Вера и разум

Оглав­ле­ние:



Биб­лей­ско-апо­ло­ге­ти­че­ский очерк^

про­фес­сор про­то­и­е­рей П. Свет­лов

Вера и разум в их суще­стве и вза­им­ных отно­ше­ниях служат неис­чер­па­е­мою, вечною темою рели­ги­озно-фило­соф­ской мысли. Не видится конца опытам реше­ния про­блемы веры с разных точек зрения и раз­ными спо­со­бами: ею зани­ма­ются не только бого­словы, но и фило­софы, пси­хо­логи, даже медики (пси­хи­атры), словом – все, инте­ре­су­ю­щи­еся рели­ги­оз­ными вопро­сами, – всем про­блема веры пред­став­ля­ется и важною, и инте­рес­ною. К сожа­ле­нию, далеко не всегда мы нахо­дим здесь вни­ма­ние к реша­ю­щей все дело мето­до­ло­ги­че­ской сто­роне вопроса. Доста­точно ска­зать, что часто вопрос об отно­ше­нии веры и разума в хри­сти­ан­ской рели­гии реша­ется без обра­ще­ния к учению самой хри­сти­ан­ской рели­гии об этом, заклю­чен­ному в Библии. А как уместно и есте­ственно было бы, кажется, обра­ще­ние здесь именно к Библии! Конечно, в бого­сло­вии дела­лось и дела­ется это, но исчер­пы­ва­ю­щей вопрос работы здесь тоже не сде­лано. Вот почему оста­ется пока место всяким новым опытам в этой обла­сти. Здесь же оправ­да­ние и для пред­ла­га­е­мого биб­лей­ско-апо­ло­ге­ти­че­ского очерка, пред­на­зна­ча­е­мого послу­жить выяс­не­нию истины и опро­вер­же­нию ложных поня­тий о вере путем изло­же­ния биб­лей­ского учения (биб­лей­ской гно­сео­ло­гии).

Библия не имеет целью делать из нас ученых, и мы не найдем в ней ученых пси­хо­ло­ги­че­ских трак­та­тов о вере и разуме, точно так же мета­фи­зи­че­ских рас­суж­де­ний об основе и сущ­но­сти позна­ния, но она дает нам настолько же про­стой, сколько и глу­бо­кий взгляд на сущ­ность позна­ния, на его органы – веру и разум. Про­стота, соеди­нен­ная с глу­би­ною, в данном случае, как и всегда, – вот свой­ства биб­лей­ского учения о вере и разуме.

Тем менее может быть понятна эта глу­бо­кая про­стота нашему муд­ре­ному и лукаво мудр­ству­ю­щему вре­мени, – такая широ­кая бездна лежит между Биб­лиею и нашим вре­ме­нем, чужим духу и языку биб­лей­ского миро­со­зер­ца­ния. Отсюда совре­мен­ному бого­слову грозит опас­ность иска­зить чрез при­вне­се­ние своего чистоту биб­лей­ского учения, его истин­ный смысл.

Как же быть? Для нас опорой в данном случае послу­жила свя­то­оте­че­ская лите­ра­тура. Руко­вод­ство ее в насто­я­щем случае мы при­знали необ­хо­ди­мым на том осно­ва­нии, что видим в ней полное, можно ска­зать, выра­же­ние не только духа, но даже буквы, языка Библии, про­стого и вели­че­ствен­ного, глу­бо­кого смыс­лом.

Не немцы с их уче­ными, тол­стыми и без­жиз­нен­ными водя­ни­стыми ком­мен­та­ри­ями введут нас в пони­ма­ние Библии, а те, кото­рые так срод­ни­лись душею своею с Биб­лией, что и мыс­лили, и гово­рили по-биб­лей­ски, – лишь отцы и учи­тели Церкви. Уди­ви­тель­ное един­ство в духе и строе их миро­со­зер­ца­ния, согла­сие их в целом лучше всего гово­рят за истину свя­то­оте­че­ского миро­со­зер­ца­ния. Пове­ряя свое пони­ма­ние ново­за­вет­ных писа­ний свя­то­оте­че­ским, мы, кроме того, ста­ра­лись искать истин­ный смысл писа­ний в самых писа­ниях – при помощи сли­че­ния парал­лель­ных мест и кон­тек­ста. В резуль­тате полу­чи­лось довольно цель­ное, строй­ное учение о вере и разуме и их вза­им­ном отно­ше­нии.

Чтобы быть понят­ными в самом изло­же­нии этого учения, сна­чала пред­ста­вим его в виде схе­ма­ти­че­ском.

Знание при­над­ле­жит рас­судку и вере: нет веры без знания, нет знания без веры – то и другое суть необ­хо­ди­мые, самою при­ро­дою свя­зан­ные, эле­менты в про­цессе позна­ния: позна­ние есть синтез веры и рас­судка. Глав­ная роль в позна­нии все-таки при­над­ле­жит вере.

Вера – акт позна­ния син­те­ти­че­ский, посред­ством веры мы пости­гаем истину во всей ее цель­но­сти, как нечто непо­сред­ственно данное; рас­су­док – акт ана­ли­ти­че­ский, чрез него мы созер­цаем истину не в ее непо­сред­ствен­ной цель­но­сти, не как целое, но как рас­чле­не­ние еди­ного целого на его части; чрез рас­су­док созер­ца­ние истины рас­па­да­ется по логи­че­ским кате­го­риям. Первый акт отно­сится ко вто­рому как ощу­ще­ние к рефлек­сии. Оче­видно, без пер­вого акта позна­ние никоим обра­зом не может состо­яться: вера явля­ется источ­ни­ком знания, мате­ри­аль­ным нача­лом его; она ставит нас лицом к лицу с недо­ступ­ною рас­судку сущ­но­стью вещей, она – око, кото­рым мы видим сверх­о­пыт­ную дей­стви­тель­ность, она – чув­ство, кото­рым мы вос­при­ни­маемсуще­ствен­ность; по отно­ше­нию к суще­ствен­но­сти вера то же, что ощу­ще­ние по отно­ше­нию к внеш­нему миру. Рас­судку при­над­ле­жит лишь фор­маль­ная роль в позна­нии. Данное ощу­ще­ние истины рас­су­док раз­ла­гает на ясные логи­че­ские кате­го­рии и делает его досто­я­нием нашего лич­ного созна­ния, нашею личною, так ска­зать, соб­ствен­но­стью.

Без рас­судка может состо­яться позна­ние, хотя ему не будет доста­вать ясно­сти; это будет знание без­от­чет­ное, непо­сред­ствен­ное (внут­рен­нее созер­ца­ние). Объем и глу­бина позна­ния зави­сят от веры: они про­пор­ци­о­нальны глу­бине и ясно­сти веры, рас­су­док же не может дать больше того, что дает вера; он не хозяин, а слуга веры в позна­нии, его дело при­ни­мать лишь то, что дает вера: вера дает мате­риал, рас­су­док пере­ра­ба­ты­вает его сооб­разно с зако­нами своей при­роды, обле­кает его в логи­че­ские формы. Мате­ри­аль­ная необ­хо­ди­мость знания зави­сит от веры, а не от рас­судка: в вере, внут­рен­нем чув­стве, мы имеем непо­ко­ле­би­мое сви­де­тель­ство досто­вер­но­сти той или иной истины (от рас­судка зави­сит лишь фор­маль­ная пра­виль­ность позна­ния): ста­вить в зави­си­мость, поэтому, мате­ри­аль­ную необ­хо­ди­мость знания от рас­судка, делать рас­су­док судьею веры нельзя, всегда должно пом­нить, что область логи­че­ских кате­го­рий и форм далеко не исчер­пы­вает собою область внут­ренне созер­ца­е­мого верою, от послед­ней оста­ется всегда нечто такое, что не может укла­ды­ваться ни в какие узкие логи­че­ские фор­мулы, и потому содер­жа­ние знания в двух момен­тах позна­ва­тель­ного про­цесса всегда бывает не адек­ватно: пере­ходя из пер­вого во второй момент, оно про­иг­ры­вает в содер­жа­нии. Рас­су­док отно­сится к вере как наука к жизни, как созна­ние зако­нов, напри­мер, любви к самой любви в смысле живого пси­хи­че­ского про­цесса.

Итак, рас­су­док не может быть судьею вере, ценить досто­ин­ство ее сви­де­тельств своею меркою: он слеп, не пости­гает суще­ствен­ного в вещах, и эта суще­ствен­ность вовсе не обни­ма­ется налич­ною сово­куп­но­стью его форм и зако­нов.

Если фун­да­мент позна­ния вера, то ясно, что его пра­виль­ность зави­сит не столько от рас­судка, сколько от веры. Все усло­вия истин­ного позна­ния сво­дятся к усло­виям, повы­ша­ю­щим энер­гию син­те­ти­че­ской позна­ва­тель­ной спо­соб­но­сти веры. Сила и ясность созер­ца­ния нахо­дятся в прямой зави­си­мо­сти от сте­пени срод­ства, кото­рое суще­ствует между нашею душою и миром сверх­о­пыт­ной дей­стви­тель­но­сти, и так как чело­век – суще­ство сво­бод­ное и духовно-нрав­ствен­ное устро­е­ние его лич­но­сти во власти его самого, то отсюда сле­дует, что и это срод­ство лежит на нашей личной ответ­ствен­но­сти.

Душа, все сим­па­тии кото­рой лежат на сто­роне этого види­мого, конеч­ного и фено­ме­наль­ного мира, ищущая здесь удо­вле­тво­ре­ния всем своим стрем­ле­ниям сер­деч­ным и умствен­ным, чужда миру сущ­но­сти. Суще­ствует же это срод­ство в душе, кото­рая любит не этот, а тот мир, жизнь кото­рой опре­де­ля­ется зако­нами не этого мира, но того мира; глав­ный же закон того мира – любовь. Отсюда тесная связь позна­ния с нрав­ствен­ною настро­ен­но­стью лич­но­сти: истина открыта лишь любя­щим, испол­ня­ю­щим нрав­ствен­ный закон Божий, и закрыта для без­нрав­ствен­ных, этих «зрячих слеп­цов».

Таково учение Нового Завета о позна­нии. Оно идет враз­рез с при­ня­тыми на этот счет взгля­дами в наше время, кото­рое любит раз­де­лять глу­бо­кою без­дною знание и сердце, веру и рас­су­док, кото­рому кажется диким тре­бо­ва­ние от позна­ю­щего субъ­екта гар­мо­ни­че­ской, духов­ной цель­но­сти. Однако истину этого тре­бо­ва­ния пони­мали и пони­мают многие, но все непре­менно пред­чув­ствуют. Нам известны из первых, напри­мер, И. В. Кире­ев­ский и А. С. Хомя­ков. Считая рас­су­док неспо­соб­ным быть реаль­ным кри­те­рием и источ­ни­ком позна­ния, думая, напро­тив, что для рас­судка закрыта истин­ная, живая дей­стви­тель­ность, они в вере видели осно­ва­ние знания, при­зна­вал за рас­суд­ком лишь функ­цию логи­че­ского выра­же­ния и ана­ли­ти­че­ского рас­кры­тия истины, созер­ца­е­мой верою, а корен­ное усло­вие для пра­виль­но­сти позна­ния во «внут­рен­ней цель­но­сти бытия», как выра­жа­ется Кире­ев­ский, т. е. именно в том, о чем гово­ри­лось выше.

Не для защиты изло­жен­ного нами учения, но для того, чтобы сколько-нибудь при­бли­зить, так ска­зать, его к созна­нию чита­те­лей, выслу­шаем глав­ные осно­ва­ния, на кото­рых Кире­ев­ский и Хомя­ков строят свой взгляд. «Для одного отвле­чен­ного мыш­ле­ния, – гово­рит Кире­ев­ский, – суще­ствен­ное вообще недо­ступно, только суще­ствен­ность может при­ка­саться суще­ствен­ному. Отвле­чен­ное мыш­ле­ние имеет дело только с гра­ни­цами и отно­ше­ни­ями поня­тий. Законы разума и веще­ства, кото­рые состав­ляют его содер­жа­ние, сами по себе не имеют суще­ствен­но­сти, но явля­ются только сово­куп­но­стью отно­ше­ний (Полн. собр. соч., т. 2, с. 355). В другом месте он же гово­рит, что фило­со­фии, утвер­ждав­шейся на одном чистом мыш­ле­нии, «была доступна истина только воз­мож­ного, а не дей­стви­тель­ного, закон, а не мир, в кото­ром закон про­яв­ля­ется». Более точное разъ­яс­не­ние этого факта дает Хомя­ков «знанию рас­су­доч­ному в пред­мете досту­пен только закон его, а не дей­стви­тель­ность. Знание, про­ти­во­по­став­ля­ясь позна­ва­е­мому, ставит его в отри­ца­тель­ное отно­ше­ние к себе, но всякое отри­ца­ние ставит отри­ца­е­мое уже как только воз­мож­ное, а не дей­стви­тельно сущее, остав­ляя дей­стви­тель­ность за самим собою. Оно есть пере­вод дей­стви­тель­ного в область воз­мож­ного, в закон» (Собр. соч., 1861, т. 1, с. 274). Но пони­мать законы какой-нибудь вещи еще не значит пони­мать самую вещь. «Чело­век может пони­мать все законы какого бы то ни было нрав­ствен­ного побуж­де­ния, не пости­гая нисколько дей­стви­тель­но­сти этого побуж­де­ния, любви» (ibid., 281).

Итак, знание есть синтез веры и рас­судка, где истина сперва ощу­ща­ется в сердце, а потом пости­га­ется умом, и опре­де­ля­ется харак­те­ром цель­ной лич­но­сти позна­ю­щего субъ­екта. За это гово­рит наблю­де­ние и, если угодно, внут­рен­ний опыт каж­дого. Послед­нее осно­ва­ние того, почему мы в обла­сти рели­ги­озно-фило­соф­ского знания одно счи­таем исти­ною, а другое ложью, – воля, сердце, соот­вет­ствие или несо­от­вет­ствие позна­ва­е­мого с нашими стрем­ле­ни­ями, иде­а­лом, общим скла­дом духов­ным.

Так назы­ва­е­мого бес­при­страст­ного, чистого мыш­ле­ния, в кото­ром чело­век не был бы так или иначе заин­те­ре­со­ван, здесь не бывает. Воля пред­став­ляет нашему созна­нию объект для позна­ния, она направ­ляет в желан­ную для нее сто­рону мыш­ле­ние субъ­екта, она начи­нает, словом, позна­ва­тель­ный про­цесс, она же и закан­чи­вает его, ибо всякое убеж­де­ние, непо­ко­ле­би­мое знание, пред­по­ла­гает в субъ­екте горя­чее уча­стие, любовь к дознан­ному мыш­ле­нием поло­же­нию.

В пра­виль­но­сти этого наблю­де­ния нельзя сомне­ваться, можно сомне­ваться только в закон­но­сти посто­ян­ного уча­стия сердца в позна­нии, но не в самом уча­стии. Факт посто­ян­ного соеди­не­ния воли с позна­нием при­знают даже те, кото­рые счи­тают это соеди­не­ния неза­кон­ным, напри­мер, Пас­каль. «Есть, – гово­рит он, – два пути, на кото­рых обра­зу­ются наши убеж­де­ния. Есте­ствен­ный путь – путь рас­судка… но обык­но­вен­ный, хотя и про­ти­во­есте­ствен­ный, – путь воли, ибо все люди почти всегда опре­де­ля­ются в своих убеж­де­ниях не столько дока­за­тель­ствами, сколько склон­но­стями («Мысли о рели­гии»).

Вера, или эле­мент сер­деч­ный, участ­вует даже там, где ее всего менее можно пред­по­ло­жить, – где, по-види­мому наше знание опре­де­ля­ется не лич­ными, субъ­ек­тив­ными нача­лами, но исклю­чи­тельно внеш­нею, объ­ек­тив­ною, логи­че­скою необ­хо­ди­мо­стию, в позна­нии мате­ма­ти­че­ско-эмпи­ри­че­ском, – в есте­ствен­ных науках, исто­рии. Это только по-види­мому. Основа всех наших знаний о мире фено­ме­наль­ном, знаний самых досто­вер­ных, – вера, прежде всего, уве­рен­ность в гно­сео­ло­ги­че­ской целе­со­об­раз­но­сти рас­судка, уве­рен­ность в реаль­ном бытии мира, и те кате­го­рии, по кото­рым рас­по­ла­га­ется все наше знание, каковы, напри­мер, кате­го­рии при­чин­но­сти, цели, каче­ства, вре­мени, коли­че­ства, про­стран­ства и прочее, – те кате­го­рии, кото­рые скорее при­над­ле­жат чув­ству, хотя и при­нято отно­сить их к рас­судку: они суще­ствуют в нас как логи­че­ские инстинкты, не созна­ва­е­мые вле­че­ния, нормы, дающие опре­де­лен­ное направ­ле­ние нашему позна­нию. Для рас­судка самого по себе позна­ние даже фено­ме­наль­ного мира невоз­можно. Вот факт, заим­ству­е­мый из исто­рии фило­со­фии: когда рас­су­док эман­си­пи­ро­вался от веры в обла­сти эмпи­ри­че­ского позна­ния, то он ока­зался бес­силь­ным даже отно­си­тельно бытия внеш­него мира ска­зать реши­тельно или да, или нет(иде­а­лизм Беркли, скеп­ти­цизм Канта). Под холод­ным ана­ли­зом фило­соф­ского рас­судка живая дей­стви­тель­ность испа­ря­лась, рас­плы­ва­лась, исче­зала в тумане, кате­го­рии знания теряли свой живой смысл (Кант, кате­го­рия при­чин­но­сти у Юма). Словом, эмпи­ри­че­ское знание теряло под собою почву, фило­со­фия пре­вра­ща­лась в пустую умствен­ную гим­на­стику, в насмешку над «лег­ко­вер­ным», но надеж­ным руко­во­ди­те­лем в деле знания – здра­вым смыс­лом.

В заклю­че­ние еще одно сооб­ра­же­ние в пользу уча­стия во всяком позна­нии сер­деч­ного эле­мента, веры, словом – субъ­екта как живой инди­ви­ду­аль­но­сти. Чем нам объ­яс­нят без­гра­нич­ное раз­но­об­ра­зие миро­воз­зре­ний у людей при оди­на­ко­во­сти для всех обя­за­тель­ных норм и зако­нов логики, к тому же осо­бенно обиль­ных своим раз­но­об­ра­зием? Дума­ется, не чем иным, как только бес­ко­неч­ным раз­но­об­ра­зием позна­ю­щих инди­ви­ду­аль­но­стей, кото­рыми опре­де­ля­ется и харак­тер, и глу­бина знания: один видит больше, другой меньше в неис­чер­па­е­мой глу­бине мира сущ­но­стей, один – так, другой – иначе.

Изла­га­е­мый взгляд на позна­ние далеко рас­хо­дится с обыч­ным, обще­при­ня­тым, по кото­рому вера и знание про­ти­во­по­ла­га­ются друг другу. Этот послед­ний взгляд поль­зу­ется языком, чуждым языку биб­лей­скому: у нас еще не выра­бо­тано и языка, кото­рый был бы при­го­ден для биб­лей­ского ново­за­вет­ного воз­зре­ния на веру. Между тем, мно­же­ство суще­ству­ю­щих теперь воз­зре­ний на веру и разум ссы­ла­ются в под­креп­ле­ние свое на слово Божие; это обя­зы­вает нас хотя мимо­хо­дом касаться их оценки там и сям в очерке. Это притом полезно и для уяс­не­ния поло­жи­тель­ного учения о вере и разуме. Пред­ла­га­е­мый очерк имеет в виду только одну тео­ре­ти­че­скую сто­рону веры, рас­смат­ри­вая ее как начало знания, и не имеет в виду ее прак­ти­че­ской сто­роны (хотя обе эти сто­роны орга­ни­че­ски свя­заны между собою), по кото­рой вера явля­ется нача­лом жизни, – «оправ­да­ния», спа­се­ния: эта послед­няя сто­рона могла бы дать мате­рию к осо­бому само­сто­я­тель­ному иссле­до­ва­нию.

 

Свет разума^

про­то­и­е­рей Д. Силин

Кто ходит днем, тот не спо­ты­ка­ется,
потому что видит свет мира сего;

а кто ходит ночью, спо­ты­ка­ется,
потому что нет света с ним.
Еван­ге­лие от Иоанна 11:9–10

Свет – вели­кое благо. Он делает наши очи зря­чими и через них дарит нам для наблю­де­ния целый необъ­ят­ный мир Божий. Только в свете нам ясны и понятны вещи и явле­ния мира. В одних явле­ниях, оза­рен­ных светом, мы заме­чаем их разум­ность, кра­соту и дра­го­цен­ность. В других – свет обли­чает без­об­раз­ные, зло­вред­ные и опас­ные свой­ства. Идя во свете, мы сво­бодны от страха и уныния, ибо знаем, куда сту­паем и что нас окру­жает. Свет и сам по себе напол­няет нас энер­гией, бод­ро­стью и радо­стью, и весь мир Божий делает для нас пре­крас­ным и дра­го­цен­ным.

Напро­тив – тьма угне­тает нас. Она и дивные кар­тины засти­лает чер­но­тою, она съе­дает кра­соту и при­ят­ность окру­жа­ю­щих нас явле­ний. Она порож­дает в нас страх, ибо мы не знаем, куда сту­паем в тем­ноте и какие опас­но­сти окру­жают нас. Тьма, сама по себе подав­ляя нашу бод­рость и энер­гию, отни­мает у нас таким обра­зом живи­тель­ные впе­чат­ле­ния от созер­ца­ния мира, стра­шит нас неиз­вест­но­стью, ужа­сает при­зра­ками, служит вообще при­чи­ною ошибок и блуж­да­ний, а иногда – стра­да­ний и гибели.

Есть свет разума. Это – истин­ное разу­ме­ние смысла жизни мира и вхо­дя­щее в него, как суще­ствен­ная часть, разу­ме­ние смысла нашего бытия и целей нашей дея­тель­но­сти, раз­гадка наших под­лин­ных отно­ше­ний к злу и смерти. Этот свет оза­ряет пред нами весь мир Божий в его необъ­ят­ной, недо­ступ­ной для мате­ри­аль­ного зрения, слож­но­сти, в его вели­кой кра­соте и разум­но­сти, а в этом мире – и нашу тропу: задачи нашего суще­ство­ва­ния и его отно­ше­ние и миру. И мир, т. е. все в сово­куп­но­сти бытие, и наше, в част­но­сти, суще­ство­ва­ние, под лучами разум­ного света явля­ются пред нами в своем под­лин­ном виде, в виде вели­чай­шего блага и высо­чай­шей кра­соты – «кос­моса». Вслед­ствие этого наша жизнь созна­ется нами как без­услов­ная, ни с чем не соиз­ме­ри­мая, дра­го­цен­ность. Но и опас­но­сти, и нера­зу­мия, и бед­ствия жизни оза­ря­ются разу­мом; однако чело­век, обла­да­ю­щий благом истин­ного разу­ме­ния бытия, видит их под­лин­ное услов­ное зна­че­ние и пре­хо­дя­щий смысл; он не при­хо­дит в уныние от виде­ний зла и смерти, а испол­ня­ется муже­ством и силой на борьбу с ними, ибо хорошо знает, что не злу и смерти, а добру и жизни суж­дена победа.

В ином поло­же­нии нахо­дится чело­век, лишен­ный разум­ного света, т. е. истин­ного пони­ма­ния смысла и целей бытия мира. Мир отра­жа­ется в его созна­нии в урод­ли­вом и извра­щен­ном виде, в слиш­ком зна­чи­тель­ной мере лишен­ный своей кра­соты и правды. Путь его чело­ве­че­ской жизни лежит для него в густом тумане, отчего его харак­тер и его дей­ствия полны страха, коле­ба­ний и подо­зри­тель­но­сти. Не имея вер­ного ком­паса и направ­ле­ния, он без­за­щи­тен пред тем­ными, но силь­ными импуль­сами стра­стей, плывет по тече­нию и ста­но­вится созна­тель­ным или бес­со­зна­тель­ным рабом темных сти­хий­ных сил жизни. Не видя пред собою разум­ной и достой­ной цели, кото­рая пере­си­ли­вала бы в нем ужас смерти и ничто­же­ства, он уга­сает в своих духов­ных силах и поры­вах. Своя соб­ствен­ная жизнь пред­став­ля­ется ему бес­смыс­лен­ной, ничтож­ной; он не знает, кто он, откуда пришел, куда и зачем идет. Он видит кругом тор­же­ство зла и смерти и скло­нен думать, что им при­над­ле­жит цар­ство в мире и что всякая борьба с ними напрасна. Мало­ду­шие перед злом, сдача ему без борьбы – это уже глу­бина нрав­ствен­ного паде­ния, в кото­ром совесть посте­пенно атро­фи­ру­ется. Про­сы­па­ясь иногда, она ощу­щает в себе глу­бо­кую пустоту везде и всюду; мир и жизнь без смысла и цели, без правды и веч­но­сти, теряют для чело­века свою цен­ность, они томи­тельны для него, как «пустая и глупая шутка». При таком поло­же­нии, оку­тан­ный мраком и стра­хом извне, воз­му­щен­ный мучи­тель­ным раз­до­ром стра­стей внутри, с празд­ным умом и серд­цем, чело­век иногда с отвра­ще­нием смот­рит на самое свое суще­ство­ва­ние, его томит тоскою одно­звуч­ный жизни шум, и он часто дела­ется своим соб­ствен­ным пала­чом.

Но не менее жалок и само­до­воль­ный чело­век когда он, в своей огра­ни­чен­но­сти, ставит себе прак­ти­че­ский, малень­кий и скоро дости­жи­мый идеал, тонет в насла­жде­нии минуты и насмеш­ливо гасит в себе и других огни бла­го­род­ных идей, властно зову­щих разум вдаль и ввысь – к абсо­лют­ному свету. Это уже само­убий­ство духа, жажда сомни­тель­ного покоя в усып­ля­ю­щей тьме и нена­висть к свету как к началу про­буж­де­ния и широ­кой живой работы.

Почему же не над всеми вос­хо­дит солнце разума? Почему не всем видна жизнь в своей под­лин­ной широте и в своей потря­са­ю­щей и бес­пре­дельно радост­ной для нас правде? Объ­ек­тив­ные усло­вия для раз­ви­тия истин­ного разу­ме­ния жизни для всех оди­на­ковы. При­чина, почему одни видят, а другие духовно слепы, лежит в нашем про­из­воль­ном объ­ек­тив­ном отно­ше­нии к миру и жизни. Солнце горит над нами неза­ви­симо от нашей воли. Солнце разума заго­ра­ется в нас только при наших уси­лиях, при неот­ступ­ной и систе­ма­ти­че­ской работе ума и воли. Объ­ек­тив­ные про­блески разум­ного света встре­чают каж­дого в жизни, но не каждый поль­зу­ется ими в долж­ной мере. Правда, бывают несчаст­ные жизни, кото­рые как будто нико­гда не были согреты этим светом, – кото­рым недо­ста­вало встречи с людьми духа или эти встречи были уже слиш­ком запоз­да­лыми. Однако если бы они сами не зату­шили све­точа своей соб­ствен­ной сове­сти, то он раз­го­релся бы в них, и его было бы доста­точно для того, чтобы выйти к свету без­услов­ной правды. В мире Божием ото­всюду слышны голоса, зову­щие к правде и жизни. «Слово, могу­щее спасти нас, «весьма близко» к нам: «в наших устах, в нашем сердце» (Втор. 30:14). Всюду Дух Божий гово­рит сердцу нашему; необ­хо­димо только, чтобы мы не закры­вали своих очей и ушей от Его вли­я­ния, не оже­сто­чали своего сердца. «Ныне, когда услы­шите глас Его, не оже­сто­чите сердец ваших» (Пс. 94:7–8; Евр. 3:7–8). Каж­дому открыта сво­бод­ная дорога: поищи и най­дешь. Все, нужное для необ­хо­ди­мого мини­мума позна­ния истины и правды, всем дано; так что попи­ра­ю­щие истину своей само­мни­тель­ной неправ­дой «без­от­ветны» (Рим. 1:18–20). Однако нельзя не пожа­леть совре­мен­ного чело­века, тече­нием исто­рии и обще­ствен­ного раз­ви­тия иногда крепко запу­тан­ного в своих поры­вах к правде. Редко можно встре­титься со сво­бод­ной и само­сто­я­тель­ной мыслью: очень часто люди в своем духов­ном раз­ви­тии свя­заны мно­гими тра­ди­ци­он­ными пред­рас­суд­ками. Иногда послед­ние довольно грубы, однако дес­по­ти­че­ски вла­деют и несла­быми умами. Многие ходя­чие предубеж­де­ния и непро­из­вольно усво­ен­ные вкусы и при­вычки мысли роко­вым обра­зом пре­пят­ствуют совре­мен­ному чело­веку уви­дать под­лин­ную правду и кра­соту жизни. Поэтому первая задача на пути к истине – разо­брать эти пре­грады, при­об­ре­сти сво­боду и неза­ви­си­мость соб­ствен­ного суж­де­ния. Объ­ек­тив­ных осно­ва­ний и объ­ек­тив­ной правды, кото­рые для всех одни и те же, мы часто не видим или потому, что узко смот­рим, или потому, что под­да­емся гип­нозу других, гово­ря­щих, что и смот­реть не нужно. Поэтому необ­хо­димо осме­литься открыть свои глаза во всю их ширь и научиться пра­виль­ному и пол­ному наблю­де­нию жизни и дей­стви­тель­но­сти. Необ­хо­димо пере­ста­вить и пере­ме­нить в нашем субъ­ек­тив­ном отно­ше­нии к объ­ек­тив­ной жизни и правде то, что мешает нам уви­дать свет истины и услы­шать слово, слу­жа­щее к нашему миру и спа­се­нию…

К сожа­ле­нию, в наше время очень многие боятся глу­бо­кой, внут­рен­ней, сосре­до­то­чен­ной работы над вопро­сами миро­воз­зре­ния и над своим личным само­усо­вер­шен­ство­ва­нием. Зачем, гово­рят, ухо­дить в субъ­ек­ти­визм, когда перед нами – океан объ­ек­тив­ного мира, кипя­щей дей­стви­тель­но­сти, реаль­ной жизни, неис­чер­па­е­мая масса понят­ных и нагляд­ных знаний и откры­тий, живой инте­рес обще­ствен­ных дви­же­ний и работы?

Как будто похоже на правду. Однако это – один из вред­ней­ших для мысли и жизни пред­рас­суд­ков. Боязнь «субъ­ек­тив­ной» работы и подо­зре­ние ее в узости и одно­сто­рон­но­сти – совер­шенно напрасны и оши­боч­ных. Разве воз­можно какое-нибудь раз­ви­тие субъ­екта без вос­при­я­тия и позна­ния объ­ек­тив­ного мира? Разве не раз­ви­ва­ется наш субъ­ект по тому образцу и строю, какие видит в объ­ек­тив­ном мире? Нельзя гово­рить о работе в глу­бине нашего духа, не говоря о том объ­ек­тив­ном источ­нике, кото­рый дает мате­риал для этой работы. Поэтому говоря о личном само­усо­вер­шен­ство­ва­нии, мы ни на минуту не можем забыть о благах без­гра­нич­ного объ­ек­тив­ного мира Божия. Наобо­рот, говоря о субъ­ек­тив­ном совер­шен­стве, мы забо­тимся именно о том, чтобы в субъ­екте не было пре­пят­ствий к самому пра­виль­ному самому широ­кому и глу­бо­кому вос­при­я­тию откро­ве­ний и голо­сов объ­ек­тив­ного мира и кипя­щей вокруг нас жизни. Разве можно думать, что мы очень доро­жим объ­ек­тив­ными позна­ни­ями мира, если мы не поза­бо­тимся о том, пра­вильны ли стекла, через кото­рые мы его созер­цаем? Разве можно ска­зать, что мы очень заин­те­ре­со­ваны в точной оценке и изме­ре­нии дей­стви­тель­но­сти, если мы счи­таем неваж­ным вопрос о том, пра­ви­лен ли тот аршин, каким мы ее изме­ряем, спра­вед­лива ли та норма, какою мы ее оце­ни­ваем? Ведь вопрос о духов­ной работе, об упо­ря­до­че­нии «внут­рен­него чело­века», субъ­екта есть именно вопрос о том прин­ципе, каким мы можем объ­еди­нить и объ­яс­нить всю массу доступ­ного субъ­екту опыта. Весь мир отра­жа­ется и сосре­до­то­чи­ва­ется в субъ­екте, вос­пи­ты­вая и пре­об­ра­жая его по своему образу. Но эти вли­я­ния впе­чат­ле­ний от внеш­него мира сами по себе могут быть бес­по­ря­доч­ными и бес­прин­цип­ными, тол­кать нас в разные сто­роны, если в нас самих не будет ком­паса и строго опре­де­лен­ного направ­ле­ния, пере­си­ли­ва­ю­щего и согла­су­ю­щего внеш­ние сти­хий­ные дав­ле­ния, – орга­ни­че­ского начала, син­те­зи­ру­ю­щего приток внеш­них эле­мен­тов. Упо­ря­до­чить свою внут­рен­нюю духов­ную жизнь – это именно и значит пере­ва­рить и усво­ить все внеш­ние впе­чат­ле­ния бытия, при­ве­сти к гар­мо­нии и осве­тить ярким светом мир Божий в том его виде, как он отра­жа­ется в нашем созна­нии и чув­стве. Это есть обзор мира Божия изнутри нашего созна­ния. Это созна­ние есть объ­ек­тив­ная часть бытия; изу­чать и куль­ти­ви­ро­вать ее – прямая и несо­мнен­ная наша задача: как мы могли бы пре­тен­до­вать на позна­ние целого, если бы пре­не­брегли частью и притом наи­важ­ней­шею и неустра­ни­мою, так как вне ее мы ничего не имеем от мира Божия? Он дан нам именно в нашем созна­нии, само­со­зна­нии, чув­стве и воле. Поря­док и правда в миро­зда­нии вносят мир и строй в жизнь нашего духа, и обратно ясность, мир и строй­ность наших душев­ных сил и состо­я­ний дают воз­мож­ность ярко и чисто отра­зиться в них объ­ек­тив­ной правде мира. Таким обра­зом, объект и субъ­ект орга­ни­че­ски и нераз­рывно свя­заны: это два полюса одного и того же явле­ния, и часто для полной и дей­стви­тель­ной объ­ек­тив­но­сти бывает необ­хо­димо загля­нуть в субъ­ек­тив­ную глу­бину. Высота объ­ек­тив­ного созна­ния есть мера гени­аль­но­сти чело­века; но тот не объ­ек­ти­вен, кто выклю­чает из своего созер­ца­ния такой несрав­ненно важный, цен­траль­ный объект, как внут­рен­нее духов­ное суще­ство чело­века. Пре­не­бре­же­ние к этому выс­шему из доступ­ных нам явле­ний мира было бы именно пла­чев­ной узо­стью и раб­ством ума. Но к этому цен­траль­ному, непо­сред­ственно нам дан­ному объ­екту нет иного пути, как только через само­углуб­ле­ние.

Чело­век – живая орга­ни­че­ская клетка, вхо­дя­щая в одно орга­ни­че­ское целое миро­вого про­цесса. Для жизни и раз­ви­тия ему необ­хо­димо ощу­тить и вопло­тить в себе идею целого. Его субъ­ек­тив­ная жиз­нен­ность лежит, таким обра­зом, в объ­ек­тив­ном едином прин­ципе миро­вой жизни. Но этот прин­цип ближе и яснее всего откры­ва­ется нам именно в субъ­екте, где схо­дятся все струны вос­при­я­тий объ­ек­тив­ного мира, где мы имеем дело с высшим явле­нием и син­те­зом миро­вой жизни. Поэтому-то субъ­ект есть для нас цен­траль­ный объект, через кото­рый лежит для нас путь к раз­гадке и всего объ­ек­тив­ного мира в целом. Таким обра­зом, внут­рен­нее само­со­вер­шен­ство­ва­ние есть гар­мо­ния субъ­екта и объ­екта, есть обла­да­ние прин­ци­пом, кото­рый все внеш­нее и внут­рен­нее при­во­дит в состав одного строй­ного целого, в силу чего ясен бывает чело­веку мир Божий и ясно ему бывает в глу­бине его соб­ствен­ного духов­ного суще­ства. Это – высо­чай­ший орга­ни­че­ский синтез, «связь», – рели­гия. Раз­ви­тие нашей жизни состоит в откры­тии и глу­бо­чай­шем вос­при­я­тии нашим созна­нием объ­ек­тив­ного един­ства в мире Божием и в уста­нов­ле­нии с Единым нашей орга­ни­че­ской, при­род­ной связи – завета. Это осу­ществ­ляет рели­гия, к этому стре­мится фило­со­фия, к этому более окольно и широко идут и все науки, все по- знания.

Однако и поняв под­лин­ное, объ­ек­тив­ное зна­че­ние субъ­ек­тив­ной работы нашего духа, люди часто не реша­ются взяться за нее. Дей­стви­тельно, иска­ние разум­ного света боль­шею частию сопря­жено с гро­мад­ным ‑то радост­ным, то мучи­тель­ным – трудом. Оно часто тре­бует нелег­ких жертв, упор­ной и напря­жен­ной мысли, тер­пе­ния и само­огра­ни­че­ний. Поэтому-то весьма многие пред­по­чи­тают брести за дру­гими, «за веком», за толпой, только бы самим не искать пути к правде, только бы не нести тяже­лых трудов по выра­ботке своего соб­ствен­ного миро­воз­зре­ния. Но они не знают, каких несрав­нен­ных радо­стей лиша­ются, осво­бож­дая себя от этого труда!

И на самом деле: создать свой разум, создать свою душу и для себя, и как наи­луч­ший дар для других – какая это слав­ная и гран­ди­оз­ная задача, какая счаст­ли­вая и луче­зар­ная цель! Разве можно на что-либо иное отдать порывы своей воли и силы жизни с такой горя­чей настой­чи­во­стью, как на стрем­ле­ние к ней? Нам даны только осно­ва­ния, при­род­ные мало­раз­ви­тые начала, зачатки ума и духа: и от наших усилий, от нашего горя­чего жела­ния и неот­ступ­ной воли зави­сит воз­ве­сти их в высо­чай­шее досто­ин­ство и бес­ко­неч­ную кра­соту Это зажгло бы в нас тот светоч, кото­рый ярко озарял бы пред нами путь нашей жизни и светил бы на путь других. И однако мы видим, что часто при­но­сятся тяже­лые жертвы ничтож­ным и вред­ным целям, а важ­ней­шее и несрав­нен­ное оста­ется в пре­не­бре­же­нии: ведь оно «не видимо» и чув­ственно не ощу­тимо, а боль­шин­ство людей так нечутко в идей­ной сфере и так падко на всякую внеш­нюю мате­ри­аль­ную нагляд­ность.

А между тем для духовно зрячих сколько славы и блеска именно внутри, в идее, в духе, и здесь-то осо­бенно и исклю­чи­тельно!

И это дей­стви­тельно так… Гро­мад­ные затраты воли, но радост­ные и жиз­не­со­зи­да­тель­ные; напря­жен­ней­шая, но самая бла­го­род­ная работа в таин­ствен­ных глу­би­нах соб­ствен­ного духа: упорно, неот­ступно шли­фу­ется каждое впе­чат­ле­ние, поня­тие, идея, созда­ется единое живое целое, – и вдруг уже про­све­чи­вают его могу­чие, строй­ные кон­туры, ощу­ща­ется необъ­ят­ная, изу­ми­тель­ная в своей кра­соте и силе, еще неве­до­мая вполне, но радостно и реально откры­ва­ю­ща­яся и нарас­та­ю­щая жизнь духа. Вот работа разума, вот рост в чело­веке истин­ного позна­ния и пони­ма­ния! В под­лин­ном и живом раз­ви­тии нашего созна­ния ни один момент не тео­ре­ти­чен, не отвле­чен, – разве, может быть, на время, мето­до­ло­ги­че­ски, но всегда нераз­рывно связан с чув­ством и волей, с целым души. Это – орга­ни­че­ский рост лич­но­сти. В резуль­тате могу­чего и целост­ного роста ума полу­ча­ется зрелое и полное раз­ви­тие лич­ного созна­ния – вели­кая и несрав­нен­ная дра­го­цен­ность. Рас­крывши свои при­род­ные воз­мож­но­сти, зало­жен­ные вглубь его суще­ства, и в силу этого полное неизоб­ра­зи­мой кра­соты само по себе, такое созна­ние ста­но­вится дивным зер­ка­лом и приз­мой для отра­же­ния в себе всего суще­ству­ю­щего, всего мира и каждой его част­но­сти в пре­крас­ней­ших его оттен­ках и пре­лом­ле­ниях разум­ного света. Все для чело­века оза­ря­ется этим светом, все ста­но­вится понят­ным, полным кра­соты и цен­но­сти, и он знает, куда идет, в нем нет уже страха перед смут­ным и чуждым про­цес­сом бытия, но совер­ша­ется понят­ное таин­ство роста и рас­кры­тия неве­до­мой еще во всей пол­ноте, но уже без­условно пре­крас­ной и дра­го­цен­ной вечной жизни духа.

Чело­век сильно рвется к пол­ноте и ясно­сти всего созна­ния: это и само по себе его высшая радость, но осо­бенно это дра­го­ценно потому, что зрелое созна­ние служит могу­чим ору­дием для пра­виль­ного и радост­ного обра­зо­ва­ния и раз­ви­тия лич­но­сти, души, при­рода кото­рой полна для нас потря­са­ю­щих откро­ве­ний. Чело­веку доступна радость (хотя и услов­ного) само­твор­че­ства. Высо­кий твор­че­ский вос­торг пере­жи­вает созда­тель про­из­ве­де­ния слова или искус­ства. Но те про­из­ве­де­ния не живы: созда­дим их – и они уже внешни для нас, пере­житы, мы пере­хо­дим к новым, созна­ние же наше всегда живо, всегда с нами, нико­гда не отде­лимо от нас, ибо это – мы сами, и непре­станно усо­вер­ша­ется: кра­соты его и богат­ство содер­жа­ния в нем не вет­шают и тем больше растут и накоп­ля­ются, чем больше мы ими поль­зу­емся. Поэтому-то несрав­нимы ни с чем радо­сти твор­че­ства своего соб­ствен­ного разума, созна­ния, своего живого миро­воз­зре­ния и лич­но­сти. Это – жизнь нашего духа, его созре­ва­ние, его цветы и плоды. Создать цвет и плод – задача жизни рас­те­ния; неудача в этом – потеря жизни и ее зна­че­ния. Так и разум должен создать из себя закон­чен­ное целое, стать завер­шен­ным про­из­ве­де­нием зрелым плодом; это его неудер­жи­мое при­род­ное тяго­те­ние. Ни пол­ного чело­ве­че­ского досто­ин­ства, ни твор­че­ской силы и радо­сти духа не может иметь чело­век, лишен­ный истин­ного и зре­лого взгляда на мир. Он – заблу­див­шийся во мраке и в пустыне…

И что это за печаль­ное недо­ра­зу­ме­ние: все имеет право зреть и раз­ви­ваться выно­сить цвет и плод, все живое заслу­жи­вает самой вни­ма­тель­ной куль­туры, а только самое доро­гое семя, во всем блеске своих цветов и плодов еще неве­до­мое нам, сеют дра­го­цен­ней­шее и несрав­нен­ное – наш дух, наше разум­ное созна­ние – может будто бы, как иногда многим кажется, жить как при­дется, без куль­туры, без ста­ра­тель­ного ухода. И рас­те­ние, и живот­ное живут без­вольно, инстинк­тивно, не оши­ба­ются, не заблуж­да­ются, не грешат, ибо их создает и руко­во­дит зако­но­со­об­раз­ное, чуждое для них, соче­та­ние сил, опре­де­ля­е­мое идеей, какую им-то нет нужды пони­мать или ей сочув­ство­вать. Мы – в ином, почет­ней­шем поло­же­нии: идея или идеал нашей жизни и лич­но­сти дове­рены нам самим, мы должны сами потру­диться выяс­нить себе, напе­чат­леть пред своей созна­тель­ной волей свой под­лин­ный образ и вопло­тить его в своем суще­стве. Нам необ­хо­димо поэтому знать, чем мы должны быть, чем мы будем. За всякое ответ­ствен­ное дело мы беремся со стра­хом: изу­чили ли мы его, не испор­тим ли? А устро­ить свою жизнь, свое созна­ние, свою душу – это можно будто бы без мысли, без труда, без неот­ступ­ных иска­ний и борьбы, без науки. Оттого и полу­ча­ется, что разум­ное и авто­ном­ное суще­ство вносит в свой внут­рен­ний мир такую страш­ную пута­ницу, такой кош­мар­ный разлад, что само себе ста­но­вится про­тив­ным, и волна соб­ствен­ной мути духов­ной смы­вает его, нако­нец, в стыде и позоре, с лица земли.

Кому и зачем это нужно? Разве нет других путей, как только «ухо­дить» или «опус­каться»? Зачем затап­ты­вать в себе пре­крас­ные воз­мож­но­сти духа и жизни, когда во многих других вокруг нас они рас­цве­тают? Может быть, у нас нет сво­боды и выбора? Неправда. Почему же при одних и тех же усло­виях земной жизни, под одним и тем же солн­цем, при слиш­ком сход­ных радо­стях и печа­лях, трудах и ресур­сах – одни нахо­дят воз­зва­ние и воз­буж­де­ние своих духов­ных сил, полны блеска ума и гения, а другие холодны и тупы?

Одни брыз­жут лучами радо­сти, сча­стия, свет­лых надежд, а другие полны без­на­деж­ного и бес­смыс­лен­ного отча­я­ния? Нет, значит, здесь фатума, непре­лож­ной судьбы, а есть раз­ница сво­бод­ных отно­ше­ний и отсюда – раз­ница резуль­та­тов. Известно, что вели­кие дела нрав­ствен­ной силы и кра­соты совер­шали те, кто имел наи­бо­лее высо­кое созна­ние своей личной сво­боды, кто осме­лился пойти напе­ре­кор гне­ту­щим тен­ден­циям среды и исто­рии, пове­рив в воз­мож­ность того, что многим робким и мало­душ­ным каза­лось неве­ро­ят­ным. Такова исто­рия многих вели­ких идей и откры­тий. Стоит, наобо­рот, болез­ненно вну­шить себе, что мы свя­заны, ничего не можем, что мы – только игрушка внеш­ней слепой необ­хо­ди­мо­сти и внут­рен­них дес­по­ти­че­ских импуль­сов, – и мы дей­стви­тельно теряем свою чело­веч­ность, воля наша падает и атро­фи­ру­ется, мы – рабы, мы – игрушка в руках чуждых нам сил, кото­рым не сочув­ствуем, и жизнь, про­тив­ная нашим под­лин­ным стрем­ле­ниям и сове­сти, невы­но­симо томит нас и мучит.

Но какая охота быть рабом и игруш­кой слепых тече­ний жизни, когда нам даны все шансы вла­деть ими, направ­лять их, куда нам угодно? Нужно только, чтобы в нас воз­никло непре­клон­ное хоте­ние; а для этого нужно знать, чего хотеть. Если мы не знаем и не хотим знать, куда плывем, то не все ли равно, куда нас выне­сут волны? Но если мы знаем, где наше спа­се­ние, то отча­янно гребем напе­ре­кор тече­нию и часто побеж­даем, спа­са­емся. Слиш­ком оче­видно, таким обра­зом, что для «спа­се­ния» нашей жизни, ее смысла и зна­че­ния, нам необ­хо­димо знать, в чем ее упо­ва­ния, где вле­ку­щие ее цели и вдох­нов­ля­ю­щие цен­но­сти. Это знание наи­выс­ший долг чело­века. И дей­стви­тельно, раз сверх общих и объ­ек­тив­ных усло­вий и зада­ний суще­ство­ва­ния нам дана соб­ствен­ная воля и предо­став­лена сво­бода поло­жить руль своего курса направо или налево, чтобы создать из себя сосуд славы или бес­че­стия, – то достойно ли разум­ного и зря­чего суще­ства отка­зы­ваться от высо­чай­шей и ответ­ствен­ной чести –знать, куда, зачем и как напра­вить свою жизнь? А для этого необ­хо­димо иметь верное пони­ма­ние мира, т. е. всего бытия, и своего отно­ше­ния к миру, или, ска­зать иначе, – иметь истин­ную рели­гию, пони­ма­е­мую как совер­шен­ней­ший плод все­сто­рон­него раз­ви­тия чело­века, и прежде всего как орга­ни­че­ский синтез живой пол­ноты его убеж­де­ний.

Рели­гия – это то, что есть истина. Без истины чело­век слеп: он не знает, чего хотеть, куда идти, зачем и что делать. Не зная этого, он предо­став­ляет направ­ле­ние своей жизни чуждым и даже враж­деб­ным силам, т. е. лиша­ется сво­боды. «Истина сде­лает вас сво­бод­ными» (Ин. 8:32). Любовь к истине (ср. 2Сол. 2:10) – вот та сила, кото­рая духовно зажи­гает чело­века, делает его гением, героем мысли, науки, искус­ства, труда. Узнать, понять, выра­зить и совер­шить правду – то, что дороже всего, что без­условно должно быть, – вот в чем инте­рес, сила и досто­ин­ство чело­ве­че­ской жизни.

Но здесь-то, к сожа­ле­нию, мы слиш­ком часто встре­чаем уни­жа­ю­щее чело­века и вле­ку­щее его к раб­ству корыст­ное рав­но­ду­шие к истине. Нам часто гово­рят: «Пусть схо­ла­стики отыс­ки­вают несу­ще­ству­ю­щую истину, а для нас истина и правда только в том, что греет нас и светит нам в жизни, хотя бы это были для разных людей прямо про­ти­во­по­лож­ные начала». Старая басня: нам нужны плоды, а на корни не стоит обра­щать вни­ма­ния. Но ведь тепло и светло то только в истине: во лжи и неправде – раз­ру­ше­ние и смерть. Истина – это то, что сози­дает жизнь. И не может быть, чтобы истинны были и те, и другие про­ти­во­по­лож­ные начала: не может быть, чтобы жизнь сози­да­лась по раз­лич­ным, до про­ти­во­по­лож­но­сти, прин­ци­пам. Это отвер­гало бы всю науку, кото­рая гово­рит, что все в жизни совер­ша­ется с желез­ной точ­но­стью, по неиз­мен­ным и одно­об­раз­ным зако­нам. Нару­ше­ние еди­ного общего закона и порядка жизни ведет к смерти.

Люди – одной при­роды, и одно для них пита­ние; а если им угодно при­ду­мы­вать чуждый при­роде поря­док, то печаль­ные резуль­таты скоро пока­зы­вают им их ошибку. Будто бы светлы и теплы прин­ципы, а жизнь раз­ре­ша­ется страш­ным дис­со­нан­сом и кру­ше­нием. Тепло и светло дереву от солнца, и оно живет и цветет; тепло и светло ему от огня, и оно в нем сго­рает. Опасно сме­ши­вать с солн­цем огонь, сжи­га­ю­щий жизнь. «Будем, как солнце», – воз­гла­шает гордый чело­век, нашед­ший как будто «свою» истину в увле­ка­ю­щих его сти­хий­ных поры­вах; но как он жалок не заме­чая, что он сго­рает в огне своих стра­стей и скоро погас­нет в чаду своего раз­ло­же­ния. Не мы выду­мали свою жизнь; не в нас, поэтому, и сози­да­ю­щий ее прин­цип. Нам дан разум, чтобы его найти, и воля, чтобы, найдя его, руко­во­диться только им, если мы хотим жить, а не раз­ла­гаться: жизнь совер­ша­ется только по еди­ному закону, а не по капри­зам отдель­ных особей. Наша сво­бода не есть бес­прин­цип­ное состо­я­ние (раз­ло­же­ние) жизни, а радост­ное согла­сие с теми неза­ме­ни­мыми объ­ек­тив­ными нача­лами, кото­рыми сози­да­ется жизнь всего мира.

Есть мощное, общее и систе­ма­ти­че­ское дви­же­ние чело­ве­че­ского ума к позна­нию мира и к откры­тию начал, кото­рыми все стро­ится и управ­ля­ется в мире. Это – наука. Неот­ступно и твердо, шаг за шагом идет она к раз­ре­ше­нию «миро­вых зага­док». Для очень многих нет более высо­кого авто­ри­тета, чем наука, и притом наука точная, поло­жи­тель­ная, не про­пус­ка­ю­щая пес­чинки без иссле­до­ва­ния. Ей они вве­ряют все свои надежды и волю, все свое миро­воз­зре­ние и миро­от­но­ше­ние. Рабо­тал для нее без­за­ветно, они не видят конца своей работы, потому что она изу­ми­тельно необъ­ятна. Но они будто бы счаст­ливы тем, что кто-то когда-то в отда­лен­ном буду­щем на трудах всех ран­ней­ших поко­ле­ний построит «целое» науки, дойдет до конца пути, увидит все глу­боко сокры­тые тайны бытия.

Так что же: нужно спо­койно ждать, когда все раз­ре­шится наукой и откро­ется пол­нота позна­ния и реаль­ной правды? Можно бы было ждать; но для послед­ней в каждую данную минуту необ­хо­димо иметь верное направ­ле­ние, чтобы быть дальше от смерти; а для этого нужно знать цель, к кото­рой направ­ля­ется жизнь, ведать пути и сред­ства под­линно духов­ного чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния, т. е. иметь цель­ное миро­воз­зре­ние. Это – первое. Второе: необ­хо­димо было бы ждать, если бы наука имела без­условно только один путь – бес­ко­неч­ного иссле­до­ва­ния, вширь и вглубь, мира Божия, если бы не было науч­ного фило­соф­ского и рели­ги­оз­ного мыш­ле­ния с еще более широ­ким полем зрения и с более прямым направ­ле­нием к суще­ству дела – к осно­вам цель­ного миро­по­ни­ма­ния. Люди, предубеж­денно настро­ен­ные против фило­соф­ской и рели­ги­оз­ной мысли, конечно, обре­чены только на долгое и тер­пе­ли­вое ожи­да­ние, и они реша­ются ждать, жить пока без ясного и опре­де­лен­ного миро­воз­зре­ния – только своим неустан­ным науч­ным трудом и надеж­дой – что полный свет рано или поздно блес­нет им или гря­ду­щим поко­ле­ниям. Однако ока­зы­ва­ется, что вполне выдер­жать этого ожи­да­ния нельзя; отчего мы и видим появ­ле­ние горя­чих и ско­ро­спе­лых реше­ний вели­чай­ших вопро­сов жизни во имя «послед­них слов науки», реше­ний, часто уди­ви­тель­ных именно по своей нена­уч­но­сти. Нет, наука пока не решила основ­ных вопро­сов бытия и не скоро решит их, если и суж­дено ей уви­дать конец своих стрем­ле­ний. Поэтому совер­шенно поло­житься на нее при выра­ботке миро­воз­зре­ния нельзя. Этому пре­пят­ствует уже то одно, что за знамя науки идет борьба между раз­ными направ­ле­ни­ями мысли; а в этой борьбе от имени абсо­лютно бес­страст­ного знания часто гово­рят чело­ве­че­ские стра­сти, и дело науки часто колеб­лется лич­ными недо­стат­ками ее слу­жи­те­лей. Поэтому-то в вопро­сах общего и целост­ного миро­воз­зре­ния нельзя остаться без своей соб­ствен­ной само­сто­я­тель­ной работы, без борьбы и испы­та­ния своих соб­ствен­ных разума и сове­сти.

Конечно, истина одна и наука одна. Но не все то – наука, что тако­вой себя объ­яв­ляет, не вся та наука, где исклю­чи­тельно стре­мятся водру­зить ее знамя. Конечно, кому и под­нять све­тиль­ник знания над чело­ве­че­ством, как не науке? Однако, ее луче­зар­ное сияние есть могу­чий резуль­тат общих усилий чело­ве­че­ского разума, а не мер­ца­ние отдель­ных факе­лов или лучи­нок разных дис­ци­плин или еди­нич­ных умов. Но в том-то и беда, что усилия могу­чих и горячо жаж­ду­щих общего блага умов часто не сли­ва­ются в общий и объ­еди­нен­ный порыв к свету и правде, а стал­ки­ва­ются и вза­имно обес­си­ли­ва­ются в подо­зри­тель­ной и страст­ной борьбе. Впро­чем, в борьбе за свое суще­ство­ва­ние наи­луч­шие чаяния и убеж­де­ния чело­ве­че­ства креп­нут и шли­фу­ются. Жаль только, что люди в этой борьбе, часто с пол­но­той фана­ти­че­ского увле­че­ния, как за несо­мнен­ной исти­ной, идут за неправ­дой и тем дальше отхо­дят от истины, чем больше верят в под­лин­ность избран­ного направ­ле­ния. В науч­ной сфере укло­не­ния от пря­мого направ­ле­ния к истине бывают осо­бенно настой­чивы и стре­ми­тельны, как крайне само­уве­рен­ные от своей кажу­щейся соли­дар­но­сти со зна­нием.

Позна­ние – вели­кая и свет­лая сила; но оно имеет мно­же­ство сте­пе­ней и самых раз­но­род­ных оттен­ков. Оно может идти по поверх­но­сти вширь, раз­рас­та­ясь без конца, бес­силь­ное про­ник­нуть вглубь вещей. Оно может, наобо­рот, идти далеко вглубь, откры­вать миры в мик­ро­ско­пи­че­ских пылин­ках, но быть слиш­ком узким, неспо­соб­ным обнять вели­ких и широ­ких пер­спек­тив. Как много среди ученых узких спе­ци­а­ли­стов или поверх­ност­ных энцик­ло­пе­ди­стов!.. Иде­аль­ное позна­ние стре­мится к абсо­лют­ной пол­ноте, глу­бине и шири, ко все­ве­де­нию и пре­муд­ро­сти. Его задача – «постиг­нуть… что широта и дол­гота, и глу­бина и высота… дабы испол­ниться всею пол­но­тою Божиею» (Еф. 3:18–19). Могу­ще­ство нашего позна­ния зави­сит от того идеала, какому мы служим. У кого «бог – чрево» (Флп. 3:19), т. е. кто заин­те­ре­со­ван только в чув­ствен­ных благах и цен­но­стях жизни, тому нужно только изу­чить, как при­об­ре­сти и рас­пре­де­лить наи­боль­шее коли­че­ство пита­ния, удо­воль­ствий, власти над при­ро­дою и других мате­ри­аль­ных и види­мых пре­иму­ществ. Жад­ность себя­лю­би­вых и свое­ко­рыст­ных иска­ний нена­сытна: поэтому и слу­жи­тели чув­ствен­ных иде­а­лов – «идолов» широко и глу­боко захва­ты­вают область знания, всюду про­ни­кают и рыщут в чаянии новых и новых заво­е­ва­ний для удобств, ком­форта и пря­но­сти жизни. Но для них без­на­дежно закрыта необъ­ят­ная область духов­ных, без­услов­ных и вечных цен­но­стей, в кото­рую про­ни­кают только те, кому знаком голод внут­рен­него чело­века , кто знает, что «не хлебом одним жив чело­век», кому нужно раз­га­дать Божие слово – без­услов­ную и вечную идею бытия, чтобы знать – зачем жить и чтобы уто­лить жажду правды и разума, так властно выра­жен­ную в без­услов­ных тре­бо­ва­ниях нашего созна­ния.

Чем выше идеал, чем шире и глубже запросы чув­ства и сове­сти, тем необъ­ят­нее, выше, глубже и шире запросы позна­ния и тем без­за­вет­нее и само­от­вер­жен­нее труды и жертвы ради него. Но без­услов­ные идеалы и власт­ные порывы чистого чело­ве­че­ского гения в обла­сти вечной правды – странны и непо­нятны сынам земли и плоти. Поэтому высо­кие науки духа часто – в пре­не­бре­же­нии, забыты, при­ни­жены; они слиш­ком нежно, иногда робко и застен­чиво отста­и­вают свое поло­же­ние в ряду других наук. «Поло­жи­тель­ные» умы с гор­до­стью назы­вают наукой иссле­до­ва­ние жизни козявки и с пре­не­бре­же­нием – «мета­фи­зи­кой» и «мисти­кой» иссле­до­ва­ние суще­ства и глубин нашего духа и лич­ного созна­ния. Низшие идеалы крепче в еже­днев­ной дей­стви­тель­но­сти, она ближе и понят­нее чув­стви­тель­ным людям; кри­тика с их точки зрения по отно­ше­нию к духов­ным иде­а­лам несдер­жанна и не очень раз­бор­чива в сред­ствах. От этого и про­ис­хо­дит пре­не­бре­жи­тель­ное отно­ше­ние поклон­ни­ков «богов века сего» к слу­жи­те­лям Без­услов­ной Истины. Первые довольны: им не нужно смот­реть по высо­там, им не нужно болеть и о здо­ро­вье корней чисто чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния: все это будто бы тщета: им нужны только грубо оче­вид­ные цен­но­сти – земное, чув­ственно вле­ку­щее сча­стье; хотя оно-то именно и при­зрачно так как под­лин­ное и непре­хо­дя­щее сча­стье имеет корни в духов­ных убеж­де­ниях и в вечных реаль­ных цен­но­стях.

«Плот­ские» обычно высо­ко­мерно «судят духов­ных»; но у них нет данных для дей­стви­тель­ного и осно­ва­тель­ного суда в этом случае, так как нет духов­ного опыта, нет позна­ния о том, что «пости­га­ется духовно». А «духов­ный судит о всем», так как к неиз­беж­ному плот­скому опыту и к позна­нию у него при­со­еди­ня­ется духов­ное разу­ме­ние (1Кор. 2:14–15). В этом роко­вом исто­ри­че­ском споре боль­шин­ство людей зани­мает печаль­ное поло­же­ние рав­но­ду­шия и пас­сив­ного про­тив­ле­ния Духу, под­чи­ня­ясь гип­нозу само­уве­рен­ного крика невежд, инстинк­там плоти и суете будней. Поэтому-то путь к истине окру­жен тума­ном, затруд­нен гру­быми пре­пят­стви­ями и тре­бует нема­лых жертв и борьбы за сво­боду разума и его стрем­ле­ний. Но нужно иметь настолько сме­ло­сти и твер­до­сти, чтобы властно поста­вить высо­кие идеалы пред своей сове­стью и всем серд­цем покло­ниться им; только тогда воля найдет нужную ей кре­пость в борьбе за сво­боду самых широ­ких и глу­бо­ких запро­сов ума, обу­слов­лен­ных его при­род­ной орга­ни­за­цией. Почему же только запросы чрева и плоти суть при­род­ные и неот­вра­ти­мые, а чистые и бла­го­род­ные порывы души должны быть смяты? Разве они не та же при­рода, только высшая, бес­ко­нечно пре­крас­ная и дра­го­цен­ная? Зачем же иногда люди так робки и трус­ливы, когда вста­нут пред ними высшие и непре­хо­дя­щие вопросы духа и сове­сти? Зачем быть рабами? Нужно же иметь столько харак­тера и само­сто­я­тель­но­сти, чтобы нас не запу­гали нахалы и невежды, само­званно мнящие себя гла­ша­та­ями послед­них слов науки и схо­дя­щие за тако­вых пред несве­ду­щей и довер­чи­вой толпой. Они грубо окри­ки­вают тех, кто под­ни­мает свои очи кверху, обра­щает их вглубь духа или устрем­ляет в неве­до­мые дали, к кото­рым рвется душа, неудо­вле­тво­рен­ная пер­спек­ти­вами налич­ного, плот­ского и пре­хо­дя­щего суще­ство­ва­ния. Как много в неве­до­мом и недо­ве­до­мом того, что нам без­условно необ­хо­димо узнать и понять, чтобы жить и радо­ваться созна­тельно, осмыс­ленно, по-чело­ве­че­ски, а не по-живот­ному. И вот тут запреты: смотри только под ноги и на то, что ешь, изучай только полез­ное в борьбе за плот­ское суще­ство­ва­ние, а душа – фикция, ее нет: если ей больно, то это – само­об­ман, иллю­зия… И очень многие под­да­ются таким окри­кам и вну­ше­ниям, хотя и жестоко потом пла­тятся, когда неумо­ли­мая логика жизни при­во­дит их к печаль­ному выводу, что нет смысла и радо­сти в суще­ство­ва­нии, что «жить не стоит» … Но нужно знать, что истин­ных ученых очень мало и что они нико­гда не бывают вра­гами самых широ­ких попы­ток чело­ве­че­ского разума и ника­ких обла­стей не объ­яв­ляют для него запрет­ными. Наобо­рот – они ищут полной сво­боды для ума, сове­сти и иссле­до­ва­ния.

Поэтому муже­ственно и бла­го­родно, не сму­ща­ясь запре­тами пози­ти­визма, смело должно пойти всюду, куда зовет и куда хочет пойти сво­бод­ный ум и сво­бод­ная душа, жаж­ду­щая только единой и несо­мнен­ной правды.

II

Вопросы наук физи­че­ских, иссле­до­ва­ния о небе и земле, о рас­те­ниях и живот­ных обычно окру­жены почте­нием: уни­жа­ю­щее их и враж­деб­ное к ним отно­ше­ние спра­вед­ливо клей­мится как неве­же­ство. Но есть более высо­кие вопросы, для кото­рых первые служат грун­том и пье­де­ста­лом; это – вопросы фило­соф­ской, эти­че­ской и рели­ги­оз­ной мысли, иссле­до­ва­ния о духе, о смысле и цен­но­сти нашей жизни, о нрав­ствен­ных иде­а­лах, о Боге и веч­но­сти. Грубое, уни­чи­жи­тель­ное и насмеш­ливо- враж­деб­ное отно­ше­ние к этим вопро­сам изоб­ли­чает, конечно, осо­бенно зна­чи­тель­ную сте­пень неве­же­ства. Однако почему-то часто слу­ча­ется, что «пере­до­вые» и «поло­жи­тель­ные» умы, когда про­яв­ляют грубое и враж­деб­ное отно­ше­ние к высшим вопро­сам разума и сове­сти, не только не сты­дятся своего неве­же­ства, а выска­зы­вают его с гор­до­стью, вменяя это себе в честь и заслугу.

Для иллю­стра­ции наших сето­ва­ний нельзя не оста­но­виться на одном кон­крет­ном при­мере в этом роде. Из него мы увидим, как иногда странны и болез­ненны эти пре­тен­ци­оз­ные запреты высших инте­ре­сов, как иногда грубо и анти­на­учно пыта­ются гордые, но бли­зо­ру­кие умы удер­жать чело­ве­че­ство от поры­вов к без­услов­ному Солнцу разума…

В сбор­нике про­фес­сора К. Тими­ря­зева «Насущ­ные задачи совре­мен­ного есте­ство­зна­ния (1908 г.) есть статья под загла­вием «Анти­ме­та­фи­зик» (с. 44 2–464). Это читан­ная в Вен­ском фило­соф­ском обще­стве в январе 1905 г. лекция проф. Л. Больц­мана, – в пере­воде и с пре­ди­сло­вием проф. Тими­ря­зева. Послед­ний в своем пре­ди­сло­вии едко жалу­ется на «рас­ту­щий и мало помалу все засти­ла­ю­щий, в надви­нув­шихся на нас сумер­ках, туман – туман мета­фи­зики и мисти­цизма». Проф. Тими­ря­зев «глу­боко убеж­ден, чтонасущ­ная задача совре­мен­ного есте­ство­зна­ния заклю­ча­ется в борьбе с пополз­но­ве­ни­ями мета­фи­зики найти лазейку в область поло­жи­тель­ного знания». Поэтому он и «счи­тает полез­ным при­ве­сти мнение» физика-фило­софа Больц­мана, кото­рый, «высту­пая про­тив­ни­ком мета­фи­зики, не только видит в ней корен­ное зло (!), но и ука­зы­вает на про­ис­хож­де­ние этого зла и на сред­ства борьбы (!) с ним».

Туман мета­фи­зики… Конечно, кому при­я­тен туман? Во всяком случае не гг. мета­фи­зи­кам. Фило­со­фия по самой своей при­роде есть стрем­ле­ние к без­услов­ной ясно­сти ума и созна­ния (ср. Кор­не­лиус («Вве­де­ние в фило­со­фию»), к абсо­лют­ной ярко­сти, пол­ноте и адек­ват­но­сти отра­же­ния бытия в нашем пред­став­ле­нии и в нашей мысли. Она борется с тума­нами, она страж­дет от них; но роко­вым обра­зом яркие вер­шины, до кото­рых она доби­ра­ется, снизу закрыты иногда густым тума­ном. И сколько бла­го­род­ней­ших герой­ских усилий упо­тре­била фило­со­фия в побе­до­нос­ной борьбе против «тума­нов» за свет правды и разума! Сам же Больц­ман при­знает эту заслугу за фило­со­фией, говоря, что фило­софы, несмотря на несо­вер­шен­ство своих воз­зре­ний, все-таки «ока­за­лись полез­ными, потому что рас­чи­стили путь, загро­мож­ден­ный еще худ­шими воз­зре­ни­ями; рас­крыли их оши­боч­ность и обес­пе­чили пере­ход к более ясным воз­зре­ниям» (с. 456). Чего же еще нужно? Разве и поло­жи­тель­ные науки сразу стали хва­тать звезды? Не были ли и они в зача­точ­ном и мла­ден­че­ском состо­я­нии, да и теперь не лежит ли пред ними бес­ко­неч­ный путь раз­ви­тия? При­во­дит же сам Больц­ман в каче­стве при­мера теорию элек­три­че­ства и маг­не­тизма Виль­гельма Вебера. «И хотя теория Вебера, – гово­рит он, – теперь не выдер­жи­вает кри­тики, он оста­ется одним из вели­чай­ших иссле­до­ва­те­лей элек­три­че­ства всех времен». Его теория воз­бу­дила мысль и энер­гию ученых, дала толчок к пло­до­твор­ным опытам, под­го­то­вила путь для новой теории. Почему же, созна­вая такую же посте­пен­ность дви­же­ния и фило­со­фии к «ясно­сти», не хотят про­стить ей неиз­беж­ных и вре­мен­ных туман­но­стей? Правда, эти туман­но­сти иногда кажутся нам искус­ствен­ными и напрас­ными; однако их можно поста­вить в вину только отдель­ным фило­со­фам, а не фило­со­фии вообще. Иногда смут­ность и болез­нен­ность мысли сопро­вож­дают част­ные, пере­ход­ные моменты фило­со­фии; можно ли из-за этого объ­яв­лять всю фило­со­фию или мета­фи­зику «корен­ным злом» и при­зы­вать к «борьбе» с ней? Что ска­зали бы слу­жи­тели поло­жи­тель­ного знания, если бы фило­софы, при­ведя длин­ный ряд теорий физики и химии, не выдер­жав­ших кри­тики, наив­ных, само­про­ти­во­ре­чи­вых, объ­явили бы есте­ство­зна­ние «корен­ным злом» и при­зы­вали бы к «борьбе» с ним?.. Они этого не сде­лают, так как никто столько не ува­жает поло­жи­тель­ных наук в их соб­ствен­ных гра­ни­цах, как именно мета­фи­зики, потому что они хорошо знают, что такое физика (метафизика – после физики): а физики это делают, цинично заяв­ляя при этом, как проф. Больц­ман: «по правде ска­зать, я не знаю, что такое фило­со­фия» (с. 445).

Больц­ман заслу­жи­вает вни­ма­ния только в кри­тике одного тезиса Шопен­гау­эра, именно того, что Ничто есть истинно сущее и обратно. Это, конечно, бред отвле­чен­ной и боль­ной логики. И неужели болезнь в одном пункте или несколь­ких – того или дру­гого фило­софа, часто, как напри­мер, у Шопен­гау­эра, про­ис­хо­дя­щая от мути гнева, само­лю­бия и других стра­стей, может пове­сти к непо­ни­ма­нию вообще, что такое фило­со­фия, и к изде­ва­тель­ствам над нею? Муд­реца грехи фило­со­фии должны вести только к стро­жай­шей само­кри­тике, к выра­ботке высшей ясно­сти, объ­ек­тив­но­сти и сво­боды своего чув­ства и созна­ния, а не к бли­зо­ру­кой потехе над тем, что он – по соб­ствен­ному при­зна­нию – не знает, но в чем высший и бла­го­род­ней­ший при­знак истин­ной чело­веч­но­сти…

«Насущ­ной зада­чей совре­мен­ного есте­ство­зна­ния» проф. Тими­ря­зев объ­яв­ляет «борьбу с пополз­но­ве­ни­ями мета­фи­зики найти лазейку в область поло­жи­тель­ного знания» (с.442–443). Не слиш­ком ли много пре­тен­зий? Кто же, на самом деле, смеет запре­тить мета­фи­зике не через «лазейку», кото­рой она не ищет, а широ­кими воро­тами вхо­дить и выхо­дить в область и из обла­сти поло­жи­тель­ного знания? Узур­па­торы этой послед­ней объ­яв­ляют ей борьбу, но нестраш­ную, без­оруж­ную. Без­оруж­ную, потому что бороться с мета­фи­зи­ками можно только их же ору­жием, т. е. фило­соф­ски, мета­фи­зи­че­скими поня­ти­ями, на место их утвер­жде­ний выдви­гая свои, их уни­что­жа­ю­щие; но ведь кто прин­ци­пи­ально против всякой мета­фи­зики, тот, надо пола­гать, чужд всего мета­фи­зи­че­ского, и ему не с чем высту­пать против нена­вист­ных ему поня­тий. Поэтому, если эта борьба не фикция, то она, оче­видно, ведется не с мета­фи­зи­кой вообще, а за свою пред­взя­тую мета­фи­зику. Так оно и есть, и только при этом понятна страст­ность заяв­ле­ния, его пре­не­бре­жи­тель­ный и уни­что­жа­ю­щий тон.

Мета­фи­зику высо­ко­мерно хотят оттолк­нуть от обла­сти поло­жи­тель­ного знания, заде­лав от нее даже «лазейку» туда. Конечно, при этом боятся не за мета­фи­зику, кото­рой желают ско­рей­шего конца, а за поло­жи­тель­ные науки. Но неужели фило­софы такие вар- вары, люди настолько другой породы, что от их при­кос­но­ве­ния науки завя­нут? Исто­рия мысли не гово­рит ли совсем дру­гого? Если неко­то­рые ученые сби­ва­ются будто бы в своем методе от мета­фи­зи­че­ских пред­по­ло­же­ний, то в этом вина уже не фило­со­фии, а именно самих слу­жи­те­лей науки, невер­ных и неточ­ных на своем пути. Фило­со­фия, конечно, без­условно заин­те­ре­со­вана только в совер­шен­ней­шей точ­но­сти «точных» наук.

Совсем напрас­ная боязнь мета­фи­зики объ­яс­ня­ется только невер­ным пред­став­ле­нием о ней и ее отно­ше­нии к поло­жи­тель­ному знанию. Ее хотели бы пони­мать только как отвле­чен­ное «апри­ор­ное» раз­мыш­ле­ние; а это совсем неверно. Тре­бо­вать от фило­со­фов, чтобы они не гля­дели на мир Божий, а пре­да­ва­лись бы только своим умо­зре­ниям, это значит поте­шаться и над фило­со­фией, и над здра­вым смыс­лом вообще. Без впе­чат­ле­ний бытия, без живых опытов вза­и­мо­дей­ствия субъ­екта и объ­екта, без вос­при­я­тия и позна­ния мира – ника­кой мысли, созна­ния, науки и фило­со­фии у нас не яви­лось бы. Ведь первые «мета­фи­зики» были боль­шею частию просто само­учки – «физики». Ведь первый гран­ди­оз­ный мыс­ли­тель, от кото­рого пошел самый термин «мета­фи­зика», поме­стил начатки этой дис­ци­плины за физи­че­скими трак­та­тами. Без наблю­де­ния мира нет мета­фи­зики; и чем выше мета­фи­зи­че­ское раз­ви­тие, тем больше спроса на наи­бо­лее науч­ное и совре­мен­ное миро­на­блю­де­ние. Как познать высшее, не зная низ­шего? Как понять дале­кое, не смотря на близ­кое? Как ура­зу­меть все, не зная и не разу­мея его частей и эле­мен­тов? Как постиг­нуть дух, то, что неви­димо, когда мы не пости­гаем того, что видимо? Поэтому теперь едва ли можно найти фило­софа, кото­рый не считал бы для себя необ­хо­ди­мым быть в курсе совре­мен­ного есте­ство­зна­ния.

И если бы оно на самом деле было враж­деб­ным и вре­до­нос­ным для фило­со­фии, то послед­ней, ввиду бле­стя­щего состо­я­ния наук, давно бы не суще­ство­вало. А между тем фило­со­фия про­цве­тает, и мета­фи­зики усердно усво­яют и горячо при­вет­ствуют успехи есте­ство­зна­ния. И не через «лазейку» они сооб­ща­ются с ним, так как чест­ному есте­ство­веду нет ни малей­шей нужды бояться откры­тых и широ­ких ворот в его область для гг. мета­фи­зи­ков.

И на самом деле: мета­фи­зик кровно заин­те­ре­со­ван в самом точном и верном позна­нии дей­стви­тель­но­сти. Ему в самой высо­кой сте­пени понятны и дороги стро­гость и точ­ность есте­ствен­но­на­уч­ных мето­дов. Своим вли­я­нием он может при­не­сти «поло­жи­тель­ному» уче­ному не туман, а именно ясность: потре­бо­вать от него в соб­ствен­ном смысле точной и поло­жи­тель­ной науки. Выводы и умо­зре­ния у него свои, а фак­ти­че­ский мате­риал он берет из других рук. Оче­видно, что он слиш­ком сильно заин­те­ре­со­ван в под­лин­но­сти и доб­ро­ка­че­ствен­но­сти этого мате­ри­ала, чтобы стоять не на фан­то­мах, стро­ить не на песке. Сна­чала мета­фи­зик идет вместе с физи­ком (в широ­ком смысле), и это неиз­бежно; потом, когда физик уже не может идти с ним дальше, он про­дол­жает путь один, нико­гда не поры­вая, однако, связи с поло­жи­тель­ным фун­да­мен­том знания. Сна­чала физика и мета­фи­зика не раз­де­ля­лись. Не мета­фи­зики ли выно­сили и взле­ле­яли прин­ципы всех наук? Не фило­софы ли углу­били и осмыс­лили есте­ствен­но­на­уч­ные методы? Среди многих своих направ­ле­ний фило­со­фия знает и «пози­тив­ное», столь бла­го­при­ят­ное раз­ви­тию точных наук. Только фило­соф­ское мыш­ле­ние не огра­ни­чи­ва­ется и не успо­ка­и­ва­ется ни в каком отдель­ном направ­ле­нии: оно идет все дальше и глубже, все шире и выше, и дей­стви­тель­ность рас­кры­ва­ется пред ним с новых и разных сторон. И как бы ни упре­кали мета­фи­зику за мнимую враж­деб­ность к поло­жи­тель­ному знанию, за кажу­щу­юся измену науч­ным прин­ци­пам, – все это неверно. Всякий мета­фи­зик жаждет стать именно на поло­жи­тель­ную почву; только он рабо­тает над откры­тием поло­жи­тель­ных начал там, где их про­стой глаз и мик­ро­скоп уче­ного не видят, но где они при­ну­ди­тельно ощу­ща­ются разу­мом. Конечно, не все фило­софы гово­рят одно и то же, и это будет до тех пор, пока они не найдут под­лин­ной, абсо­лютно единой правды. Но они к ней при­бли­жа­ются; у них уже не мало общих твердо уста­нов­лен­ных прин­ци­пов. При этом общее их отно­ше­ние к поло­жи­тель­ному знанию совер­шенно без­уко­риз­ненно. Это и само собою понятно: не только ученый фило­соф, но и всякий хоть немного интел­ли­гент­ный чело­век спо­со­бен понять и оце­нить непо­ко­ле­би­мое зна­че­ние и науч­ное досто­ин­ство поло­жи­тель­ного, то опи­са­тель­ного и экс­пе­ри­мен­таль­ного, то мате­ма­ти­че­ского и индук­тив­ного, метода так он ясен, так оче­видно неза­ме­ним и необ­хо­дим в позна­нии мира, чего оди­на­ково страстно жаждут и физики и мета­фи­зики. Не изум­ле­ние ли пред миром, не жажда ли понять и объ­яс­нить его дви­нули в путь иссле­до­ва­ния и уче­ного, и фило­софа? Раз­ница между ними лишь та, что первый доволь­ству­ется иссле­до­ва­нием частей, эле­мен­тов, послед­нему – нужно все; первый идет кро­пот­ливо, мелким шагом, мечтал с арши­ном и весами дойти до послед­них осно­ва­ний бытия, второй идет более реши­тельно и прямо к этим осно­ва­ниям, зная, что арши­ном и весами их не изме­рить: для пер­вого все законы мира ясны и исчер­паны в его колбе, для вто­рого – неве­до­мые воз­мож­но­сти мира бес­ко­нечны. Когда первый взгля­нет в бес­ко­неч­ность, он дела­ется мета­фи­зи­ком; когда второй загля­нет в глубь эле­мен­тов, он, дела­ется ученым. Это братья – сора­бот­ники, испол­ни­тели одного замысла и дела, но с двух его сторон: со сто­роны эле­мен­тов и со сто­роны целого; со сто­роны внеш­ней, види­мой, и со сто­роны внут­рен­ней, неви­ди­мой. Мета­фи­зик не поме­шает физику не навя­жет ему своих мето­дов, так как ясно видит, где им место. Но он не поз­во­лит ему неточ­но­стей и сочи­ни­тель­ства, пред­взя­тых выво­дов и про­из­воль­ного мета­фи­зи­кан­ства. Вот тут-то, дума­ется, и есть при­чина, почему иным ученым хочется спря­таться от мета­фи­зики в спе­ци­аль­ную непри­кос­но­вен­ную область. Враги серьез­ной и науч­ной мета­фи­зики, они часто любят сочи­нять свою, грубую и наив­ную. Не удер­жался от этого и Больц­ман…

Однако как же бедна и убога его соб­ствен­ная мета­фи­зика! «Пока сохра­ня­ется вера в какой-то осо­бен­ный дух, – пишет он, – кото­рый без посред­ства меха­ни­че­ских средств может позна­вать объ­екты, или в какую-то особую волю, кото­рая, опять-таки без уча­стия меха­ни­че­ских средств, может хотеть то именно, что нам полезно, мы нико­гда не объ­яс­ним даже про­стей­шего пси­хо­ло­ги­че­ского явле­ния. Только тогда, когда мы поймем, что дух и воля не пред­став­ляют нечто неза­ви­си­мое от тела, а только бес­ко­нечно слож­ное дей­ствие частиц мате­рий, кото­рое путем раз­ви­тия ста­но­вится все совер­шен­нее и совер­шен­нее; только тогда, когда мы поймем, что и воля, и пред­став­ле­ние, и само­со­зна­ние – лишь высшие сту­пени раз­ви­тия тех физико-хими­че­ских сил мате­рии, кото­рые на первых порах сде­лали воз­мож­ным для про­то­плаз­ма­ти­че­ского пузырька пере­ме­ще­ние в места более для него бла­го­при­ят­ные и уда­ле­ние из мест менее бла­го­при­ят­ных, – только тогда все (!) в пси­хо­ло­гии нам станет ясным» (с. 457).

Итак, дух и мате­рия тож­де­ственны. Сущ­ность души – частицы мате­рии. Душев­ные явле­ния – «только бес­ко­нечно слож­ное дей­ствие» их. Воля с ее стра­да­ни­ями и радо­стями, с ее свя­то­стью и паде­ни­ями, пред­став­ле­ние, с его огнем и блес­ком у поэтов и худож­ни­ков, высота раз­ви­того само­со­зна­ния, гений про­ро­ков и фило­со­фов, памят­ники высо­чай­ших про­зре­ний и твор­че­ства чело­ве­че­ского ума и искусств, неизоб­ра­зи­мая глу­бина и досто­ин­ство чело­ве­че­ского чув­ства и лич­но­сти, любовь и совесть – все это, ока­зы­ва­ется, – «лишь высшие сту­пени раз­ви­тия физико-хими­че­ских сил мате­рии». Все это меха­ни­че­ски, но без меха­ника, разумно, но без разума, само собою, без воли и цели, вышло из «про­то­плаз­ма­ти­че­ского «пузырька», кото­рый смог пере­дви­нуться «в места более для него бла­го­при­ят­ные»… Как все это, ока­зы­ва­ется, просто… И как плоско! И это будто бы – физика, наука? Вот какую анти­на­уч­ную и анти­ра­зум­ную мета­фи­зику состав­ляют неко­то­рые поло­жи­тель­ные ученые («анти­ме­та­фи­зики») в своих лабо­ра­то­риях. Очень понятно, почему им не хочется, чтобы к ним загля­ды­вали дей­стви­тель­ные мета­фи­зики. И они гово­рят нам, что если мы «поймем» это непо­нят­ное, вопи­юще анти­ло­гич­ное соеди­не­ние знаком тож­де­ства двух иде­ально ярких про­ти­во­по­лож­но­стей, духа и мате­рии, то «все в пси­хо­ло­гии нам станет ясным». Все про­яс­нится, когда мы все спу­таем, когда без всяких осно­ва­ний «поймем» убий­ствен­ный для спо­соб­но­сти пони­ма­ния явный абсурд? Поймем пси­хо­ло­гию, когда ее уни­что­жим во имя физики и химии, при­знан абсо­лют­ной осно­вой бытия и разума «дви­же­ние частиц мате­рии»? Не напо­ми­нает ли это зна­ха­рей, кото­рые при­пи­сы­вают бес­смыс­лен­ным смесям целеб­ную силу от всех болез­ней и тоже «объ­яв­ляют борьбу» – меди­цине? Едва ли боль­шую науч­ную цен­ность имеет и борьба с мета­фи­зи­кой во имя все­объ­яс­ня­ю­щего будто бы в пси­хо­ло­гии утвер­жде­ния, что дви­же­ние частиц мате­рии есть мысль, дух, воля и обратно.

На самом деле: разве физика знает сущ­ность души, само­со­зна­ния и воли? Разве в физико-хими­че­ских опытах когда-нибудь уда­ва­лось полу­чить такое «дей­ствие» частиц мате­рии, какое порож­дало бы явле­ния само­по­зна­ния, чув­ства, гово­рило бы о реше­ниях воли? Если бы мы созер­цали только частицы мате­рии и их физико-хими­че­ские дей­ствия, то разве мы «уви­дали» бы и поняли бы когда-нибудь состо­я­ния духа, ума, само­со­зна­ния и воли? Чтобы изу­чать землю, не на луну ездят; чтобы понять душу, не тело ана­то­ми­руют, а именно иссле­дуют пси­хику, идут путем само­на­блю­де­ния. При само­на­блю­де­нии не видно «частиц мате­рии»; при созер­ца­нии послед­них не видно «их» само­со­зна­ния, мыслей, чувств и проч. Знак равен­ства здесь может поста­вить только пылкая фан­та­зия, при силь­ном духо­бор­ном и мисти­че­ском жела­нии, чтобы было так. Обычно это делают люди, чуждые само­на­блю­де­ния, несве­ду­щие в пси­хо­ло­гии. Послед­няя (напри­мер, Геф­динг) гово­рит, что нет душев­ных явле­ний без их един­ства, без их нераз­рыв­ной связи с целым души. Пусть для раз­ви­тия и про­яв­ле­ния пси­хи­че­ской жизни нужен меха­низм дей­ству­ю­щих частиц мате­рии, физико-хими­че­ских сил и энер­гий: однако из этого «дей­ствия частиц» вот именно- то и нельзя понять ни одного пси­хи­че­ского явле­ния; вот именно-то «все в пси­хо­ло­гии» и в пси­хо­фи­зио­ло­гии ста­но­вится наи­бо­лее ясным и понят­ным при пред­по­ло­же­нии про­стой, еди­но­атом­ной само­сто­я­тель­ной души. Чем бы там она ни была, но это – новый эле­мент, орга­ни­че­ски син­те­зи­ру­ю­щий все эти «дей­ствия частиц» и спе­ци­фи­че­ски на них реа­ги­ру­ю­щий, без чего в них не было бы жизни и смысла. Орга­ни­че­ский меха­низм есть именно меха­низм, и поль­зо­ваться им, как и всяким меха­низ­мом, может только разум­ное начало. Никто не изучал послед­него без этого меха­низма, это – правда; но ото­же­ствить его с ним было бы верхом неосно­ва­тель­но­сти и анти­на­уч­ного про­из­вола. Мысль так и есть мысль: дви­же­ние частиц так и есть дви­же­ние частиц; назвать одно другим – абсурд. Вот этого-то именно нико­гда и не давала сде­лать мета­фи­зика; и это было полезно для поло­жи­тель­ных наук: одер­ги­вало их в анти­на­уч­ном стрем­ле­нии сочи­нять про­из­воль­ную и темную мета­фи­зику явно нездо­ро­вую. Под­лин­ная мета­фи­зика есть в стро­жай­шем смысле науч­ное стрем­ле­ние мысли – все­сто­ронне и всею пол­но­тою своих ресур­сов рас­крыть и опре­де­лить с абсо­лют­ной – в конце концов – логи­че­ской и фак­ти­че­ской обос­но­ван­но­стью, все­объ­ем­лю­щую правду бытия и разума; все­объ­яс­ня­ю­щее начало кос­ми­че­ской жизни. Такое стрем­ле­ние в боль­шей или мень­шей сте­пени лежит в основе вся­кого науч­ного труда, и рас­цвет его в мета­фи­зике делает ее только в высшей сте­пени бла­го­при­ят­ною для поло­жи­тель­ного знания; так что послед­нему нет ника­кой нужды и осно­ва­ния заде­лы­вать от нее «лазейки» в свою область и бороться с нею как с «корен­ным злом».

Но опа­се­ния про­фес­сора имеют другую сто­рону. Его больше всего оскор­било то, что «в довер­ше­ние всего, недавно в «Вопро­сах фило­со­фии и пси­хо­ло­гии» появился ряд статей, в кото­рых раз­ви­ва­ется мысль, что даже такая поло­жи­тель­ная наука, как физика, при­во­дит будто бы после­до­ва­тельно мыс­ля­щего уче­ного к ряду мета­фи­зи­че­ских или мисти­че­ских выво­дов» (с. 442). Это осо­бенно вызы­вает его на заяв­ле­ние о его «диа­мет­рально про­ти­во­по­лож­ных» воз­зре­ниях и о его убеж­де­нии в насущ­ной необ­хо­ди­мо­сти для есте­ство­зна­ния бороться хотя бы с малей­шим сопри­кос­но­ве­нием с ним мета­фи­зики. Ученый боится, как бы мета­фи­зика не полу­чила осно­ва­ний для своих выво­дов в поло­жи­тель­ных науках. Он уверен, что этих поло­жи­тель­ных осно­ва­ний для нее не суще­ствует: она вся на воз­духе. Но он, оче­видно, боится, как бы мета­фи­зики не сочи­нили этих осно­ва­ний и не обо­лгали бы, не опо­зо­рили бы поло­жи­тель­ных наук, ска­завши, что и в них есть осно­ва­ния для мета­фи­зи­че­ских поло­же­ний. Его забо­тит пре­стиж поло­жи­тель­ного знания. Его стра­шит, как бы мета­фи­зика не полу­чила под­держки и пита­ния от тех, кто ее от всей души нена­ви­дит как корен­ное зло.

Напрас­ная и бес­по­лез­ная боязнь! Это тайная боязнь за свою науку как бы она не при­вела туда, куда ее слу­жи­тели страстно не хотят ее допу­стить. Но ведь им известно «отрезв­ля­ю­щее» вли­я­ние есте­ство­зна­ния, ведь его они счи­тают глав­ной силой в борьбе с мета­фи­зи­кой. Тогда им прямой путь – как можно больше при­вить ей этого начала, чтобы в корен­ном зле воз­никло само­раз­ло­же­ние. Тогда, наобо­рот, им нужно при­гла­шать к себе мета­фи­зи­ков и не только не заде­лы­вать от них «лазейки», а дер­жать настежь все ворота. Если у вас свет, не прячьте его. Пусть «мета­фи­зика» станет на «физику» как на свой фун­да­мент, и если он дей­стви­тельно прочен, зачем бить в набат?

Мета­фи­зика, бази­ро­ван­ная на поло­жи­тель­ных науках, не может быть туман­ной, мистич­ной, суе­вер­ной. Если мета­фи­зики – народ интел­ли­гент­ный и чест­ный, то они не сде­лают из науки недо­стой­ного и непра­виль­ного упо­треб­ле­ния. Фактов ее иска­зить нельзя, да это, как гово­ри­лось, прямо про­ти­во­по­ложно стрем­ле­ниям фило­со­фии, жаж­ду­щей без­услов­ной правды. Фактом мета­фи­зику не убьешь: факты и для нее – факты. Дело в обоб­ще­ниях и выво­дах. Поло­жи­тель­ные науки под­ска­жут мета­фи­зи­кам ясные и поло­жи­тель­ные выводы. И уж во всяком случае мета­фи­зи­че­ские опе­ра­ции на осно­ва­нии поло­жи­тель­ных данных изящ­нее сде­лают спе­ци­аль­ные слу­жи­тели фило­со­фии, чем это делают за них ее нена­вист­ники. Правда ли это? Уж пусть решают те, кому дорога истина, т. е. пред­ста­ви­тели чистой мысли с той и другой сто­роны. В этом споре физики должны стать на точку зрения мета­фи­зи­ков, и обратно. Вопросы реша­ются стро­жай­шим судом чистой науч­ной мысли и непод­куп­ной логики. И если поло­жи­тель­ные науки в своем орга­ни­че­ском син­тезе дей­стви­тельно ведут к высшим вопро­сам и откры­вают таин­ствен­ные дали бытия, то что же винить мета­фи­зику: в этом будет уже вино­вата истина, как она есть. Что делать, если новые откры­тия в стро­е­нии мате­рии дают нам пред­чув­ствие мно­гого неве­до­мого и таин­ствен­ного, как будто обещал со вре­ме­нем вскрыть корень всех вопро­сов – отно­ше­ние духа и мате­рии? Что делать, если и наука рвется в ту же глубь, в какую смот­рит и фило­со­фия, так что неуди­ви­тельно, если в один пре­крас­ный день они увидят одно и тоже? Кто вино­ват, что наука так ярко и потря­са­юще иногда рисует гений мира? Можно ли сето­вать на фило­со­фию, если она не согла­ша­ется при­знать этот гений порож­де­нием хаоса и безу­мия? Конечно, покор­ность фило­со­фии больше правде и логике, чем про­из­воль­ным вкусам неко­то­рых про­фес­со­ров, послед­ним иногда весьма не нра­вится. Но тогда они, если хотят честно «бороться» с мета­фи­зи­кой, должны быть близко с ней зна­комы и вполне стоять в курсе совре­мен­ной фило­со­фии, как и она счи­тает это своей обя­зан­но­стью в отно­ше­нии к есте­ство­зна­нию. Вместо этого они иногда дик­та­тор­ски, как Больц­ман и Тими­ря­зев, заяв­ляют, что вопросы ее пусты, что мета­фи­зика – «умствен­ная миг­рень, «корен­ное зло» и т. д., хотя, «говоря по правде», Больц­ман «не знает, что такое фило­со­фия», а Тими­ря­зев, по-види­мому, совсем ее не выно­сит. Мета­фи­зика не раз­де­ляет суе­ве­рий неко­то­рых одно­сто­рон­них ученых, и поэтому-то послед­ние впа­дают в «анти­ме­та­фи­зи­че­ское» настро­е­ние. Но они иногда теряют в нем меру и обна­ру­жи­вают, что не от мета­фи­зи­ков, а от неко­то­рых физи­ков и бота­ни­ков нужно спа­сать есте­ство­зна­ние, чтобы, смотря на них, не поду­мали, что оно источ­ник обску­ран­тизма, без­осно­ва­тель­ной и непри­ми­ри­мой вражды к самому чело­ве­че­скому разуму в его основе и высших при­род­ных свой­ствах.

На самом деле, посу­дите… Больц­ман утвер­ждает, что «в фило­соф­ских про­бле­мах мы имеем дело с обма­ном пони­ма­ния», – с иллю­зией ума. Мы будто бы по при­вычке ставим вопросы и тогда, когда для них нет уже места, когда они заве­домо без­от­ветны и бес­плодны. «Уна­сле­до­ван­ное стрем­ле­ние искать при­чину всего, – гово­рит он, – бьет далее цели, когда мы спра­ши­ваем о при­чине все­об­щей при­ло­жи­мо­сти закона при­чин­но­сти, как и когда мы спра­ши­ваем, зачем вообще суще­ствует мир, зачем он таков, каков он есть, зачем мы сами суще­ствуем, и именно теперь и т. д.». Стыдно при­во­дить вели­кие вопросы чело­ве­че­ского разума в такой «хули­ган­ской редак­ции невежды в фило­со­фии, но ведь это – про­фес­сора, учи­тели чело­ве­че­ства; нужно же видеть их иногда в их под­лин­ной сто­и­мо­сти, здесь же откры­ва­ется дей­стви­тель­ная науч­ная и эти­че­ская цен­ность неко­то­рых столь обыч­ных у нас «анти­ме­та­фи­зи­че­ских» выступ­ле­ний. Шутя выдер­нуть из фило­со­фии несколько вопро­сов, при­дать им чуда­ко­ва­тую форму и затем тешить над ними свое ост­ро­умие, – ведь так может посту­пать только чело­век грубой толпы, дитя улицы. Скажут: охота с ним спо­рить? Повто­ряем: ведь за такими идут, это – вожди. Но мы им скажем, что их изде­ва­тель­ство отно­сится не к мета­фи­зике только, а к чело­ве­че­скому разуму вообще, к науке в полном и совер­шен­ном смысле этого слова.

Общие вопросы миро­воз­зре­ния дороги дня нас, как фун­да­мент и основа для реше­ния вопро­сов о чело­веке, о цели и нормах нашего суще­ство­ва­ния. Но они бес­пре­дельно инте­ресны и жиз­ненны для нас и сами по себе. Это корен­ной и силь­ней­ший инстинкт нашего разума – все знать, все понять. По самой своей при­роде он неиз­бежно рас­кры­ва­ется в сто­рону мира, и мир отра­жа­ется в нем всею своею пол­но­тою, бли­жай­шее удо­вле­тво­ре­ние разум нахо­дит в опыт­ных науках. Но они дают ему только сырой мате­риал: опыт – ничто без соб­ствен­ной дея­тель­но­сти разума, без раз­мыш­ле­ния. К опыту неиз­бежно, таким обра­зом, при­ла­га­ется мысль. Вот вам начало фило­со­фии. Опыт может отве­тить не на все вопросы. Атом – кар­ди­наль­ное поня­тие в химии; но он недо­сту­пен опыту. О нем состав­ля­ется пред­став­ле­ние в силу логи­че­ских умо­за­клю­че­ний и дога­док на основе опыта. Вот вам начало фило­соф­ского «умо­зри­тель­ного» метода. Фило­со­фия вино­вата разве в том только, что она идет далее всех наук. Ее задача – постиг­нуть и объ­яс­нить то един­ство в мире, кото­рое посте­пенно выяс­ня­ется всеми нау­ками. Она стре­мится дого­во­рить то, чего науки не дого­ва­ри­вают. Каждая из них гово­рит только о своей обла­сти; а нужно ска­зать и обо всем мире как целом. Спра­вед­ливо, что «только иссле­до­ва­ние причин состав­ляет науку» (тот же сбор­ник проф. Тими­ря­зева, с. 80). И разве науч­ное мыш­ле­ние не в праве поста­вить вопрос о при­чине мира, как еди­ного орга­ни­че­ского целого? Или оно здесь должно отсту­пить? Фило­со­фия чужда мало­ду­шия и идет в своих иссле­до­ва­ниях до послед­них и все­об­щих осно­ва­ний бытия. Она дает наи­луч­ший, воз­мож­ный для нее в данное время и без конца усо­вер­ша­е­мый, орга­ни­че­ский синтез всех знаний о бытии. Те обла­сти, кото­рые иссле­до­ваны поло­жи­тель­ной наукой она сама не пере­ис­сле­дует. Те же обла­сти живого и кон­крет­ного опыта, кото­рые остав­лены в небре­же­нии, она иссле­дует сама. Факты нашего созна­ния суть именно факты; факты сове­сти, воли и т. д. – то же самое. К этим фактам нет дороги, кроме как через созна­ние же, само­на­блю­де­ние, раз­мыш­ле­ние: в реторте их еще не нашли. Таким обра­зом, к фактам мира фило­со­фия при­со­еди­няет факты духа и в таком уже виде пред­ста­ю­щее ей бытие стре­мится понять и объ­яс­нить, сгар­мо­ни­ро­вать, при­ве­сти к науч­ному един­ству и полной ясно­сти, сде­лать высшие обоб­ще­ния и про­из­ве­сти широ­чай­ший синтез – добиться того, чтобы вол­ну­ю­щие разум загадки бытия была раз­ре­шены и иеро­глифы при­роды выра­жены в тер­ми­нах чело­ве­че­ского созна­ния.

Син­тезу пред­ше­ствует анализ, могу­чий и пло­до­твор­ный метод ума. Он имеет смысл не только сам по себе, как удо­вле­тво­ре­ние нашей пыт­ли­во­сти, но глав­ным обра­зом как фун­да­мент для син­теза. Анализ идет вглубь, синтез – ввысь и вширь. Наука ана­ли­зи­рует каждое явле­ние, раз­ла­гает его на эле­менты, и если, сложив их, она снова полу­чит пер­во­на­чаль­ное целое, то это и будет озна­чать, что она постигла содер­жа­ние явле­ния и связь его состав­ных частей. Анализ и синтез, таким обра­зом, вза­имно свя­заны, допол­няют друг друга и так дают закон­чен­ное знание о пред­мете. Весь мир состоит из отдель­ных явле­ний и обла­стей, анализ и синтез в каждой обла­сти при­зна­ются и ценятся. Но неужели мы делаем пре­ступ­ле­ние против разума, если воз­буж­даем вопросы глу­бо­чай­шего фило­соф­ского ана­лиза, каса­ю­ще­гося абсо­лютно первых эле­мен­тов и осно­ва­ний бытия, а затем, вскрывши – насколько это воз­можно – основы жизни все­лен­ной, пыта­емся вос­со­здать и выра­зить в тер­ми­нах своего разума тот все­объ­ем­лю­щий орга­ни­че­ский синтез всего сущего, кото­рый в объ­ек­тив­ной дей­стви­тель­но­сти явно осу­ществ­лен? Осу­ществ­лен, потому что иначе не было бы един­ства разума и един­ства зако­нов мира, одной истины и одной науки, гар­мо­нии сил жизни и воз­мож­но­сти бытия. Поль­зу­ясь выво­дами опыт­ных ана­ли­ти­че­ских наук, фило­со­фия отыс­ки­вает единое начало, лежа­щее в основе мно­го­об­ра­зия миро­вых явле­ний, и единую идею, орга­ни­че­ски гар­мо­ни­ру­ю­щую все част­ные моменты созна­ния, воз­ни­ка­ю­щие как отра­же­ние всех част­ных момен­тов бытия, какие только могут быть вос­при­няты и истол­ко­ваны в тер­ми­нах разума. Это есть иска­ние полной и абсо­лют­ной ясно­сти и гар­мо­нии нашего разума, его совер­шен­ной при­род­ной зре­ло­сти и удо­вле­тво­ре­ния. Это есть вскры­тие основ­ного един­ства, связи и «непре­рыв­но­сти бытия», что состав­ляет «душу науки» (Геф­динг); это – целост­ное миро­по­ни­ма­ние, отда­лен­ная цель и венец всех знаний. Везде и всюду во всех обла­стях знания, идя к этой цели, мы пре­одо­ле­ваем массу все­воз­мож­ных «почему» и «зачем», и всегда они одного смысла и досто­ин­ства. Неужели же уяс­ня­ю­щая дея­тель­ность ума законна только в част­ных обла­стях жизни и неза­конна в при­ло­же­нии к «целому» мира? Неужели насущ­ное для ума стрем­ле­ние создать целост­ное все­ис­чер­пы­ва­ю­щее миро­по­ни­ма­ние подобно, как ост­ро­сло­вит Больц­ман (с. 462), рвоте при миг­рени, соса­нию пустой соски, трению жер­но­вов без зерна и потому должно быть истреб­лено как «корен­ное зло»? Мы будто бы в праве гово­рить об идее и при­роде той или иной част­ной вещи или явле­ния, но не смеем ста­вить вопроса об идее и сущ­но­сти всего мира как целого. Мы будто бы можем раз­би­рать фразы, даже стра­ницы книги бытия, но не в праве ста­вить вопроса об основ­ной мысли целой книги, всего этого, дивно вле­ку­щего нас к себе, про­из­ве­де­ния. Это – обску­рант­ная демон­стра­ция против чело­ве­че­ского разума. Правда, были неудач­ные попытки, были вели­кие грехи разума отдель­ных фило­со­фов; так воз­ра­жайте против них со всем пылом него­до­ва­ния; но гово­рить вообще против фило­со­фии, в ее прин­ципе и суще­стве, против чистей­ших и вдох­но­вен­ных поры­вов самых креп­ких и вели­ких умов- это типич­ный обску­ран­тизм. Фило­со­фия – «целое науки, и целое не меха­ни­че­ское или эклек­ти­че­ское, а идей­ное, орга­ни­че­ское, – отоб­ра­же­ние души мира. Отри­цать целое во имя частей – вопи­ю­щее про­ти­во­ре­чие!..

III

Среди глав­ней­ших вопро­сов фило­со­фии есть осо­бенно важный и осо­бенно, поэтому, нена­вист­ный «анти­ме­та­фи­зи­кам». Это – вопрос о цели, смысле, досто­ин­стве и цен­но­сти нашей чело­ве­че­ской жизни. Вопрос о цен­но­сти жизни, по Больц­ману, – «совер­шен­ная бес­смыс­лица. Жизнь мы и должны при­ни­мать за то именно, что пред­став­ляет цен­ность, а о том, пред­став­ляет ли что иное цен­ность, мы можем судить только по срав­не­нию, т. е. на осно­ва­нии того, спо­соб­ствует ли оно жизни или пре­пят­ствует ей… Но если мы спра­ши­ваем, пред­став­ляет ли жизнь сама по себе цен­ность, то это все равно, как будто бы мы спра­ши­вали: «может ли жизнь спо­соб­ство­вать жизни?» – вопрос, не име­ю­щий ника­кого смысла. Согласно опре­де­ле­нию, мы вправе только спра­ши­вать, «что может спо­соб­ство­вать жизни?» Ценным явля­ется именно то, что спо­соб­ствует жизни. Вопрос о цен­но­сти самой жизни лишен вся­кого смысла…». Так и хочется ска­зать: «дитя… ты забыл о смерти». Жизнь, конечно, само­до­вле­ю­щая цен­ность, и ценно все то, что ей содей­ствует; но если сумма всех цен­но­стей жизни со смер­тью рав­ня­ется нулю, то разве разум­ное суще­ство не вправе поста­вить вопроса о цен­но­сти вообще жизни? Что делать, когда мы имеем разум, и этот разум гово­рит нам, что, если итог нашей жизни – нуль, то и все ее цен­но­сти – нуль? Жизнь свя­зана со смер­тью. Жизнь есть посте­пен­ное уми­ра­ние; а уми­ра­ние прямо про­ти­во­по­ложно жизни: оно есть отри­ца­ние всех цен­но­стей. Вопрос о цен­но­сти жизни сво­дится, таким обра­зом, к вопросу; стоит ли чего-нибудь жизнь, если она без остатка погло­ща­ется смер­тью? По Тол­стому: есть ли смысл жизни, не уни­что­жа­е­мый смер­тью? Или еще иначе: может ли разум­ное суще­ство радо­ваться своей жизни, если знает, что она – полная добыча смерти и тления? Это вопрос о том, эфе­мерно ли, мимо­летно ли наше суще­ство­ва­ние, как мыль­ный пузырь, или оно устой­чиво, бес­смертно? Неужели этот вопрос так-таки и лишен вся­кого смысла и вся­кого вли­я­ния на тон нашей жизни? Это – первое. Второе: так много раз­ницы в жизнях людей, так раз­но­об­разно может быть содер­жа­ние жизни; и одно содер­жа­ние – пусто, бес­цельно, ненужно; другое – вечная дра­го­цен­ность. Можно жить, чув­ствуя непре­хо­дя­щий смысл жизни, созна­вая, как она бес­пре­дельно дорога, и – можно гну­шаться соб­ствен­ным суще­ство­ва­нием. Кроме разума, у чело­века есть совесть. Этого, может быть, «не знают» гг. физики: в их при­бо­рах ее как «резуль­тата дей­ствия физико-хими­че­ских сил мате­рии» не полу­ча­ется; а между тем она – факт. Для устро­е­ния же достой­ной чело­века жизни по разуму и по сове­сти необ­хо­димо уста­но­вить взгляд на смысл жизни и на ее цель. Вопрос о смысле жизни, это – то же самое, что вопрос о цен­но­сти ее. Что бес­смыс­ленно, то не имеет для нас ника­кой цены: чем больше смысла в каком-либо пред­мете или явле­нии, тем они для нас дороже. Мы ищем смысла, потому что мы разумны; мы ищем цен­но­стей, потому что мы любим (ценим), потому что мы – суще­ства чув­ству­ю­щие. Мы не можем отка­зать в удо­вле­тво­ре­нии и жизни нашим основ­ным при­род­ным силам – разуму и любви, ибо тогда нет и воли – жела­ния дей­ство­вать и жить. Жить и дей­ство­вать без разу­ме­ния жизни и без любви к ней – нельзя. Мы все взве­ши­ваем с точки зрения смысла и цен­но­сти. Что устой­чи­вее, то ценнее; что больше имеет связей и послед­ствий, то дороже; в чем больше разума и кра­соты, то дра­го­цен­нее; что ближе и роднее нам, то милее нам, то неза­ме­нимо для нас; что для нас ценно, дорого, разумно, пре­красно, близко, сродно, мило, неза­ме­нимо, то мы любим. От разу­ме­ния рож­да­ется оценка; от послед­ней – любовь; от разума и любви – воля к жизни, опре­де­лен­ные жела­ния и дей­ствия, из кото­рых сла­га­ется жизнь – того или дру­гого каче­ства.

Самое доро­гое для нас по бли­зо­сти и неза­ме­ни­мо­сти – это наше соб­ствен­ное суще­ство­ва­ние, наша чело­ве­че­ская лич­ность, а равно и жизнь всякой лич­но­сти, нами люби­мой, а если глубже вду­маться в сущ­ность дела, то и вообще всякая чело­ве­че­ская жизнь, всякая лич­ность. Оста­вить это дра­го­цен­ней­шее для нас явле­ние без разум­ного осве­ще­ния и без любви (т. е. оценки) про­тивно нашей при­роде, да и невоз­можно. И вот ока­зы­ва­ется, что о нашей-то жизни мы и не смеем поста­вить вопро­сов: имеет ли она смысл, какова ее цен­ность, устой­чива ли наша жизнь или эфе­мерна, есть ли в ней разум­ная все­объ­еди­ня­ю­щая цель или она бес­смыс­лен­ный калей­до­скоп раз­роз­нен­ных явле­ний, оста­ется ли что от нашей духов­ной лич­но­сти после телес­ной смерти, или смерть ее всю и без вся­кого остатка уни­что­жает, одним словом – могу ли я, будучи разум­ным суще­ством и видя страш­ные про­ти­во­ре­чия в своей жизни, любить ее, ценить, доро­жить ею? Вот именно об этом-то я будто бы и не имею разум­ного права думать, здесь-то я будто бы «бью далее цели» и спра­ши­ваю нечто «бес­смыс­лен­ное». Осмыс­лить что бы то ни было – разумно; но осмыс­лить свою соб­ствен­ную жизнь – смешно, глупо. Искать опре­де­лен­ной и раци­о­наль­ной цели для неко­то­рых момен­тов своего суще­ство­ва­ния, чтобы напра­вить их к вре­мен­ному и мимо­лет­ному тор­же­ству, – разумно и необ­хо­димо в «борьбе за жизнь»; но искать опре­де­лен­ной цели, смысла и направ­ле­ния для всей жизни в ее целом – бес­смыс­лица, никому ненуж­ная, смеш­ная и глупая. Все можно логи­че­ски свя­зать в строй­ную систему, но нельзя свя­зать – един­ством разум­ной цели и прав­дою уни­вер­саль­ных отно­ше­ний – отдель­ных состо­я­ний, момен­тов и сторон чело­ве­че­ской жизни, жизни разум­ней­шего на земле суще­ства. А между тем это – факт, что чело­век – суще­ство разум­ное и смыс­ля­щее; ему про­тивно все нера­зум­ное и бес­смыс­лен­ное, будь это его соб­ствен­ная жизнь; и если где осо­бенно ему нужна дея­тель­ность разума, так это именно в вопросе о созна­нии сто­и­мо­сти или сча­стья своего соб­ствен­ного суще­ство­ва­ния.

«Ценно то, что спо­соб­ствует жизни». Какой жизни: живот­ной или духов­ной? Живот­ной – как это мало для чело­века! Духов­ной – в чем она? Если бы Больц­ман стал раз­ви­вать свой вопрос о том, что спо­соб­ствует жизни, он неиз­бежно пришел бы к рас­ценке жиз­нен­ных иде­а­лов и к уста­новке общего нор­маль­ного идеала; а все это нераз­рывно свя­зано с общими зада­чами и досто­ин­ством чело­ве­че­ской жизни, с ее смыс­лом и цен­но­стью вообще. Вкусив жизни, чело­век страстно жаждет ее. Но жизнь – в любви: без любви – отча­я­ние пустоты и бес­цель­но­сти. Значит, любить. Но кого? «На время не стоит труда, да и нет смысла: все равно в итоге – нуль. А вечно любить – воз­можно или невоз­можно? Вот вопрос. Для чело­века как субъ­екта разума и любви жизнь и радость воз­можны только при суще­ство­ва­нии вечных цен­но­стей. Где же они и в чем? Вот сущ­ность вопроса о цен­но­сти жизни. Жизнь наша полу­чает свою под­лин­ную сто­и­мость только при нераз­рыв­ном завете с вечно живым и без­условно ценным.

Жить, не спра­ши­вал о смысле и цен­но­сти суще­ство­ва­ния, можно только при неко­то­ром пара­личе созна­ния, при подав­лен­но­сти его власт­ными вле­че­ни­ями стра­стей. Но это раб­ство недо­стойно чело­века, и натуры бла­го­род­ные не выно­сят его. «Я жить хочу не в жалком опья­не­ньи, боясь себя зачем? пыт­ливо вопро­сить, а так, чтоб в каждом дне, и в часе, и в мгно­ве­ньи таился б вечный смысл, дающий право жить», гово­рит поэт (Надсон). Пусть Тими­ря­зев, Больц­ман и им подоб­ные гово­рят, что вопросы о смысле и цен­но­сти жизни – туман, мета­фи­зика, мистика, бес­смыс­лица, что они «бьют далее цели», что на них нет разум­ных отве­тов и что поэтому они – пустое бес­смыс­лен­ное стра­да­ние, «умствен­ная миг­рень», трение жер­но­вов без зерна и т. д., от этого вели­чай­шие вопросы жизни не сгинут, разум оста­нется разу­мом, и иска­ние без­услов­ной все­об­щей правды – его высо­чай­шею славой.

Анти­ме­та­фи­зи­кам не хочется стра­дать от этих вопро­сов, им оскор­би­тельна их «без­от­вет­ность»; но вольно же им давать им непра­виль­ную поста­новку, во-первых; во-вторых, разве не потом и сле­зами добы­ва­лись все наи­луч­шие досто­я­ния науки? Неужели же это правда, неужели же так-таки и нет разум­ных отве­тов на важ­ней­шие вопросы о жизни? Разум­ное суще­ство будто бы не может уста­но­вить разум­ной цели и достой­ного направ­ле­ния своей жизни, обу­слов­ли­ва­ю­щих ее цен­ность для него самого и для других. Правда, нам гово­рят, что разум­ное суще­ство должно уста­нав­ли­вать свои отно­ше­ния к налич­ным явле­ниям жизни в целях под­чи­не­ния их себе и утвер­жде­ния своего вре­мен­ного плот­ского суще­ство­ва­ния и бла­го­по­лу­чия. Но разве нас гото­вят на убой, и пред вопро­сом об утуч­ня­ю­щих нас благах все высшие цен­но­сти должны пасть? Разве у разум­ного суще­ства не явится гроз­ного вопроса: «к чему мне ваша жизнь без цели и зна­че­нья? Мне душно будет жить, мне стыдно будет жить…». У чело­века есть инстинк­тив­ная, при­род­ная, неис­ко­ре­ни­мая потреб­ность общего и абсо­лют­ного смысла бытия, общей и совер­шен­ной удо­вле­тво­рен­но­сти и сча­стия, чему создана слу­жить и его личная жизнь: в этом – ее смысл. И если это невоз­можно, если этого нет, то чего же стоит жизнь? зачем она? Смешно и стыдно жить по-живот­ному, только для минут­ного услаж­де­ния плоти. А ведь это только и оста­ется чело­веку когда все высшие радо­сти и цен­но­сти духа осме­яны, затоп­таны, обре­чены на атро­фию, объ­яв­лены нулем. Но разум­ное суще­ство не может ценить явной бес­смыс­лицы, и сердце, создан­ное для жизни иде­а­лами разума, кра­соты и блага (сча­стия), не может все­цело слу­жить живот­ному, тлен­ному, бес­со­зна­тель­ному и без­об­раз­ному началу – обре­чен­ной на смерть плоти. От этого-то и рож­да­ется про­тест против жизни. «Мне душно будет жить, мне стыдно будет жить, – и, полный гор­до­сти и мощ­ного пре­зре­нья (нехо­рошо выра­жено, но это именно про­тест чело­ве­че­ского созна­ния против живот­ной жизни), цепь блед­ных дней моих, без слез и сожа­ле­нья, я разом оборву, как спу­тан­ную нить»!.. (Надсон, «Верь, – гово­рят они»). Так поэт выра­жает то, что просто и коротко гово­рят многие «пред­смерт­ные» записки: «не стоит жить», «жизнь наску­чила», «нет смысла в жизни».… Не зная подроб­но­стей душев­ной драмы Больц­мана, мы не можем кинуть ему бес­по­щад­ного упрека и осуж­де­ния; однако его само­воль­ный конец не может же не быть связан с теми убеж­де­ни­ями, какими он жил. Связь эта может быть двояка. Первое – ему самому могла опро­ти­веть жизнь без смысла и зна­че­нья, ему скучно, ему стыдно стало жить; это – если он без сомне­ний верил своим без­ра­дост­ным поло­же­ниям. Второе и более веро­ят­ное – он только устами отри­цал право и закон­ную власть над нашим созна­нием высших вопро­сов жизни; а в душе его, может быть, как досад­ный для него «пере­жи­ток» и «наслед­ствен­ная» болезнь, жили «зачем?», «почему?», «а потом?» и другие вопросы, от кото­рых ему не было покоя, но кото­рым он не хотел усту­пить. Дис­со­нанс запу­гал нить его жизни, рас­пу­тать ее он не считал себя в праве: это – «мета­фи­зика», нестер­пи­мость пута­ницы чув­ство­вал и «разом обо­рвал запу­тан­ную нить». Так или не так отно­си­тельно него, но отно­си­тельно весьма многих это несо­мненно так. Отсюда и видно, что отри­ца­ние высших вопро­сов во имя оче­вид­ной только борьбы за плот­ское суще­ство­ва­ние неспра­вед­ливо и со своей соб­ствен­ной точки зрения: ничто так не укреп­ляет нас в слу­же­нии жизни, как именно разу­ме­ние ее вели­кого смысла и цен­но­сти; ничто не вли­вает столько радо­сти в земное суще­ство­ва­ние, как созна­ние рас­кры­ва­ю­ще­гося в нем веч­ного зна­че­ния, сопри­кос­но­ве­ния его с бес­ко­неч­ными пер­спек­ти­вами…

Закрыть пред чело­ве­че­ством все дали, огра­ни­чить его мель­ка­ю­щей сетью пре­хо­дя­щих мате­ри­аль­ных явле­ний и ска­зать: «вот – твое все! ничего более! – это значит объ­явить ему при­го­вор вечной смерти и ничто­же­ства. Это значит вырвать радость, надежды, чело­ве­че­ский смысл суще­ство­ва­ния у наи­бо­лее созна­тель­ных и бла­го­род­ных из людей. Чтобы иметь право и сме­лость смять для многих и так без­ра­дост­ную жизнь таким без­на­деж­ным при­го­во­ром, нужно все знать, постиг­нуть самую основу и сущ­ность бытия, адек­ватно вос­при­нять своим созна­нием содер­жа­ние того Начала, кото­рое все опре­де­лило и напра­вило во все­лен­ной. Разве все это узнали гг. Больц­ман, Тими­ря­зев и их кол­леги? Разве весь мир, все умы, всякая наука и фило­со­фия пре­кло­ни­лись пред открыв­шейся им тайной бытия, так что ниот­куда им нельзя ждать про­те­ста и воз­ра­же­ния? Оче­видно, г. Больц­ман совер­шенно был в этом уверен, не допус­кая ни малей­шей мысли о том, что он мог впасть в какую-либо ошибку; потому что только этой уве­рен­но­стью можно объ­яс­нить ту сме­лость и реши­тель­ность, с кото­рой он не только «утвер­ждает при­го­вор вечной смерти над всем вели­ким и духов­ным в чело­веке, но и состав­ляет особый план – «изме­нить законы мыш­ле­ния», про­из­ве­сти искус­ствен­ное вырож­де­ние их, чтобы раз навсе­гда уни­что­жить всякие порывы духа в мета­фи­зи­че­ские дали. Что ж, постиг­шим тайну «отбора» это так легко…

Он пишет: «Должно ока­зы­вать отпор тому непре­одо­ли­мому стрем­ле­нию при­ме­нять законы мыш­ле­ния и тогда даже, когда они бьют далее цели, так чтобы мало-помалу это стрем­ле­ние шло на убыль и, нако­нец, совер­шенно в нас исчезло. Что это воз­можно, руча­тель­ством тому служит исто­рия… Законы мыш­ле­ния должны быть так изме­нены, чтобы они всегда, и каким бы мы ни шли путем, при­во­дили к той же цели, чтобы они всегда соот­вет­ство­вали нашему опыту и чтобы была предот­вра­щена воз­мож­ность их выстре­ли­ва­нья дальше цели. Хотя этот идеал, веро­ятно, нико­гда не будет вполне осу­ществ­лен, тем не менее мы должны ста­раться к нему при­бли­зиться. Тогда исчез­нет то бес­по­кой­ство, то мучи­тель­ное чув­ство, что все нас окру­жа­ю­щее – загадка, что зага­дочно, почему мы суще­ствуем, почему суще­ствует мир и почему он именно таков, каков он есть, и где при­чина тому, что всякое дей­ствие имеет свою при­чину и т. д. и т. д. Тогда чело­ве­че­ство изба­вится от той умствен­ной миг­рени, имя кото­рой мета­фи­зика» (с. 463, 404).

Итак, нужно изме­нить законы мыш­ле­ния, нужно дик­та­тор­ски ука­зать разуму огра­ни­чен­ный круг бли­жай­шего внеш­него опыта, пред­пи­сать ему слепо сооб­ра­зо­ваться только с этой «целью» и обо­рвать все наи­бо­лее высо­кие и важные вопросы, кото­рые воз­буж­дает «опыт» в чело­ве­че­ском созна­нии. Пусть чело­век зани­ма­ется изу­че­нием причин и след­ствий бли­жай­ших мате­ри­аль­ных явле­ний, но пусть он не осме­ли­ва­ется ста­вить вопро­сов о при­чи­нах и смысле миро­вого про­цесса или о реаль­ных осно­вах высо­чай­ших иде­а­лов, к кото­рым неот­ступно, по при­роде, идет внут­рен­нее раз­ви­тие его духа. Стрем­ле­ние к пол­ному и все­сто­рон­нему уяс­не­нию и син­тезу данных опыта, неиз­бежно выво­дя­щее из очер­чен­ного круга нагляд­ных явле­ний и веду­щее к новым и высшим обла­стям и вопро­сам нужно объ­явить бес­смыс­лен­ным «выстре­ли­ва­нием дальше» пози­тив­ной «цели» и, по воз­мож­но­сти, совер­шенно истре­бить в чело­ве­че­ском созна­нии. Систе­ма­ти­че­ским при­ме­не­нием этого про­кру­стова спо­соба нужно стре­миться достиг­нуть того, чтобы вопро­сов мета­фи­зики у чело­ве­че­ства и не могло рож­даться. Вот – мечты «анти­ме­та­фи­зи­ков». Но разве это не заго­вор против чело­ве­че­ского разума? Разве это не низкая попытка (с негод­ными, к сча­стью, сред­ствами) насиль­ственно и искус­ственно кре­ти­ни­зо­вать его? В древ­но­сти против мыс­ли­те­лей гото­вили цикуту, теперь изоб­ре­тают более страш­ное – целую систему глу­бо­кой общей атро­фии мета­фи­зи­че­ского созна­ния… Вопросы мешают покою, нужно их вытра­вить из недр чело­ве­че­ского разума: пусть чело­век не идет дальше того, что дает непо­сред­ствен­ный опыт и ощу­ще­ние. Зачем ему умство­вать, пони­мать, вопро­шать? Нет зага­док, все ясно, если не будем зага­ды­вать, не будем спра­ши­вать. Не будет разума как орга­ни­за­ции вступ­ле­нием проф. Тими­ря­зева, было, спустя неко­то­рое время (в 1910‑м году № 54), напе­ча­тан­ное письмо трех кур­си­сток с плачем над само­убий­ством их подруги, о кото­рой они писали, что она «бес­ко­нечно мучи­лась окру­жав­шими ее чело­ве­че­скими стра­да­ни­ями, про­ти­во­ре­чи­ями жизни, рав­но­ду­шием счаст­ли­вых… Больше всего мучило покой­ную созна­ние, что помочь чело­ве­че­скому горю, как ей каза­лось, невоз­можно. Жизнь поте­ряла для нее смысл. Жить изо дня в день, без цели, вла­чить серень­кое обы­ва­тель­ское суще­ство­ва­ние она не могла… Ее окутал гне­ту­щий страх уныния и без­ве­рия. Она зады­ха­лась, рва­лась, искала выхода и не нашла его. Подруги жалу­ются в письме на «окру­жа­ю­щую атмо­сферу», мрак, и спра­ши­вают: «скоро ли рас­се­ется этот мрак? Долго ли еще добрые, чест­ные, чистые, любя­щие будут ухо­дить из жизни, вместо того, чтобы жить, верить, любить и рабо­тать?».

На этот крик моло­дых душ про­фес­сор­ская газета отклик­ну­лась (№ 62, 1910 г) ста­тьей «о само­убий­стве», в кото­рой по книге Дюрк­гейма о том же пред­мете ука­зы­ва­ется закон, что «чем больше связь инди­ви­ду­ума с какой-нибудь кол­лек­тив­ной груп­пой, – семьей, союзом, обще­ством, – тем больше гаран­тий против само­убий­ства… В рево­лю­ци­он­ные пери­оды, когда связь между отдель­ными инди­ви­ду­у­мами и обще­ством растет, общее число само­убийц падает… Обще­ство или группа гово­рят субъ­екту: ты наш, будь с нами, пере­носи непри­ят­но­сти с нами или даже для нас, в этом твое суще­ство­ва­ние; у тебя не может под­няться вопро­сов о смысле жизни… Но если этого при­зыва он не чув­ствует, если он один, если связь порвана, – пред ним встает страш­ный вопрос о смысле жизни, опоры нет, темным силам души предо­став­ля­ется про­стор».

Может быть, и правда, что под нар­ко­зом «рево­лю­ци­он­ных пери­о­дов» обре­чен­ные само­ис­треб­ле­нию живут и дей­ствуют, как под вли­я­нием галь­ва­ни­че­ского тока дви­га­ются и мерт­вецы; но все равно – те и другие мертвы. Наркоз повы­шен­ной и дес­по­ти­че­ской обще­ствен­но­сти уби­вает личное созна­ние и волю: «у тебя не может под­няться вопро­сов о смысле жизни. Но раз чело­век ото­рвался от власти стада, захо­тел быть созна­тель­ным и сво­бод­ным, поста­вил вопросы «почему?» и «зачем?» – он погиб: в его созна­ние вры­ва­ется «страш­ный» вопрос о смысле жизни, и «темные силы души» губят неосто­рож­ного. Так что же: подальше от созна­ния и сво­боды? разум и ясность страшны? Значит, жить можно только под нар­ко­зом и вну­ше­нием или обще­ствен­но­сти, или – для иных натур – других воз­буж­да­ю­щих и дес­по­ти­зи­ру­ю­щих сил и средств? Но, во-первых, при­ят­ные для одних «группы» и сред­ства могут быть отвра­ти­тельны для других; во-вторых, все эти вли­я­ния вре­менны и навсе­гда застра­хо­вать нор­маль­ного субъ­екта от чело­ве­че­ских поры­вов к разуму и сво­боде не могут. Значит, оста­ется жить под посто­ян­ной угро­зой «страш­ного вопроса»? Так не лучше ли прямо и смело взгля­нуть в глаза этому стра­ши­лищу и дать на роко­вой вопрос разум­ный ответ, если не еди­но­лично, то вместе со всеми – со всем чело­ве­че­ством или с той частью его, кото­рая нашла смысл и радость жизни.

Как будто на вопрос о жизни дей­стви­тельно нет ответа? Как будто он дей­стви­тельно – порож­де­ние «темных сил души»? Неправда! Пред нами прошли века и тыся­че­ле­тия: ученые, муд­рецы, поэты, про­роки… Сколько от каж­дого века и народа вло­жено в сокро­вищ­ницу фило­со­фии и рели­гии! Вопрос о смысле жизни довольно рас­крыт; у чело­ве­че­ства есть дивные ответы на него, пре­про­вож­да­ю­щие к даль­ней­шему раз­ви­тию и осве­ще­нию жиз­нен­ной про­блемы. Для име­ю­щих очи, чтобы видеть, над чело­ве­че­ством зажжен уже немерк­ну­щий свет разума и веде­ния о сущ­но­сти и правде жизни; и если бы люди не закры­вали от него очей своих и другим не зака­зы­вали бы смот­реть на него, то они давно сли­лись бы в один союз живых, из кото­рого не выпал бы и не был бы погло­щен тьмой и смер­тью ни один член.

Это, конечно, вели­кая правда, что чело­веку одному жить нельзя: он может дышать только в общине, союзе, в любви, в церкви. Но цер­ковь и всякая община и группа, чтобы живить своих членов, должны быть не панур­го­вым стадом, а сво­бод­ным союзом. Сво­бод­ный же союз созда­ется на вере многих в одни те же прин­ципы, на общем стрем­ле­нии к одним и тем же иде­а­лам. Вера же и стрем­ле­ния созда­ются взгля­дом, убеж­де­нием, а убеж­де­ние – мыслью, духов­ной рабо­той. Этой-то «внут­рен­ней» работы и боится автор статьи «о само­убий­стве» . «Новая про­по­ведь, – гово­рит он, – настав­ляет чело­века: углу­бись в самого себя, сделай себя лучше; что тебе до форм, в кото­рых ты живешь?.. Он углуб­ля­ется в себя и кон­чает циа­ни­стым кали». Во-первых, пре­врат­ное поня­тие о духов­ной работе чело­века над личным само­раз­ви­тием в поис­ках света и разума: «само­углуб­ле­ние не только не идет против иска­ния лучших форм общей жизни, но прямо и без­условно необ­хо­димо для твор­че­ства их. Лучшие формы – те, в кото­рых вопло­ти­лась внут­рен­няя духов­ная правда, – те, кото­рые осу­ществ­ляют в себе общие, всем доро­гие начала, – те, в кото­рых чело­век живет всем своим суще­ством, глу­би­ной, а не одной види­мо­стью. А общая вера и вечная правда, основы глу­бо­кого и непре­хо­дя­щего еди­не­ния людей в иде­аль­ной орга­ни­за­ции, не даются пустым голо­вам и поверх­ност­ным душам: они именно в глу­бине, в богат­стве умствен­ного и сер­деч­ного содер­жа­ния. Во-вторых, вопросы духа и разума, конечно, непо­сильны боль­ным душам в оди­но­че­стве; разу­ме­ется, их нельзя поки­нуть: силь­ный, может быть, и один найдет путь, а слабый нуж­да­ется в общей под­держке. Поэтому-то мы и гово­рим, что не глу­миться нужно над вопро­сом о смысле жизни, не стра­шиться его, не пугать слабых, а реши­тельно поста­вить его для общего и все­сто­рон­него науч­ного раз­ре­ше­ния как для всех неиз­беж­ный и роко­вой вопрос. При пра­виль­ной поста­новке его и при верной работе над ним, он оза­ряет нашу жизнь мощным разум­ным светом, вдох­нов­ляет ее и напол­няет неис­чер­па­е­мой нрав­ствен­ной силой. Без «само­углуб­ле­ния» здесь нельзя обой­тись; однако не темные силы души, а все, что только в ней есть свет­лого и пре­крас­ного, должно про­яв­ляться и созре­вать в ответе на вели­кий вопрос о жизни, так властно про­буж­да­ю­щий наше созна­ние и нашу сво­бод­ную волю. Без раз­ре­ше­ния этого капи­таль­ней­шего вопроса нашего духа как можно меч­тать о лучших и иде­аль­ных формах чело­ве­че­ского обще­жи­тия, кото­рые суть именно прак­ти­че­ское выра­же­ние нашего взгляда на чело­ве­че­скую жизнь, победа и тор­же­ство в налич­ной дей­стви­тель­но­сти наи­бо­лее глу­бо­ких и раз­ви­тых тре­бо­ва­ний нашего разума и сове­сти? Нет дей­ствия без при­чины, дома без осно­ва­ния, дерева без корня.

От анти­на­уч­ного обхода глав­ных вопро­сов разума и сове­сти слиш­ком много вно­сится в жизнь и застоя, и тра­гизма. Ука­зан­ное выше письмо кур­си­сток имеет эпи­граф из Т. Гуда: «Поду­мать, что люд­ными сто­лица домами полна, но с мыс­лями труд­ными была без приюта она!»… Как будто в душев­ной драме «ушед­шей» были повинны оби­та­тели всех людных домов сто­лицы; а между тем она не была с ними в обще­нии, они не были для нее той мрач­ной средой и атмо­сфе­рой, кото­рая угне­тала ее и вну­шала ей «труд­ные мысли». В этом были повинны только немно­гие, дей­стви­тельно «людные», дома, в кото­рых она была «своей», атмо­сфе­рою кото­рых жила. Очень воз­можно, что в этой «своей», фор­ми­ро­вав­шей ее мысли среде она слы­шала, что нельзя углуб­ляться в себя, что бес­смыс­ленно решать вопрос о смысле жизни, о при­чине мира, что вообще нельзя ста­вить самых важных вопро­сов, что нужно только пови­но­ваться «группе», пере­но­сить непри­ят­но­сти с нею или даже для нее, что в этом – ее суще­ство­ва­ние (идеал? Боже­ство?) и т д. Конечно, только среда, непо­сред­ственно фор­ми­ру­ю­щая воз­зре­ния моло­дежи, ответ­ственна за послед­ствия порож­да­е­мых в ней «труд­ных мыслей» – без­на­дежно спу­тан­ных и про­ти­во­ре­чи­вых. Эта же среда повинна и в «бес­при­ют­но­сти» иска­те­лей смысла жизни. Раз им гово­рят: «у вас не может под­няться вопро­сов о смысле жизни» и вну­шают, что эти вопросы – дело «темных сил души» и страшны, как пред­вест­ники отча­я­ния и смерти, то, понятно, они при­нуж­дены таиться от окру­жа­ю­щих со своими думами и стра­да­ни­ями и оди­ноко вести иногда непо­силь­ную тяжесть набо­лев­ших вопро­сов. Это именно и гово­рят в своем письме кур­систки о погиб­шей подруге. Конечно, каждый «ухо­дя­щий» прежде всего и сам вино­ват в своей скрыт­но­сти и недаль­но­вид­но­сти: ты ныне не видишь смысла в жизни, а завтра уви­дишь; ты его не нахо­дишь, а он есть, и неис­чис­ли­мые массы чело­ве­че­ства страстно борются за свое суще­ство­ва­ние; в твоей среде нет настав­ника, брата, спа­си­теля, ищи его подальше… Все это так, но моло­дая, боль­ная, запу­тав­ша­яся мысль часто до невме­ня­е­мо­сти подав­ля­ется мраком и ужасом. Поэтому-то боль­шая часть вины в тра­ге­диях моло­дежи должна падать на тех, кто выни­мает из-под нее почву, вытрав­ляя из души ее высшие цен­но­сти и надежды, отчего именно и полу­ча­ется урод­ство мысли, мрак отча­я­ния и тяга к смерти. Моло­дому, горя­чему сердцу, только что рас­крыв­ше­муся для жизни, изум­лен­ному ее кра­со­той и радо­стью, гово­рят: «итог всего – нуль, смерть; о смысле и цен­но­сти жизни смешно гово­рить: нужно изу­чать, что видим: отрывки и клочки, а целой идеи, общих и все­объ­ем­лю­щих вопро­сов касаться бес­смыс­ленно, на самое инте­рес­ное для нас – нет отве­тов, и вообще жизнь сильно при­вле­кает нас только затем, чтобы нам боль­нее чув­ство­вать ее бед­ствен­ность и раз­ру­ше­ние». Пред моло­дыми умами рас­кры­вают пора­зи­тель­ную по своей гран­ди­оз­но­сти книгу бытия, ста­ра­тельно вычер­ки­вают из нее глав­ную мысль, дающую цену и смысл каждой част­но­сти и всему замыслу, и гово­рят: пой­мите и оце­ните это вели­кое про­из­ве­де­ние. В момент выс­шего напря­же­ния «воли к жизни» моло­дому суще­ству пред­став­ляют жизнь как дикий мрак, как пытку, как изде­ва­тель­ство над разу­мом и гово­рят: люби ее, служи ей, живи, радуйся!.. Конечно, в душе воз­ни­кает ад про­ти­во­ре­чий («труд­ные мысли»), и ника­кими «груп­пами» и увле­че­ни­ями его не замять: они иногда еще больше рас­трав­ляют его. «Группе» нужны только послуш­ные и само­заб­вен­ные работ­ники, лишен­ные само­сто­я­тель­ного и сво­бод­ного рас­суж­де­ния, с при­туп­лен­ными разу­мом и сове­стью; а что будет с ними после, ее не каса­ется. «После» они, конечно, не спо­собны жить и дей­ство­вать: у них нет своего пути и своего взгляда, нет созна­ния непре­хо­дя­щих обще­че­ло­ве­че­ских целей. И они «уходят», а умные люди винят зати­шье, реак­цию, не дога­ды­ва­ясь, что бегу­щие от жизни поги­бают не потому, что уже нет рево­лю­ции, а потому, что она была. Всякий наркоз влечет за собою внут­рен­нюю реак­цию орга­низма, раз­би­тость и атро­фию есте­ствен­ной энер­гии. Есть ли поэтому какой смысл меч­тать о пери­о­дах искус­ственно и болез­ненно повы­шен­ной обще­ствен­но­сти? Есть ли какой смысл и право стре­миться к вытрав­ле­нию из душ чело­ве­че­ских сво­бод­ного и само­сто­я­тель­ного рас­суж­де­ния, вопро­сов о смысле и цен­но­сти жизни, о вечных иде­а­лах разума и сове­сти? Бла­го­родно ли бороться с «само­углуб­ле­нием»?

Нет, нужно совсем иное. Нужно снять узы и запреты с чело­ве­че­ского созна­ния и про­воз­гла­сить, что нет уголка и вопроса в мире Божием, кото­рые не могли бы быть оза­рены светом разума. Пусть вста­нет чело­ве­че­ский разум во всей кра­соте своей полной, не уре­зан­ной про­кру­стами-анти­ме­та­фи­зи­ками, при­роды. Нет вопро­сов, кото­рым он не смог бы дать пра­виль­ной поста­новки и от раз­ре­ше­ния кото­рых должен пани­че­ски отсту­пить. Пусть «изнутри» вста­нут пред чело­ве­ком все вопросы его разума и сове­сти: это не тьма, а путь к свету и веде­нию. Не духу чело­ве­че­скому бояться «само­углуб­ле­ния». Это и право, и долг каж­дого – загля­нуть вглубь себя, вглубь всех вопро­сов о мире, о жизни и лич­но­сти. В глу­бине-то духа и лежит та одна истина, кото­рая всем кровно дорога и всех сли­вает в «одну душу», объ­еди­нен­ную с духом Живо­тво­ря­щим, Нача­лом всего бытия. Вели­кая «связь», «синтез», «рели­гия», «цер­ковь»! Из глу­бины орга­ни­че­ских сил и основ ткутся формы орга­ни­че­ской жизни; так из глубин духа, свя­зан­ных с глу­би­нами мира и свя­зу­ю­щих всех в одно, рож­да­ется вос­торг к каждой жизни и всех друг к другу и созда­ются иде­аль­ные формы обще­жи­тия, в кото­рых каждая лич­ность все больше цветет и рас­ши­ря­ется, тор­же­ствуя над всякой смер­тью и всяким оди­но­че­ством. Как орга­ни­че­ские клетки стро­ятся в один орга­низм, оду­шев­лен­ный одним духом, таки мы, «как живые камни» (1Пет. 2:5), «устро­я­емся в жилище Божие Духом» (Еф. 2:2 2).

Итак, сво­бод­ный чело­ве­че­ский разум, не имея запрета ни в одной эмпи­ри­че­ской обла­сти, смело должен вхо­дить и в храм фило­со­фии, в область науки умо­зри­тель­ной и духов­ной. К фактам жизни мира он должен при­со­еди­нить факты созна­ния и духа и тем зало­жить фун­да­мент для широ­чай­шего, все­объ­ем­лю­щего обоб­ще­ния, осве­ща­ю­щего под­лин­ным светом каждую част­ность, без того непо­нят­ную. Он должен понять мир как единое целое про­из­ве­де­ние, изу­ми­тель­ное по строй­но­сти, по связ­но­сти частей и по совер­шен­ству под­чи­не­ния их одной идее. Если бы в ран­ней­шие пери­оды исто­рии была орга­ни­зо­вана общая, соглас­ная и объ­еди­нен­ная, без слепой вражды и подо­зри­тель­но­сти вдох­нов­ля­е­мая вза­им­ным брат­ским сочув­ствием, могу­чая и неот­ступ­ная работа умов в этом направ­ле­нии, то чело­ве­че­ство в своей массе давно и радостно было бы потря­сено и навсе­гда уте­шено созна­нием той вели­кой правды, ради кото­рой и дана жизнь и в силу кото­рой она бес­ко­нечно дра­го­ценна. Впро­чем, в чело­ве­че­стве и для чело­ве­че­ства по пути к истине все-таки сде­лано уже много, очень много… Не дан же нам, в самом деле, разум для безу­мия, для погру­же­ния всей жизни во мрак бес­смыс­лицы; не в том же его задача, чтобы отка­заться от ура­зу­ме­ния абсо­лют­ного смысла бытия – от истин и вопро­сов, данных самым суще­ством его при­роды, несрав­ненно для него доро­гих и необ­хо­ди­мых. Наобо­рот, его задача – оза­рить пред собою все глу­бины и дали бытия луче­зар­ным светом созна­ния и мысли, чтобы вскрыть в конце концов те вечные основы, на кото­рых мир стоит. Это необ­хо­димо чело­веку: на эти основы должна опе­реться и его жизнь, чтобы в ней не было коле­ба­ний.


Вопросы веч­но­сти и поло­жи­тель­ная наука^

про­то­и­е­рей Евге­ний Капра­лов

Тайна жизни не в том, чтобы жить,
а в том, чтобы знать, для чего жить.

Досто­ев­ский

Есть вещи на свете, к кото­рым и такое
надеж­ное сред­ство, как опыт, непри­ме­нимо,

а между тем эти вещи – это вопросы жизни,
без раз­ре­ше­ния кото­рых для себя, хотя бы
при­бли­зи­тельно, уми­рать не хочется.
Н.И. Пиро­гов

В исто­рии чело­ве­че­ской мысли есть вопросы, не име­ю­щие пре­дель­ного воз­раста, кото­рыми чело­ве­че­ство нико­гда не уста­вало инте­ре­со­ваться и к кото­рым не могло отно­ситься с урав­но­ве­шен­ным спо­кой­ствием, – это вопросы о вечных осно­вах жизни, ее разуме и конеч­ной цен­но­сти. Исклю­чи­тель­ное чув­ство серьез­но­сти и до страст­но­сти повы­шен­ного напря­же­ния, с каким всегда трак­то­ва­лись назван­ные темы, ука­зы­вает на их непре­хо­дя­щее зна­че­ние и глу­бо­чай­шую бли­зость к самым доро­гим и интим­ным сто­ро­нам духа.

Убеж­ден­ные опыты на эти темы состав­ляют содер­жа­ние того, что обычно при­нято назы­вать жиз­нен­ным миро­воз­зре­нием и что в морально-прак­ти­че­ском отно­ше­нии имеет дей­стви­тельно абсо­лют­ное зна­че­ние.

В самом деле, не только чело­века морально-чут­кого, но и вся­кого сколько-нибудь созна­тельно живу­щего окру­жа­ю­щий мир, его слож­ная, пута­ная жизнь, его загадки и тайны инте­ре­суют глав­ным обра­зом и, пожа­луй, един­ственно с точки зрения вопроса о смысле бытия, о разуме или бес­смыс­лен­но­сти всего и пре­иму­ще­ственно – чело­ве­че­ской жизни. даже фило­соф­ски сред­не­раз­ви­тому чело­веку жить пред­став­ля­ется поз­во­ли­тель­ным и воз­мож­ным при одном усло­вии: когда суще­ство­ва­ние пони­ма­ется как разум­ная цен­ность, оправ­дан­ная своим каче­ствен­ным содер­жа­нием и вполне гар­мо­нич­ная во всех линиях. Мы ищем, тре­буем разума и гар­мо­нии во всем. Нас не только пугают про­белы, или пустые, так ска­зать, про­стран­ства в миро­вос­при­я­тии, но серьезно тре­во­жат, не давая покоя, всякие в этом отно­ше­нии острые углы, несо­гла­со­ван­ные про­ти­во­ре­чия, неот­чет­ливо улов­лен­ные кон­туры отдель­ных картин миро­зда­ния. Еще мучи­тель­нее, до тра­ги­че­ской подчас остроты, пора­жает наше созна­ние отсут­ствия цен­траль­ной, еди­ня­щей идеи в ощу­ще­ниях и вос­при­я­тиях мира или неяс­ность прин­ципа, с помо­щью кото­рого хоте­лось бы уло­жить в строй­ную систему осмыс­лен­ного знания все налич­ные данные позна­ния.

Мы не только желаем знать, накоп­лять све­де­ния о все­лен­ной и ее жизни, но, как един­ственно удо­вле­тво­ря­ю­щего и един­ственно достой­ного для себя, желаем и ищем знания иде­аль­ного, т. е. такого, когда каждая, даже самая ничтож­ная деталь в резуль­та­тах позна­ния стояла бы на своем месте в общей системе завер­шен­ного миро­воз­зре­ния, каждая малей­шая искра знания вос­при­ни­ма­лась бы как отра­же­ние еди­ного солнца знания, все­сто­ронне осве­ща­ю­щего весь разум­ный план все­лен­ной.

И это не есть голос объ­ек­тивно-спо­кой­ной любо­зна­тель­но­сти – нет, это кров­ная потреб­ность чело­ве­че­ского духа, от такого или иного удо­вле­тво­ре­ния кото­рой зави­сит цели­ком харак­тер нрав­ствен­ного я чело­века и харак­тер его отно­ше­ний к прак­ти­че­ским зада­чам жизни.

С другой сто­роны, это не есть жажда все­ве­де­ния, кото­рая имеет в виду коли­че­ствен­ный объем знания и кото­рая, по суще­ству своих устрем­ле­ний, есть порыв в бес­пре­дель­ность. Нет, это изнутри чело­ве­че­ского созна­ния идущее пове­ле­ние сейчас про­ник­нуть в смысл миро­зда­ния, сейчас найти оправ­да­ние миру в налич­ных откро­ве­ниях его инди­ви­ду­аль­ному вос­при­я­тию. И так как мир мыс­лится нами как среда, где рас­кры­ва­ется мое я, т. е. мыс­лится в нераз­рыв­ной связи с жизнию моего созна­ния, то это пове­ле­ние есть, точнее говоря, насто­я­тель­ное тре­бо­ва­ние моего духа, побуж­да­ю­щее меня прежде всего дру­гого, насколько воз­можно ясно, решить: откуда мир и зачем? Кто я, и зачем я?..

В мире мысли нет вопроса более важ­ного и более оче­ред­ного. Желает ли этого чело­век ила не желает, вопросы эти сопут­ствуют мысли повсюду и лишь в аспекте их тре­бо­ва­ний полу­чает свою цен­ность все вели­кое и малое в при­об­ре­те­ниях чело­ве­че­ского разума: лишь то почи­та­ется нами за важное и зна­чи­тель­ное, что в той или иной сте­пени помо­гает раз­ре­ше­нию данных вопро­сов.

Можно искус­ственно создать повы­шен­ный инте­рес к одному какому-либо объ­екту знания, можно вре­менно засло­ниться от этих вопро­сов пере­жи­ва­ни­ями данной минуты; можно достиг­нуть даже види­мого без­раз­ли­чия к ним, но совер­шенно уйти от них – не в силах чело­века, потому что не в силах чело­века изме­нить при­род­ное лицо своего духа. Рано или поздно, но абсо­лютно неиз­бежно эти вопросы посту­чатся в душу и потре­буют вра­зу­ми­тель­ного для себя ответа, В опре­де­лен­ный срок в период своего интел­лек­ту­аль­ного созре­ва­ния мы все неиз­бежно читаем книгу жизни, думаем и спра­ши­ваем по моно­ло­гам Фауста и дерз­но­венно, как Анат­эма у Л. Андре­ева, пре­пи­ра­емся с «Ограж­да­ю­щим входы».

Почти все драмы чело­ве­че­ские, какие только знала земля, если про­ник­нуть во внут­рен­ние при­чины, их вызвав­шие, в послед­нем своем осно­ва­нии рож­дены бес­си­лием ума удо­вле­тво­ри­тельно для созна­ния раз­ре­шить тяжкую «тайну от века».

И с другой сто­роны, если мир видел под­линно счаст­ли­вых людей, то такими были, несо­мненно, люди, раз­га­дав­шие эту тайну или искренно и непо­ко­ле­бимо веро­вав­шие, что раз­га­дали ее.

В первом случае чело­век кон­чает свои поиски разума бытия исступ­лен­ными про­кля­ти­ями, посы­ла­е­мыми Небу, во втором – тор­же­ственно-бла­го­го­вей­ным гимном Тому Вели­кому, Кто поло­жил печать Своей пре­муд­ро­сти на каждом атоме все­лен­ной. В первом случае воля, ум, совесть чело­века не имеют ни твер­дой почвы, ни оправ­ды­ва­ю­щего жизнь вдох­нов­ля­ю­щего импульса; как могу я рабо­тать, когда не знаю для чего? Как могу жить, если не вижу смысла в жизни? Во втором случае – огонь вдох­но­ве­ния, мораль­ный энту­зи­азм, энер­гия воли есте­ствен­ные спут­ники твер­дого фило­соф­ского убеж­де­ния в цен­но­сти жизни; ясна мне дорога жизни, вижу я не только бли­жай­шие ее линии, но и послед­ние пер­спек­тивы, сли­ва­ю­щи­еся с гори­зон­том веч­но­сти, – понятна для меня сама веч­ность и мое поло­же­ние в ней, – и я радо­стен, бодр, дея­те­лен.

Широ­кие веру­ю­щие массы пере­жи­вают жизнь, правда, без дра­ма­ти­че­ских потря­се­ний; но это ука­зы­вает не на то, что для них вопроса об иде­аль­ных формах бытия и чело­ве­че­ской жизни, о цели и смысле ее не суще­ствует, а на то, что ответ на этот вопрос уже вос­при­нят их созна­нием в окон­ча­тель­ной форме рели­ги­оз­ных веро­ва­ний, покры­ва­ю­щих без остатка все воз­мож­ные дви­же­ния вопро­ша­ю­щего разума. Если наив­ный дикарь – всегда почти завид­ный опти­мист, то тоже не потому что он чужд фило­соф­ского истол­ко­ва­ния мира, а потому что в своем истол­ко­ва­нии его, кото­рое он фик­си­ро­вал в мифах, леген­дах, рели­ги­оз­ном культе, он нашел полное при­ми­ре­ние своей жизни с запро­сами мысли.

И нико­гда в исто­рии чело­ве­че­ства не было, чтобы хоть один чело­век сошел в могилу без убеж­де­ния, что и жить и уме­реть он должен при отчет­ли­вом созна­нии своего разум­ного назна­че­ния во все­лен­ной. Это созна­ние не поки­дает его даже тогда, когда он уми­рает по-види­мому без­рас­судно или в бес­силь­ном отча­я­нии под невы­но­си­мою тяже­стью нере­шен­ных про­блем жизни. Само­воль­ный тра­ги­че­ский уход из жизни, печаль­ные явле­ния кото­рого стали теперь так часты, может быть, всего убе­ди­тель­нее гово­рит о том, что жить как-нибудь, наугад, без фило­соф­ского вида на житель­ство, «без дог­мата», чело­век не может. Жить он может лишь под усло­вием, «чтоб в каждом дне, и в часе и в мгно­ве­нье таился б вечный смысл, дающий право жить»; ибо тайна жизни, как спра­вед­ливо сказал Досто­ев­ский, «не в том, чтобы жить, а в том, чтобы знать, для чего жить. Без твер­дого пред­став­ле­ния себе, для чего ему жить, чело­век не согла­сится жить и скорее истре­бит себя, чем оста­нется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы». И если кто доб­ро­вольно обры­вает свою жизнь, то это гово­рит не о том, что жизнь бес­смыс­ленна, а о том, что он не мог свести ее начала и концы по при­чи­нам, в при­роде самой жизни не лежа­щим.

Воз­можно, нако­нец, и отно­ше­ние к запро­сам жизни совсем без­раз­лич­ное, мыс­лимо и такое жиз­не­ощу­ще­ние, когда волны чисто мате­ри­аль­ных чув­ствен­ных вос­при­я­тий до краев напол­няют душу и держат все ее вни­ма­ние и инте­рес только на низшей сфере бытия, когда чело­век созна­тельно гонит прочь от себя впе­чат­ле­ния от иде­аль­ного мира и исклю­чи­тельно живет во власти сил низ­мен­ного порядка. Но и такая упор­ная, фило­соф­ски бес­прин­цип­ная бес­печ­ность на суде самой чело­ве­че­ской при­роды неиз­бежно в свой срок нахо­дит закон­ное воз­мез­дие: нет ведь, в конце концов, чело­века более жал­кого, чем тот, кто свое цар­ствен­ное пер­во­род­ство лег­ко­мыс­ленно бро­сает под гряз­ные ноги идола греха и живот­ной чув­ствен­но­сти. Нор­маль­ная пси­хика не при­ни­мает такого уни­зи­тель­ного миро­по­ни­ма­ния. В ее при­роде зало­жено – искать и осу­ществ­лять идеалы достой­ного суще­ство­ва­ния…

* * *

Как же опре­де­лить разум­ное назна­че­ние чело­века в мире?

Для хри­сти­а­нина тут вопроса нет. Вся фило­со­фия его жизни с первой строки и до послед­ней высвет­лена в боже­ствен­ном Слове. Для веры нет ни тайн, ни зага­док, ни мук бес­по­кой­ного иска­ния. Кто жаждет, пусть при­хо­дит и пьет из бес­смерт­ного Источ­ника жизни, от Христа, Кото­рый есть путь, истина и жизнь.

Но суще­ствует и иное реше­ние этого вопроса. Оно идет со сто­роны попу­ляр­ного неве­рия. Попу­ляр­ное неве­рие утвер­ждает, что задачу чело­ве­че­ской жизни можно раз­ре­шить вполне удо­вле­тво­ри­тельно и без рели­гии, что в деле уста­новки разум­ного жиз­нен­ного миро­воз­зре­ния совер­шенно доста­точно опе­реться на авто­ри­тет поло­жи­тель­ной науки, что эта послед­няя, будучи, в лице гро­мад­ного боль­шин­ства своих пред­ста­ви­те­лей, будто бы ате­и­стична, даст все необ­хо­ди­мые сред­ства для созда­ния вполне успо­ко­и­тель­ной без­ре­ли­ги­оз­ной фило­со­фии жизни. Век дог­ма­ти­че­ской, мла­ден­че­ской веры, гово­рят, мино­вал, теперь – пора науч­ного разума, кото­рый обла­дает все­мо­гу­ще­ством, маги­че­ским сек­ре­том побеж­дать все пре­пят­ствия и побе­до­носно одо­ле­вать все про­блемы знания и жизни. Сво­бод­ная от всякой рели­ги­оз­ной мета­фи­зики наука, и только она одна, есть все­лен­ский учи­тель чело­ве­че­ства. Тропа к алта­рям рели­ги­оз­ной веры должна скоро зарасти; к свя­ти­лищу же науки пути с каждым днем ста­но­вятся все шире…

Подоб­ные уве­ре­ния слы­шатся часто. Сами по себе они были бы не опасны, если бы оста­ва­лись личным досто­я­нием их испо­вед­ни­ков. К сожа­ле­нию, они имеют тен­ден­цию к рас­про­стра­не­нию из каби­не­тов в широ­кую пуб­лику и раз­да­ются с высо­ких кафедр пред ауди­то­ри­ями, охотно и с дове­рием при­ни­ма­ю­щими слова людей, утвер­жда­ю­щих, что они гово­рят от лица под­лин­ной науки.

И таков уж злой рок нашей рус­ской жизни, что наи­бо­лее послуш­ную ауди­то­рию подоб­ная про­по­ведь нахо­дит в кругах рус­ского про­све­щен­ного обще­ства и осо­бенно – в кругах только что начи­на­ю­щей умственно и морально зреть моло­дежи, кото­рая легко скло­ня­ется пред чужим мне­нием, лишь бы оно шло с заман­чи­вою метою науч­но­сти. Нужно точно разо­браться, правы ли ука­зан­ные утвер­жде­ния? Нужно это сде­лать потому, что в таких серьез­ных вещах, как опре­де­ле­ние осмыс­лен­ной про­граммы жизни, нельзя допу­стить ника­ких неяс­но­стей, ибо всякая неосмот­ри­тель­ность здесь, тем более ошибка в прин­ципе, может вести к роко­вым послед­ствиям.

Поста­вим вопрос прямо: поло­жи­тель­ная наука, на кото­рую ссы­ла­ется неве­рие, если даже взять ее во всем объеме ее све­де­ний, в самом ли деле в состо­я­нии дать чело­веку исчер­пы­ва­ю­щее реше­ние миро­вых тайн и в част­но­сти – тайны чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния? Кто желает облег­чить себе ответ на этот вопрос, тот должен прежде всего усло­виться, что мы должны пони­мать под поло­жи­тель­ной наукой. Надо строго раз­ли­чать под­лин­ную, точную науку от ее вред­ных фаль­си­фи­ка­тов, от полу­на­уч­ного или псев­до­на­уч­ного знания. Наука о мире и его жизни, наука в соб­ствен­ном смысле – это вели­кая сила. Она есть сосре­до­то­чен­ная работа кол­лек­тив­ного чело­ве­че­ского ума, иссле­ду­ю­щего при­роду и пости­га­ю­щего ее законы и их соот­но­ше­ния. Это бла­го­род­ней­шее про­яв­ле­ние чело­ве­че­ского гения, стре­мя­ще­гося загля­нуть в таин­ства миро­вой жизни и понять их зна­че­ние. Ее объект – вся замыс­ло­ва­тая слож­ность кос­моса; ее метод – точный анализ чув­ственно дан­ного мате­ри­ала; ее идеал – при­ве­де­ние всего раз­но­об­ра­зия миро­вых явле­ний к един­ству целого; нако­нец, ее мораль­ный облик – полная объ­ек­тив­ность и бес­при­стра­стие: наука чужда пар­тий­ного лице­при­я­тия и сер­ви­лизма.

От этой чистой науки мы должны отли­чать науч­ную фило­со­фию, кото­рая есть стрем­ле­ние исполь­зо­вать авто­ри­тет и сви­де­тель­ства поло­жи­тель­ного знания для целей, лежа­щих за чертой стро­гой науки, в плос­ко­сти тео­ре­ти­че­ских инте­ре­сов. Такое исполь­зо­ва­ние науч­ных ресур­сов может быть сде­лано и хорошо, и дурно, умело и неумело, доб­ро­со­вестно и тен­ден­ци­озно. Когда это дела­ется нехо­рошо, неумело, тен­ден­ци­озно, – без­раз­лично, дела­ется ли это самими пред­ста­ви­те­лями науки или попу­ля­ри­за­то­рами их трудов, – тогда полу­ча­ется боль­шое зло: чистую науку и ее объ­ек­тив­ные опыт­ные данные при­вле­кают для небес­при­страст­ного часто реше­ния вопро­сов фило­соф­ской при­роды, застав­ляют ее гово­рить чуждым ей голо­сом и санк­ци­о­ни­руют ее именем идеи не только явно спор­ные, но и заве­домо ложные. Играет ли тут роль тео­ре­ти­че­ский фана­тизм, т. е. слепое все­по­гло­ща­ю­щее увле­че­ние опре­де­лен­ной мыслию или убеж­де­нием, застав­ля­ю­щее брать из обшир­ного науч­ного мате­ри­ала только то, что под­дер­жи­вает так или иначе излюб­лен­ную идею, или, как это нередко бывает, здесь дей­ствует просто мелкий инте­рес пар­тий­ного науч­ного само­лю­бия, ничего общего не име­ю­щего ни с под­лин­ной наукой, ни с про­ду­ман­ной фило­со­фией жизни, все равно: в том и другом случае для широ­ких масс, жела­ю­щих узнать правду об отно­ше­нии науки к вопро­сам веч­но­сти, полу­ча­ется печаль­ный резуль­тат: о под­лин­ной науке они над­ле­жа­щих све­де­ний не полу­чают, а то, что полу­чают, пред­став­ляет из себя весьма часто просто сур­ро­гат знания, кото­рый, однако, нередко корен­ным обра­зом, иногда ката­стро­фи­че­ски, потря­сает жиз­нен­ное миро­воз­зре­ние тех, кто по неосмот­ри­тель­но­сти при­ни­мает его за насто­я­щую науку и зача­стую обра­щает искренне веро­вав­ших в рели­ги­озно рав­но­душ­ных или активно неве­ру­ю­щих. Конечно, под­лин­ная наука совер­шенно не ответ­ственна за такое непра­во­мер­ное упо­треб­ле­ние ее при­об­ре­те­ний и авто­ри­тета.

Взятая в своем чистом виде, в бес­спор­ных своих резуль­та­тах и в поло­жи­тель­ных, точных выво­дах, наука по суще­ству нико­гда не была враж­дебна рели­гии, и клас­си­че­ские ее пред­ста­ви­тели нико­гда не ста­вили такой дилеммы: или наука, или рели­гия.

Истин­ная наука осто­рожна и скромна. Насколько она вообще далека от крик­ли­вого и занос­чи­вого псев­до­на­уч­ного знания, можно видеть по отдель­ным при­зна­ниям, кото­рые в разное время сде­ланы серьез­ней­шими ее подвиж­ни­ками. В свое время Ньютон, науч­ный гений кото­рого поль­зу­ется миро­вой славой, говоря о своих откры­тиях срав­ни­вал себя с ребен­ком, игра­ю­щим на берегу моря, кото­рому уда­лось найти каме­шек, более других глад­кий или рако­вину более других бле­стя­щую, между тем как перед ним рас­кры­вался без­гра­нич­ный океан неис­сле­до­ван­ного и неиз­вест­ного. Со дней Нью­тона наука шаг­нула вперед гигант­скими шагами. Ее три­ум­фаль­ное шествие во всех обла­стях поис­тине изу­ми­тельно. Совре­мен­ная физика и химия обна­жили до дна недра при­роды, заста­вили гово­рить камни, пока­зали изум­лен­ному взору чудеса такой свое­об­раз­ной «жизни» в неор­га­ни­зо­ван­ном, каза­лось бы, веще­стве, что ум невольно начи­нает отка­зы­ваться от уста­рев­шей при­вычки свы­сока отвер­гать сверхъ­есте­ствен­ное и в поня­тие чудес­ного спешит вло­жить более обна­де­жи­ва­ю­щее рели­ги­оз­ную мысль зна­че­ние. Аст­ро­но­мия бро­сила мысль в бес­ко­неч­ные кос­ми­че­ские дали и гар­мо­нию и меха­нику небес­ных миров сде­лала доступ­ной школь­ному пони­ма­нию. Био­ло­гия, физио­ло­гия, ана­то­мия изъ­яс­нили живую жизнь в самых тон­чай­ших ее изги­бах как слож­ный и в целом дивно зако­но­мер­ный про­цесс, а в иссле­до­ва­ния этих наук вло­жено столько логи­че­ской точ­но­сти и широ­кого все­объ­ем­лю­щего един­ства и строй­но­сти, что всякая, самая вос­тор­жен­ная похвала чело­ве­че­скому гению тут была бы слабым лепе­том. Может быть, нико­гда идеал совер­шен­ного позна­ния не казался так близок к чело­веку, как теперь. Бла­го­го­вей­ные гимны, кото­рые сла­га­лись в честь науки и ее бле­стя­щих заво­е­ва­ний нико­гда не зву­чали так прав­диво как в наши дни…

И однако из лагеря тех, кто в соб­ствен­ном смысле держит знамя науки, со сто­роны круп­ней­ших обще­при­знан­ных науч­ных авто­ри­те­тов именно в наши дни силь­нее и силь­нее раз­да­ются голоса, зву­ча­щие весьма пес­си­ми­сти­че­ски и при­зы­ва­ю­щие к спо­кой­ному бла­го­ра­зу­мию и прав­ди­во­сти в том, что каса­ется над­ле­жа­щей оценки пра­во­спо­соб­но­сти и воз­мож­ных пер­спек­тив науч­ного про­гресса. В 1800 г. ска­зан­ные Дюбуа-Рей­мо­ном слова о тесных пре­де­лах есте­ство­зна­ния, о суще­ство­ва­нии многих нераз­ре­ши­мых для науки миро­вых зага­док в разных вари­ан­тах повто­ря­ются сейчас осо­бенно настой­чиво. Утвер­жда­ется в каче­стве незыб­ле­мой истины, что наука о при­роде даже в пре­де­лах соб­ствен­ного опыта и своих спе­ци­аль­ных отде­лов иссле­до­ва­ния пере­жи­вает еще мла­ден­че­ский воз­раст. «Мы все еще пока лишь на ранней утрен­ней заре науки» – заяв­лено было пуб­лично на ученом собра­нии «Аме­ри­кан­ской ассо­ци­а­ции для про­гресса науки» в 1899 году. Сфера неиз­вест­ного с каждым новым откро­ве­нием раз­дви­га­ется (по созна­нию бес­при­страст­ных нату­ра­ли­стов) все шире и шире, и основ­ные вопросы точ­ного знания по-ста­рому стоят пред науч­ным созна­нием с печа­тью абсо­лют­ной тайны, про­ник­нуть в кото­рую наука не питает надежды и впредь.

Еще более скромна насто­я­щая наука там, где дело каса­ется ответ­ствен­ных вопро­сов жиз­ненно-фило­соф­ского харак­тера. Вполне объ­ек­тив­ная оценка поло­жи­тель­ного науч­ного знания и с точки зрения его мето­дов, и с точки зрения его содер­жа­ния пока­зы­вает, что пози­тив­ная наука не может в этих вопро­сах быть помощ­ни­цей чело­веку, что она остав­ляет его в поис­ках целост­ного миро­воз­зре­ния как раз там, где именно и нужны кате­го­ри­че­ские и строго согла­со­ван­ные между собою ответы и что науч­ная без­ре­ли­ги­оз­ная фило­со­фия, пред­ла­га­ю­щая в этом случае от имени науки свои соб­ствен­ные ответы, берет на себя непод­хо­дя­щую роль и совер­шает явно без­на­деж­ное дело. Это станет ясно, если мы про­ве­рим цен­ность науч­ного и научно-фило­соф­ского знания в живом про­цессе выра­ботки жиз­нен­ного миро­воз­зре­ния.

* * *

Путь, каким мысль идет к созда­нию миро­воз­зре­ния, при­бли­зи­тельно оди­на­ков у всех; его этапы легко уло­вимы. Они отме­ча­ются по линии, кото­рую мы ведем от нашего мате­ри­ально-духов­ного я к его про­ти­во­по­лож­но­сти – миру веще­ствен­ному.

Первый момент, с кото­рого начи­на­ется в душе сла­гаться созна­тель­ное отно­ше­ние к миру, есть акт сопо­став­ле­ния себя с миром: я и мир – вне и возле меня. Основ­ное чув­ство, воз­ни­ка­ю­щее при этом сопо­став­ле­нии, есть чув­ство гран­ди­оз­но­сти миро­вого целого, кото­рое со всех сторон охва­ты­вает созна­ние и напол­няет душу бес­ко­неч­ным раз­но­об­ра­зием чув­ствен­ных вос­при­я­тий. Пред лицом мира, среди гигант­ской, неустан­ной работы его сил чело­век в первую минуту своего созна­тель­ного сопри­кос­но­ве­ния с ним испы­ты­вает глу­бо­кую тре­вогу и рас­те­рян­ность – сознает фаталь­ную пора­бо­щен­ность своего духа порядку при­роды: слиш­ком рази­тель­ною пред­став­ля­ется ему про­ти­во­по­лож­ность между его про­стран­ствен­ною ничтож­но­стью и колос­саль­но­стью миро­вого меха­низма; слиш­ком несо­из­ме­римы кажутся силы чело­ве­че­ского веще­ствен­ного орга­низма и запас живой энер­гии, дей­ству­ю­щей в явле­ниях при­роды. «Я – червь, – созна­ется чело­век.

Однако это чув­ство кос­ми­че­ской ума­лен­но­сти отнюдь не абсо­лют­ное в чело­веке. После­ду­ю­щий момент в про­цессе созна­тель­ного вос­при­я­тия мира и его жизни – это реак­ция созна­ния на космос и его сти­хий­ность, акт про­ти­во­по­став­ле­ния себя ему, резуль­та­том чего явля­ется у чело­века уве­рен­ное созна­ние своей исклю­чи­тель­но­сти среди веще­ствен­ного мира, созна­ние себя в нем явле­нием осо­бен­ного порядка. Слабое физи­че­ски дитя при­роды – чело­век, – несмотря на подав­ля­ю­щее вели­чие и сти­хий­ную мощь при­роды, ока­зы­ва­ется силь­нее ее в том смысле, что без­мерно воз­вы­ша­ется над нею своим сво­бод­ным духом, своею спо­соб­но­стью чув­ство­вать себя в актив­ной оппо­зи­ции к ее слепой сти­хий­но­сти и пони­мать себя не без­от­вет­ным, послуш­ным рабом ее, а живым, само­де­я­тель­ным аген­том, власт­ным гос­по­ди­ном ее. Неиз­бежно покор­ный во многих сто­ро­нах своего бытия зако­нам нату­раль­ной жизни и фаталь­ному меха­низму внеш­ней при­роды, он в при­роде своего духа чув­ствует себя наде­лен­ным неогра­ни­чен­ными воз­мож­но­стями само­де­я­тельно и твор­че­ски вхо­дить в жизнь мира, вполне активно отзы­ваться на вли­я­ния при­роды и сво­бодно ком­би­ни­ро­вать их по тре­бо­ва­нию своей пользы и широ­кого прак­ти­че­ского удоб­ства.

На почве этого сопо­став­ле­ния и про­ти­во­по­став­ле­ния между моим я и все­лен­ной сам собою воз­ни­кает и тре­бует реше­ния двой­ной вопрос: 1) о мире, его воз­ник­но­ве­нии, сущ­но­сти и цели и 2) о смысле моего насто­я­щего, о связи его с про­шлым и о завер­ши­тель­ных далях буду­щего.

Откуда возник мир? Для само­опре­де­ля­ю­ще­гося созна­ния это вопрос суще­ствен­ной и прин­ци­пи­аль­ной важ­но­сти. От его реше­ния в ту или другую сто­рону зави­сит спо­кой­ствие, инте­рес и энер­гия моей жизни. Если мир явился слу­чайно, как непред­на­ме­рен­ный резуль­тат игры слепых сил, то я и все чело­ве­че­ство – тоже слу­чай­ные явле­ния. Тогда немыс­лима повы­шен­ная и разумно-содер­жа­тель­ная жизнь. Если он есть осу­ществ­лен­ный замы­сел Вер­хов­ной Силы, то и я и чело­ве­че­ство есть реа­ли­за­ция разума, – и тогда чело­ве­че­ская жизнь полна инте­реса и при­годна для осмыс­лен­ной актив­но­сти.

Про­дол­жая идти далее, мысль спра­ши­вает, в част­но­сти, о строе все­лен­ной. И опять этот вопрос внут­ренне связан с моим душев­ным миром. Его я неиз­бежно ставлю, не могу не ста­вить, так как от того, как я решаю его – при­знаю ли я в формах миро­вого раз­ви­тия оду­хо­тво­рен­ную целе­со­об­раз­ность или мерт­вый меха­низм, – зави­сит опять моя личная добрая или дурная настро­ен­ность в отно­ше­нии к соб­ствен­ному суще­ство­ва­нию. В поло­жи­тель­ном реше­нии этого вопроса лежит источ­ник моего само­удо­вле­тво­ре­ния и жиз­нен­но­сти моих дей­ствий; в про­тив­ном случае и мир, и я в мире, и все в нем – томи­тель­ная загадка или вопи­ю­щая несо­об­раз­ность.

Когда затем мысль пере­хо­дит к поло­жи­тель­ной оценке при­роды чело­ве­че­ского духа в его отно­ше­нии к целям миро­зда­ния, она неиз­бежно оста­нав­ли­ва­ется пред загад­кою пред­на­зна­че­ния, какое суж­дено чело­веку и его лич­но­сти во все­лен­ной. Что ему дано исклю­чи­тель­ное пред­на­зна­че­ние, это сколько-нибудь раз­мыш­ля­ю­щий чело­век чув­ствует с непо­сред­ствен­ною оче­вид­но­стью с момента, когда делает опре­де­ле­ние своих при­род­ных пре­иму­ществ срав­ни­тельно с явле­ни­ями других поряд­ков жизни: атри­бут интел­лек­ту­аль­ного пре­вос­ход­ства над всем окру­жа­ю­щим созна­ется тут сам собою. Чув­ствуя, что он вклю­чен как мате­ри­аль­ная подроб­ность в план все­лен­ной, чело­век пре­красно сознает, что он, в свою оче­редь, сам вклю­чает в себе всю все­лен­ную, охва­ты­вая, покры­вая ее своим разу­мом и упо­ря­до­чи­вая в мысли кажу­щу­юся в отдель­ных момен­тах ее хао­тич­ность. «Я царь», – гово­рит он с обос­но­ван­ным правом.

В без­мер­ном все я только быст­рый атом,
Но без меня все­лен­ной в мире нет.
……………………………………………………..
В без­мер­ном все я малая былинка,
Но без меня нет в мире кра­соты.
(Баль­монт)


Еще в боль­шей сте­пени созна­ется и будит чело­ве­че­скую совесть и мысльмораль­ный харак­тер чело­ве­че­ской лич­но­сти, пони­ма­ние чело­ве­ком своей жизни как нрав­ственно опре­де­ля­е­мого подвига или, по край­ней мере, как суще­ство­ва­ния цен­ность кото­рого опре­де­ля­ется веле­ни­ями нрав­ствен­ного долга. Для чего даны чело­веку его нрав­ствен­ные пре­иму­ще­ства: во имя чего он должен быть верен долгу и пола­гать его в осно­ва­ние своей жизни? С этими вопро­сами соеди­нены самые основ­ные инте­ресы его духа – его цар­ствен­ное вели­чие во все­лен­ной, его несрав­ни­мая ни с чем высота как нрав­ствен­ной лич­но­сти.

Но эта, сама собой воз­ни­ка­ю­щая при рас­смот­ре­нии суще­ства чело­ве­че­ского духа идея о цар­ствен­ном поло­же­нии чело­века в мире, откры­ва­ю­щая, каза­лось бы, широ­кие пер­спек­тивы для его гор­де­ли­вого само­утвер­жде­ния, стал­ки­ва­ется с другою нагляд­ною исти­ною, что в жизни нрав­ствен­ных иде­а­лов чело­век обре­чен на глу­бо­кую тра­ге­дию духа:

гар­мо­ния, кото­рой тре­бует, ищет чело­век всюду и кото­рая в мире веще­ствен­ных отно­ше­ний налицо, – ока­зы­ва­ется в нрав­ствен­ном миро­по­рядке нару­шена: ее нет или она слабо выра­жена. И вот новый ряд мучи­тель­ных вопро­сов: зачем зло, грех, смерть? Зачем тор­же­ству­ю­щее наси­лие, угне­те­ние доб­ро­де­тели, море слез, без­гра­нич­ность неис­куп­лен­ных, неоправ­дан­ных стра­да­ний? Зачем неуто­ли­мая жажда высо­кого, чистого, когда это стрем­ле­ние на пути к своему осу­ществ­ле­нию обре­чено на непо­силь­ную борьбу с явле­ни­ями грубой пош­ло­сти и тем­ного порока? Есть ли в мире кто-либо в вер­хов­ном смысле ответ­ствен­ный кому можно было бы пожа­ло­ваться, у кого спро­сить о смысле или раз­гадке этой вопи­ю­щей дис­гар­мо­нии? Или вся эта запу­тан­ная и бес­по­ря­доч­ная кани­тель, име­ну­е­мая чело­ве­че­скою жизнию, есть в самом деле неост­ро­ум­ный «диа­во­лов воде­виль»?

Идеал добра, мораль­ная гар­мо­ния… Может быть, это просто нездо­ро­вая иллю­зия духа? Если иллю­зия, тогда опять все сплошь непро­ни­ца­е­мая тайна и самое бытие чело­ве­че­ского духа – один из момен­тов какого-то гран­ди­оз­ного и бес­смыс­лен­ного обмана, в кото­ром чело­век насиль­ственно вовле­чен участ­во­вать без пони­ма­ния своей роли. Если не иллю­зия, тогда должен быть указан такой синтез бытия, в кото­ром найдут свое разум­ное истол­ко­ва­ние все кажу­щи­еся про­ти­во­ре­чия ума и сове­сти…

И до тех пор, пока чело­ве­ком не прой­ден до конца этот путь пости­же­ния разума жизни, он не может избыть мучи­тель­ной умствен­ной и осо­бенно мораль­ной тре­воги.

На этом пути внут­рен­него роста души, в стрем­ле­нии понять себя и свое место во все­лен­ной, что может полу­чить чело­век от науки?

Повто­ряем: наука не дает и не может дать ему тут самого глав­ного – ясного разу­ме­ния начала и конеч­ных целей бытия. И тот, кто в своих попыт­ках опо­знать себя пред лицом веч­но­сти хотел бы опе­реться только на пози­тив­ные науки или на фило­соф­ские док­трины ее без­ре­ли­ги­оз­ных ком­мен­та­то­ров, рис­кует не достиг­нуть или пройти мимо своей цели. Это осо­бенно оче­видно откры­ва­ется, если мы, в част­но­сти, кратко опре­де­лим роль поло­жи­тель­ного знания, его ком­пе­тент­ность и силу в каждом из выше­ука­зан­ных момен­тов дви­же­ния мысли, ищущей раз­гадки миро­вой тайны.

* * *

Первое и самое серьез­ное испы­та­ние, кото­рому под­вер­га­ется в этом отно­ше­нии поло­жи­тель­ная наука, есть кос­мо­ло­ги­че­ская про­блема. На этом испы­та­нии пози­тив­ное знание, даже под­дер­жан­ное фило­соф­скими сред­ствами, ока­зы­ва­ется в поло­же­нии вполне без­от­вет­ной инстан­ции или, по край­ней мере, в роли сто­роны, дающей пока­за­ния, дале­кие от пре­де­лов эле­мен­тарно уста­нав­ли­ва­е­мой истин­но­сти и от тре­бо­ва­ния исчер­пы­ва­ю­щей пол­ноты. На вопрос, откуда и как обра­зо­вался мир со всею слож­но­стью насто­я­щих его форм и явле­ний, поло­жи­тель­ная наука в фило­соф­ском ее выра­же­нии отве­чает только рядом гипо­тез, кото­рые спра­вед­ливо самою наукою назы­ва­ются услов­ными или слу­жеб­ными, так как они не объ­яс­няют дей­стви­тель­ного спо­соба воз­ник­но­ве­ния и раз­ви­тия кос­моса, а начер­ты­вают лишь пред­по­ло­жи­тель­ную схему их. Для совре­мен­ного поло­же­ния дан­ного вопроса доста­точно ука­зать на то, как с кос­мо­ло­ги­че­скою про­бле­мой справ­ля­ется, напри­мер, самая попу­ляр­ная в насто­я­щее время «мони­сти­че­ская фило­со­фия», пред­при­няв­шая в лице ее творца Э. Гек­келя попытку все­сто­ронне при­ме­нить данные есте­ство­зна­ния к реше­нию вопро­сов жизни. Как известно, Гек­кель (в своих сочи­не­ниях «Есте­ствен­ная исто­рия миро­зда­ния», «Миро­вые загадки» и др.) с при­су­щей ему само­на­де­ян­но­стью давно уже настой­чиво повто­ряет, что мир в своем про­ис­хож­де­нии вполне объ­яс­ним без вме­ша­тель­ства какой-либо сверх­ма­те­ри­аль­ной Сущ­но­сти или Высшей духов­ной Силы. Но для того, чтобы заме­нить старую теи­сти­че­скую кос­мо­го­нию, ему при­хо­дится допу­стить целый ряд пред­по­ло­же­ний, кото­рые по своей полной экс­пе­ри­мен­таль­ной недо­ка­зу­е­мо­сти могут быть отне­сены лишь к обла­сти чистых науч­ных дог­ма­тов. Такими дог­ма­тами устлан весь путь, каким идет мони­сти­че­ская мысль, начи­ная с вопроса о веч­но­сти и при­роде мате­рии и до гипо­тезы про­ис­хож­де­ния нашей Земли. Все так назы­ва­е­мые «кос­мо­ло­ги­че­ские поло­же­ния», пере­чис­лен­ные Гек­ке­лем в его «Миро­вых загад­ках», каса­ю­щи­еся воз­ник­но­ве­ния пла­нет­ного мира и, в част­но­сти, земли – про­дукт отнюдь не науч­ной мысли, а сво­бод­ного в своих поле­тах вооб­ра­же­ния, кото­рое, разу­ме­ется, в своей дея­тель­но­сти не под­ле­жит ответ­ствен­ному, науч­ному кон­тролю. И если об этих гипо­те­зах Гек­кель выра­жа­ется, что они «боль­шею частью дока­заны», то это надо отне­сти более на счет его тем­пе­ра­мента как увле­ка­ю­ще­гося попу­ля­ри­за­тора излюб­лен­ной теории эво­лю­ции, чем на счет науч­ной объ­ек­тив­но­сти его труда. Дока­зать веч­ность мате­рии и ее дви­же­ние (1‑е и 3‑е поло­же­ние), фак­ти­че­скую силу закона мате­ри­аль­ной суб­стан­ции (т. е. раз­ло­же­ния и ново­об­ра­зо­ва­ния миров – 4‑е поло­же­ние) путем науч­ным, конечно, нельзя, как нельзя счи­тать поло­же­нием эмпи­ри­че­ской досто­вер­но­сти и аст­ро­но­ми­че­ский взгляд на исто­рию про­ис­хож­де­ния нашего Солнца и Земли (поло­же­ние 5‑е и 6‑е). Все это стоит вне есте­ствен­но­на­уч­ного, опыт­ного вос­при­я­тия и состав­ляет пред­мет науч­ной веры, кото­рая, ока­зы­ва­ется, для дан­ного случая не выдер­жи­вает самого сла­бого испы­та­ния логики, непо­сред­ствен­ной оче­вид­но­сти и даже самого науч­ного опыта. Так, извеч­ное суще­ство­ва­ние мате­рии, выво­ди­мое мониз­мом из закона сохра­не­ния мате­рии и энер­гии, есть, во-первых, допу­ще­ние, опро­ки­ды­ва­ю­щее логику в основ­ном ее и эле­мен­тар­ном законе при­чин­но­сти: бес­при­чинно вечной мате­рии (как и бес­при­чин­ного дви­же­ния) логика не может при­нять; во-вторых, оно есть пред­по­ло­же­ние, в насто­я­щее время опро­верг­ну­тое науч­ным опыт­ным пока­за­нием. В насто­я­щее время, как известно, открыто про­воз­гла­шено науч­ное поло­же­ние, что мате­рия «уми­рает» мед­лен­ною, едва замет­ною, но фатально дей­ству­ю­щею смер­тью, что в недрах мате­ри­аль­ной сущ­но­сти про­ис­хо­дит про­цесс дис­со­ци­а­ции веще­ства. Это наукою уста­нов­лен­ное откры­тие (свя­зан­ное о именем Ле-Бона), как вполне понятно, есть смерт­ный при­го­вор дог­мату мате­ри­а­ли­сти­че­ской фило­со­фии (Гек­келя) о само­до­вле­ю­щей от веч­но­сти мате­ри­аль­ной суб­стан­ции. Раз мате­рия не вечна, то исче­зает все постро­ен­ное на этой пред­по­сылке начер­та­ние кар­тины миро­об­ра­зо­ва­ния в мате­ри­а­ли­сти­че­ском смысле. Тут важно не то, что науч­ный вывод в вопросе о про­ис­хож­де­нии мира, сде­лан­ный мони­сти­че­ской фило­со­фией, ока­зался оши­боч­ным: пози­тив­ная наука в своем буду­щем раз­ви­тии, навер­ное, не раз еще пере­жи­вет моменты отре­че­ния от своих старых дог­ма­тов, и это нисколько не уни­жает ее высо­кого пре­стижа. Важно то, что для мысли, ищущей цель­но­сти и успо­ка­и­ва­ю­щей убе­ди­тель­но­сти в изъ­яс­не­нии миро­вой жизни, в такой науч­ной фило­со­фии, какою явля­ется мате­ри­а­ли­сти­че­ский монизм, нет самого суще­ствен­ного, нет оба­я­ния абсо­лют­ной логи­че­ски опре­де­ля­е­мой без­греш­но­сти в том именно утвер­жде­нии, кото­рое есть наи­бо­лее ответ­ствен­ное для всей док­трины, т. е. в утвер­жде­нии, что мате­рия есть извеч­ное лоно все­лен­ной, – нет в ней ответа на врож­ден­ную потреб­ность духа выве­сти исто­рию миро­зда­ния не из непро­ни­ца­е­мого тумана полу­ле­ген­дар­ных дога­док, а из осно­ва­ния вполне убе­ди­тель­ного для разума, если не в смысле экс­пе­ри­мен­таль­ной досто­вер­но­сти, то в смысле, по край­ней мере, логи­че­ской и нрав­ствен­ной при­ем­ле­мо­сти. А это значит, что при самом первом шаге в про­цессе созда­ния миро­воз­зре­ния поло­жи­тель­ная наука обре­кает нашу мысль бро­дить в полных потем­ках. Ведь отве­тить на вопрос, откуда мир и как он орга­ни­зо­вался, ссыл­кою на гипо­те­ти­че­скую мате­ри­аль­ную суб­стан­цию и ее видо­из­ме­не­ния под вли­я­нием дви­же­ния – значит отсы­лать мысль к неуло­вимо абстракт­ной инстан­ции. Такое объ­яс­не­ние есть не что иное, как повто­ре­ние в под­нов­лен­ном лишь виде ста­рого мифа о твор­че­ском случае, кото­рый так могу­ще­ствен, что создает мир, и так разу­мен, что орга­ни­зует все по наи­луч­шим планам. Ведь если в исто­ках бытия все­лен­ной поста­вить случай, то даже при усво­е­нии (неиз­вестно по каким осно­ва­ниям) разум­но­сти его дей­ствиям в жизни мира, не оста­ется ника­кой гаран­тии, что в одно печаль­ное время разум­ность поки­нет свою роль при Случае и все то, что чело­век привык счи­тать за цен­но­сти само­до­вле­ю­щие и абсо­лют­ные, исчез­нет так же неоправ­данно бес­следно, как немо­ти­ви­ро­ванно они воз­никли и вошли в обиход чело­ве­че­ской жизни.

Гро­мад­ные хро­но­ло­ги­че­ские пери­оды устой­чи­вого суще­ство­ва­ния слу­чайно воз­ник­ших явле­ний как в обла­сти физи­че­ской, так и духов­ной при­роды, ничего тут не могут обес­пе­чить даже для зав­траш­него дня. Слу­чайно воз­ник­шее слу­чайно и погиб­нет; этот бес­страст­ный и холод­ный вывод из мате­ри­а­ли­сти­че­ской фило­со­фии ум тре­бу­ю­щему для всего, тем более для чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния разум­ного оправ­да­ния, не дает ника­ких успо­ко­и­тель­ных заве­ре­ний. «Слу­чайно ты возник, живи, не думая зачем!» Это легче ска­зать, но не так легко при­ми­рить с такою фило­со­фией созна­ние и живую совесть.

* * *

Сле­ду­ю­щий шаг в научно-пози­тив­ном истол­ко­ва­нии мира – объ­яс­не­ние воз­ник­но­ве­ния раз­но­об­раз­ных форм жизни – также не тверд и также мало­при­го­ден в смысле эле­мента для постро­е­ния разум­ного миро­по­ни­ма­ния. Что такое жизнь? Откуда она? Как воз­никло раз­но­об­ра­зие жиз­нен­ных явле­ний? Есть ли план в миро­зда­нии? Эти вопросы в поло­жи­тель­ной науке раз­ре­ша­ются с точки зрения теории раз­ви­тия (эво­лю­ции) и раз­ре­ша­ются очень просто: все­лен­ная – гро­мад­ный и слож­ный меха­низм, все в нем про­ис­хо­дит и жизнь появ­ля­ется под дав­ле­нием, в силу и по неот­вра­ти­мому року раз навсе­гда оди­на­ково дей­ству­ю­щих зако­нов при­роды, чрез кото­рые пере­сту­пить не дано никому и ничему в мире. Этой фаталь­ной неуклон­но­сти под­чи­нена и жизнь выс­шего порядка, т. е. жизнь чело­века. Каких-либо окон­ча­тель­ных целей или пред­опре­де­лен­ного плана при­рода не знает… Но опять: даже не всту­пая в пре­ре­ка­ния с наукой по вопросу о целе­со­об­раз­но­сти, кото­рая раз­лита повсюду, есте­ственно спро­сить: в состо­я­нии ли эта про­по­ведь облег­чить неуто­ли­мое стрем­ле­ние чело­века к само­опре­де­ле­нию в миро­вом целом? – Нет, конечно. Мысль чело­ве­че­ская не может удер­жаться в гра­ни­цах пред­пи­сан­ного ей меха­ни­че­ской гипо­те­зой стес­ни­тель­ного режима, рвет искус­ствен­ные нуты и настой­чиво тре­бует дого­ва­ри­вать правду о мире до послед­него конца: она не мирится с допу­ще­нием, что жизнь мира про­те­кает в желез­ных тисках мерт­вых зако­нов, не осве­щен­ных светом целе­вых пер­спек­тив и не обве­ян­ных дыха­нием зижди­тель­ного разума. Мир без регу­ли­ру­ю­щего начала, хотя бы и раз­ви­ва­ю­щийся по строго опре­де­лен­ным нормам, нормы без нор­ми­ру­ю­щего агента, – для неза­ту­ма­нен­ного созна­ния нечто совер­шенно невы­но­си­мое. Допу­ще­ние, что все течет, кру­жится, исче­зает, захва­чен­ное мерт­выми зуб­цами какой-то гигант­ской машины, воз­ни­кает по воле меха­ни­че­ских ком­би­на­ций мате­рии, пред­опре­де­лен­ных все­мо­гу­ще­ством откуда-то появив­шихся зако­нов, и про­па­дает в кру­го­во­роте веще­ства, вызы­вает горя­чий про­тест со сто­роны нрав­ствен­ного созна­ния. Нрав­ствен­ное созна­ние горячо про­те­стует против недо­стой­ной роли, кото­рая выпа­дает на долю чело­века с его высо­кими запро­сами в такой тягост­ной обста­новке все­мерт­вя­щего меха­низма. Если мир есть всего только гран­ди­оз­ная мастер­ская, дей­ству­ю­щая, неиз­вестно с какою целью, без хозя­ина, то я, чело­век наде­лен­ный кем-то разу­мом и даром пони­ма­ния всего и правом спра­ши­вать о целях во всем, – могу ли я не воз­му­щаться, когда мне гово­рят, что объ­ек­тив­ных целей и напе­ред обду­ман­ного плана в миро­вой жизни нет? Если их нет, то нет оправ­да­ния и моему суще­ство­ва­нию. Но тогда: зачем я живу? Я ведь не только жив, но и мыслю, не только мыслю но и полон вели­ких поры­вов и вдох­но­вен­ных устрем­ле­ний за грани конеч­ного и условно огра­ни­чен­ного; у меня есть, в душе моей живут бес­смерт­ные идеалы; они сра­щены с при­ро­дой моего я. Мне невоз­можно их выбро­сить за борт, как ненуж­ный бал­ласт, ибо это есть то, что состав­ляет самую под­лин­ную сущ­ность моего харак­тера как чело­ве­че­ской лич­но­сти.

Когда мне гово­рят, что при­рода неумо­лима, что она не знает жало­сти и состра­да­ния, что в свой срок я неиз­бежно попаду под тяже­лые колеса миро­вой машины и буду раз­дав­лен и стерт, как пле­сень, и исчезну без остатка, я не могу не воз­му­щаться всем напря­же­нием своего созна­ния и требую ответа: зачем же все это: зачем жизнь, если она навсе­гда пре­ры­ва­ется смер­тью? Зачем кра­сота чело­века, если она окан­чи­ва­ется без­об­ра­зием трупа? Какой смысл силы, кото­рая пре­вра­ща­ется в бес­си­лие небы­тия? Где при­ми­ре­ние этой тра­ге­дии мысли, мечу­щейся между колы­бе­лью рож­де­ния и моги­лою тления?

Стро­гая наука на эти вопросы отве­чает кратко: «я знаю только законы при­чин­ных соот­но­ше­ний пред­ме­тов и явле­ний; их удо­сто­ве­ряю и фор­му­ли­рую. Теле­о­ло­ги­че­ские пер­спек­тивы выхо­дят за гра­ницы моего опыта и иссле­до­ва­ния; я их не каса­юсь. На все эти «зачем» у меня нет ответа».

Но попу­ляр­ная науч­ная фило­со­фия смелее и уве­рен­нее: она гово­рит больше, но дает испы­ту­ю­щей мысли гораздо меньше. Чистая наука, по край­ней мере, просто отка­зы­ва­ется от вся­кого руко­во­ди­тель­ства на путях фило­со­фии жизни; науч­ная фило­со­фия берется отве­чать на постав­лен­ные вопросы, но, ока­зы­ва­ется, не только не облег­чает поло­же­ния, но создает его полную без­вы­ход­ность, своим авто­ри­те­том намертво закреп­ляя и как бы санк­ци­о­ни­руя тот поря­док меха­ни­че­ского бытия, кото­рый вызы­вает такое воз­му­ще­ние здра­вого созна­ния. Говоря, что вопросы целей – вне ее ком­пе­тен­ции, точная (пози­тив­ная) наука не утвер­ждает, что их (целей) нет; науч­ная фило­со­фия опре­де­ленно и кате­го­ри­че­ски заяв­ляет, что они не суще­ствуют. Она сполна отри­цает, в част­но­сти, мысль об исклю­чи­тель­ной цен­но­сти чело­ве­че­ской лич­но­сти в поряд­ках жизни: чело­век не состав­ляет исклю­че­ния рядом с дру­гими пред­ста­ви­те­лями живот­ного мира. Как те, так и он всего лишь звено в цепи меха­ни­че­ского раз­ви­тия все той же мате­ри­аль­ной суб­стан­ции, вся его так назы­ва­е­мая духов­ная жизнь не есть какой- либо исклю­чи­тель­ный свое­об­раз­ный фено­мен, под­ни­ма­ю­щийся выше меха­ни­че­ски устой­чи­вой мате­рии, а всего лишь момент в ее само­раз­ви­тии, – о какой-либо пред­уста­нов­лен­ной осмыс­лен­ной выше мате­ри­аль­ной или загроб­ной цели в при­ме­не­нии к чело­веку не может быть к речи («науч­ный опыт, – гово­рит Гек­кель, – не знает ника­ких сил, кото­рые были бы лишены мате­ри­аль­ной основы; не знает он ника­кого духов­ного мира, кото­рый суще­ство­вал бы вне при­роды и выше ее»). Чело­веку, как и другим пред­ста­ви­те­лям жизни, назна­чено завер­шить свой круг раз­ви­тия в усло­виях меха­ни­че­ских и затем отойти в лоно мате­рии. Цель жизни – смерть, есте­ственно насту­па­ю­щая после изна­ши­ва­ния и раз­ру­ше­ния тканей.

Но разве это уте­ше­ние для мысли, отри­ца­ю­щей тира­нию мате­рии? Разве это удо­вле­тво­ре­ние сове­сти? Нако­нец, разве это вообще ответ на тре­воги живой души? Если бы я мог этими спо­кой­ными рас­суж­де­ни­ями пове­леть замолк­нуть всем голо­сам разум­ного созна­ния, тогда дело реша­лось бы бла­го­по­лучно. Но, не пере­ставши быть чело­ве­ком, я не в состо­я­нии того сде­лать. У Чехова в. одном рас­сказе («Палата № 6») выве­ден врач, по рус­ской меди­цин­ской тра­ди­ции, атеист, но не лишен­ный спо­соб­но­сти логи­че­ски мыс­лить. Кос­нув­шись в своих думах про­блемы жизни с точки зрения мате­ри­а­ли­сти­че­ской фило­со­фии, даже он, доб­ро­со­вест­ный испо­вед­ник мате­ри­а­ли­сти­че­ской догмы, не может удер­жаться, чтобы не выска­зать горечь искрен­него недо­уме­ния и недо­воль­ства на корен­ные и самые тяже­лые про­белы в мате­ри­а­ли­сти­че­ском жиз­не­по­ни­ма­нии. Кто стоит, как он, на мате­ри­а­ли­сти­че­ской пози­ции, тот не может не чув­ство­вать себя «как бы в ловушке, из кото­рой нет выхода». «В самом деле, – рас­суж­дает доктор, – против его воли вызван он (чело­век) какими-то слу­чай­но­стями из небы­тия к жизни… Зачем? Он хочет узнать смысл и цель своего суще­ство­ва­ния, ему не гово­рят или же гово­рят неле­по­сти; он сту­чится, – ему не отво­ряют; к нему при­хо­дит смерть – тоже против его воли»… «Зачем моз­го­вые центры и изви­лины, зачем зрение, речь, само­чув­ствие, гений, если всему этому суж­дено уйти в почву и в конце концов охла­деть вместе с зем­ного корою, а потом мил­ли­оны лет без смысла и цели носиться с землей вокруг солнца? Для того чтобы охла­деть и потом носиться, совсем не нужно извле­кать из небы­тия чело­века с его высо­ким, почти боже­ским умом, и потом, словно в насмешку, пре­вра­щать его в глину»

«Обмен веще­ства! Но какая тру­сость уте­шать себя этим сур­ро­га­том бес­смер­тия! Бес­со­зна­тель­ные про­цессы, про­ис­хо­дя­щие в при­роде, ниже даже чело­ве­че­ской глу­по­сти, так как в глу­по­сти есть все-таки созна­ние и воля, в про­цес­сах же ровно ничего. Только трус, у кото­рого больше страха пред смер­тью, чем досто­ин­ства, может уте­шать себя тем, что тело его будет со вре­ме­нем жить в траве, камне, жабе… Видеть свое бес­смер­тие в обмене веще­ства так же странно, как про­ро­чить бле­стя­щую будущ­ность футляру после того, как раз­би­лась и стала негод­ною доро­гая скрипка».

А затем: если смерть – окон­ча­тель­ный итог жизни, чем жить до той роко­вой минуты, когда твой труп опу­стят в могилу? Что делать с вопро­сами веч­но­сти, с поры­вами к иде­аль­ному, с муками нрав­ствен­ных про­ти­во­ре­чий? В чем же тогда оправ­да­ние жизни чело­века? Во имя чего тогда стоит жить, и стоит ли жить?

И это все вопросы для науч­ного только раз­ре­ше­ния непо­силь­ные, потому что выхо­дят за черту науч­ной дося­га­е­мо­сти. И наука объ­ек­тив­ная, наука опыта и точ­ного факта минует, обхо­дит их, так как в ее бога­тых опыт­ных мате­ри­а­лах нет данных для ответа на эти бес­по­кой­ные запросы духа. И тот, кто с этими вопро­сами обра­тился бы к чест­ному пред­ста­ви­телю под­лин­ного науч­ного знания, услы­шал бы, несо­мненно, один ответ: поло­жи­тель­ная наука рабо­тает вдали от этих вопро­сов; с ними надо обра­титься в другое место, к пред­ста­ви­те­лям иных изыс­ка­ний…

У того же Чехова есть очень про­ник­но­венно и живо напи­сан­ный рас­сказ («Скуч­ная исто­рия»), весьма хорошо пояс­ня­ю­щий данную мысль. Глу­бо­кий старик про­фес­сор, с лишком 30 лет с честью зани­мает уни­вер­си­тет­скую кафедру, доб­ро­со­вест­ный и чест­ный работ­ник; верит в науку непо­ко­ле­бимо, убеж­ден, что «она есть самое пре­крас­ное и нужное в жизни чело­века… что только ею одною чело­век побе­дит при­роду и себя«; имя его гремит не только в России, но и за гра­ни­цей. И вот этот ученый старик на закате дней, когда осо­бенно назой­ливо, неот­вязно еже­ми­нутно в голове выплы­вают докуч­ли­вые думы о прой­ден­ном жиз­нен­ном пути и смысле его, после тща­тель­ной само­про­верки ловит себя на ужас­ном вынуж­денно сде­лан­ном самому себе при­зна­нии, что не для чего жить, что те 62 года, кото­рые прошли, надо счи­тать про­па­щими, что в его при­стра­стии к науке, в стрем­ле­нии познать себя по мето­дам науки, – во всех мыслях, чув­ствах и поня­тиях, какие он состав­ляет обо всем, нет чего-то самого глав­ного самого важ­ного, чего-то общего, что свя­зы­вало бы все это в одно целое, нет того, что назы­ва­ется общей идеей или богом живого чело­века… «А коли нет этого, – заклю­чает горестно про­фес­сор, – то значит, нет и ничего«. И эта опу­сто­шен­ность мысли после десят­ков лет науч­ной работы обидно и тра­ги­че­ски скоро ска­за­лась. Моло­дая, мяту­ща­яся, искрен­няя душа попы­та­лась найти у него под­держку в тяжком кри­зисе сове­сти; это его вос­пи­тан­ница с раз­би­той личной жизнью и с поры­вами к осмыс­лен­ному подвигу. При­дав­лен­ная, как тис­ками, драмой своей души, она при­хо­дит к своему ста­рому другу и учи­телю и, блед­нея, сжимая руки на груди, поры­ви­сто, с отча­я­нием, – нако­нец с рыда­ни­ями просит: «Помо­гите, помо­гите мне!.. Ради истин­ного Бога ска­жите скорее, сию минуту: что мне делать?.. Вы мой отец, мой един­ствен­ный друг! Ведь вы умны, обра­зо­ваны, долго жили. Вы были учи­те­лем! Гово­рите же, что мне делать»?» И… слышит от про­фес­сора ответ: по сове­сти, Катя, не знаю, а вместо разъ­яс­не­ния того, о чем спра­ши­вает изму­чен­ная девушка, слышит с натя­ну­той, рас­те­рян­ной улыб­кой про­из­не­сен­ные жалкие слова: «Давай, Катя, зав­тра­кать! Будет пла­кать».

Таких тра­ги­че­ских душ – мы это хорошо знаем – много, и все они так же болез­ненно спра­ши­вают о путях жизни у науч­ных авто­ри­те­тов и так же обре­чены ухо­дить от них ни с чем, с невы­пла­кан­ными сле­зами отча­я­ния, потому что у науки нет чем оте­реть эти слезы и чем выпря­мить иско­вер­кан­ное стра­да­ни­ями сердце.

«Не знаю» – это в устах науч­ного работ­ника един­ствен­ное слово для всех ищущих у науки помощи в уста­новке разум­ных устоев жизни. Что такое добро, что такое зло? Во имя чего стоит быть чест­ным, спра­вед­ли­вым, мило­серд­ным, героем, подвиж­ни­ком? «Не знаю», – отве­чает наука. Есть ли бес­смер­тие, вечная жизнь? «Не знаю». Чем вдох­нов­лять твою энер­гию на бра­то­лю­би­вую работу, на устрой­ство соци­аль­ного бла­го­по­лу­чия? «Не знаю»…

Тогда какая же цена науч­ным при­об­ре­те­ниям, гению точ­ного знания, про­грессу мате­ри­аль­ной тех­ники? В вопро­сах жизни и смысла ее, как теперь ясно, – настолько отно­си­тель­ная, что мысль уче­ного даже сверх меры отя­го­щен­ного мно­го­зна­нием, если она не ведает или отре­ка­ется от рели­ги­оз­ной фило­со­фии, пони­кает в полном бес­си­лии и сму­ще­нии, когда ста­но­вится лицом к лицу с этими вопро­сами, и всего один шаг отде­ляет иногда это смер­тельно тягост­ное чув­ство разо­ча­ро­ва­ния в поло­жи­тель­ном знании от реше­ния доб­ро­вольно обо­рвать запу­тан­ную нить неосмыс­лен­ной все­сто­ронне жизни. Помните глу­бо­кую, мрач­ную грусть Фауста, потря­сен­ного убеж­де­нием в полной ненуж­но­сти науч­ных знаний, раз ими нельзя добиться абсо­лют­ной истины. Помните, как он, изве­дав­ший досыта плодов от древа позна­ния и не пере­сту­пив­ший от него к дереву свет­лой жизни, про­ща­ясь со своим каби­не­том пред решен­ным само­убий­ством, гово­рит черепу полу­и­ро­ни­че­ски и полутра­ги­че­ски:

«Что хочешь ска­зать мне ты, пустой череп, скаля на меня свои зубы? Не то ли, что, подобно мне, и твой мозг сму­щенно искал луч­шего и, теря­ясь в потем­ках, жалким обра­зом заблуж­дался в жадном стрем­ле­нии к истине?.. А вы, мои инстру­менты, не сме­е­тесь ли вы надо мною, со всеми вашими коле­сами, зуб­ча­тыми поло­сами, валами и скоб­ками? Вы должны были слу­жить мне ключом, чтобы отпе­реть ворота, пред кото­рыми я стоял; но я вижу что бородка вашего ключа зазуб­ри­лась и не может повер­нуть замка. Таин­ствен­ная для нас даже среди свет­лого дня при­рода не поз­во­ляет совлечь с себя покры­вала, и то, что собла­го­во­лит она открыть нашему уму сама, нико­гда мы не познаем насиль­ственно помо­щью наших рыча­гов и меха­низ­мов».

В пере­воде на более прямой язык эти же мысли пре­красно изло­жил извест­ный немец­кий проф. А. Гарнак. «Наука, – гово­рит он, – не в состо­я­нии дать смысла жизни. Я поз­волю себе сослаться на свой личный опыт, на резуль­тат моей серьез­ной 30-летней работы над такими вопро­сами. Чистая наука – дивная вещь: жалок тот, кто пре­не­бре­жи­тельно отно­сится к ней или при­туп­ляет в себе инте­рес к позна­нию. Однако на вопросы откуда, как и зачем, она и в наше время так же не в состо­я­нии отве­тить, как и 2–3 тысячи лет тому назад. Она дает нам знание фактов, вскры­вает про­ти­во­ре­чия, свя­зы­вает явле­ния и исправ­ляет обманы наших чувств и пред­став­ле­ний. Но где и как начи­на­ется, куда и как ведет кривая линия мира и нашей соб­ствен­ной жизни, на этот вопрос наука не дает ответа.

Наи­бо­лее выра­зи­тель­ным пока­за­те­лем неот­вра­тимо роко­вого уклона ad absurdum, по кото­рому логи­че­ски пра­вильно идет «научно»-материалистическое мыш­ле­ние в вопросе досто­ин­ства и смысла чело­ве­че­ской жизни, может слу­жить недавно полу­чив­шее широ­кую извест­ность учение нашего рус­ского уче­ного И. И. Меч­ни­кова, рабо­тав­шего в париж­ском Пасте­ров­ском инсти­туте. Недавно вышел (уже вторым изда­нием) сбор­ник его статей по есте­ство­зна­нию под загла­вием «Сорок лет иска­ния раци­о­наль­ного миро­воз­зре­ния», где про­фес­сор соеди­нил глав­ным обра­зом те из своих работ, кото­рые про­ник­нуты одной общей мыслию и направ­лены к выра­ботке и уяс­не­нию с мате­ри­а­ли­сти­че­ской точки зрения «основ общего воз­зре­ния на чело­ве­че­скую жизнь». Свое учение проф. Меч­ни­ков назвал тео­рией орто­би­оза. Это научно-фило­соф­ский синтез есте­ствен­ных данных по вопросу о чело­ве­че­ской жизни и ее назна­че­нии, име­ю­щий целью открыть науч­ный путь к пре­одо­ле­нию гне­ту­щего страха смерти, кото­рый делает осо­бенно зага­доч­ной и непо­сти­жи­мой с без­ре­ли­ги­оз­ной точки зрения тайну чело­ве­че­ской жизни. Сущ­ность этого учения такова: чело­век есть один из потом­ков низ­шего живот­ного цар­ства, достиг­ший путем мед­лен­ной эво­лю­ции гро­мад­ного пере­веса в моз­го­вых орга­нах перед своими соро­ди­чами. Орга­ни­за­ция чело­века – и физи­че­ская, и так назы­ва­е­мая пси­хи­че­ская – далека от совер­шен­ства. Чело­век полон все­воз­мож­ных дис­гар­мо­ний и неце­ле­со­об­раз­но­стей. В числе этих дис­гар­мо­ний самая бес­по­кой­ная – это страх смерти, кото­рый необ­хо­димо вся­че­ски побе­дить. Сред­ства для этого про­стые: надо тща­тельно наблю­дать за пра­виль­ною рабо­тою всех орга­ни­че­ских функ­ций, обе­ре­гая себя от изли­шеств и физи­че­ских, и умствен­ных и ста­ра­тельно уха­жи­вая глав­ным обра­зом за физио­ло­гией пита­ния и рабо­той пище­ва­ри­тель­ного тракта. Кто будет верен этому совету, того ожи­дает нор­маль­ная ста­рость, посте­пенно при­во­дя­щая к потере инстинкта жизни и к появ­ле­нию инстинкта есте­ствен­ной смерти. На самый же основ­ной вопрос о разум­ном назна­че­нии чело­века дается до пора­зи­тель­но­сти упро­щен­ный ответ: чело­век наи­луч­шим обра­зом выпол­нит свое назна­че­ние, если он наи­луч­шим же обра­зом исполь­зует свои при­род­ные силы, как в обла­сти физио­ло­гии, так и в мораль­ной и соци­аль­ной, и при­го­то­вит для себя путем ухода за собой при­ят­ную ста­рость с хорошо раз­ви­тым инстинк­том есте­ствен­ной смерти. И… все. Т. е. воз­можно больше прак­ти­че­ского бла­го­ра­зу­мия, береж­ного обра­ще­ния и эко­но­мии в трате сил, хоро­шая доза здо­ро­вого эго­изма и больше всего телес­ной и духов­ной гиги­ены! Неправда ли, все просто, ясно, эле­мен­тарно. Но если немного вду­маться во все это, каким в конце концов безыс­ход­ным, холод­ным ужасом вест от подоб­ной фило­со­фии чело­ве­че­ской жизни. Слу­ша­ешь и кажется: если бы не круп­ное имя науч­ного спе­ци­а­ли­ста, – такую цини­че­ски-эпи­ку­рей­скую про­по­ведь легко при­нять просто за созна­тель­ный и злой пам­флет. Более грубо уни­зить чело­века, как это сде­лано здесь, наме­ренно нельзя. Ведь в окон­ча­тель­ном итоге учения об орто­би­озе полу­ча­ется, что само­со­зна­ние чело­века, его чув­ство соб­ствен­ного досто­ин­ства как разум­ной лич­но­сти, пони­ма­ние им веч­но­сти, тоска и порыв к ее иде­а­лам – все это пси­хи­че­ская болезнь, кото­рую надо лечить спе­ци­фи­че­ской про­ти­во­ре­ли­ги­оз­ною и про­ти­во­фи­ло­соф­скою при­вив­кой (как бывают особые при­вивки против дурных болез­ней). Т. е. от имени науки выра­жа­ется всеми сло­вами полное пре­не­бре­же­ние и неува­же­ние к самим доро­гим дви­же­ниям чело­ве­че­ского духа и про­по­ве­ду­ется, что все цен­ней­шие осо­бен­но­сти его при­роды, кото­рыми он без­гра­нично воз­вы­ша­ется над види­мым миром, по суще­ству, не нужны ему и даже вредны, и потому иде­аль­ное стрем­ле­ние его жизни – это так или иначе изба­виться от них и воз­вра­титься к бла­жен­ству живот­ного спо­кой­ствия не только в жизни, но и пред лицом смерти. Одним словом, мяту­ще­муся душой чело­веку реко­мен­ду­ется цели­тель­ное сред­ство: поста­райся забыть, что ты чело­век и тверже помни, помни еже­ми­нутно, что ты только живот­ное.

Пока­за­тельно тут то обсто­я­тель­ство, что подоб­ный взгляд выска­зы­ва­ется в каче­стве итога, выно­шен­ного ученым в тече­ние сорока лет иска­ния раци­о­наль­ного миро­воз­зре­ния, – после того как ученый этот имел доста­точно вре­мени и доб­ро­со­вест­ного усер­дия точ­ней­шим обра­зом пере­смот­реть все поло­же­ния науки, сопри­кос­но­вен­ные с вопро­сами фило­со­фии, рели­гии и морали, и учесть реши­тельно все, что в состо­я­нии ска­зать наука по этим вопро­сам с точки зрения своих ресур­сов. Это уже гораздо больше, чем част­ное мнение част­ного чело­века. Это, если хотите, послед­няя и окон­ча­тель­ная декла­ра­ция науч­ной фило­со­фии о пре­де­лах своей ком­пе­тен­ции в про­бле­мах жизни. Разу­ме­ется, проф. Меч­ни­ков менее всего думал о том, что он про­из­но­сит роко­вой при­го­вор над наукою: напро­тив, судя по его заяв­ле­нию, что един­ственно только в науке чело­век найдет всю правду о жизни и ее иде­а­лах, он в своем учении об орто­би­озе думал лишь об ее пре­стиже. И, как видите, устами его ска­зана печаль­ная для мате­ри­а­ли­сти­че­ской фило­со­фии, но бес­спор­ная правда: поло­жи­тель­ная наука не только бес­сильна в реше­нии извеч­ных вопро­сов чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния, но насиль­ствен­ное при­ме­не­ние ее мето­дов и данных к этой обла­сти логи­че­ски пра­вильно при­во­дит к все­це­лому упразд­не­нию авто­ри­тета и цен­но­сти мораль­ного и интел­лек­ту­аль­ного я чело­века.

По бла­го­сло­ве­нию
Бла­жен­ней­шего Вла­ди­мира, Мит­ро­по­лита Киев­ского и всея Укра­ины
Издано в рамках сов­мест­ной изда­тель­ской про­граммы ИЦ «Пролог» и Киев­ской Духов­ной Ака­де­мии

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки