ше­ния, а также отка­заться от спо­соба суще­ство­ва­ния за счет других, то посте­пенно рас­кро­ется многое из того, что уже зало­жено Твор­цом в Его тво­ре­нии и пред­на­зна­чено для чело­века. Созда­тель наме­ренно упря­тал Свои сек­реты от посто­рон­них глаз – созда­ется впе­чат­ле­ние, что столько усло­вий нужно соблю­сти, столько пре­пят­ствий стоит на пути позна­ния. Навер­ное, отча­сти это так и есть, ровно настолько, насколько наш взгляд, изу­ча­ю­щий мир, оста­ется посто­рон­ним, шпи­он­ству­ю­щим.

К сожа­ле­нию, часто науч­ный метод позна­ния заме­ня­ется псев­до­на­уч­ным, то есть не дающим целост­ной, полной кар­тины того явле­ния, кото­рое изу­ча­ется. Иногда выхва­ты­ва­ются те детали явле­ния, кото­рые могут послу­жить корыст­ным чело­ве­че­ским инте­ре­сам, а самая суть остав­ля­ется, поскольку не сулит немед­лен­ной при­были или власти над миром и людьми. Так, напри­мер, про­изо­шло с изу­че­нием физи­че­ских ядер­ных про­цес­сов. Колос­саль­ная энер­гия, кото­рая высво­бож­да­ется при деле­нии ядер урана и плу­то­ния, сразу натолк­нула чело­века на идею созда­ния неви­дан­ного оружия, даю­щего неогра­ни­чен­ную власть тому, кто им обла­дает. Конечно, как мы знаем из исто­рии, эти люди были не ученые, а поли­тики, дик­та­торы. Но ответ­ствен­ность оста­ется и на ученых, кото­рые только при­от­крыли тайну урана и сразу пере­дали его секрет тем, кто стре­мился к власти, а не к позна­нию мира и его Творца. Если бы тот, кто зани­ма­ется наукой, шел по пути осмыс­лен­ного изу­че­ния целе­со­об­раз­но­сти физи­че­ского или иного явле­ния, то есть попы­тался дойти до того замысла, кото­рый вложил в него благой и чело­ве­ко­лю­би­вый Бог, то такому уче­ному нико­гда бы не пришла в голову мысль так раз­ви­вать свою науку, чтобы сде­лать ядер­ную кнопку для дик­та­тора.

Вера и науч­ное позна­ние мира могут и должны вза­и­мо­до­пол­нять друг друга, чтобы сде­лан­ное одна­жды откры­тие, без­от­вет­ственно при­сво­ен­ное людьми, чуж­дыми науке, не при­несло новых бед­ствий и без того исстра­дав­ше­муся чело­ве­че­ству. Вера как личное свой­ство чело­века, ищу­щего, прежде всего, пони­ма­ния воли Созда­теля и Его бла­гого замысла, может и должна не дать чело­веку, если он, напри­мер, ода­рен­ный и спо­соб­ный ученый, пойти по пути такого откры­тия, кото­рое, подобно ядер­ному син­тезу, под­толк­нет стре­мя­щихся к власти к новым про­во­ка­циям. Итак, вера все же явля­ется необ­хо­ди­мо­стью для чело­века, разумно и научно мыс­ля­щего, и никак не пре­пят­ствует его науч­ному мыш­ле­нию, а, наобо­рот, под­креп­ляет и пра­вильно ори­ен­ти­рует его. Про­дол­жая раз­го­вор о вере и разуме, оста­но­вимся на мето­дах и сред­ствах позна­ния мира.

Вера и разум. Что отли­чает homo sapiens – чело­века разум­ного – от живот­ных, даже самых высо­ко­ор­га­ни­зо­ван­ных и спо­соб­ных выпол­нять логи­че­ские дей­ствия, как, напри­мер, обе­зьян или дель­фи­нов? Чело­веку дан разум, причем не только как спо­соб­ность мыс­лить логи­че­ски, делать выводы и дей­ство­вать в соот­вет­ствии с ними, но чтобы осо­зна­вать самого себя, свое «я» как дей­стви­тельно суще­ству­ю­щее здесь и сейчас. Такое осо­зна­ние воз­можно, только если суще­ствует отно­ше­ние этого «я» к дру­гому подоб­ному «я», то есть личное отно­ше­ние.

В зер­кале мы видим себя, свой отра­жен­ный облик, и можем оце­нить, как мы выгля­дим, и что необ­хо­димо под­пра­вить, чтобы выгля­деть лучше. Подобно этому в окру­жа­ю­щих нас людях отоб­ра­жа­ется наша лич­ность с разных углов зрения. Однако такое отоб­ра­же­ние явля­ется состав­ным, неза­кон­чен­ным и часто даже иска­жен­ным. Для того, чтобы в зер­кале отра­жа­лось пра­виль­ное изоб­ра­же­ние, ему самому необ­хо­димо иметь иде­аль­ную отра­жа­ю­щую поверх­ность. Так и среди людей: чтобы соста­вить пра­виль­ное мнение о ком-либо, необ­хо­димо самому быть иде­а­лом. Такого, как пра­вило, не слу­ча­ется, и поэтому наше мнение о людях, также как и их мнение о нас самих, не может отоб­ра­зить насто­я­щую суть. Как же быть тогда? Как узнать правду о себе? Как познать свое «я»? Как стать по-насто­я­щему разум­ным чело­ве­ком?

Часто что-то внутри нас самих под­ска­зы­вает нам, что чего-то делать не сле­дует или, наобо­рот, необ­хо­димо посту­пить так-то и так-то. Какой-то внут­рен­ний голос предо­сте­ре­гает, что впо­след­ствии нам может быть стыдно за самих себя. Этот внут­рен­ний голос, от кото­рого не спря­чешься и кото­рый не дает нам лгать и лице­ме­рить перед самими собой, мы назы­ваем сове­стью. Но что это такое – совесть? Откуда она воз­ни­кает и почему она не дает нам спо­койно жить? Что или кто за этим стоит? Кто это такой, что от него никуда не скро­ешься, и перед кем мы держим ответ за все, что воз­ни­кает хотя бы только в наших мыслях?

Можно пред­по­ло­жить, что посред­ством сове­сти мы обща­емся с иной лич­но­стью, отлич­ной от нас самих, но зна­ю­щей о нас все, что есть пло­хого и хоро­шего. Причем этот кто-то может соста­вить о нас пра­виль­ное мнение, и мы вынуж­дены верить ему, потому что чув­ствуем, что за ним правда, что он на самом деле знает такое, что мы дей­стви­тельно при­знаем за собой. Эта лич­ность, в отли­чие от окру­жа­ю­щих нас людей, подобно иде­аль­ному зер­калу дает пра­виль­ное отоб­ра­же­ние тому, что мы из себя в дей­стви­тель­но­сти пред­став­ляем. Она же и откры­вает нам лучшее, что потен­ци­ально есть в нас и может реа­ли­зо­ваться, если мы этого захо­тим.

При рож­де­нии мы полу­чаем имя, наши роди­тели наре­кают нас так, как они этого хотят. Это имя, как и любое другое имя, не есть просто соче­та­ние букв, но нечто целое, сово­куп­ность свойств, при­су­щих опре­де­лен­ной лич­но­сти. Такими нас хотят видеть наши роди­тели, под этим именем нас знают другие люди. Когда чело­век при­ни­мает кре­ще­ние в Церкви, ему дается новое имя. Имя, полу­чен­ное в кре­ще­нии, носит один из святых, про­слав­лен­ных Цер­ко­вью, такое же имя имеет и наш ангел-хра­ни­тель. Под этим именем нас знает Тот, Кто нас создал. Вот именно с анге­лом, нося­щим наше имя, и имеем мы дело через свою совесть. Этот ангел пред­став­ляет нас перед Богом, хода­тай­ствует за нас, но в то же время и нам откры­вает Бога, ведет нас по жизни, предот­вра­щая от пол­ного паде­ния. Поэтому когда мы дости­гаем полной бли­зо­сти и вза­и­мо­по­ни­ма­ния с нашим анге­лом-хра­ни­те­лем, тогда и познаём себя по-насто­я­щему и ста­но­вимся дей­стви­тельно homo sapiens в том смысле, кото­рый вложил в это Созда­тель. Непро­сто про­ис­хо­дит подоб­ное изме­не­ние, поскольку оно стал­ки­ва­ется с вызо­вом, кото­рый бро­сает внеш­ний мир чело­веку, стре­мя­ще­муся встать на путь разума.

Вера и вызов секу­ля­ризма. Мы гово­рим о позна­нии самого себя, о той роли разума, кото­рая ему отве­дена в осо­зна­нии веры и при­ня­тии пра­виль­ных реше­ний на пути к Богу. Попро­буем взгля­нуть на веру с внеш­них пози­ций, то есть отвле­ченно, так, как она могла бы выгля­деть в глазах совре­мен­ного обще­ства и его пред­став­ле­ний о потреб­но­стях чело­века.

Путь разума и осо­знан­ной веры тре­бует посто­ян­ных усилий от чело­века. Причем это не только усилия над самим собой, но и поиск пра­виль­ного харак­тера отно­ше­ний с окру­жа­ю­щим миром. Какая здесь суще­ствует про­блема? Почему, каза­лось бы, заин­те­ре­со­ван­ный в умно­же­нии добра совре­мен­ный циви­ли­зо­ван­ный мир реа­ги­рует на про­яв­ле­ния веры как на нечто мар­ги­наль­ное, давно прой­ден­ное и часто неумест­ное? Может быть, дей­стви­тельно, вре­мена веры в Бога отошли и на место веры при­хо­дит нечто более при­ем­ле­мое, понят­ное? Может быть, это новое не потре­бует ника­ких особых усилий со сто­роны чело­века, а, сле­до­ва­тельно, будет более удоб­ным и предо­ста­вит чело­веку больше воз­мож­но­стей быть самим собой, посвя­тить больше вре­мени себе, своей семье и работе? Зачем моро­чить голову какими-то высо­кими мате­ри­ями, когда столько нераз­ре­шен­ных про­блем, кото­рые нужно немед­ленно раз­ре­шить, да еще от этого полу­чить что-то полез­ное, какую-то выгоду для самого себя?

Мир стре­ми­тельно раз­ви­ва­ется тех­но­ло­ги­че­ски и инфор­ма­ци­онно, и созда­ется иллю­зия того, что любую про­блему, какого бы она ни была харак­тера, можно раз­ре­шить с помо­щью новей­ших тех­но­ло­гий и мето­дов. На опре­де­лен­ном этапе может воз­ник­нуть уве­рен­ность чело­века в своей абсо­лют­ной само­за­щи­щен­но­сти, а сле­до­ва­тельно, – все­доз­во­лен­но­сти, поскольку те, кото­рые обла­дают тех­ни­кой, имеют власть. Одним нажа­тием кнопки, нахо­дясь в без­опас­но­сти, они могут раз­ру­шать непо­кор­ные страны и города. Хотя наме­ре­ния могут быть самыми бла­гими, тем не менее, резуль­тат насиль­ствен­ных дей­ствий всегда таков, что на них отве­чают также наси­лием, только, может быть, в другой форме. И тогда вместо реше­ния про­блема только заго­ня­ется внутрь и порож­дает в буду­щем лишь новые про­блемы.

Мы уже гово­рили о том, что путь науки и разума должен стать путем веры, только тогда чело­ве­че­ство будет самим собой, то есть чело­веч­ным, гуман­ным, ответ­ствен­ным за буду­щее после­ду­ю­щих поко­ле­ний. Именно в этом – дилемма совре­мен­ного секу­ляр­ного обще­ства. Кажется, что вере в Бога брошен вызов – быть или не быть. Кажется, для веры вновь настало время обо­ро­няться, дока­зы­вать, опро­вер­гать, обли­чать, как это было, напри­мер, во вре­мена пер­во­хри­сти­ан­ских апо­ло­ге­тов. Но, в дей­стви­тель­но­сти, о вере уже ска­зано, напи­сано, засви­де­тель­ство­вано столько, что всякий жела­ю­щий узнать легко найдет все, что его душе угодно. А если чело­век не желает, то как его при­ну­дить к этому? Одно только можно ска­зать ему: «Пойди и посмотри». Это и есть цен­траль­ный прин­цип еван­гель­ского сви­де­тель­ства. Прин­цип непри­нуж­де­ния, мира, любви и объ­еди­не­ния по лич­ному согла­сию, а не с помо­щью дав­ле­ния и силы. Именно поэтому Цер­ковь всегда строит и воз­рож­дает храмы и свя­тыни для того, чтобы было куда пойти и посмот­реть тому чело­веку, душа кото­рого истос­ко­ва­лась по своему Творцу и ищет Его, чтобы узнать и воз­бла­го­да­рить.

Итак, можно и необ­хо­димо осо­знать, что мнимый вызов секу­ля­ризма, бро­шен­ный вере и Церкви – это, на самом деле, отча­ян­ный вопль само­до­ста­точ­ного и само­до­воль­ного созна­ния, кото­рому вдруг стало ясно, что в жизни упу­щено самое глав­ное, то, что больше всех богатств и имений. Это его послед­няя попытка утвер­диться в своей само­сти и дока­зать свою правду без веры в Бога. Это самая послед­няя попытка, кото­рая обре­чена на провал и за кото­рой может и должно после­до­вать осо­зна­ние реаль­но­сти, дей­стви­тель­но­сти Творца и сотво­рен­ного Им мира и чело­века. Через это осо­зна­ние и насту­пит духов­ное воз­рож­де­ние. Так уже было в исто­рии чело­ве­че­ства не раз. Про­дол­жая раз­мыш­ле­ния о вере, пого­во­рим о том, как и почему вера при­во­дит чело­века к Церкви.

Вера и Цер­ковь. Вера побуж­дает чело­века искать ее при­чину, а вернее Того, Кто есть ее пред­мет, то есть к Кому она может быть обра­щена. Это есте­ствен­ное раз­ви­тие чело­ве­че­ской лич­но­сти, кото­рая сопри­кос­ну­лась с Чем-то, что пре­вос­хо­дит обыч­ное пред­став­ле­ние чело­века о мире, что в конеч­ном итоге пре­крас­нее самого пре­крас­ного, умнее самого умного, больше самого боль­шого, дели­кат­нее самого дели­кат­ного и тон­кого среди есте­ствен­ных явле­ний. Пере­чис­ле­ние свойств можно про­дол­жать бес­ко­нечно, потому что вера всегда будет обра­щена к Тому, Кто пре­вос­хо­дит все, одно­вре­менно явля­ясь самым близ­ким и даже родным чело­веку. Он все поймет, все про­стит, примет нас такими, какие мы есть, Сам не осудит и не отверг­нет нас нико­гда, даже если мы мно­го­кратно пре­да­дим Его. Такие каче­ства не могут быть при­пи­саны ника­кой отдельно взятой чело­ве­че­ской лич­но­сти. Это выше любого из высо­чай­ших чело­ве­че­ских свойств и про­яв­ле­ний, это может отно­ситься только к Богу.

Бог знает и любит каж­дого чело­века, но не многие знают и любят Бога Таким, Каков Он есть. Часто в мыслях и эмо­циях мы строим свои пред­став­ле­ния о Боге, затем раз­ру­шаем их и часто разо­ча­ро­вы­ва­емся. Однако будем пом­нить, что это разо­ча­ро­ва­ние каса­ется лишь нашего внут­рен­него состо­я­ния и не более того. Бог пору­гаем не бывает. А нам сле­дует вновь и вновь под­ни­маться и идти по тому пути, кото­рый с при­хо­дом веры ста­но­вится более ясным и неза­мут­нен­ным. Что это за путь и куда он ведет?

Что можно поду­мать о чело­веке, кото­рый не видит вокруг себя никого, делает только то, что он хочет, не заду­мы­ва­ется и не хочет чув­ство­вать, как реа­ги­руют на него окру­жа­ю­щие люди? Скорее всего такая изо­ля­ция заве­дет чело­века в тупик само­обо­льще­ния, пре­воз­но­ше­ния и гор­до­сти. Давайте вспом­ним, что мы гово­рили о зер­кале, в кото­рое нужно посмот­реться, чтобы уви­деть вместе с кра­со­той и свои недо­статки. Таким зер­ка­лом, кроме ангела-хра­ни­теля – нашего иде­аль­ного образа, могут стать и окру­жа­ю­щие нас люди. Если наша встреча с ними воз­никла ради единой цели, кото­рая свя­зана с нашей общей верой и любо­вью к Тому, Кто воз­бу­дил эту веру, то в таком обще­нии мы увидим самих себя чистым взгля­дом, неза­мут­ненно.

Что может быть выше обще­ния людей во имя самого высо­кого и чистого, что доступно чело­веку, когда нет ника­кой коры­сти, зави­сти, злости, обиды или иных зна­ко­мых каж­дому, отри­ца­тель­ных эмоций и чувств, когда самому суще­ство­ва­нию зла поло­жены пре­делы, и его власть отверг­нута, как не име­ю­щая ничего общего с Богом? Во имя Его и соби­ра­ются люди с древ­ней­ших времен, менее осо­знанно и лич­ностно до Бого­во­пло­ще­ния и совер­шенно опре­де­ленно и созна­тельно после дня Пяти­де­сят­ницы, когда в Иеру­са­лиме на апо­сто­лов сошел Святой Дух и осно­вал Цер­ковь Хри­стову. Именно в это собра­ние и должен при­ве­сти нас путь нашей личной веры, поскольку ока­зы­ва­ется, что и другие люди идут тем же путем, только отправ­ные моменты веры могут быть раз­лич­ными. Конеч­ный пункт нашего пути – Цер­ковь Бога Живого, вопло­тив­ше­гося для того, чтобы чело­век мог стать подоб­ным Ему, потому что Он любит каж­дого и желает всех иметь с Собой.

Сама Цер­ковь также есть пред­мет нашей веры. При­ходя в храм и через образы сопри­ка­са­ясь с Высшей реаль­но­стью, в при­сут­ствии Бога мы нахо­дим под­твер­жде­ние нашей веры и пород­ня­емся со своими еди­но­мыш­лен­ни­ками – бра­тьями и сест­рами во Христе. Несмотря на все вол­не­ния житей­ского моря, Цер­ковь так живет в тече­ние сто­ле­тий и неот­ступно при­вле­кает к себе всех, кого уже при­влек Сам Бог, открыв личную веру, дей­ству­ю­щую в сердце чело­века.

Испы­та­ние веры

Воз­ник­но­ве­ние порой неожи­дан­ного и недо­умен­ного вопроса «что делать, если душа остыла в вере?» озна­чает, что когда-то в душе все же «горел» или хотя бы «теп­лился» огонек веры. Когда-то каза­лось, что так будет всегда, что вера – это нечто неотъ­ем­ле­мое и будет сопро­вож­дать меня всю жизнь. Бла­го­даря этому на душе было спо­койно, и уве­рен­ность в глав­ном не остав­ляла, ведь во мне была вера в Бога. Она при­но­сила радость как дра­го­цен­ная жем­чу­жина, ради при­об­ре­те­ния кото­рой можно отдать все нажи­тое состо­я­ние. Она согре­вала душу своим теплом и сооб­щала смысл всему про­ис­хо­дя­щему со мной в жизни. Она как путе­вод­ная звезда осве­щала путь, ука­зы­вая его направ­ле­ние и предо­сте­ре­гая от попа­да­ния в яму. Вера помо­гала стро­ить отно­ше­ния с дру­гими людьми, избе­гая кон­флик­тов и обид, потому что делала пред­мет вся­кого спора мало­зна­чи­мым в срав­не­нии с собой, а выяс­не­ние отно­ше­ний нико­гда не выли­ва­лось в про­дол­жи­тель­ную ссору. Вера давала пра­виль­ный ори­ен­тир в моем отно­ше­нии к «осуж­ден­ному» боже­ствен­ной любо­вью неве­ру­ю­щему миру и нико­гда не поз­во­ляла судить этот мир каким-то иным обра­зом, кроме того, как это делал Хри­стос со сло­вами: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34). Вера укреп­ляла, вдох­нов­ляла, под­дер­жи­вала, исце­ляла, умуд­ряла. Вера помо­гала мне жить.

Но вот, что-то вос­стало во мне, какой-то неви­ди­мый барьер начал расти и затме­вать мою веру. Ее свет, подобно невер­ному свету от тле­ю­щего огонька лам­пады, в кото­рой кон­ча­ется масло, уже не осве­щает пред­меты вокруг меня, и они лишь отбра­сы­вают стран­ные и тре­вож­ные тени. Каждый день тает уве­рен­ность в своих силах. Все ближе под­кра­ды­ва­ется сомне­ние и встает вопрос: а была ли она во мне когда-то, эта вера? Да и что это значит – верить? Все вокруг живут без этого, и ничего страш­ного с ними не про­ис­хо­дит. Более того, они теперь кажутся мне спо­кой­ными, без­за­бот­ными, не отя­го­щен­ными ничем искус­ствен­ным, но живу­щими своей есте­ствен­ной жизнью. Они не пре­тен­дуют на что-то заоб­лачно высо­кое и потому пред­став­ля­ю­ще­еся им сомни­тель­ным, а сле­дуют тем про­стым исти­нам, кото­рые понятны без особых усилий над собой. Эти люди ста­но­вятся мне ближе, понят­нее, роднее, и хочется вновь оку­нуться в преж­нюю жизнь, когда вера еще не кос­ну­лась меня и не вывела из той среды, где, сейчас кажется, было не так уж плохо. Одно теперь страшно, – не слиш­ком ли поздно воз­вра­щаться назад. Опять сомне­ние…

Одно за другим, с разных сторон сомне­ния начи­нают одо­ле­вать меня, так как «щит веры» рас­сы­па­ется и, кажется, ни в чем уже нет опоры, а потому нужно сда­ваться. Что же про­ис­хо­дит? Почему вера оста­вила меня, ведь раньше все каза­лось таким ясным и свет­лым? Неужели это было иллю­зией, а моя вера была наду­мана и слу­жила просто для того, чтобы как-то выде­лить себя в этом мире, обо­зна­чить свою осо­бен­ность, непо­хо­жесть на других и, тем самым, как-то воз­ве­ли­чить себя над ними? Неужели этот мир побе­дил и просто берет свое, вос­ста­нав­ли­вая «статус кво» и пока­зы­вая мне, что, мол, нечего тебе было тягаться со мной, все равно ока­жешься там, где тебе суж­дено. Жизнь туск­неет, смысл вещей уходит, краски смы­ва­ются, свет мерк­нет. Вера «осты­вает»…

Но все же что-то про­изо­шло за то время, пока меня не было в том, живу­щем без веры, мире, пока я делал усилие над собой и, ведо­мый верой, взби­рался по сту­пень­кам иной жизни, осве­щен­ной особым светом. Что-то «заце­пило» меня там и не дает до конца остыть в вере. Не остав­ляет ощу­ще­ние связи с реаль­но­стью веры и под­лин­но­сти этой жизни. Воз­ни­кает пока еще неосо­знан­ное жела­ние как-то сопро­тив­ляться тому охла­жде­нию веры, кото­рое пре­тен­дует стать неиз­беж­ным фактом моего бытия. Как созна­ние вос­став­шего от сна чело­века начи­нает впус­кать реаль­ность в свой внут­рен­ний мир, только что нахо­див­шийся в дреме, так воз­вра­ща­ется реаль­ность веры в душу чело­века, кото­рый начал было терять ее. Огля­ды­ва­ясь вокруг, мы опять видим мир про­яс­нен­ным оком и неза­мут­нен­ным созна­нием. Как вспышка света наш разум оза­ряет про­блеск мысли о Боге, Кото­рый нико­гда не оста­вит нас, даже если мы отре­чемся от Него. Совесть про­сы­па­ется, и оттого чело­веку ста­но­вится стыдно за свое мало­ду­шие и сла­бо­во­лие. Хочется все испра­вить и снова погру­зиться в то бытие, кото­рое оттал­ки­ва­ется от веры и сопро­вож­да­ется ею.

Иногда чело­веку кажется, что вера – это нечто такое, что он под­дер­жи­вает в себе соб­ствен­ными силами, и, стоит осла­бить усилие над собой, как вера тут же рас­тает. Это так и не так. Конечно, без усилия душа легко «впа­дает в спячку» и не про­бу­дится до тех пор, пока кто-то ее не раз­бу­дит. Но не будем забы­вать, что когда-то, в самом начале, веры пришла к нам без всяких усилий с нашей сто­роны, «бес­трудно». Да мы тогда и не могли знать, что именно нужно делать, чтобы пове­рить, кроме, может быть, общих правил и обы­чаев, уста­нов­лен­ных Цер­ко­вью. Но эти пра­вила и «обряды» тогда оста­ва­лись скорее чем-то внеш­ним, пона­чалу не тро­гав­шим самое сокро­вен­ное, что есть в душе чело­века. Что же есть это самое сокро­вен­ное?

«Дух дышит, где хочет, и голос его слы­шишь, а не знаешь, откуда при­хо­дит и куда уходит» (Ин. 3:8). Этими сло­вами можно оха­рак­те­ри­зо­вать рож­де­ние нашей веры, кото­рая есть плод дей­ствия Свя­того Духа. Здесь как-то особым обра­зом, неза­метно, испод­воль, но все-таки ощу­тимо явля­ется образ Духа как Лич­но­сти. Это должно быть хорошо понятно нам, поскольку Он «дышит, где хочет». Подобно чело­ве­че­скому жела­нию что-то ска­зать, куда-то пойти и что-то сде­лать, Дух сооб­щает дыха­ние жизни там, где Он «хочет». Но, в отли­чие от нашего жела­ния посту­пать, как нам забла­го­рас­су­дится, Дух «хочет» точно то же самое, что и другие Боже­ствен­ные Лица – Отец и Сын. По отно­ше­нию к нам и к этому миру их жела­ние едино – «ничего не погу­бить, но все то вос­кре­сить в послед­ний день» (Ин. 6:39). Дух дышит сво­бодно именно там, где жела­ние чело­века быть спа­сен­ным соеди­ня­ется с жела­нием Бога спасти его.

Три­еди­ная боже­ствен­ная воля есть одно­вре­менно и его дей­ствие в каждом чело­веке и, через чело­века, во всем мире. Однако грех, войдя в мир, пре­пят­ствует сво­бод­ному осу­ществ­ле­нию этой воли. Чело­век не видит ясно и не знает, «откуда при­хо­дит Дух и куда уходит» именно потому, что без труда, без усилия над собой и пре­одо­ле­ния своей само­сти, не может «встре­тить» дыха­ние Духа и ощу­тить его как свое соб­ствен­ное. Вспом­ним слова пра­вед­ного Иова: «Доколе еще дыха­ние мое во мне и дух Божий в ноздрях моих, не скажут уста мои неправды, и язык мой не про­из­не­сет лжи!» (Иов. 27:3–4). А мы, согре­шая, пре­бы­ваем в состо­я­нии неправды и про­из­но­сим ложь, даже не заду­мы­ва­ясь над этим. Тогда и пре­ры­ва­ется то дыха­ние, кото­рое дает нам жизнь вечную.

Самое сокро­вен­ное для нашей души – при­ня­тие воли Божией о самом себе как дей­стви­тельно нуж­да­ю­щемся в спа­се­нии. Именно этому по-насто­я­щему угро­жает без­раз­ли­чие или «духов­ная спячка», когда в нас осты­вает вера. При­хо­дя­щее на смену вере чув­ство само­до­ста­точ­но­сти чело­века в жизни иногда кажется нам неким иде­а­лом, потому что в своем без­раз­ли­чии оно как бы ограж­дает от разных вред­ных воз­дей­ствий и зло­на­ме­рен­но­сти окру­жа­ю­щего мира. Однако это лишь иллю­зия, что такие люди счаст­ливы и не нуж­да­ются ни в чем ином, кроме самих себя. Никто из нас не знает до конца не только душу дру­гого чело­века, но и свою соб­ствен­ную. Само­до­ста­точ­ность нико­гда не сможет стать гаран­тией без­за­бот­ной жизни, потому что у чело­века есть душа, кото­рая все равно рано или поздно напом­нит ему о своем суще­ство­ва­нии. Если нет веры, то душа будет метаться в ее поис­ках, пока не найдет. Какие бывают стра­да­ния, какие сомне­ния раз­ди­рают душу чело­века на части, когда она, без веры не находя опоры ни в чем, теряет баланс и может решиться даже на самое непо­пра­ви­мое.

Иногда мы видим, как внешне абсо­лютно бла­го­по­луч­ный чело­век вдруг сры­ва­ется и, обна­ру­жи­вая полную утрату само­кон­троля, или, хуже того, агрес­сию, делает что-то из ряда вон выхо­дя­щее и при­но­сит горе себе и другим. Совре­мен­ный мир несет на себе печать суи­цида и тер­ро­ризма, что нико­гда ранее в исто­рии чело­ве­че­ства не про­яв­ля­лось так отчет­ливо. Не потому ли это про­ис­хо­дит, что центр тяже­сти обще­ствен­ного созна­ния сдви­нулся, и мир пере­стал опи­раться на преж­нюю точку опоры, кото­рую давала вера в Бога, а новой не нашел. Да и воз­можна ли она? Духов­ное без­раз­ли­чие не может про­дол­жаться долго. Пере­став дышать, чело­век уми­рает, хотя и не сразу. Дыха­тель­ная пауза, в зави­си­мо­сти от тре­ни­ровки, длится до несколь­ких минут, но потом неиз­бе­жен вдох. Так и в духов­ной жизни, – хотя по вре­мени эта пауза может затя­нуться, тем не менее, вдох будет, иначе насту­пит смерть.

Утрата устой­чи­вого ори­ен­тира как для одного чело­века, так и для целого мира не совер­ша­ется одно­мо­ментно и непо­пра­вимо, всегда оста­ется шанс, и есть аль­тер­на­тива не ухо­дить от него далеко. Но выбор оста­ется за самим чело­ве­ком, причем он тре­бует усилий и даже само­от­ре­че­ния. Дело в том, что балан­си­ро­ва­ние воз­можно до опре­де­лен­ного пре­дела, за кото­рым про­ис­хо­дит такой сдвиг, что вос­ста­нов­ле­ние баланса потре­бует вме­ша­тель­ства извне. Раз­ба­лан­си­ро­ван­ную меха­ни­че­скую систему при­во­дят в рав­но­ве­сие с помо­щью внеш­ней силы. Чело­ве­че­ская же душа в отли­чие от меха­ни­че­ской системы, чтобы при­нять такое вме­ша­тель­ство, должна очень захо­теть этого и, отрек­шись своей само­до­ста­точ­но­сти и замкну­то­сти, осо­знанно устре­мить себя навстречу ему. Если впер­вые вера воз­ни­кает в нас неосо­знанно, и мы дей­стви­тельно не знаем, откуда это при­хо­дит и куда исче­зает, то после обре­те­ния опыта веры позна­ние этого воз­можно и даже ста­но­вится неотъ­ем­ле­мым. Каждый из веру­ю­щих должен знать, «какого он духа». Необ­хо­димо тру­диться над тем, чтобы это знание не утра­тить и не допу­стить, чтобы наша вера остыла. В случае же охла­жде­ния веры нужно сде­лать все воз­мож­ное, чтобы его оста­но­вить и не дойти до тех пре­де­лов, когда наша душа пере­ста­нет осо­зна­вать в себе самое глав­ное и сокро­вен­ное.

Именно пере­жи­ва­ние самого сокро­вен­ного вновь воз­рож­да­ется в душе, когда дей­ствием Духа мы про­сы­па­емся от «духов­ной спячки» и чув­ствуем потреб­ность в пока­я­нии. Это вели­кий Божий дар чело­веку – потреб­ность каяться. Не обла­дая этим даром, чело­век либо посте­пенно ска­ты­ва­ется к полу­жи­вот­ному состо­я­нию, либо воз­но­сится в гор­до­сти и, не чувст­ствуя ответ­ствен­но­сти за свои дей­ствия, может оправ­дать для себя все что угодно. Оба состо­я­ния оди­на­ково опасны как для самого чело­века, так и для окру­жа­ю­щих. Бог не остав­ляет нас до конца нико­гда, однако Его вли­я­ние на нашу жизнь не имеет насиль­ствен­ного харак­тера. Он всегда остав­ляет нам выбор – дове­рять Ему или нет, чтобы потом из этого осо­знан­ного дове­рия могли сво­бодно воз­ник­нуть вера и любовь. Ведь «насильно мил не будешь» – в любви не бывает при­нуж­де­ния. И все же выбор, кото­рый дает нам Бог, кар­ди­нально отли­ча­ется от того, как мы обычно пони­маем сво­бод­ный выбор.

Когда мы вос­пи­ты­ваем своих детей, то иногда предо­став­ляем им самим решать, что можно, а что нельзя, ведь иначе ребе­нок не научится сам ана­ли­зи­ро­вать ситу­а­цию и при­ни­мать реше­ние. Однако, любя своих детей и не желая им попасть в беду, мы всегда страхуем их, чтобы в случае непра­виль­ного реше­ния они не постра­дали. Напри­мер, объ­яс­нив, как и когда пере­хо­дить улицу, и предо­ста­вив воз­мож­ность сде­лать это самому ребенку, мы все же не отпус­каем его руку и всегда готовы предот­вра­тить опас­ность. Бывают и более слож­ные ситу­а­ции, но хоро­шие роди­тели должны преду­смот­реть воз­мож­ные исходы само­сто­я­тель­ных дей­ствий своего сына или дочери и не только пре­ду­пре­дить их об этом, но и при­го­то­вить свою под­держку в случае ошибки. Так, предо­став­ляя им сде­лать свой сво­бод­ный выбор, мы гото­вимся в случае необ­хо­ди­мо­сти придти на помощь, несмотря на то, что уже пре­ду­пре­ждали их о тая­щейся опас­но­сти и по-чело­ве­че­ски вроде имеем право «умыть руки».

Сколь же более забот­лив о нас Бог! «Если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец Небес­ный даст Духа Свя­таго про­ся­щим у Него» (Лк. 11:13). Гос­подь назы­вает нас злыми, потому что наша воля направ­лена ко злу, даже когда мы это не вполне осо­знаем. Тем не менее, в любви к своим детям мы пре­воз­мо­гаем свое при­род­ное зло и делаем им благо. Бог посту­пает с нами несрав­ненно более дели­катно и даль­но­видно. Наш выбор всегда сопро­вож­да­ется Его вни­ма­нием, и когда ста­но­вится ясно, что мы зашли в тупик неве­рия и само­сти, то Он при­хо­дит на помощь, хотя и медлит иногда. Про­мед­ле­ние дает нам воз­мож­ность самим потру­диться над своим дове­рием к Богу и, в резуль­тате, обре­сти более устой­чи­вую и осо­знан­ную веру, кото­рую потом будет труд­нее поко­ле­бать. С другой сто­роны, это про­мед­ле­ние дает нам воз­мож­ность глубже почув­ство­вать свой грех и при­не­сти более глу­бо­кое пока­я­ние.

Пока­я­ние – это глав­ный шаг к вос­ста­нов­ле­нию веры. Осты­ва­ние в вере осту­жает наше сердце, и оно ста­но­вится бес­чув­ствен­ным и холод­ным. Его пере­стает тро­гать реаль­ность про­ис­хо­дя­щего с нами и тем более с дру­гими людьми. Тогда могут слу­читься очень жесто­кие вещи не только в отно­ше­нии к другим, но и к самим себе. Про­буж­де­ние пока­ян­ного чув­ства – первый при­знак духов­ного выздо­ров­ле­ния. Как в обыч­ной болезни бывает период ухуд­ше­ния, а затем, после кри­зиса, – выздо­ров­ле­ния, так и в духов­ном забо­ле­ва­нии – период охла­жде­ния сме­ня­ется кри­зи­сом духов­ной бес­по­мощ­но­сти, «нищеты», за кото­рым должно после­до­вать выздо­ров­ле­ние. Однако, как физи­че­ски болезнь может про­дол­жаться очень долго, при­нять хро­ни­че­ский харак­тер или даже перейти в пато­ло­гию, так, к сожа­ле­нию, слу­ча­ется и в духов­ной жизни. Чтобы избе­жать хро­ни­че­ского исхода болезни, врач делает все воз­мож­ное, ста­ра­ясь понять при­роду забо­ле­ва­ния и назна­чить пра­виль­ное лече­ние. В духов­ной жизни тоже необ­хо­дима помощь и совет духов­ника, свя­щен­ника или просто участ­ли­вое брат­ское вни­ма­ние со сто­роны других веру­ю­щих. Когда это сде­лано с верой и любо­вью, то Бог сотруд­ни­чает с нами, и про­ис­хо­дит духов­ное исце­ле­ние. Вера начи­нает воз­вра­ща­ется к тому, у кого она «остыла», а любовь – к тому, кто ее лишился.

В про­цессе выздо­ров­ле­ния, кото­рое может быть долгим, боль­ному нужен посто­ян­ный уход и вни­ма­ние. Долог бывает путь пока­я­ния и воз­вра­ще­ния веры. Тре­бу­ется усер­дие и посто­ян­ное вни­ма­ние к своему внут­рен­нему состо­я­нию. «Как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва» (Иак. 2:26) – ее про­буж­де­ние должно сопро­вож­даться опре­де­лен­ными дей­стви­ями с нашей сто­роны. Если есть воз­мож­ность – жела­тельно испо­ве­до­ваться и при­ча­щаться Святых Тайн как можно чаще, не опус­кая долж­ную под­го­товку к каж­дому при­ча­стию. Дела мило­сер­дия: помощь нуж­да­ю­щимся, посе­ще­ние боль­ных и страж­ду­щих, добрый совет и уча­стие в про­бле­мах своих ближ­них, вни­ма­ние к роди­те­лям и т.д., должны стать для нас потреб­но­стью, без кото­рой жизнь будет непол­ной и лишен­ной глав­ного. Молитву надо стре­миться совер­шать с воз­можно более глу­бо­ким сер­деч­ным вни­ма­нием, не про­пус­кая ни одного слова и воз­вра­ща­ясь к про­чи­тан­ному в том случае, если смысл слов молитвы не дошел до нашего сердца. Иногда бывает трудно про­чи­тать все пра­вило, но не сле­дует, когда это очень трудно, несмотря ни на что «вычи­ты­вать» его пол­но­стью, а лучше, по совету мит­ро­по­лита Анто­ния Сурож­ского, про­чи­тать одну или несколько молитв из всего пра­вила, но так, чтобы про­чув­ство­вать ее «каждой кле­точ­кой своего тела». Про­из­не­се­ние любой молитвы должно для нас стать собы­тием «чрез­вы­чай­ной важ­но­сти», когда ничто внеш­нее не может пре­рвать или нару­шить ее. Осо­бенно это каса­ется молит­вен­ной под­го­товки и уча­стия в бого­слу­же­ниях, из кото­рых цен­траль­ное место при­над­ле­жит Литур­гии.

Боже­ствен­ная литур­гия – это глав­ное собы­тие в жизни хри­сти­а­нина, и, конечно, болезни и ослаб­ле­ние в вере, как пишет апо­стол Павел, свя­заны, прежде всего, с нашим недо­стой­ным при­ча­ще­нием святых Тела и Крови Хри­сто­вых. «Кто будет есть хлеб сей или пить чашу Гос­подню недо­стойно, вино­вен будет против Тела и Крови Гос­под­ней. Да испы­ты­вает же себя чело­век, и таким обра­зом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недо­стойно, тот ест и пьет осуж­де­ние себе, не рас­суж­дая о Теле Гос­под­нем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало уми­рает» (1Кор. 11:27–30). Наши немощи телес­ные и духов­ные, таким обра­зом, воз­ни­кают, когда мы при­ча­ща­емся недо­стойно или вовсе отпа­даем от при­ча­стия. Воз­можна прак­тика более частого при­ча­ще­ния, только нельзя опус­кать опре­де­лен­ное воз­дер­жа­ние в пище и необ­хо­ди­мую молит­вен­ную под­го­товку к таин­ству При­ча­стия. Регу­ляр­ное испо­ве­да­ние грехов должно быть прак­ти­кой, однако испо­ведь не явля­ется необ­хо­ди­мым усло­вием при­ча­стия. Это раз­лич­ные таин­ства, к уча­стию в кото­рых надо гото­виться особым обра­зом. Нельзя допу­стить фор­маль­ного под­хода к испо­веди, когда она совер­ша­ется только, чтобы при­ча­ститься. Про­из­не­се­ние лишь списка «стан­дарт­ных» грехов – это еще не испо­ведь.

Испо­ве­да­ние грехов, пока­я­ние (по-гре­че­ски «мета­нойя») озна­чает полный пере­во­рот чело­ве­че­ского созна­ния и обра­ще­ние вспять всех своих помыс­лов и дел, то есть осо­зна­ние гре­хов­но­сти всей своей преды­ду­щей жизни и готов­ность все изме­нить, чтобы грех более не власт­во­вал над нами. Под­го­товка к испо­веди, по сути, сопро­вож­да­ется воз­рож­де­нием веры и духов­ным про­буж­де­нием чело­века. Вста­вая от сна, мы делаем над собой опре­де­лен­ное усилие, пре­одо­ле­вая жела­ние «поспать чуть-чуть еще», иначе опоз­даем на работу или не сде­лаем того, что нами запла­ни­ро­вано в этот день. Да и вообще, при­вычка долго спать пре­пят­ствует осу­ществ­ле­нию мно­гого из того, на что мы спо­собны. Кроме этого, чем больше спишь, тем больше хочется спать. Подобно и в духов­ной жизни, тре­бу­ется усилие, а иногда свер­ху­си­лие над собой, чтобы пере­стать духовно дегра­ди­ро­вать. В духов­ное жизни невоз­можно долго оста­ваться в одном состо­я­нии, достиг­ну­том одна­жды. Ничего над собой не делая, мы неиз­бежно начи­наем опус­каться и при­хо­дим к духов­ному бес­чув­ствию. Каждый раз ото­дви­гая свое при­ча­стие и говоря себе, что я еще не готов и не настало время, вот придет пост, тогда собе­русь, мы даем себе «поспать еще чуть-чуть» и, в резуль­тате, опаз­ды­ваем про­бу­диться. Тогда не сле­дует удив­ляться, что вера посте­пенно начи­нает осты­вать, сердце каме­неет, а душа ста­но­вится без­раз­лич­ной к духов­ной жизни. Но и сейчас еще не все поте­ряно, чтобы про­бу­диться, необ­хо­дим «холод­ный душ» искрен­него пока­я­ния.

Как только мы начи­наем про­сить об этом, Гос­подь неза­мед­ли­тельно откли­ка­ется, и дар Свя­того Духа воз­вра­щает чело­ве­че­ской душе пока­ян­ное чув­ство, острую потреб­ность рас­ка­яться и изме­нить свою жизнь. Всплы­вают грехи, и то, что прежде каза­лось обыч­ным делом, свой­ствен­ным каж­дому, теперь начи­нает осо­зна­ваться как грех. Ока­зы­ва­ется, что я живу не один в этом мире, есть и другие люди, кото­рым я вольно или невольно принес боль и стра­да­ние, чем-то обидев их. Мне ста­но­вится стыдно за себя. По отно­ше­нию к Богу я про­яв­лял «черную небла­го­дар­ность», нисколько не сму­ща­ясь брать то, что Он мне дает в жизни, как долж­ное и не имея ни малей­шего чув­ства бла­го­дар­но­сти за это. Да и к самому себе я, как выяс­ня­ется, не отно­сился подо­ба­юще, про­пус­кая мимо себя многие откры­тые воз­мож­но­сти и не давая себе труда исполь­зо­вать их. Пока­ян­ное чув­ство при­но­сит с собой ощу­ще­ние радо­сти про­буж­де­ния и энер­гию дей­ствия. Сле­ду­ю­щим шагом должна стать под­го­товка к таин­ству Испо­веди.

Испо­ведь при­ни­мает свя­щен­ник или духов­ник, сви­де­тель­ствуя наше пока­я­ние перед Богом. Для чего тре­бу­ется такое сви­де­тель­ство? Я ведь уже рас­ка­и­ва­юсь, и Бог знает об этом. Дело в том, что это сви­де­тель­ство нужно не Богу, а нам самим, потому что наша вера еще только про­буж­да­ется и нет доста­точ­ной уве­рен­но­сти, а про­щает ли Бог мои грехи. Может быть я совер­шил такое, что и про­стить невоз­можно. Тогда этот грех оста­нется на мне и воз­мо­жен новый этап «осты­ва­ния» веры. Духов­ник, при­ни­мая испо­ведь, ожи­дает нашего пол­ного рас­ка­я­ния и без­раз­дель­ного дове­рия тому, что Бог про­щает все наши грехи, не остав­ляя на нас ничего и давая нам шанс выбраться из состо­я­ния спячки и начать новую жизнь. Если мы не можем это сде­лать сами, то духов­ник помо­гает, направ­ляя нас к осмыс­лен­ному рас­ка­я­нию и про­буж­де­нию веры. Таин­ство испо­веди не совер­ша­ется, если у испо­вед­ника нет под­лин­ного рас­ка­я­ния, если он вольно или невольно ищет себе оправ­да­ния или, хуже того, обви­няет других. Поэтому иногда может пока­заться стран­ным, что духов­ник, не слушая то, что мы пыта­емся объ­яс­нить, гово­рит как бы о чем-то совсем ином. Важно в таком случае пере­клю­чить свое вни­ма­ние на его слова, отно­сясь к ним с полным дове­рием, ста­ра­ясь настро­ить свое сердце на послу­ша­ние ему и вос­при­нять все про­ис­хо­дя­щее как волю Божию о себе. Тогда мы обре­тем дух пока­я­ния, и испо­ведь совер­шится.

Хорошо испо­ве­до­ваться нака­нуне, а не в сам день, когда мы гото­вимся при­нять Святое При­ча­стие. Тогда оста­нется время, и мы, уже очи­стив­шись пока­я­нием, сможем вдох­но­венно и молит­венно про­честь пра­вило к при­ча­стию. Душа, окры­лен­ная про­ще­нием, устре­мится в молитве к своему Хода­таю и Заступ­нику, нимало не сомне­ва­ясь в Его бла­го­сти и мило­серд­ном вни­ма­нии к ней. Ответ­ное на молитву чув­ство – радость, кото­рое все­ляет в нас бла­го­дар­ность и ощу­ще­ние новой жизни с Гос­по­дом, когда сомне­ния оста­лись позади, и в моей жизни совер­ша­ется что-то столь важное, что язык бес­си­лен выра­зить это сло­вами. Литур­ги­че­ская радость при­бли­жает зав­траш­ний день, и в духов­ном смысле пере­жи­ва­ние Таин­ства уже нача­лось.

В ранней Церкви хри­сти­ане не могли без Литур­гии про­жить и одной недели. О этом гово­рит появ­ле­ние Литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров. В будние дни Вели­кого поста на этой особой службе, вечер­ней по своему харак­теру, Святые Дары, зара­нее заго­тов­лен­ные на вос­крес­ной Литур­гии, особым чином пре­по­да­ются для при­ча­стия веру­ю­щих. Как мы хорошо знаем, пост состоит не столько из огра­ни­че­ний в пище, питье и иных удо­воль­ствиях, сколько в соблю­де­нии опре­де­лен­ного воз­дер­жа­ния как тако­вого. Радость от любого пере­жи­ва­ния будет более полной, если чело­век какое-то время воз­дер­жи­ва­ется от него. Так, чтобы молит­венно и аске­ти­че­ски при­го­то­виться к суб­бот­ней и вос­крес­ной Литур­гии, по будням Вели­кого поста Цер­ковь поста­но­вила воз­дер­жи­ваться от ее совер­ше­ния. Сокру­ше­ние и плач о своих грехах, кото­рые никак нельзя сов­ме­стить с пас­халь­ной радо­стью, в опре­де­лен­ной сте­пени свой­ствен­ной каждой Литур­гии, бывают в те дни, когда согласно уставу Литур­гии не бывает совсем. Однако уже в древ­но­сти стало ясно, как трудно хри­сти­а­нину обой­тись без при­ча­стия хотя бы несколько дней, и чтобы для веру­ю­щих откры­лась воз­мож­ность при­ча­щаться по будням, возник чин Пре­ждео­свя­щен­ной Литур­гии.

Мы вспом­нили о потреб­но­сти при­ча­щаться, столь свой­ствен­ной не только хри­сти­а­нам в древ­но­сти, но понят­ной всем, кто ищет «прежде Цар­ства Божия и правды Его» (Мф. 6:33). Ведь все осталь­ное тогда, как гово­рит Гос­подь, при­ло­жится. Вер­нется радость и спо­кой­ствие, муд­рость и уве­рен­ность, ощу­ще­ние под­держки и уте­ше­ние, вер­нется вера, появится надежда, с новой силой вспых­нет любовь. Не будут тер­зать сомне­ния и мучить разо­ча­ро­ва­ния, потому что самое глав­ное, ради чего живет чело­век, «при­ше­лец» на этой земле, испол­нится. Врата буду­щего Цар­ства будут отвер­сты и мы, подобно Нафа­наилу, увидим «небо отвер­стым и Анге­лов Божиих вос­хо­дя­щих и нис­хо­дя­щих к Сыну Чело­ве­че­скому» (Ин. 1:51), Кото­рый пришел «закла­тися и датися в снедь верным». Эта «снедь верным» есть необ­хо­ди­мая для верных, то есть живу­щих по вере, духов­ная пища, без кото­рой и сама вера немыс­лима. Если лишить пита­ния чело­века, то рано или поздно он не сможет про­дол­жать жить. Если веру­ю­щий пере­ста­нет участ­во­вать в Таин­стве Евха­ри­стии, то его жизнь в вере пре­рвется, и само­сто­я­тельно воз­об­но­вить ее чело­век не сможет, как умер­ший не в силах вос­кре­сить себя. Тогда лишь глу­бо­кое пока­я­ние, «второе Кре­ще­ние», как назы­вали его святые отцы, может вер­нуть чело­века к жизни по вере.

Вера Авра­ама вме­ни­лась ему в пра­вед­ность, с тех пор оправ­да­ние чело­века перед Богом – дело его веры, кото­рую побуж­дает и питает в нем Бог. Однако и от чело­века тре­бу­ется совер­шить опре­де­лен­ное дело – при­го­то­виться и придти туда, где дей­ствует Бог, отда­ю­щий Своего Сына, чтобы «всякий, веру­ю­щий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:15). Когда мы соби­ра­емся вместе с дру­гими веру­ю­щими, чтобы раз­де­лить Тра­пезу Гос­подню, то наша вера нахо­дит свое раз­ре­ше­ние, и то, во что мы верим, испол­ня­ется, хотя и не окон­ча­тельно. Под­твер­жден­ная вера про­дол­жает жить в нас, пока для нее не придут новые испы­та­ния. Так про­дол­жа­ется всю жизнь, и нико­гда нельзя оста­но­виться и ска­зать, что теперь моя вера обре­тена раз и навсе­гда. Это будет само­об­ман, и, скорее всего, он даст повод к раз­ного рода соблаз­нам, в резуль­тате дей­ствия кото­рых наша душа может остыть в вере.

Почув­ство­вав охла­жде­ние веры, сле­дует, прежде всего, не успо­ка­и­ваться на этом, не мириться с тем, что про­ис­хо­дит в душе, не искать оправ­да­ний или каких-то объ­яс­не­ний этому. Всякие попытки про­ана­ли­зи­ро­вать ситу­а­цию и дать ответ, почему со мной это слу­чи­лось, могут еще более осту­дить мое рвение к Богу. Ведь я живу в таком мире, кото­рый совсем не желает при­об­щиться жизни с Богом, а, напро­тив, вся­че­ски гонит тех, кто к этому стре­мится. И любые объ­яс­не­ния утраты веры во мне, веро­ят­нее всего, све­дутся к тому, что так сло­жи­лись обсто­я­тель­ства, и я дей­стви­тельно, по тем или иным при­чи­нам, пере­стал всем своим серд­цем стре­миться туда, где меня ожи­дает Гос­подь. Но не анализ обсто­я­тельств необ­хо­дим в этот момент, а реши­тель­ные дей­ствия. Только так, подобно апо­сто­лам следуя еван­гель­ской запо­веди «иди и смотри», можно вновь встре­тить Гос­пода и, полу­чив про­ще­ние и раз­ре­ше­ние своих грехов, вновь стать при­част­ни­ком Его Тела и Крови. Только так можно вновь зажечь свое сердце, чтобы оно осве­щало путь нашей жизни.

«Как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва», гово­рит апо­стол Иаков (Иак. 2:26). Поста­ра­емся понять, что как бы пре­красно ни было чело­ве­че­ское тело, свою под­лин­ную кра­соту и завер­шен­ность оно полу­чает в дви­же­нии и совер­ше­нии подо­ба­ю­щих дей­ствий. В этом отли­чие чело­века от нежи­вой статуи. Так и вера, как бы умно и логично мы ее себе или другим ни изла­гали, пока она не обре­тет подо­ба­ю­щих себе дел, не оживет. А дело веры – пойти туда, где «двое или трое собраны» во имя Хри­стово, и раз­де­лить с ними то, ради чего они собра­лись. Так соби­ра­ется община верных, чтобы совер­ши­лась Литур­гия, и чтобы их вера нашла свое под­твер­жде­ние и укреп­ле­ние. Тогда вера Церкви рас­ши­ряет гори­зонты нашей личной веры, одно­вре­менно пола­гая ее гра­ницы, и в чело­веке, по словам архи­манд­рита Софро­ния (Саха­рова), порож­да­ется «дог­ма­ти­че­ское созна­ние». В случае новых испы­та­ний для нашей веры дог­ма­ти­че­ское созна­ние сможет огра­дить нас от многих опас­но­стей и не дать ей «остыть».

Дог­ма­ти­че­ское созна­ние рож­да­ется из духов­ного опыта, а не из рас­су­доч­ной дея­тель­но­сти ума. Именно бла­го­дать и опыт бого­об­ще­ния есть мера нашей веры и основа дог­ма­ти­че­ского созна­ния, рож­да­ю­ще­гося в нас. Без полу­че­ния такого опыта любые само­ко­па­ния и углуб­ле­ния в себя оста­нутся без­от­вет­ными и потому не при­не­сут нам облег­че­ния. Бла­го­дать дается чело­веку даром, не за какие-то его дела или усер­дие, но тогда, когда этого хочет Бог. Одно­вре­менно ему дается и дог­ма­ти­че­ское веде­ние или созна­ние, чтобы при­об­ре­тен­ная вера могла иметь в нас устой­чи­вый харак­тер. Усво­е­ние этого дара свя­зано с долгим внут­рен­ним про­цес­сом в чело­веке, кото­рый сопро­вож­да­ется вре­мен­ными «охла­жде­ни­ями», пока дог­ма­ти­че­ское созна­ние не вытес­нит в нас всякое иное рас­суж­де­ние, при­во­дя­щее к сомне­ниям и блуж­да­ниям.

Поиск веры одно­вре­менно побу­жает нас и к поиску опыта живого бого­об­ще­ния, если память хранит вос­по­ми­на­ние о нем. Одно под­твер­ждает другое. Чело­веку, в кото­ром вера «остыла», невоз­можно «разо­греть» ее как-то инди­ви­ду­ально, «в домаш­них усло­виях», своими уси­ли­ями, без обще­ния в Боге с теми, кто подобно ему самому искренне ищет этого. Радость живой встречи с Богом должна быть раз­де­лен­ной в обще­нии, кото­рое не ставит перед собой ника­ких иных целей, кроме этой встречи. То, что было неодо­ли­мым пре­пят­ствием для ищу­щего «своего» в Боге, неза­метно раз­ре­шится и исчез­нет там, где есть обще­ние в Боге. Бог абсо­лютно сво­бо­ден в своих дей­ствиях и откры­ва­ется людям тогда, когда Сам этого хочет. И важно понять, что чело­ве­че­ская соли­дар­ность и един­ство именно в обра­щен­но­сти к Богу при­во­дит людей к пони­ма­нию, чего хочет от нас Бог, Кото­рый – есть обще­ние Трех Лиц в един­стве Их сущ­но­сти. Обра­щен­ность к Богу, пре­дан­ность ему и готов­ность пре­дать себя на его волю – это то, чему учит и на что вдох­нов­ляет нас Свя­щен­ное Пре­да­ние, вер­ши­ной кото­рого явля­ется литур­ги­че­ский опыт, то есть опыт един­ства веры и живого бого­об­ще­ния. Именно такой опыт разо­греет нашу веру, не даст ей остыть до конца и, более того, научит нас, как доне­сти свою веру до других людей, кото­рые по-насто­я­щему нуж­да­ются в этом.

Дове­рие или убеж­де­ние?

В вопросе «что такое вера?» не хва­тает глав­ного – уточ­не­ния, о каком именно образе веры идет речь. Дальше мы увидим, что вера мно­гими пони­ма­ется по-раз­ному и прак­ти­че­ски невоз­можно как-то свести воедино наши пред­став­ле­ния о вере, если не попы­таться опи­сать ее особым обра­зом, как «бытий­ное» состо­я­ние, в кото­ром пре­бы­вает не кто-то внеш­ний, посто­рон­ний по отно­ше­нию ко мне, но я сам. Поэтому хри­сти­ан­ский Символ веры начи­на­ется со слова «верую», а не, напри­мер, «мы верим» или «верят, что». «Верую», значит, всту­паю в область иного бытия, где вместе со мной при­сут­ствует адре­сат моей веры. Таким обра­зом, рож­да­ется отно­ше­ние веры, кото­рое имеет вза­им­ный или диа­ло­ги­че­ский харак­тер. Диалог веры будет под­лин­ным и дей­стви­тель­ным, если его сто­роны без коле­ба­ний и сомне­ний при­ни­мают друг друга как неотъ­ем­ле­мую часть своей соб­ствен­ной жизни.

В нашем под­ходе к вере необ­хо­димо сразу уви­деть отсут­ствие внеш­него объ­екта веры. Мы не рас­смат­ри­ваем и не ана­ли­зи­руем адре­сат нашей веры, но без­от­четно пре­даем себя ему так, что наша жизнь без него ста­но­вится непол­ной. Анализ его как объ­екта, на кото­рый направ­лена наша вера, может при­ве­сти к утрате под­лин­но­сти состо­я­ния веры. Вера как дове­рие, вер­ность и пре­дан­ность тогда под­ме­ня­ется син­те­зом неко­его объ­екта с теми харак­те­ри­сти­ками, кото­рые мы ему задаем. При этом уходит самое глав­ное – реаль­ность отно­ше­ния веры, на место чего засту­пает понят­ность, пред­ска­зу­е­мость и, к сожа­ле­нию, непод­лин­ность веры в некий син­те­ти­че­ский объект, кото­рый был сотво­рен нашим созна­нием.

В обы­ден­ной жизни мы часто гово­рим о вере в какой-либо факт, кото­рый не оче­ви­ден, но, по нашему мнению, веро­я­тен. Для себя мы не опи­сы­ваем его как нечто сущ­ност­ное, то есть затра­ги­ва­ю­щее мое пред­став­ле­ние о нем. Он явля­ется для нас внеш­ним и может влиять на нас и менять лишь внеш­ние усло­вия, не каса­ясь сути нашего бытия. Я иногда говорю себе: «верю, что смогу», «верю, что это не кос­нется меня» или, наобо­рот, «верю, что без этого мне не обой­тись». Во всех подоб­ных слу­чаях я поме­щаю себя вне объ­екта веры, остав­ляя за собой право изме­нить свою веру на недо­ве­рие. Когда я не смог что-то сде­лать, говорю себе, что не смог потому-то и потому-то, да и вообще не очень-то верил в это. Когда про­изо­шло что-то такое, во что я не верил, говорю, что ведь я не знал зара­нее о том, что это уже стало воз­мож­ным. Если же я обо­шелся без того, что пола­гал необ­хо­ди­мым для себя, то ника­ких вопро­сов может вообще не воз­ник­нуть.

Чтобы пояс­нить, при­ве­дем пример. Есть такая игра «веришь-не-веришь», когда один чело­век рас­ска­зы­вает, напри­мер, какой-то случай из своей жизни, кото­рый может быть выду­ман, а может быть реаль­ным. Другие участ­ники должны со сло­вами «верю» или «не верю» под­твер­дить или опро­верг­нуть реаль­ность рас­ска­зан­ного. Далее рас­сказ­чик при­зна­ется, было это прав­дой или вымыс­лом, и побеж­дает тот, кто без­оши­бочно принял или отверг реаль­ность рас­сказа. Рас­ска­зан­ный случай сам по себе явля­ется внеш­ним собы­тием, не каса­ю­щимся дей­стви­тель­ных отно­ше­ний игро­ков. Если нам рас­ска­зали небы­лицу, а мы пове­рили, то это не значит, что с тех пор мы будем счи­тать рас­сказ­чика лжецом. Ведь это была просто игра. Каждый осо­знает себя сто­я­щим выше и лишь вре­менно снис­хо­дя­щим к тому, чтобы поиг­рать. В любой момент он может пре­кра­тить игру, выбыв из нее без изме­не­ния своего поло­же­ния по отно­ше­нию к игре и игро­кам. Конечно, иногда нам может быть нане­сен мораль­ный или даже мате­ри­аль­ный ущерб, но это не может изме­нить сути про­ис­шед­шего как внеш­него для меня.

Совер­шенно иная ситу­а­ция пред­по­ла­га­ется, когда мы гово­рим о вере как состо­я­нии, кото­рое может под­вер­гаться изме­не­ниям, а может быть вполне устой­чи­вым, но в обоих слу­чаях явля­ется неотъ­ем­ле­мой частью реаль­ного бытия. Здесь уже нет места внеш­нему рас­смот­ре­нию объ­екта веры, но должно быть соуча­стие, сопе­ре­жи­ва­ние или даже состра­да­ние тому, в кого мы верим. Экзи­стен­ци­аль­ный подход к вере дает нам воз­мож­ность по-новому взгля­нуть на нее как бы изнутри себя самого, с одной сто­роны, а с другой – уви­деть себя гла­зами дру­гого. Отно­ше­ние диа­лога веры – это риск вхож­де­ния в непо­знан­ную реаль­ность, раз­де­лен­ную между мною и тем, в кого я верю, то есть, можно ска­зать, риск позна­ния самого себя. В таком случае моя реак­ция на новую реаль­ность откроет мне глаза на самого себя как участ­ника отно­ше­ния веры и мне станет внут­ренне близ­ким Ты дру­гого участ­ника диа­лога, а для него под­твер­дится мое Я в каче­стве Ты. Напро­тив, когда мы лишь без­участно ана­ли­зи­ро­вали друг друга, такого под­твер­жде­ния не про­изой­дет, и диалог веры не состо­ится.

Говоря о личной вере, в оби­ходе мы упо­треб­ляем выра­же­ния вроде «я верю в тебя», но и здесь есть внеш­ний без­лич­ный объект, так как чаще всего при этом в дей­стви­тель­но­сти под­ра­зу­ме­ва­ется вера в какие-то особые каче­ства того чело­века, кото­рые, пред­по­ла­га­ется, поз­во­лят ему или ей осу­ще­ствить заду­ман­ное. Впро­чем, в случае неосу­ществ­ле­ния наш разум опять-таки под­ска­жет, что нельзя пол­но­стью отве­чать за того чело­века, в кото­рого веришь, ведь он может ока­заться совсем другим, чем мы пола­гаем. Однако, в такой поста­новке уже появ­ля­ется что-то новое, что ставит нас в особое отно­ше­ние с тем чело­ве­ком, «в кого верим». Резуль­та­том такого отно­ше­ния будет нечто такое, что затра­ги­вает меня лично и может вызвать серьез­ное внут­рен­нее изме­не­ние во мне. Для чело­века, кото­рому я говорю, что «верю в тебя», мое обра­ще­ние также не может остаться чисто внеш­ним, не каса­ю­щимся его бытийно. Он вместе со мной при­гла­ша­ется войти в состо­я­ние вза­им­ного дове­рия, раз­де­лить мою веру в него и почув­ство­вать ее воз­дей­ствие на себе. Когда мы гово­рим «я верю в него», то вольно или невольно ото­дви­гаем от себя пред­мет нашей веры, абстра­ги­ру­емся от него и, поэтому, не ждем от него лич­ного ответа. Но обра­ще­ние «я верю в тебя» иного харак­тера и затра­ги­вает нечто такое, что нахо­дится между нами и может быть обо­юдно вос­при­нято и под­твер­ждено.

Фран­цуз­ский фило­соф-пер­со­на­лист Эмма­нуил Леви­нас особо под­чер­ки­вал эти­че­скую ответ­ствен­ность чело­века, всту­пив­шего в пер­со­наль­ное отно­ше­ние диа­лога с другим чело­ве­ком. Для начала диа­лога, как и в случае веры, должна про­изойти очная встреча, чтобы слова «я верю в тебя» были про­из­не­сены перед лицом друг друга. Потом чело­ве­че­ская память, если необ­хо­димо, вос­со­здаст эту первую встречу. Когда я говорю, что верю в кого-то, ощущая ответ­ствен­ность за свои слова, пред­мет моей веры как бы «ожи­вает» и между нами про­ис­хо­дит внут­рен­ний диалог, в кото­ром я при­ни­маю ответ­ствен­ность за дей­ствия того чело­века, в кото­рого я верю. Я пола­га­юсь на него и в опре­де­лен­ном смысле при­ношу себя и свой авто­ри­тет в жертву этой вере. Тогда воз­ни­кает отно­ше­ние не просто дове­рия, но ответ­ствен­но­сти за него, раз­де­лен­ной между нами, но все-таки изна­чально при­су­щей мне, а не тому, в кого я верю, так как именно я ини­ци­и­ро­вал это новое отно­ше­ние. Леви­нас всегда видел в под­лин­ном диа­логе эти­че­ский харак­тер и даже пола­гал, что в силу жерт­вен­но­сти здесь име­ется своего рода литур­ги­че­ское начало.

Жерт­вен­ность не только сопро­вож­дает выра­же­ние веры в кого-то, но и явля­ется под­твер­жде­нием под­лин­но­сти этой веры. Если я верю, то верю до конца. Здесь не должно быть места лице­ме­рию или игре, подоб­ной той, о кото­рой мы гово­рили ранее. Вера не выра­жает отно­ше­ние внеш­нее, бес­при­страст­ное и отвле­чен­ное, но гово­рит о чем-то интим­ном, глу­боко внут­рен­нем и неотъ­ем­ле­мом как для того, кто верит, так и для того, в кого верят. Ведь невоз­можно остаться без­раз­лич­ным, когда узна­ешь, что кто-то без­раз­дельно верит в тебя и готов на жертву ради этой веры. Вольно или невольно такое отно­ше­ние к чело­веку про­буж­дает в нем ответ­ную реак­цию. Конечно, здесь под­ра­зу­ме­ва­ется реаль­ность и осмыс­лен­ность веры, потому что когда мы, напри­мер, гово­рим о без­от­вет­ной любви, кото­рая воз­ни­кает у одного чело­века, но не нахо­дит отклика в другом, то дове­рие к пред­мету любви вряд ли можно назвать осо­знан­ным и обос­но­ван­ным. Это бывает скорее чув­ствен­ное, эмо­ци­о­наль­ное и часто слепое дове­рие, не име­ю­щее реаль­ной основы и потому неосмыс­лен­ное и одно­сто­рон­нее.

Чело­век, узна­вая о том, что в него по-насто­я­щему верят, начи­нает, пусть иногда не вполне осо­знанно, меняться, чтобы «не под­ве­сти». Та ответ­ствен­ность, кото­рую за него при­няли, каким-то стран­ным обра­зом, но неиз­бежно затра­ги­вает его, хотя ранее он, может быть, и не искал ника­кой веры в себя. Теперь на него воз­ла­га­ется нечто новое, кото­рое ему пред­стоит поне­сти, и в каком-то смысле можно гово­рить об ответ­ной жертве, вольно или невольно ожи­да­е­мой от него. Таким обра­зом, раз­де­лен­ная жертва – это основа отно­ше­ния веры. Ничем не жерт­вуя, нельзя войти в реаль­ность отно­ше­ния веры. Как и раз­де­лен­ная любовь, раз­де­лен­ная вера всегда жерт­венна. Нужно лишь отме­тить, что первый, открыв­ший веру в дру­гого, идет на риск, и поэтому его жертва пона­чалу имеет иной харак­тер –без­раз­дель­ный, так как ответ, если он будет, при­хо­дит не сразу. Пока ответа на выра­же­ние веры не полу­чено, вера оста­ется откры­той, хотя наша инту­и­ция, знание о том чело­веке, в кого мы верим, и что-то такое, что трудно объ­яс­нить сло­вами, побуж­дают нас к акту веры.

Бог, созда­вая чело­века по Своему образу и подо­бию, идет на риск и опре­де­лен­ную жертву, кото­рая пол­но­стью рас­кры­ва­ется в Бого­во­пло­ще­нии. Без ума­ле­ния боже­ствен­ного досто­ин­ства, но пол­но­стью и без­раз­дельно Бог пре­дает Своего Сына в чело­ве­че­ские руки, при­нося «Жертву совер­шен­ную». Его Жертва в одно­сто­рон­нем порядке откры­вает нам веру Бога в чело­века, без кото­рой невоз­можна вера чело­века в Бога. Бог Сам делает первый шаг (по-гре­че­ски про-одос), утвер­ждая этим шагом жерт­вен­ную основу веры. Его любовь к Своему тво­ре­нию и вера в него пре­вос­хо­дит воз­мож­но­сти тво­ре­ния позна­вать ее само­сто­я­тельно, без «боже­ствен­ного при­гла­ше­ния» к ней. Но при­гла­ше­ние как тако­вое, если нет особых усло­вий, всегда под­ра­зу­ме­вает готов­ность при­гла­ша­ю­щей сто­роны при­нять того, кого при­гла­шают, таким, каков он есть, с тем, однако, един­ствен­ным усло­вием, что при­гла­шен­ный серьезно отне­сется к при­гла­ше­нию и также вос­при­мет хозя­ина с его осо­бен­но­стями и харак­те­ром.

Вспом­ним притчу о званых на брач­ный пир (Мф. 22:2–14). Когда хозяин видит чело­века «не в брач­ной одежде», то велит выве­сти его вон, бро­сить «во тьму внеш­нюю … ибо много званых, но мало избран­ных». О каком избран­ни­че­стве идет речь? О вза­им­ном, потому что хозяин уже сделал свой выбор, при­гла­сив тех, кого желал при­гла­сить. Теперь дело за при­гла­шен­ными. Они должны при­нять этот пир таким, каким его видит хозяин, то есть брач­ным, и, соот­вет­ственно, одеться в брач­ную одежду, под­твер­див, тем самым, свое отно­ше­ние к хозя­ину пира.

Именно жерт­вен­ный харак­тер опре­де­ляет под­лин­ное отно­ше­ние веры не только Бога и чело­века, но и чело­века с чело­ве­ком, поскольку они стро­ятся на вере в дру­гого, кому мы дове­рям себя без остатка. Если оста­ется что-то «недо­от­кры­тое» дру­гому, то и обратно невоз­можно полу­чить дове­рие и откры­тость. Тогда под­лин­ного отно­ше­ния не полу­чится и вера не рас­кро­ется такой, какова она должна быть, то есть «рис­ко­ван­ной» и жерт­вен­ной.

Обра­тимся теперь к осо­бен­но­сти веры как со-сто­я­ния отно­ше­ния, со-отне­сен­но­сти одного с другим, их со-ответ­ствия. Не может быть веры «самой в себе», без уста­нов­ле­ния отно­ше­ния веры. Когда мы гово­рим о «пред­мете нашей веры», то невольно отда­ляем себя от него, устра­ня­емся от отно­ше­ния с ним. Про­ис­хо­дит объ­ек­ти­ви­ро­ва­ние, уход от состо­я­ния веры, замена под­лин­ного отно­ше­ния внеш­ним рас­смат­ри­ва­нием пред­мета веры и замы­ка­ние на своих ощу­ще­ниях, не под­твер­жден­ных реаль­но­стью. Пред­мет веры можно пытаться изу­чать, ана­ли­зи­ро­вать, делать какие-то выводы, стро­ить пред­по­ло­же­ния, откры­вая в боль­шей или мень­шей сте­пени свои спо­соб­но­сти к ана­лизу и син­тезу, но никак не при­бли­жа­ясь к под­лин­ному со-знанию, то есть сов­мест­ному, раз­де­лен­ному и под­твер­жден­ному вос­при­я­тию дру­гого «как он есть». Можно даже всту­пить в при­ду­ман­ное нами «объ­ек­ти­ви­ро­ван­ное отно­ше­ние» с пред­ме­том веры, когда живое со-уча­стиедру­гого участ­ника отно­ше­ния заме­ня­ется резуль­та­том нашего внут­рен­него усилия пред­ста­вить его реак­цию так, как если бы он отве­тил нам. Эта реак­ция непро­из­вольно выстра­и­ва­ется в соот­вет­ствии с объ­ек­тив­ным пред­став­ле­нием о пред­мете, кото­рое уже не допус­кает непро­шен­ного втор­же­ния каких-то непред­ска­зу­е­мых аль­тер­на­тив и, тем самым, оста­ется лишен­ным реаль­ного смысла, то есть нежиз­не­спо­соб­ным. Оста­ва­ясь внутри нас «пред­ме­том веры», тот, в кого мы пыта­емся верить, на самом деле будет бес­ко­нечно дале­кой от нас, замкну­той в себе, непо­сти­жи­мой реаль­но­стью и отно­ше­ние веры не обре­тет своей почвы.

Соот­не­сен­ность с другим всегда под­ра­зу­ме­вает неожи­дан­ность встречи, новизну откры­тия и радость под­лин­ного осо­зна­ния. Соот­не­сен­ность воз­ни­кает на почве тер­пе­ли­вого ожи­да­ния и сми­рен­ного согла­сия при­нять то, что выхо­дит за рамки моего пред­став­ле­ния о другом и скорее вообще опро­вер­гает это пред­став­ле­ние как нере­аль­ное. «Вера в тебя» отли­ча­ется о «веры в него» именно своим харак­те­ром встречи «здесь и сейчас», посто­ян­ной соот­не­сен­но­стью двух или более людей, каждый из кото­рых готов на неожи­дан­ность момента и уже встре­чает его в другом. Обра­ще­ние моего Я кТы дру­гого порож­дает отно­ше­ние веры, когда его Ты, своей внут­рен­ней реаль­но­стью сопри­ка­са­ясь с реаль­ным бытием моего Я, пре­да­ется ему с тем же дове­рием и пре­дан­но­стью, какие откры­лись для его Ты в началь­ном акте дове­рия моего Я.

Начало и конец отно­ше­ния веры уста­но­вить, по сути, невоз­можно. Бог дове­рился чело­веку в Пред­веч­ном Совете Лиц Пре­свя­той Троицы, то есть вне вре­мени, до «начала» тво­ре­ния. Три ангела на руб­лев­ской иконе изоб­ра­жают Пред­веч­ный Совет о тво­ре­нии и спа­се­нии чело­века. Образы анге­лов в чело­ве­че­ском облике, их поло­же­ние вокруг стола с общей чашей и мол­ча­ли­вое согла­сие ука­зы­вают на то отно­ше­ние веры, кото­рое должно уста­но­виться между Богом и чело­ве­ком. Свою под­лин­ность чело­ве­че­ские отно­ше­ния обре­тают только через веру в Бога и рас­кры­тие смысла жизни чело­века какбытия в обще­нии. Обще­ние – это и есть та со-отне­сен­ность двух и более людей, в кото­рой под­твер­жден­ное отно­ше­ние веры, при­ходя на место «пред­мета веры», ста­но­вится общей, то есть раз­де­лен­ной между всеми реаль­но­стью изна­чаль­ной веры Бога в чело­века. Тогда ее вза­им­ное отоб­ра­же­ние – вера чело­века в Бога дей­стви­тельно встре­чает в чело­ве­че­скомЯ понят­ную и доступ­ную для со-уча­стия общую основу для под­лин­ной встречи и рас­по­зна­ния чело­ве­че­ского Ты в другом без попытки его объ­ек­ти­ви­ро­ва­ния и внеш­него рас­смат­ри­ва­ния как пред­мета моей веры.

Вели­кий еврей­ский мыс­ли­тель про­шлого века Мартин Бубер раз­ли­чал два образа веры: вера как убеж­де­ние (пистис) и вера как дове­рие (эмуна). Первый он соот­но­сил, глав­ным обра­зом, с хри­сти­ан­ством, а второй – с иуда­из­мом. Это не значит, под­чер­ки­вал Бубер, что в хри­сти­ан­стве невоз­можно про­яв­ле­ние вто­рого образа веры, а в иуда­изме – пер­вого. Однако, если гово­рить о наи­бо­лее аутен­тич­ном про­яв­ле­нии двух обра­зов веры, то он пола­гал, что именно в хри­сти­ан­стве, сфор­ми­ро­ван­ном как учение апо­сто­лом Павлом, вера выра­жа­ется в сле­до­ва­нии опре­де­лен­ным убеж­де­ниям, кото­рые имеют свой бого­слов­ский и фило­соф­ский смысл, а также исто­ри­че­ское вопло­ще­ние. Иуда­изм нашел свой ответ фило­со­фии нового вре­мени, кото­рый, начи­ная с XVIII века, выра­зился в учении и прак­тике хаси­дизма, фак­ти­че­ской реак­ции на фило­со­фию Баруха Спи­нозы. Необы­чайно глу­боко вос­при­ни­мая хаси­дизм, Бубер нахо­дил в нем отно­ше­ние особо интим­ного дове­рия к Богу, ранее свой­ствен­ное, может быть, только про­ро­че­ской тра­ди­ции Вет­хого Завета. Бубер пере­вел на немец­кий язык и про­ком­мен­ти­ро­вал «Хасид­ские исто­рии», рас­сказы о вели­ких учи­те­лях хаси­дизма и их после­до­ва­те­лях, полные глу­бо­кого смысла и тро­га­тель­ных подроб­но­стей, в кото­рых можно найти много парал­ле­лей с рас­ска­зами о вели­ких хри­сти­ан­ских подвиж­ни­ках. Это заметно именно в тех местах повест­во­ва­ния, где идет речь о людях, кото­рые строят свою жизнь и отно­ше­ния с окру­жа­ю­щими так, как если бы это все про­ис­хо­дило в непо­сред­ствен­ной бли­зо­сти к Богу, Кото­рый явля­ется для них не пред­ме­том отвле­чен­ного наблю­де­ния, но фактом их бытия в повсе­днев­ной жизни.

Опре­де­лен­ные слож­но­сти в отно­ше­ниях с хри­сти­ан­ством были обу­слов­лены тем, что Бубер, полу­чив­ший обра­зо­ва­ние в уни­вер­си­те­тах Австрии и Гер­ма­нии и на раннем этапе вдох­нов­ляв­шийся идеями Ницше, видел в хри­сти­ан­стве прежде всего док­трину, а не живую веру и духов­ную тра­ди­цию. Поэтому он про­ти­во­по­ста­вил «хри­сти­ан­ство Павла» как исто­ри­че­скую док­трину «хри­сти­ан­ству Христа», испол­нен­ному жиз­нен­ной правды и под­лин­ной веры, кото­рая, как считал Бубер, была именно верой дове­рия – эмуна, а не убеж­де­ния – пистис. Вольно или невольно пред­став­ляя учение Павла как попытку объ­ек­ти­ви­ро­вать веру, Бубер не видел гори­зонты глу­бо­чай­шего опыта его веры именно как дове­ри­тель­ного отно­ше­ния «Я-Ты» с Богом. А именно это отно­ше­ние было изна­чаль­ным для апо­стола Павла, кото­рый обрел свою веру не через посред­ни­ков, но в личной встрече с Хри­стом. В «автоап­о­ло­гиях» апо­стол не раз упо­ми­нает, с одной сто­роны, свою уко­ре­нен­ность в иуда­изме и пре­дан­ность своим собра­тьям по крови, а с другой – обилие виде­ний и откро­ве­ний, кото­рыми Бог укреп­лял его, посы­лая на про­по­ведь имени Хри­стова. Таким обра­зом, в лич­но­сти апо­стола Павла, несо­мненно, пред­став­лены оба образа веры, непро­ти­во­ре­чиво под­твер­жда­ю­щие друг друга, причем пер­вич­ной для Павла была именно эмуна, а не пистис.

Вера как дове­рие не должна отри­цать веры как убеж­де­ния подобно тому, как душа чело­века не должна про­ти­во­ре­чить его разуму. Про­ти­во­ре­чие может быть вызвано лишь стрем­ле­нием объ­ек­ти­ви­ро­вать веру, выве­сти ее за пре­делы лич­ност­ного бытия и пред­ста­вить как нечто внеш­нее, общее и оди­на­ко­вое для всех, а поэтому сто­я­щее вне отно­ше­ния дове­рия и диа­лога чело­века с чело­ве­ком и чело­века с Богом. «Вера без дел мертва» – в этих словах важно почув­ство­вать убеж­ден­ность апо­стола Иакова именно в том, что вера мерт­веет вне реаль­ного отно­ше­ния без­раз­дель­ного дове­рия к Богу, кото­рое, в свою оче­редь, порож­дает дела веры, подоб­ные Ноеву ков­чегу, жертве Авра­ама, исходу евреев из Египта или бла­го­ве­стию апо­стола Павла. Если дел веры нет, то она, не имея под собой почвы, уми­рает. Дела веры могут иметь как инди­ви­ду­аль­ный, так и обще­ствен­ный харак­тер, и дове­рие к Богу может выра­жаться как глу­боко лич­ностно, так и через веру народа. Когда речь идет о вере народа Божия или вере Церкви, то, конечно, необ­хо­димо иметь опре­де­лен­ные при­знаки такой веры, кото­рые могут быть выра­жены при помощи запо­ве­дей и закона, дог­ма­тов и веро­учи­тель­ной док­трины. И не сле­дует искать про­ти­во­ре­чия веры как убеж­де­ния, осно­ван­ного на законе или док­трине, с верой как личным дове­рием к Богу, так как в обоих слу­чаях кри­те­рием веры явля­ются дела, без кото­рых она не может суще­ство­вать.

Дела веры – это то, что сооб­щает ей реаль­ное бытие через пер­сону или ипо­стась чело­века. Импер­со­наль­ная или без­лич­ная вера не имеет под­лин­ного бытия, оста­ва­ясь чистой потен­цией, воз­мож­ной для осу­ществ­ле­ния, но еще не осу­ществ­лен­ной. И напро­тив, вовле­че­ние чело­века в опре­де­лен­ное бытий­ное состо­я­ние, кото­рое мы назы­ваем верой, может состо­яться лишь через его пер­со­наль­ное отно­ше­ние к тому, о чем уже мы гово­рили, – вере Бога в чело­века. «Ибо так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Своего Еди­но­род­ного, дабы всякий веру­ю­щий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:16). Бог «в одно­сто­рон­нем порядке» Своей верой в чело­века при­гла­шает его всту­пить в отно­ше­ние с Собой, кото­рое воз­можно потому, что чело­век сотво­рен спо­соб­ным к упо­доб­ле­нию Богу. Изна­чально отно­ше­ние бого­по­до­бия было есте­ствен­ным для чело­века, кото­рый мог ска­зать Богу «Ты» и обре­сти свое «Я» в непре­рыв­ном диа­логе «Я-Ты» с Богом. Бого­по­до­бие иска­зи­лось, когда чело­век, нару­шив запо­ведь, обе­ре­гав­шую его от «объ­ек­ти­ви­ро­ва­ния» Бога, стал рас­смат­ри­вать Бога как внеш­ний по отно­ше­нию к себе объект и, поэтому, убо­яв­шись своей наготы, то есть неза­щи­щен­но­сти перед Ним, спря­тался. Увидев в Боге объект своего отно­ше­ния, чело­век, по сути, отверг Его веру в себя и, соот­вет­ственно, утра­тил непо­сред­ствен­ность своего дове­рия к Богу. Отно­ше­ние дове­рия пере­стало быть есте­ствен­ным для чело­века и воз­вра­ще­ние к нему потре­бо­вало усилий и непре­рыв­ного труда над собой, хотя Бог, пре­бы­вая посто­ян­ным в Своем отно­ше­нии к чело­веку, всегда остав­ляет ему шанс обре­сти утра­чен­ное дове­рие.

Выда­ю­щийся пра­во­слав­ный бого­слов-пер­со­на­лист архи­манд­рит Софро­ний (Саха­ров) гово­рил об ипо­стас­ном прин­ципе бытия чело­века. Ипо­стась выяв­ляет при­роду, вскры­вает ее онто­ло­гию, сооб­щая при­роде реаль­ное бытие, ожи­во­тво­ряя ее. При­рода суще­ствует только в ипо­стаси. Бог по Своей при­роде «неиз­ре­че­нен, недо­ве­дом, неви­дим, непо­сти­жим» и «пре­бы­вает» вне вся­кого бытия. Бытие Бога ипо­стасно, поэтому и бытие чело­века, создан­ного по Его образу и подо­бию, также ипо­стасно. Бог откры­ва­ется в отно­ше­ниях Трех Лиц, и чело­век как лич­ность по-насто­я­щему рас­кры­ва­ется в своих отно­ше­ниях с дру­гими людьми и Богом. Одно невоз­можно без дру­гого – нельзя любить Бога и не любить чело­века (ср. 1Ин. 4:20). Вне отно­ше­ний с Богом нет под­лин­ных отно­ше­ний дове­рия с чело­ве­ком, и наобо­рот, без отно­ше­ний между людьми, осно­ван­ных на вере в Бога, почти невоз­можно уста­но­вить отно­ше­ния с Богом. Такое слу­ча­ется лишь в исклю­чи­тель­ных слу­чаях, когда Бог Сам бла­го­во­лит открыться чело­веку, как, напри­мер, было с апо­сто­лом Павлом или пре­по­доб­ной Марией Еги­пет­ской.

Старец Софро­ний не огра­ни­чи­вался ака­де­ми­че­ским бого­сло­вием, но, абсо­лютно убеж­ден­ный в том, что под­линно лич­ност­ные отно­ше­ния между людьми должны стро­иться по образу ипо­стас­ных отно­ше­ний Лиц Пре­свя­той Троицы, созда­вал мона­ше­скую общину так, чтобы ипо­стас­ный прин­цип бытия чело­века открылся вся­кому жела­ю­щему раз­де­лить отно­ше­ния брат­ского дове­рия и любви в общине. Любовь к брату или сестре во Христе бывает там, где есть отно­ше­ние без­раз­дель­ной пре­дан­но­сти, осно­ван­ное на дове­рии к Богу. Дове­рие к Богу, эмуна, порож­дает в чело­веке «дог­ма­ти­че­ское созна­ние», то есть пистис – веру как убеж­де­ние, кото­рая, в свою оче­редь, укреп­ляет отно­ше­ния дове­рия в общине. Откры­тые беседы старца с общи­ной нача­лись спустя много лет после ее созда­ния, когда он уже был в столь пре­клон­ных годах, что посто­янно ожидал своей кон­чины и, поэтому, не стес­нялся внеш­них услов­но­стей, кото­рые могли бы огра­ни­чить его откро­ве­ние. Он гово­рил на раз­лич­ные темы, но сквозь все беседы, будь то о про­ве­де­нии Вели­кого Поста или о струк­туре мона­стыря, крас­ной нитью про­хо­дило его глу­бо­чай­шее виде­ние под­лин­ного при­зва­ния чело­века к жизни в Боге, воз­мож­ной в силу един­ства прин­ципа ипо­стаси для Бога и чело­века.

Ипо­стас­ность не явля­ется прин­ци­пом, огра­ни­чи­ва­ю­щим бытие чело­века, но, напро­тив, рас­кры­вает его смысл и место в вечном замысле Созда­теля. Твар­ная чело­ве­че­ская при­рода ипо­стасно соеди­ни­лась с нетвар­ной боже­ствен­ной при­ро­дой во Христе. Вера в лич­ного Бога, пона­чалу при­кро­вен­ная и доступ­ная лишь через посред­ни­ков, кото­рых Бог изби­рал Себе среди народа Изра­иля, сохра­ня­лась бла­го­даря закону, дан­ному до вре­мени при­хода Мессии. По при­ше­ствии Христа закон полу­чил свое испол­не­ние и пере­стал слу­жить в каче­стве един­ствен­ного гаранта дове­рия к Богу. Пол­нота веры как дове­рия к Богу стала доступна вся­кому веру­ю­щему во Христа как Сына Божия и Ипо­стась Пре­свя­той Троицы.

Хри­стос убеж­дает своих иудей­ских оппо­нен­тов не только сло­вами, но и делами, кото­рых до него никто не делал. Среди многих Его дел особое место зани­мает изгна­ние бесов, кото­рые тоже «веруют, и тре­пе­щут» (Иак. 2:19). Что это за вера? Дове­рие или убеж­де­ние? Эмуна или пистис? Ни то и ни другое. При­рода бесов, падших анге­лов, проста. Они не имеют убеж­де­ний, осно­ван­ных на разуме и логике, равно как не имеют и дове­рия к Богу, перед Кото­рым посто­янно лгут. Их вера обу­слов­лена неот­вра­ти­мо­стью даль­ней­шего паде­ния, кото­рое лишь усу­губ­ля­ется бес­пре­рыв­ной ложью. Апо­стол Иаков пишет о том, что бесы веруют, что Бог един, а поэтому их соб­ствен­ное состо­я­ние перед Богом ничего кроме тре­пета не вызы­вает. В поня­тии веры здесь, веро­ятно, заклю­чен иной смысл, скорее ука­зы­ва­ю­щий на состо­я­ние неудач­ного игрока в «веришь-не-веришь», когда тот, посто­янно изво­ра­чи­ва­ясь и меняя свое мнение, всегда попа­дает мимо истины. Бесы гово­рят Христу, что знают, кто Он, «Святый Божий», и при этом обви­няют Его, говоря, что Он пришел погу­бить их (Мк. 1:24, Лк. 4:34). Таким обра­зом, они при­пи­сы­вают Богу то, что совер­шенно про­ти­во­ре­чит Его замыслу о сотво­рен­ном мире, о спа­се­нии его, ибо «Сын Чело­ве­че­ский пришел взыс­кать и спасти погиб­шее» (Мф. 18:11, Лк. 19:10), а не погу­бить его. Так раз­об­ла­ча­ется вера бесов, и они изго­ня­ются вон, чтобы не обла­дать чело­ве­ком и не сму­щать его, но дать воз­мож­ность чело­веку обре­сти свою веру во Христа Спа­си­теля.

Наша вера во Христа всегда имеет ипо­стас­ный харак­тер, а ипо­стась всегда пре­бы­вает в обще­нии, поэтому вера обре­та­ется и под­твер­жда­ется в обще­нии. Верить в Бога и не верить во Христа, значит отвер­гать ипо­стас­ный прин­цип бытия чело­века, и напро­тив, при­ни­мая ипо­стас­ный прин­цип как основу, мы под­твер­ждаем свою веру во Христа, Кото­рый являет нам Бога Отца в своем един­стве с Ним по при­роде и раз­ли­чии по ипо­стаси. Раз­ли­че­ние Боже­ствен­ных Ипо­ста­сей рас­кры­вает харак­тер внут­ри­тро­ич­ных отно­ше­ний как отно­ше­ний без­раз­дель­ного дове­рия, пре­дан­но­сти, послу­ша­ния и любви. Хри­стос «уни­чи­жил Себя Самого, приняв образ раба, сде­лав­шись подоб­ным чело­ве­кам и по виду став как чело­век; смирил Себя, быв послуш­ным даже до смерти, и смерти крест­ной» (Флп. 2:7–8). Вера в стра­да­ния, смерть и вос­кре­се­ние Хри­стово откры­ва­ется там, где есть готов­ность слу­шать Бога и дове­рять Ему подобно тому, как это осу­ще­ствил Хри­стос. Если нет веры во Христа, то невоз­можно и дове­рие Богу, Кото­рый в этом случае оста­ется вне чело­ве­че­ского пости­же­ния. Тогда обра­ще­ние к Нему будет иметь одно­сто­рон­ний харак­тер, как это про­ис­хо­дит в иуда­изме Бубера, кото­рый пола­гает, что Бога нельзя познать, а к Нему можно лишь обра­щаться с полным дове­рием и пре­дан­но­стью, но в «одно­сто­рон­нем порядке». Нераз­де­лен­ность отно­ше­ний чело­века с Богом остав­ляет откры­тым вопрос о личной вере. Вера, не находя своего под­твер­жде­ния, остав­ляет чело­ве­че­ское бытие неза­тро­ну­тым и не отве­чает на самый глав­ный вопрос: что такое бого­по­до­бие и осу­ще­ствимо ли оно в чело­веке.

Под­твер­жден­ная вера – это отно­ше­ние дове­рия, засви­де­тель­ство­ван­ное тре­тьей сто­ро­ной. Святой Дух как Сви­де­тель рас­кры­вает чело­веку веру в то, что Иисус Хри­стос есть под­линно Сын Божий. Хри­стос сви­де­тель­ствует уче­ни­кам об Отце, напол­няя иудей­скую веру в еди­ного Бога новым содер­жа­нием, кото­рого не было до Бого­во­пло­ще­ния. Иудей­ский Бог оста­вался для чело­века бес­ко­нечно дале­ким и по сути непо­зна­ва­е­мым. Закон, данный иудеям, не мог быть испол­нен до конца, а, сле­до­ва­тельно, никто не мог быть гаран­ти­ро­ван в своей пра­вед­но­сти и вере (ср. Рим. 3:19–23). Тогда явился Хри­стос, чтобы люди уве­ро­вали в Него и в Бога Отца, послав­шего Его. Он – гарант под­лин­ной веры, испол­не­ние чаяний всего чело­ве­че­ства, а не только иудей­ского народа. Сви­де­тель­ство Христа о Себе под­твер­ждено Богом Отцом, что должно было убе­дить и под­за­кон­ных иудеев, кото­рым Хри­стос гово­рил: «В законе вашем напи­сано, что двух чело­век сви­де­тель­ство истинно. Я Сам сви­де­тель­ствую о Себе, и сви­де­тель­ствует о Мне Отец, послав­ший Меня» (Ин. 8:17–18). Вера во Христа стала доступна вся­кому ищу­щему Бога чело­веку, а не только под­за­кон­ному иудею. Закон, испол­нен­ный во Христе, пере­стал быть «дето­во­ди­те­лем» для тех, кто обрел свою веру, то есть всту­пил в отно­ше­ние дове­рия к Богу, явлен­ному во Христе.

Бого­во­пло­ще­ние – это «одно­сто­рон­ний акт» веры Бога в Чело­века, дающий чело­веку воз­мож­ность пове­рить в Бога и бытийно познать Его как Он есть. Бого­во­пло­ще­ние явля­ется соглас­ным дей­ствием всех Лиц Пре­свя­той Троицы: волей Отца, послу­ша­нием Сына и наи­тием Свя­того Духа. Акт веры чело­века в Бога – это также соглас­ное дей­ствие людей, собран­ных во имя Божие, то есть Церкви. Вера Церкви во Христа засви­де­тель­ство­вана Святым Духом, Кото­рый напол­няет и ожи­во­тво­ряет Цер­ковь. Дух сви­де­тель­ствует именно согла­сие в вере, а там, где нет согла­сия, нет и Духа. Вера не может остаться пре­ро­га­ти­вой одного лица или группы лиц, пыта­ю­щихся огра­дить ее от посто­рон­него взгляда. Вера должна быть явлена всем и испы­тана в при­сут­ствии тех, кто сомне­ва­ется. Сомне­ние в вере – это резуль­тат греха, кото­рый про­яв­ля­ется тогда, когда нет согла­сия с Богом и послу­ша­ния Ему. Испы­тан­ная вера ста­но­вится крепче и устой­чи­вей, потому что, пройдя через испы­та­ние своей веры, чело­век обре­тает тер­пе­ние и опыт (ср. Иак. 1:2–4). «Дух дышит, где хочет», поэтому и вера появ­ля­ется там, где этого хочет Бог. Вера во Христа повсе­местно рас­про­стра­ни­лась уже в первом веке, когда некниж­ные и незнат­ные апо­столы дей­ствием Духа обрели такую силу для про­по­веди, что вели­кое мно­же­ство народа, услы­шав их бла­го­ве­стие, испол­ни­лись того же Духа и обра­ти­лись к Христу. Когда хри­сти­ан­ство обрело более устой­чи­вое поло­же­ние, дей­ствия Духа стали не столь явными внешне, но внут­рен­ним обра­зом, лич­ностно начали про­яв­ляться через подвиж­ни­ков веры.

Мы поста­ра­лись опи­сать веру как бытий­ное состо­я­ние, кото­рое, по выра­же­нию старца Софро­ния, «живет» чело­век. Опыт «жизни в вере» полу­чает свое под­твер­жде­ние, как уже гово­ри­лось, делами веры, без кото­рых вера утра­чи­вает свой ипо­стас­ный харак­тер и не нахо­дит согла­сия в обще­нии. Если без веры чело­век не может гово­рить о том, чего не знает и не видел, то, пре­бы­вая в вере, он имеет воз­мож­ность утвер­ждать и то и другое, так как, по словам апо­стола Павла, вера «есть осу­ществ­ле­ние ожи­да­е­мого и уве­рен­ность в неви­ди­мом» (Евр. 11:1). Поэтому живу­щему верой дана спо­соб­ность пере­да­вать свою «уве­рен­ность в неви­ди­мом» другим, а Цер­ковь Хри­стова и есть «осу­ществ­ле­ние ожи­да­е­мого», так как Бог ожи­дает от каж­дого, чтобы он обрел свою веру и раз­де­лил ее с дру­гими, сози­дая Цер­ковь Бога Живого в обще­нии Свя­того Духа.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки