Кинорецензии протоиерея Евгения Горячева

(2 голоса: 5.0 из 5)

Кино и духовная жизнь1

– Какие отношения у вас с кино? Вы любитель? Исследователь? Критик?

– Конечно, любитель, поскольку никакого специального образования у меня нет. Что касается моих личных отношений с кинематографом (а такие отношения, согласимся, могут быть у каждого), то я бы назвал их заинтересованными, вдумчивыми и поэтому неоднородными.

Должен признаться, что мой интерес к хорошему кино во многом персоналистичен. Если фильм задел меня за живое, затронул во мне какую-то религиозную глубину, я начинаю усиленно размышлять не только о понравившемся сюжете, актерском или операторском мастерстве, но и о режиссере картины. Эти размышления бывают иногда почти трепетными, ибо автор выдающегося кинопроизведения, как и любой другой настоящий художник, в творческом процессе уподобляется Богу (ср. Быт.2:19-20). Но поскольку «чистого», богоподобного творчества в падшем мире очень мало, мое изучение выходящей на экраны продукции связано также с критикой. Увы, но не всякое творчество состоятельно. Талант, оторвавшись от своего Первоисточника, может становиться никчёмным, и тогда профессиональная авторская деятельность превращается либо в очередной манифест самовыражающейся пустоты, либо, что гораздо хуже, в художественную проповедь чего-то инфернального.

– Немного предыстории. Когда кино стало для Вас чем-то важным?

– Думаю, с детства. Душа любого человека не может жить без впечатлений, так же как его тело не может обходиться без пищи. Будучи обычным подростком, я (в силу своих индивидуальных предпочтений) утолял душевный голод либо книгами, либо кинофильмами как наиболее сильными средствами эмоционального насыщения. Другое дело, что тогда, сорок лет назад, моя культурная всеядность не раз приводила меня к ментальным и чувственным отравлениям. И все же доброго здравого смысла, героизации жертвенности и отваги, любви и преданности в моих ранних взаимоотношениях с литературой и кинематографом было значительно больше, нежели чего-то противоположного. С моей стороны это была интуитивная, во многом неосознанная тяга к высшей универсальной правде и её посильному земному осуществлению. Мне кажется, эти специфические переживания (впрочем, наверняка, такие же, как и у большинства моих ровесников) очень точно выражены в стихах Владимира Высоцкого:

И во веки веков, и во все времена

Трус-предатель всегда презираем.

Враг есть враг, и война все равно есть война,

И темница тесна, и свобода одна,

И всегда на нее уповаем.

Время эти понятья не стерло.

Нужно только поднять верхний пласт –

И дымящейся кровью из горла

Чувства вечные хлынут из нас…

– Вы как священнослужитель считаете, что кино Ваше хобби или это часть жизни, влияющая, в том числе на её духовную составляющую?

– Полный отказ от влияния на наш внутренний мир чужого творчества в виде каких-то фильмов, книг, музыки, равно как и отказ от непосредственного созерцания окружающего нас бытия, равносилен постепенному самоуничтожению. Как говорится, если отнять у нас всё, чем мы обязаны другим, может ничего и не остаться. Даже подвижник, уходя от мира в пустыню, уходит вовсе не пустым, и уж тем более не в пустоту.

Для меня взаимоотношения с хорошим кинематографом (как и с любым выдающимся творчеством) являются специфической гранью духовной жизни, хотя бы потому, что на этом настаивает апостол Павел: «Братья мои, что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте» (Фил.4:8). Следовательно, наше христианское отношение к киноискусству – как к неотъемлемой части общей созидательной деятельности человечества – должно быть связано с попыткой увидеть в любой картине нечто такое, что соответствовало бы названному апостольскому критерию. И в этом разница между моей всеядной «киномолодостью» и нынешней культурной избирательностью. По-прежнему уделяя просмотру кинофильмов довольно много времени, я сознательно поддаюсь влиянию только тех режиссерских работ, которые опознаются мной как прямые или косвенные религиозные свидетельства.

– Существует ли официальная позиция Церкви в отношении кино?

– Думаю, да. Апостол Павел ведь вполне церковен, и для нашей конфессиональной традиции не менее официален…

– Существует ли такое понятие «христианское кино»? Каково Ваше отношение к нему? В чем разница между режиссерами-христианами и режиссерами, использующими христианские сюжеты?

– Поскольку существует явление, существует и понятие, однако здесь не все так просто, как хотелось бы. Дело в том, что мои самые большие художественные претензии адресованы как раз таки к экранизации библейских сюжетов (особенно когда официальный заказ и спонсорская поддержка таких проектов связаны с откровенно пропагандистскими идеологическими целями). Думаю, настоящие творческие удачи в этой области (причем повсеместно, на протяжении всего ХХ века) можно сосчитать по пальцам. И конечно, это сделано теми, кто действительно вдохновенно предстоит или когда-то предстоял своему Богу. Например, фильм Мэла Гибсона «Страсти Христовы» является, на мой взгляд, одним из таких, бесспорно, благодатных произведений киноискусства. Картина потрясает зрителя своей буквально ожившей библейской реалистичностью и одновременно концентрированным символизмом. Я убежден, что с момента выхода фильма на мировые экраны, новозаветное описание Страстной седмицы навсегда переместилось из области частного воображения и богослужебных поэтических интуиций (увы, во многом отвлечённых) в область универсального одухотворенного созерцания.

Если же говорить о произведениях, в которых затронута несколько иная, более церковная, нежели библейская проблематика, то здесь, режиссерских удач намного больше. Безусловно, к их числу можно отнести фильм Джона Макдонаха «Голгофа», православную ленту Павла Лунгина «Остров», пронзительно честную религиозную драму Агнешки Холланд «Третье чудо», совсем свежую конфессиональную работу Фернанду Мейреллиша «Два папы» (2019) и некоторые другие картины. В этой связи, мини-сериал Эшли Пирса «Сломленный», также заслуживает нашего пристального христианского внимания.

А вот вышедший в 2016 году фильм Николая Досталя «Монах и бес», на мой взгляд, задуман и воплощен скорее как сказочно-развлекательный, нежели правдивый духовный материал. В плане достоверности изображения взаимоотношений традиционного христианства с демоническим миром картина Уильяма Фридкина «Изгоняющий дьявола» (1973), по-прежнему, остается вне конкуренции.

Что же касается определения, то я бы назвал христианским кино – такое искусство, которое опознается верующим зрителем в целом или в своих отдельных частях именно как христианское. И дело здесь, как Вы понимаете, не в названии фильма, а в идеях, которые он содержит. «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе, с точки зрения наименования вполне аутентично, но по факту это симулякр, художественная имитация евангельской Истины. И наоборот, «Общество мертвых поэтов» Питера Уира смущает зрителя только заглавием, ибо по существу, это, безусловно, христианская творческая жемчужина.

Думаю, это рассуждение вполне применимо и к вопросу о разнице между режиссерами-христианами и режиссерами, использующими в своем творчестве христианские сюжеты. И те, и другие яснее всего говорят о мире своих ценностей собственными произведениями. «По плодам их узнаете их» (Мф.7:20). Мне кажется, эти слова Иисуса Христа здесь вполне применимы.

– Каково Ваше отношение к социальному кино?

– Для художника создание произведений социальной направленности – это тяжелый, часто неблагодарный труд, и все же такое кино и литература совершенно необходимы. В лучших образцах социального искусства мне видится не только публичное морально-мировоззренческое отношение автора к окружающей его действительности, но отчасти и его пророческое служение. Говорю «отчасти», потому что истинный пророк это всегда носитель воли Божьей. Художник же вполне самостоятелен, то есть направляется в своем творческом гражданском протесте только собственной совестью и личным разумением. Так что здесь возможны и неудачи.

Библейские пророчества в отношении Израиля были, как известно, суровыми обличениями и спасительными советами одновременно, ибо в истинном пророчестве всегда содержится не только справедливый божественный суд, но и указания согрешающим людям на то, что им нужно сделать, чтобы их жизнь вошла в безопасную правильную колею. К сожалению, обличения и подсказки свободного художника могут носить (и часто носят) весьма поверхностный субъективный характер. И все же пробовать и рисковать в этом деле совершенно необходимо, поскольку удачи «социального кино» дорогого стоят.

Возьмём только один пример. По моему мнению, фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» сделал для нашей страны и общества гораздо больше, чем сотни тысяч достоверных частных свидетельств, которые хотя и не отличаются от соответствующих экранных, но которые, в силу своего формата, так и остались невоспринятыми частными свидетельствами пострадавших от произвола властей граждан. «Левиафан» в чем-то напоминает мне роман Достоевского «Бесы». Понятно, что Россия времен Федора Михайловича не сводилась к одним Ставрогиным и Верховенским, но они в ней были и вели себя очень активно. Достоевский пророчески указывал обществу на то, что может случиться со страной, если такие люди возобладают. Звягинцев, по сути, делает то же самое, и поэтому обвинять его в клевете на нашу действительность просто абсурдно. Режиссер не клевещет на всё содержание современной российской жизни, а лишь указывает на явные очаги тяжелых национальных заболеваний, не лечить которые не только преступно, но и в каком-то смысле самоубийственно.

– Можно ли христианину ходить в кино, чтобы просто отдохнуть и развлечься? Не думать, не размышлять, не анализировать, не стараться что-то вынести, а просто насладиться?

– У меня не получается. Сознание не отделено от области чувств. Даже созерцание природы или восприятие музыки у здорового трезвого человека непременно сопровождается какой-то умственной работой. Думаю, создатели развлекательного коммерческого кино хорошо это понимают, и поэтому душевные переживания придуманных ими героев – мстителей, бэтменов, джедаев и пр., вполне человечны. Отрадно и то, что авторы такого интеллектуально-незатейливого искусства стремятся расставить моральные акценты (даже в далеких галактиках, даже для амбивалентного поведения Халка) все-таки в границах христианских представлений о добре и зле. На мой взгляд, только этим и объясняется секрет успеха данного жанра у современного зрителя. На ум вновь приходят стихи Высоцкого:

Чистоту, простоту мы у древних берем,

Саги, сказки из прошлого тащим,

Потому, что добро остается добром –

В прошлом, будущем и настоящем.

– Стоит ли пытаться увидеть христианские ценности там, где они так не названы, но непременно присутствуют?

– Конечно, стоит. Больше того, опять-таки, вспоминая Апостола Павла (Фил.4:8), только так нам и нужно воспринимать жизнь вообще и человеческое творчество в частности! Повторяю, в широком смысле, христианский кинематограф это не то, что создано христианами, а то, что опознано зрителями как нечто христианское…

– На протяжении уже почти трех десятилетий мы в России воспринимаем американскую культуру через американский кинематограф. Это оказывает на нас влияние? И если да, то какое?

– Во-первых, я бы все-таки увеличил срок до полувека, и даже чуть больше. И да, американский кинематограф очень влиятелен. Хорошо это или плохо? Убежден, что хорошо, когда речь идет о чем-то серьезном, духовно содержательном.

Мне могут возразить, указывая на то, что голливудская продукция не только безгранична в своём объеме, но и нравственно неоднородна в своем содержании. Но и что с того? – «Просите, и дастся вам. Ищите и обрящете» (Мф.7:7). Нашим любознательным соотечественникам нужно всего лишь немного разумной христианской мотивации, чтобы извлечь из этого гигантского «ковчега» векового американского кинематографа (где, воистину, всякой твари по паре), безусловно, прекрасные, духовно обогащающие Россию и человечество художественные образцы.

– Существует ли какая-либо связь и преемственность между великим советским кинематографом и российским кино сейчас?

– Я не решусь назвать советский кинематограф великим в силу естественной связи между искусством и государственным строем. Если для Ленина и его последователей из всех искусств, воспитывающих народные массы, важнейшим являлось кино, то стоит ли удивляться тому, что официальная кинопродукция в СССР всегда выражала определенную точку зрения. При этом действительные художественные шедевры, которые все-таки создавались в Советском Союзе, в плане мировоззренческом, его порождениями не были. Просто некоторые деятели культуры, время от времени, решались идти в своем творчестве на завуалированный духовный протест, и поэтому создавали свои выдающиеся произведения не благодаря, а именно вопреки этой страшной эпохе нашего прошлого. Кстати, сразу же после начала Перестройки те из них, чья культурная оппозиция не была убежденно религиозной, часто становились творчески растерянными, во многом бесплодными. Помните, как эти трагичные метаморфозы описал Андрей Макаревич:

Ты шел, как бык на красный свет,

ты был герой, сомнений нет,

никто не мог тебя с пути свернуть.

Но если все открыть пути,

куда идти и с кем идти,

то как бы ты тогда нашел свой путь?

Что касается связи поколений, преемственности школы мастерства и пр., то все современные знаменитые отечественные режиссеры, сценаристы, операторы и актеры у кого-нибудь да учились. Следовательно, достойное прошлое не прошло, оно продолжается в достойном настоящем…

– Как выбирать фильмы, которые смотреть? Чьему мнению доверять? Обращать внимание на режиссера, актеров, страну производства, трейлер?

– Когда как. Любой способ хорош, если на выходе нет ощущения напрасно потраченного времени.

– Лучшие фильмы по Вашей версии за последнее время?

– Если ограничиться промежутком в десять-пятнадцать лет, то кроме уже названных, я бы рекомендовал следующие картины: сериал «Штисель» (Ори Элон), «Умница Уилл Хантинг» (Гас Ван Сент), «Неверная» (Эдриан Лайн), «Цена страсти» (Мэтью Чэпмен), «Жизнь Дэвида Гейла» (Алан Паркер), «Хористы» (Кристоф Барратьё), «Линкольн» (Стивен Спилберг), «Один плюс один» (Оливье Накаш, Эрик Толедано), «The Sunset Limited» (Томми Ли Джонс), «Апокалипсис» (Мэл Гибсон), «Книга Илая» (Альберт и Аллен Хьюз), «Ушпизин» (Гиди Дар), «Пока не сыграл в ящик» (Роб Райнер), «Таинственный лес» (Найт Шьямалан), «В долине Эла» (Пол Хаггис), «Адамовы яблоки» (Томас Йенсен), «Три билборда на границе Эббинга, Миссури» (Мартин Макдонах), «Недруги» (Скотт Купер), «Ветреная река» и сериал «Йеллоустоун» (Тейлор Шеридан), «Судья» (Дэвид Добкин), «Гравитация» (Альфонсо Куарон), «Экипаж» (Роберт Земекис), «Пассажиры» (Мортен Тильдум), «За холмами» (Кристиан Мунджиу), «Мандарины» (Заза Урушадзе).

«The Sunset Limited». Харизма или схоластика?2

Хочу лучше чувствовать благодать,
нежели знать её определение.

Фома Кемпийский

В российских культурных элитах (впрочем, не только российских) принято нещадно ругать Голливуд за создание примитивного искусства, за преобладание компьютерных технологий над человеческими эмоциями, за обязательную рентабельность выпускаемой продукции и пр.

Все это справедливо, однако самая знаменитая в мире «фабрика грёз» – это всего лишь люди с их идеалами и возможностями. А поскольку люди бывают разными, то разным бывает и Голливуд. Во всяком случае, некоторые авторские произведения современной американской киноиндустрии настолько величественны и не вписываются в вышеперечисленные уничижительные клише, что назвать их типичными образцами приземлённого коммерческого искусства может только предвзятый ум. На мой взгляд, это не просто хорошее кино, это художественное богословие, причём богословие, звучащее голосом современного общества. Таков, например, фильм «The Sunset Limited», снятый в 2011 году режиссером и исполнителем одной из главных ролей Томми Ли Джонсом.

Сюжет, в основу которого легла одноименная пьеса американского драматурга и прозаика Кормака Маккарти, очень реалистичен. Некий профессор (его имя остается неизвестным) пытается покончить с собой, бросившись под колеса железнодорожного экспресса «The Sunset Limited». Случайно оказавшийся в этот момент на перроне чернокожий протестантский пастор3 (тоже безымянный) останавливает несчастного и отводит его в свой дом. Такова прозвучавшая, но не показанная зрителю предыстория, а дальше полтора часа диалогов в одной маленькой комнате и больше ничего. Но зато каких диалогов!

Вначале профессор кажется вялым и замкнутым, он как будто учтиво пережидает свое вынужденное присутствие в этом помещении, не желая что-либо объяснять своему случайному непрошеному спасителю. Все это время хозяином положения является пастор, чей внешний облик и внутренний настрой, несомненно, богоцентричны. Его жилище – образец индивидуальной аскезы; кинокамера демонстрирует зрителю лишь всё самое необходимое. К тому же он сознательно поселился в худшем квартале нью-йоркского гетто, среди наркоманов и воров, с одной единственной целью: «пресечь зло в месте его зарождения», «увидеть брата, и даже Иисуса, в самом ничтожном человеческом существе», пытаясь помочь ему исправиться.

Пастор до удивления целен. Он мыслит и являет себя исключительно в библейских категориях. «Как только я просыпаюсь, то сразу же пытаюсь встретиться с Иисусом, как бы ухватиться за Него…». Ну чем вам не праведный Енох, прославленный за свое знаменитое «хождение пред Богом» (Быт.5:24)?! По ходу беседы пастор также признаётся, что, подобно апостолу Павлу, он не знает, а главное, не хочет знать ничего, кроме того, что уже когда-то прочёл в Библии (ср. 1Кор.2:2). Свою первую миссионерскую беседу с профессором он начинает с тезиса о превосходстве Священного Писания христиан над всеми остальными литературными творениями человечества.

Профессор, напротив, заявляет о своем поверхностном знании Библии. Это буквально окрыляет пастора. Он начинает говорить о библейском Боге особенно горячо, рассчитывая на то, что его речь рано или поздно затронет слушателя, что профессор осознáет своё реальное положение и скажет: «Я – бедный интеллектуал, упустил в жизни самое главное, но оно по-прежнему здесь, рядом… передо мной, вот в этой самой Книге». Однако в дальнейшем выясняется, что в вопросах веры профессор не такой уж и невежда; история грехопадения, страдания Иова, творческая космогония и даже библейская концепция загробного существования хорошо ему известны, и тем не менее…

Чувствуя, что отвлеченные догматические аргументы не производят нужного эффекта, пастор-христианин переходит к самому беспроигрышному миссионерскому жанру – личному опыту. Он рассказывает профессору пронзительную историю своих отношений с Богом. Его жизнь не может не впечатлять. Бывший убийца и заключенный, человек, потерявший двоих детей и предпочитающий не говорить о чем-то самом худшем, «чтобы не испугать и не отвратить от себя “хрупкого” слушателя», этот жестокий и могучий уголовник обретает свою личную христианскую веру в тюрьме на больничной койке после ужасной поножовщины, в которой он едва не погиб, но при этом страшно искалечил другого заключенного4.

Проповедник бесспорно хорош в своей харизматичной манере воспроизведения ключевых новозаветных идей! Он свободен, раскован и твердо убежден в собственном духовном превосходстве. Время от времени он ёрничает и театрально балагурит, давая понять всем и каждому, что его ученый оппонент (со всей его ненужной, доводящей до самоубийства эрудицией) просто смешон. Видимо, раньше благовестие такого типа приносило проповеднику значительные дивиденды (чувствуется, что этот пастор очень популярен в определенных кругах), но в случае с профессором ничего подобного не происходит. Спасённый от вожделенной и запланированной смерти интеллектуал видит, чувствует религиозное высокомерие своего навязчивого «самаритянина» и… не обращает на это внимания. Его личная проблема слишком глубока, чтобы думать о подлинном или мнимом превосходстве случайного незнакомца. А вот ноша его собственных взглядов и переживаний этому экзальтированному говоруну вряд ли по силам.

Постепенно, после того как весь идейный арсенал самоуверенного христианина оказывается растраченным, к большому удивлению последнего, профессор начинает наступать и излагает ему свою антипроповедь. Он тоже раскован и так же убежден. Он долго пытался уйти от разговора, но этот религиозный человек со всей своей искренностью, эмоциональным напором и (надо отдать ему должное) определенной умственной сноровкой вынудил его проговорить своё главное, выстраданное жизнью и образованием credo – похвалу смерти и небытию… «Мир видится мне лагерем, в котором невинные рабочие то и дело обрекаются на смерть», «ваш Бог стоял у истоков безграничных возможностей, и вот что у Него получилось! Возможно, я нуждаюсь в прощении, но просить мне его не у кого…». Он еще долго выкрикивает вечные, проклятые, неразрешимые вопросы, давая понять собеседнику, как долго, тщательно и мучительно он всё это обдумывал. Своими речами он словно «вбивает гвозди» (ср. Екл.12:11) в растерянное сознание проповедника. В воздухе буквально висит энергия его красноречивого отчаяния! «Попробуйте-ка теперь это оспорить! А если нет, тогда прочь от двери. Ни один человек, неспособный ответить мне весомо и по существу, не имеет права вставать между мной и экспрессом “Sunset Limited”!!!».

Ответа не последовало. Пастор сидит, безмолвно опустив голову, а когда профессор все же уходит, он, расплакавшись (и это последняя сцена фильма), произносит, обращаясь к Богу: «Господи, ну почему? Почему Ты дал слова ему, а не мне?!..».

Возвращаясь к теме богословия в современном обществе, мы вправе предположить, что сюжет этого фильма предостерегает и одновременно учит христианских богословов сразу нескольким важным вещам.

Благодать, личное благочестие вполне достаточны для продуктивной миссионерской деятельности, но лишь в определенной аудитории. Главному герою не хватило в полемике с умным атеистом вовсе не харизмы, а именно богословской выучки, академического богословия – основного, сравнительного, библейского… Утверждение, которым он так бравировал в начале беседы («любое знание, кроме священного, – мусор») стало работать против него в ходе её продолжения. Профессор честно признаётся, что в мировоззренческом плане он долгое время опирался именно на культуру, на лучшие литературные, художественные и музыкальные достижения человечества, но теперь, когда все это «выцвело» и ему не на что опереться, он хочет только небытия. Его христианский оппонент не в силах ни дополнить, ни опротестовать этих утверждений, потому что он не образован, ничего не смыслит в этих вопросах и думает справиться с «заблудшим» противником одной только Библией, а когда это не получается, он чувствует себя беспомощным. «Война и мир», «Закат и падение Римской империи», «Происхождение видов» и прочие сочинения, упомянутые профессором в разговоре, – все это неведомо нашему пастору, и в итоге он просто бессилен, несмотря на весь свой личный риторический талант. Пусть читатели простят нам неуместную фантазию, но в реальной жизни заключительная сцена фильма могла бы выглядеть совершенно иначе, если бы с профессором-атеистом беседовал какой-нибудь другой христианин, например Клайв Льюис или митрополит Антоний Сурожский…

Каков же вывод? Он прост и вполне традиционен. Апостол Павел, утверждавший, что он не хочет знать в этом мире ничего кроме Христа, и притом Христа распятого (1Кор.2:2), тем не менее, опирался в своей уникальной миссии на знания, приобретенные им за церковной оградой. Именно это сделало его столь убедительным в языческой просвещённой среде, а еще – Божьим «избранным сосудом» (ср. Деян.9:15). Данную закономерность мы видим и в более поздние времена: личная святость простецов-подвижников приводила ко Христу десятки, сотни и даже тысячи последователей. Однако святые учителя-интеллектуалы убеждали принять христианскую веру целые народы!

В разговоре о современных миссионерских устремлениях Церкви эта последняя мысль представляется нам едва ли не самой главной. Искать живой одухотворенной встречи с Богом и делиться этим опытом с нуждающимися – вот то, к чему изначально призывает нас Христос Спаситель (Мф.6:33). Но при этом мы должны также помнить, что обширные многопрофильные знания, приобретаемые нами во имя торжества евангельской истины, лишь усилят её воздействие на людей и общество в случае гармоничного сочетания в нашем богословии интеллектуального и мистического начал.

Поэтому слова Фомы Кемпийского, взятые эпиграфом к этой статье, на наш взгляд, стоит существенно перефразировать. Хочу, во-первых, чувствовать благодать и, во-вторых, знать её определение…

«Причастие» по Бергману. Православных не касается?!5

На первый взгляд всё в этом фильме пронизано мировоззренческой усталостью и эмоциональным отчаянием. Герои маленького скандинавского посёлка живут словно в западне: в окружении суровой безрадостной природы и таких же безрадостных собственных судеб. Их единственная лютеранская церковь пустует. На праздничной службе не больше десяти прихожан. А те, кто всё же пришел, демонстрируют скорее давнюю потерявшую всякий смысл привычку, нежели живое религиозное чувство. Местный священник не может и не хочет воодушевлять свою паству, так как сам находится в глубочайшем кризисе. Люди безошибочно угадывают это и подходят к евхаристической чаше как бы нехотя, после долгой и мучительной паузы. В конце службы священник произносит краткую формальную проповедь. Люди быстро и молча расходятся. По ходу фильма выясняется, что ни их вера, ни их участие в сакраментальной жизни Церкви не дают им никакого утешения. Почти все герои несчастны и бессильны сблизиться друг с другом чуть больше и искреннее, чем этого требует от них сухая учтивость человеческого общежития. День причастия становится в этом поселке, увы, днем всеобщей разобщенности, оскорблений, ропота, жестокосердия, соблазна и даже самоубийства. Свет евхаристического времени превращается в сумрак часов неблагодарности и нелюбви. И только один пономарь-инвалид, причастившийся в этот день со всеми остальными, неожиданно демонстрирует ожесточившемуся клирику подлинную глубину своего одинокого вдумчивого благочестия. Он рассказывает о том, как ему видятся Христовы страдания в сравнении с собственной трудной жизнью. Потрясенный священник (готовый до этого отменить вечернюю службу, назвать Создателя «пауком» и даже вовсе от Него отказаться) облачается и выходит на солею. Храм почти пуст, но в холод его камней, в гнетущий сумрак сердец его прихожан врываются живительными искрами последние слова священника и последние слова фильма: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы Его!».

Шведский режиссер Ингмар Бергман (1918–2007), снявший эту картину в начале 60-х годов XX века, был, как известно, сыном протестантского пастора. Поэтому стало уже привычным оценивать его режиссерское ви́дение христианства в основном в двух плоскостях. В первом случае критики сводят всё (или почти всё) к его возрастной психологии: «В своих личных, идущих из детства переживаниях Бергман искал общечеловеческое значение; закомплексованный невротик с больным желудком, превративший конфликт с отцом священником в конфликт с Богом…». В другом случае мрачный сюжет бергмановского «Причастия» интерпретируется как правдивое художественное обнажение не менее мрачного церковного закулисья самих же протестантов. Доктрина предельного индивидуализма – считают критики данного типа – просто не может привести таких христиан ни к чему другому! Неслучайно главная героиня в какой-то момент грустно говорит священнику: «Моя семья не была религиозной, но люди в ней были добрее, дружнее и веселее вас».

Последняя характеристика особенно близка многим православным фундаменталистам. А чего вы еще хотите от них? Совершенно напрасно ждать евхаристической радости и духовного укрепления там, где нарушены многие церковные догматы, где евхаристия не предваряется тремя днями строгого поста, чтением правила ко Святому причащению, посещением вечернего богослужения, обязательной исповедью и т.д., да еще и там, где любой рукоположенный священник нелегитимен, ибо не имеет благодати апостольского преемства!

Ну что же, наверное, всё это справедливо: и детская память режиссера, и догматическое беспамятство его конфессии. Всё это действительно есть между строк бергмановского киносюжета, но есть и другое. Мы бы назвали это неистребимой тоской по живому Богу, в том числе и по Богу скромного лютеранского пономаря.

С этой точки зрения фильм представляется актуальным для сторонников любого христианского исповедания. Православные не исключение, и вот почему. Теоретически для нас всё просто: евхаристия была, есть и будет такой же важной религиозной заповедью, как и любая другая новозаветная норма. Причащаясь, мы, во-первых, покоряемся данной заповеди как повелению Божию (Лук.22:19), а во-вторых, наполняем себя подлинной божественной жизнью (Ин.6:53). Так происходит в теории. Но на практике действительное, опытно подтвержденное преображение православных причастников на литургии (и особенно после неё) остается под большим вопросом. Увы, но все мы понимаем, о чем идет речь, и это несмотря на всю нашу догматическую и каноническую безупречность! Значит, Бергман как художник не так уж и еретичен, а беда, случившаяся с причастниками в выдуманной им лютеранской общине, может быть отнюдь не выдуманной, а главное – общехристианской бедой…

Конечно, нельзя относиться к таинству причастия как к награде за этические и молитвенные заслуги – даже лучшие из нас всегда недостойны Спасителя! И наоборот, конечно же, стоит искать в причастии средство уврачевания и изменения в себе того, что только собственными усилиями изменено быть не может. Все это правильно, но… Нам также чрезвычайно необходим и предваряющий причастие трепет, возгревание в себе определенного настроения. «Со страхом Божиим и верою приступите!». Думается, здесь уместна одна аналогия: самое ожидаемое романтическое свидание вряд ли будет успешным, если молодой человек ограничит своё предвкушение встречи с возлюбленной выглаженным костюмом и купленным тортом…

Пономарь Бергмана благоговеет на церковной службе и, кажется, в обыденной жизни тоже; именно поэтому он единственный настоящий причастник! Все остальные, напротив, приобщились Святых Даров единственно литургически. Соединившись с таинственной реальностью божественного присутствия, все эти люди только ухудшили состояние, с которым они пришли в храм и оставались на службе…

Фильм Бергмана, носящий столь красноречивое название, не о церковном ритуале и не о субстанции важнейшего христианского таинства, – он о людях, которые есть в любой конфессии. К сожалению, до большинства из них, зацикленных единственно на своих переживаниях, Господь не может достучаться ни через протестантскую службу, ни через католическую мессу, ни через православную литургию! Изначально далекие друг от друга, такие люди становятся еще отчужденнее именно после участия в таинстве, ибо, как справедливо утверждал князь Е.Н. Трубецкой, «человек не может оставаться только человеком; он должен подняться над собой или упасть в бездну». Возможно, поэтому отрицательные герои Бергмана столь узнаваемо-несчастны: не стремящиеся любить ближних до начала евхаристии, они начинают их ещё и ненавидеть после её окончания! И всё же среди них есть те, чей постоянный священный трепет делает их тайными и явными причастниками Святого Духа. Они и у режиссера, и в жизни – малое стадо Христово (Лук.12:32), крохотная «закваска, квасящая всё тесто» (Гал.5:9).

«Мандарины», или особый патриотизм оранжевого цвета.6

Правда выше Некрасова, выше Пушкина,
выше народа, выше России, выше всего,
а потому надо желать одной Правды
и искать ее, несмотря на все выгоды,
которые мы можем из-за нее потерять.

Ф.М. Достоевский

«Эстонские села появились в Абхазии во второй половине XIX века. Начавшаяся в 1992 году грузино-абхазская война перевернула мирную жизнь эстонцев. Большинство из них решило вернуться на историческую родину. Их села опустели, жить там остались единицы». С этих скупых вступительных слов, еще до появления первых кадров, начинается драматическая кинолента грузинского режиссера Зазы Урушадзе, вышедшая на мировые экраны в 2013 году.

Сюжет. В маленькой эстонской деревушке, расположенной в живописном горном месте Абхазии, продолжают жить и работать только два человека – плотник Иво и его сосед крестьянин Маргус. В саду у Маргуса созрел богатый урожай мандаринов, которые он хочет поскорее продать и уехать вслед за своими односельчанами, подальше от ужасов разгоревшейся войны. Иво усердно помогает Маргусу – собирает фрукты с деревьев и делает для них ящики. Внезапный короткий бой между двумя чеченскими наёмниками, сражающимися на стороне абхазов, и грузинским военным патрулем вносит трагические коррективы в мирные планы эстонцев. Когда стрельба стихает, Иво и Маргус находят среди убитых двух раненых – чеченца Ахмеда и грузина Нико. За каждым из выживших эстонцы добросовестно ухаживают в доме Иво. Чеченец, раненный менее сильно, чем его уцелевший враг, невзирая на боль и слабость поначалу стремится добить грузина. Но Иво – всего лишь плотник и всего лишь старик, – запирая дверь в комнату Нико, заставляет грозного чеченца отказаться от своего намерения. Но как!

– Запирай его хоть на тысячу замков, я все равно это сделаю. Отомщу за своего друга! Это для нас святое… Ты не понимаешь, дед!

– Убить спящего, даже если он без сознания, это тоже для вас святое? Я не знал.

– Ну тогда убью, когда он очнётся и встанет на ноги… Зря ты его лечишь.

– Послушай, в моем доме никто никого не убьет… Если ты всё же захочешь сделать это, тебе вначале придется убить меня!

– Ну что ты, дед, ты же меня спас. Хорошо, я обещаю, что не трону его в твоем доме, но как только он выйдет из твоего дома, я сделаю свое дело…

Проходят дни, неделя. Оба незваных гостя постепенно поправляются. Иво пытается внести в их ежедневное враждебное общение элемент здоровой человечности.

– Что с вами, молодые люди? Убью, убью… Кто дал вам на это право?

– Война, – быстро отвечает чеченец.

– Дурак! – грустно парирует Иво.

В какой-то момент кажется, что даже терпеливый эстонец перестает надеяться. Его странный тост за очередным ужином звучит словно строки Апокалипсиса:

– Выпьем за смерть. Это их родная мать! Они уже дети смерти… Вообще, какая разница, где вы убьете друг друга, здесь или в другом месте?.. Глупость, что я заставляю вас сидеть за одним столом….

Но именно это вырвавшееся наружу отчаяние мудрого и заботливого человека пробивает толщу агрессивного отчуждения. Ахмед клянётся Аллахом, что больше не повторит своих оскорблений в адрес Нико. Грузин как бы в ответ с сожалением высказывается о погибшем друге чеченца. Зритель чувствует оттепель. Общение буквально по капле становится мирным, не «окопным»: один вспоминает семью, другой признаётся, что еще недавно был актером. Спокойствие, доверие и даже юмор начинают понемногу распространяться в пространстве вчерашней озлобленности, и это дарит надежду на то, что здравый смысл, разбуженный добром и мудростью Иво, вернет этим людям их собственные украденные остервенением войны души.

По сути, так и происходит. Но чудеса, как правило, персональны, их облагораживающая щедрость чаще всего посылается личностям, а не коллективам. Для двух с трудом прозревших людей война перестала быть актуальной, но, к сожалению, от этого война не перестала быть. Внезапно третья, преисполненная боевым озверением сила врывается в жизнь главных героев с тем, чтобы убить то, что еще могло бы жить, и при этом самой бессмысленно погибнуть. В результате нелепой стычки с российским военным патрулем гибнут Маргус и Нико.

В финале Ахмед и Иво хоронят несчастных: пожилого Маргуса в его саду, под сенью неубранных мандариновых деревьев, а молодого Нико – рядом с убитым на этой же войне и таким же молодым сыном самого Иво. Ахмед потрясен.

– Он же грузин. Ты хоронишь грузина рядом со своим сыном-эстонцем, которого они убили?

Иво ничего не объясняет, но уверяет, что сделал бы то же самое и для него, чеченца.

– Эстонец, кавказец… Разве это имеет какое-то значение?!

В последней сцене нам показан Ахмед, который едет домой, минуя районы боевых действий; он едет, слушая грузинскую музыку, вставив в магнитофон кассету, которую Нико бережно восстанавливал от повреждений в течение всего их недолгого знакомства, восстанавливал под крышей эстонского дома, на обагренной кровью земле в окружении мандариновых деревьев…

Режиссерское послание. Нам почти неизвестно, как восприняли «Мандарины» соотечественники Зазы Урушадзе, но очевидно, что, расставляя акценты в фильме о войне, которую вела тогда Грузия, именно таким образом, режиссер продемонстрировал всему миру свои особые патриотические взгляды. Значит, перед нами всего лишь предатель Грузии, предатель всех остальных своих соплеменников? Многие квасные патриоты именно так и скажут. Но давайте поразмышляем.

«Свои всегда правы», «никогда не иди против семьи», «my country – right or wrong» и т.д. Кто же из нас не знает или не помнит всех этих бесчисленных штампов, которыми укомплектовывают наше национальное самосознание едва ли не с колыбели? Понятно, что в языческом обществе такая мировоззренческая позиция была и остается общепринятой, только в таком виде она и есть истина. А в христианстве?

В ветхозаветные времена Бог подвергал безжалостной критике любые установки самодовлеющего патриотизма (cр. Быт.12:1; Нав.2:1–14; 1Цар.22:3–4; 27: 1–2; Иер.27:14, 17). Воплотившийся Спаситель добавил в обличительный список практически однородные высказывания (Мф.10:23; 19: 29; Деян.1:6–7; Гал.3:28; Фил.3:20; Евр.11:10; 13: 14). В дальнейшей церковной истории мысль об абсолютном превосходстве «Царства не от мира сего» (Ин.18:36) над всеми остальными национальными царствами с их неизжитыми языческими идеалами тоже никуда не исчезала; взятые в качестве эпиграфа к этой статье слова Достоевского отнюдь не уникальны. Совсем недавно в таком же ключе высказался покойный сербский патриарх Павел, заявив о том, что, если ему когда-нибудь придётся выбирать между верностью Богу и верностью преступной согрешающей Сербии, он, не колеблясь, выберет Бога, даже если Сербия при этом погибнет.

С этой точки зрения Заза Урушадзе не оскорбил, а, наоборот, духовно прославил свою историческую родину, сумев возвысить в авторской концепции фильма вселенское Божие над узконациональным своим! Почему? Да потому, что настоящим борцом за человеческое достоинство и подлинным героем разразившейся на экране войны становится не тот, кто ближе режиссеру по крови, идеологии или религиозной атрибутике, а тот, кто ближе ему по духу, кто является носителем Вечного. Для автора-грузина (думаю, как и для всех остальных непредвзято смотрящих эту картину гуманистов) это, конечно же, эстонец Иво.

Персонаж Иво, словно оживший праведник древних эпох, являет нам образ всечеловека. Он немногословен, как Христос перед Пилатом, он стар, как Авраам на горе Мориа, он безоружен, как Моисей перед фараоном, но дух его удивительно бодр и сильнее любого земного оружия! В фильме лишь этот (формально не сражающийся с другими людьми) герой демонстрирует зрителю главные качества новозаветной одухотворенной личности. К сожалению, с некоторых пор эти качества сделались дефицитными даже у христианских народов.

Конечно, мудрый эстонец не Бог, и поэтому он не может спасти от случившейся войны всех. Однако ему под силу спасти от неё некоторых. Иво не враждебен непрошеным гостям, но при этом хорошо понимает: добрый настрой не может тотчас проникнуть в их умы и сердца и поэтому начинать надо с самого малого примирительного действия. Почему? Потому что «люди должны оставаться людьми даже по отношению к врагам. Ибо люди – это навсегда, а враг – это все-таки временно».

Как мы помним, Иво не отвечает Ахмеду на вопрос, почему он хоронит представителя народа, отнявшего жизнь у его сына, рядом с могилой последнего. Языческий патриотизм такого не поймет и не вытерпит, но нам кажется, что подходящий ответ есть. Правда, он весьма колоритный и едва ли распространенный, и все же… Говорят, что во время индо-пакистанской войны к Мохандасу Ганди пришел индус, убивший мусульманского ребенка в отместку за смерть своей собственной семьи. Теперь этот человек не хотел жить. Ганди сказал: «Я знаю, как тебе помочь. Возьми одного из брошенных осиротевших индийских детей и воспитай его как своего собственного». Обрадованный советом посетитель хотел сразу уйти, но Ганди продолжил: «Ты не дослушал. Ты индус, возьми брошенного индийского ребенка, но воспитай его как мусульманина…». Иво – наставник каждого смертельно запутавшегося в ложном патриотизме человека – делает, по сути, то же самое.

Русским персонажам этого фильма досталась самая постыдная роль – людей, о которых Достоевский говорил как о разуверившейся этнической «дряни». Конечно, наблюдать своих солдат-земляков в таком отвратительном качестве (да еще и на большом экране) весьма болезненно, национальная гордость этому активно противится. Озлобленные и бесчестные безумцы с оружием – разве так должны выглядеть на войне наши соотечественники?! Хочется спорить с режиссером, говорить, что это художественная предвзятость. Но зачем? Ведь мы вполне допускаем, что показанное в фильме, увы, возможно в нашей повседневной жизни, причем не только среди современных воюющих россиян, но и среди невоюющих мирных граждан, которые, к несчастью, в большинстве своем давно утратили христианское мировосприятие.

В качестве доказательства приведем небольшую зарисовку с натуры. Женщина-автомобилист пробила колесо. Мужа нет, сын в отъезде, позвонить некому. Что тут поделаешь? Постояв какое-то время в растерянности, женщина достаёт домкрат и пытается неумело его закрепить. Потом так же неумело, по-женски, пытается открутить болты. Вдруг она слышит хохот и оборачивается. Оказывается, всё это время, пока она занималась непривычным делом, за ней следили какие-то незнакомые молодые люди из автомобиля, припаркованного на противоположной стороне дороги. При этом они не просто наблюдали, но еще и снимали её жалкие потуги на видеокамеру. Все русские. Женщина слышит их задорные, стилистически правильные комментарии. Проходит полчаса. Женщина начинает плакать. Внезапно рядом останавливается машина, из неё выходит незнакомый человек восточной наружности. Он молча забирает у неё инструменты, молча снимает колесо, молча ставит запаску, молча укладывает пробитое колесо в багажник, молча садится в свою машину и уезжает. Женщина говорила потом священнику, что впервые в жизни она задумалась над тем, кто же ей всё-таки ближе: тот, в ком течет кровь предков, или тот, в ком есть человечность? В день, когда она пробила колесо, более близким для неё оказался инородец.

Наконец, несколько слов об особенностях патриотизма оранжевого цвета. В последнее время оранжевую символику всё чаще используют в разговорах о так называемых «цветных революциях» (ненасильственных акциях протеста гражданского населения, приводящих в конце концов к различным уступкам со стороны государственной власти, а иногда и к полной смене политического руководства страны). В нашем фильме этот мотив, безусловно, присутствует. Режиссер и его главный герой протестуют – безоружно кричат о преступности любой войны, на которой актер и отец семейства вынуждены рвать друг друга на части из-за спорных территорий, которые они при этом выжигают, в то время как их подлинный хозяин, десятилетиями выращивающий здесь фрукты, должен теперь первым лечь в эту землю, чтобы стать страшным человеческим удобрением своих же, отныне никому ненужных мандариновых деревьев…

«Хористы». Найди свой путь к радуге.7

«Хористы» – лучший и самый кассовый французский фильм 2004 года – стал дебютом и одновременно триумфом Кристофа Барратьё. Критики постоянно подчеркивали, что режиссеру удалось невозможное – создать минимальными средствами в условиях современной киноиндустрии выдающееся художественное произведение, которое и на эмоциональном, и на ментальном уровне возвращает европейско-американского зрителя к его духовным истокам.

Концепция фильма проста, как все совершенное: бескорыстное добро, милосердная справедливость, красота по сути и человечность по убеждению – всё это до сих пор востребовано в нашем мире, ибо всегда предпочтительнее своих мрачных идейных противоположностей.

Не менее прост и сам киносюжет. Франция, 1949 год. В детский приют с выразительным названием «Дно пруда» приезжает новый педагог – учитель музыки Клеман Матьё. Дети, в основном сироты, изнемогают и вместе с тем ожесточаются от изуверской воспитательской «находчивости» директора заведения – самодовольного карьериста Рошана. Почувствовав с первых же минут, какой агрессией и отчаяньем наводнено «Дно пруда», Матьё, претерпевая многочисленные трудности и унижения, решается изменить гнетущую атмосферу. Созданный им детский хор постепенно преображает всех и каждого, включая воспитателей. Всех, кроме Рошана и подростка-рецидивиста Модéна. Растущий авторитет скромного учителя музыки становится в конце концов главной причиной его увольнения. Однако злая победа директора лишь временна, справедливость всё равно торжествует… Правда, уже без Матьё. Но, даже изгнанный, он оставляет в их памяти и сердцах непоколебимую веру в хорошего человека. Сделанное Матьё бесценно для всех его воспитанников, но для двоих из них особенно. Пьер Моранж благодаря Матьё находит свое главное жизненное призвание – он навсегда «усыновлен» музыкой, а Пипинó, никогда не видевший своих родителей, но упорно веривший, что однажды отец придёт за ним, в итоге усыновлен самим Матьё!

Сюжет, как уже было сказано, очень прост, но всё же не настолько, чтобы не заметить в авторской концепции случившегося на «дне пруда» второго «двойного дна», которое самим режиссером вряд ли осознавалось. Именно этот неявный (как бы параллельный явному) план будет нашей богословской иллюстрацией к евангельской теме Пятидесятницы.

Известно, что одна из идей этого праздника связана не только с рождением в Духе Святом отдельного нового человека-христианина, но и с рождением в том же Духе новой благодатной реальности – христианской Церкви, в которой такие люди составляют некую мистическую общность. Апостол Павел сравнивал эту общность с богочеловеческим организмом, в котором «многие верующие составляют одно тело во Христе, а порознь – один для другого члены» (ср. Рим.12:5; 1Кор.12:27); он же сравнивал её с евхаристией, когда «один хлеб, и мы многие – одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба» (1Кор.10:17). В обоих случаях апостол давал понять своим вдумчивым современникам (да и всем прочим поколениям христианских мыслителей), что о реальностях подобного рода говорить можно лишь образно, прибегая к языку метафор и символов. Данная богословская традиция стала почти сразу успешно развиваться, и вот уже св. Игнатий Антиохийский добавляет к этому символическому списку образов Церкви еще один – выразительный образ хора. «Составляйте из себя все до единого хор, чтобы согласно настроенные в единомыслии, дружно начавши песнь Богу, воспевать ее единым голосом Отцу через Иисуса Христа» (Еф. 4). Церковь, как видим, представлена здесь в виде мистического хора, регент и главный адресат песнопений которого сам Господь. Причем, следуя аналогии того же апостола, можно быть уверенным, что гармония общего религиозного звучания не достигается здесь упразднением чьей-то человеческой индивидуальности ради общей слаженности и красоты. Напротив, хотя уста и сердца поющих едины, это именно разные уста и разные сердца, ибо у каждого в этом хоре своя, драгоценная для Бога партия! Но если хор как явление может быть законным символом Церкви, то тогда и происходящее на экране может законно отсылать нас к известным библейским аналогиям.

«Егда снизшедъ языки слия, разделяше языки Вышний». Вавилонская башня – постоянная, никогда не ослабевающая в земной истории антитеза божественного порядка вещей. Она словно «антицерковь» и, значит, «антихор», дирижер которого всё тот же «сильный зверолов» (ср. Быт.10:9), эксплуатирующий лучшие человеческие качества в своих всегда бесчеловечных интересах! Очевидно, что в этом фильме цивилизованный Рошан типологически равен архаичному Нимроду, способному созидать видимое земное единство лишь через страх и насилие. Рошан не верит в свободные творческие возможности человеческого объединения, ибо совершенно не верит в силу добра как таковую; оттого столь предсказуема и духовно закономерна его собственная «реакция на акцию» Матьё: «Чтобы заставить их петь хором, Вам придется вырывать звуки из их глоток клещами. Или я король дураков…». Как тут не вспомнить знаменитые строки Тютчева, которые были написаны по другому поводу, но на очень похожую тему:

«Единство, – возвестил оракул наших дней, –

Быть может спаяно железом лишь и кровью…»

«Егда же огненныя языки раздаяше, в соединение вся призва». В фильме ключевым символом «небесного пламени», которое способно повлиять на действительное преображение человека, наряду с милосердием становится музыка. С точки зрения корректности аналогии это, пожалуй, одно из самых правомочных сравнений. Выдающийся философ русского зарубежья П.М. Бицилли (†1953) говорил: «Все искусства, кроме музыки, работают над материалом уже оформленным. Статуя, картина, роман, стихотворение и пр. становятся художественным воплощением того материала, который ранее уже был частью этой земной жизни; и между этими художественными творениями и этой жизнью всегда проложен мост… Но музыкальное произведение слагается из элементов, которым лишь с великой натяжкой можно подыскать прообразы в жизни. Симфонии Бетховена и фуги Баха возникли из простой гаммы, то есть с точки зрения жизни из ничего. Мир музыки создан так, как наш мир создан Богом».8

В фильме Матьё – современный апостол музыки и добра, некогда прошедший через свою личную «музыкально-этическую пятидесятницу», – жертвенно и дерзновенно передает полученные дары всем отзывчивым и благодарным; в то время как Рошан, публично ненавидящий порочного Модена, на самом деле выступает в роли его прародителя. У Модена тоже есть голос, и он тоже поёт, но это другие слова, другая музыка и другой «чуждый» огонь вдохновения…

«Вавилонская пятидесятница». Всё сказанное нами до этого момента выглядело вполне благопристойно (и потому прозаично), поскольку описывало и опознавало глубинную символику этого фильма как непримиримое противоборство двух разноприродных царств – от века и не от века сего. В этом нет ошибки, такое противостояние действительно существует, ибо предсказано христианской Церкви самим Спасителем, равно как и то, что сатанинское зло, всё время стремящееся её уничтожить, никогда не преуспеет в этом окончательно (ср. Мф.16:18). Однако знаменитое высказывание блаж. Августина: «Сколько овец снаружи, сколько волков внутри», – а главное, личный жизненный опыт подталкивает нас к тому, чтобы увидеть в фигурах Матьё и Пипино, Рошана и Модена нечто большее, чем просто конфликт религии и атеизма. Представьте, что речь здесь идет не о «мире и клире», а только о Церкви и её страшном, выражаясь словами С.И. Фуделя, «двойнике»…

Как известно, личная Пятидесятница, наиболее зримо присутствующая в таинстве православного миропомазания, оставляет каждого облагодатствованного христианина абсолютно свободным. Множество даров Святого Духа, соединяющихся с нашей природой в этом ритуальном мистическом действии, к сожалению никак не защищают нас от злоупотреблений полученным. Другими словами, Бог щедро благословляет наш разум и наши чувства, но мы по-прежнему вольны любить грех и обдумывать преступления. Заметим, что так было и так всегда будет: от Бога – дар, от человека – возможность и умение этим даром распорядиться.

«Хористы», осмысленные в таком ключе, позволяют нам говорить о нескольких видах церковного устроения: подлинном и, увы, мнимом. Оба главных персонажа (и герой, и антигерой) – люди Церкви, чада случившейся с ними некогда Пятидесятницы. При этом Клеман Матьё был и остается настоящим «верным» и в вероучительных принципах, и в иерархическом отцовстве, и в профессиональном тайносовершении. Для всех своих подчиненных (а для Пипино особенно) он не только господин, но и, что гораздо важнее, отец. Рошан, напротив, старательно делает вид (да и то лишь перед начальством), что он тот, за кого себя выдает, и, естественно, терпит духовный крах. Но почему, ведь Рошан, говоря нашим специальным языком, крещён, миропомазан и поставлен на служение?!..

Банально повторять духовные аксиомы, но христиане типа Матьё никогда не информируют своих подопечных о чем-то им самим неведомом, они всегда свидетели, ибо рассказывают о той «стране», в которой их хоть немного знают. Однако давайте представим, что у какого-то амбициозного церковного Рошана такого опыта еще нет (или уже нет), и не просто у Рошана-мирянина, а у лица иерархического, над кем-то властно возвышающегося. Духовного опыта нет, но есть должность, регалии, полномочный авторитет, с помощью которого необходимо убедить окружающих, что такой опыт всё же имеется. И раньше, и в наше время подобное совсем не редкость, когда форма подменяет содержание. И что же в этом случае остается бедному церковному начальнику? Остается, как ни странно, многое, но, увы, чаще всего рошаны по убеждению выбирают в качестве лекарственного средства одну только имитацию. Но поскольку такую имитацию невозможно продемонстрировать «в явлении Духа и силы» (1Кор.2:4), им приходится являть её только в силе. Но это уже не Церковь, а именно «дно пруда» – вавилонская пятидесятница!

Только фактическое присутствие Святого Духа (ср. Гал.5:22) даёт власти церковного начальника необходимую моральную санкцию и гарантию на безропотное подчинение нижестоящих вышестоящим; но если Духа нет, остается покорять их одной властью, а это всегда вызывает у людей сопротивление. Хорошо еще, если церковный Рошан осознаёт свое несовершенство и периодически кается перед подчиненными, просит прощения, пытается хоть как-то духовно расти, чтобы форма все-таки наполнялась содержанием, и т.д. Но гораздо хуже, когда он уверовал в то, что его способность повелевать и есть настоящая духовная жизнь, а по-другому просто и быть не может! Тогда это уже беда по сути, ибо за фасадом «мегатонн» благочестивой риторики у всех исторических церковных рошанов только растиражированные по их образу и подобию модены, а такие, как Матьё, им, наоборот, всегда ненавистны.

Примерно в середине фильма звучит, как мы помним, поразительная по красоте песня «Caresse sur ľocean» («Лаская океан»). В одном из ее куплетов слова «Trouve un chemin vers ľarc-en-ciel» художественно переведены фразой: «Найди свой путь к радуге». Радуга – чудесный символ преодолённого некогда греховного катаклизма; визуально она соединяет небо и землю. У Пятидесятницы и у Церкви та же символика, то же предназначение. И поэтому, на каком бы антицерковном или псевдоцерковном «дне пруда» ни оказывались люди, задача у них с древнейших времен и по сей день одна и та же: найти свой путь к Радуге!..

«Пролетая над гнездом кукушки». Вслушиваясь в другой барабан.9

Видит Бог, я не считаю себя хорошим,
но даже мерзавец иногда
встаёт против мира, как святой.

Г.К. Честертон

Тот, кто идёт не в ногу, слышит другой барабан.

Кен Кизи

Роман Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки» (1962) иногда называют манифестом американского нонконформизма.

В 1975 году, спустя тринадцать лет после первой публикации, чешский режиссер-эмигрант Милош Форман экранизировал это произведение. Его интерпретация первоисточника превзошла все ожидания. Двухчасовая одноименная киноверсия оказалась настолько триумфальной, что сам Форман и ряд других участников проекта сразу же очутились на самой вершине репутационного и коммерческого успеха. И всё же главная слава была еще впереди.

Время летит очень быстро, а вместе с ним так же быстро меняются и культурные парадигмы. То, что было модным вчера, сегодня не вызывает у людей никакого интереса. Это можно сказать почти обо всем, кроме классики. «Кукушка» Формана наверняка войдет в списки нестареющего наследия человечества, поскольку уже полвека этот фильм не перестает быть одним из самых популярных произведений мирового киноискусства. В чем же секрет его столь устойчивой содержательной и художественной востребованности?

Сюжет. Рэндел Патрик Макмерфи, отбывающий тюремный срок за хулиганство и сексуальную связь с несовершеннолетней, отправлен администрацией колонии в психиатрическую клинику на профилактическое обследование. Однако стандартная процедура оборачивается чередой бед и откровений.

Внешне весьма респектабельная больница в действительности оказывается ничем не лучше тюрьмы. Неоправданно деспотичные условия содержания вменяемых пациентов, внушение им искаженных жизненных ориентиров, сомнительные средства терапевтического воздействия и прочие системные «безобразия», с которыми сталкивается в этом месте главный герой, становятся, в конечном счете, причиной его серьезного конфликта с Милдред Рэтчед – старшей медсестрой отделения и единоличным создателем такого положения.

Конфликт с каждым днём нарастает, при этом в противостояние втягивается значительная часть дееспособных пациентов, которые занимают сторону Макмерфи. Не видя шансов сохранить в созданных сестрой Рэтчед условиях собственное психическое здоровье, Макмерфи решается на побег, однако отказывается от него в самый последний момент. Будучи буквально в двух шагах от свободы, главный герой становится свидетелем того, как сестра Рэтчед доводит одного из пациентов до самоубийства. В ответ Макмерфи пытается её задушить, но подоспевшие санитары скручивают ему руки. В результате насильственной лоботомии Макмерфи лишается разума, а с ним и нормального человеческого облика. Не в силах видеть вегетативное состояние своего друга и общего лидера, могучий пациент по прозвищу «вождь» обрывает жизнь спящего героя, а затем совершает побег тем самым невероятным способом, о котором с пациентами больницы совсем недавно говорил Рэндел Патрик Макмерфи.

На первый взгляд в этой картине нет ничего специфически христианского, ничего нравственно назидательного. Но не будем торопиться с выводами.

Мы убеждены, что этот фильм следует обсуждать хотя бы потому, что Церковь всегда старалась вдумчиво реагировать на выдающиеся произведения человеческой культуры, созданные как в отдаленном прошлом, так и в наши дни. То, что не все эти произведения являются христианскими, ничего не меняет. Если некий культурный феномен хоть сколько-нибудь значителен, на него непременно должна распространяться творческая христианская экзегеза. «Пролетая над гнездом кукушки», очевидно, шедевр, – шедевр нонконформистской сотериологии, и в качестве такового нуждается в нашем непредвзятом христианском осмыслении.

У каждого великого произведения культуры есть несколько измерений. Во-первых, это то, что вложил в него сам автор, а во-вторых, то, что произошло с данным культурным продуктом помимо авторского замысла. Речь идёт о некой продолжающейся самостоятельной жизни монументальных сооружений, литературных текстов, живописных полотен, кинофильмов, музыки и даже общественных традиций.

Попробуем обсудить «Полет над гнездом кукушки», воспользовавшись вначале этим вторым, по сути, «безымянным» измерением, т.е. абстрагируемся на какое-то время от всего того, что нам известно про Кена Кизи, Милоша Формана и их время.

Естественно, в контексте такой методологии любому комментатору-постмодернисту может прийти на ум всё что угодно, но мы отвечаем здесь только за собственные предположения и идеи. Одна из них связана с религией античности. На наш взгляд, сюжет картины – не что иное, как существенно измененный, но при этом вполне узнаваемый миф о титане Прометее. В данной трактовке античной легенды перед нами социум, в котором живут псевдобольные – люди, заметно отличающиеся от остального нормального большинства. Они другие? Да, несомненно. Но они не сумасшедшие. Им просто не хватает огня…

Зевс и все олимпийцы – это, по сути, сложившаяся социально-правовая система элитарной структурированной жизни. В лице своих избранных представителей такая система не желает сотрудничать и общаться с любыми «странными» согражданами на равных (это потребовало бы значительного умственного напряжения, почти искусства) и поэтому умело подталкивает необычных членов социума к практической изоляции, внушает, что им будет гораздо лучше, если они согласятся на отведенную им второсортную роль. И «странные» люди, увы, на это соглашаются.

Бесспорно, что носители идеалов системы ведут себя аморально, ибо это антигуманно, однако в контексте нашей интерпретации древнего мифа согрешают и уступившие системе «психи», оказавшиеся в общественном гетто без борьбы. Вина непатологичных, а именно необычных пациентов этой узаконенной безобразной резервации заключается в том, что они находятся там добровольно.

При таком понимании сюжета главный герой тоже архетипичен. Макмерфи – современный Прометей; он тот, кто одинаково возмущен неправдой тех и других. Нравится ли он нам в этом качестве чисто эмоционально? Безусловно.

Раз ночь длинна, жгут едва-едва

И берегут и силы и дрова,

Зря не шумят и не портят лес.

Но иногда найдется вдруг чудак,

Этот чудак все сделает не так,

И его костер взовьется до небес.

А. Макаревич «Костер»

Однако в обычной жизни Макмерфи скорее хулиган, нежели титан, бросающий вызов небожителям. Не склонный к компромиссам в борьбе за собственное достоинство (как правило, предельно эгоистичное), он бóльшую часть жизни тратит свой «порох» напрасно. Бар, парковка, казино, очередь в магазине… ему все равно, где затеять драку, если он чувствует какую-то несправедливость. И в этом мелочном свободолюбии он, наверняка, так бы и сгинул в каких-нибудь уличных потасовках или полицейских участках, но вдруг ему выпадает шанс побороться за действительную правду, побороться по-настоящему, не на жизнь, а на смерть. И Макмерфи этот шанс не упускает.

Возможно ли такое? Возможно ли подлинное благо, преходящее в этот мир через негодяя или авантюриста? Есть ли хоть какая-то реальная польза от блудника, кощунника или, допустим, от горького пьяницы? Ответ неоднозначен, поскольку мера погружения в нечто греховное у всех людей разная. И все же, вспоминая индивидуальные губительные пристрастия, зафиксированные в биографиях Пушкина, Толстого или, например, Высоцкого, мы более склоняемся к утвердительному ответу, поскольку жизнь названных людей не сводима к их недостаткам.

И поэтому совсем неудивительно, что слова эпиграфа, взятые нами из романа Гилберта Честертона, вполне применимы к главному герою. Мы можем справедливо не видеть в Макмерфи английского джентльмена (тем более православного христианина), но, вместе с тем, должны признать, что этот сластолюбивый бретёр, этот насмешливый беспринципный бунтарь, находясь в опасных условиях, решительно восстает против «культурного зоологизма» сестры Рэтчед. Парадокс, но закоренелый грешник ведет себя в трудной жизненной ситуации как человек несомненной чести и альтруизма, в отличие от многих законопослушных, цивилизованных, но при этом абсолютно аморфных членов общества.

Тот был умней, кто свой огонь сберег.

Он обогреть других уже не мог,

Но без потерь дожил до теплых дней.

А ты был не прав, ты все спалил за час,

И через час большой огонь угас,

Но в этот час стало всем теплей…

А. Макаревич «Костер»

Борясь с авторитарной сестрой Рэтчед за человеческое достоинство мнимых больных, Макмерфи именно своей бескомпромиссностью, вплоть до неожиданного принесения себя в жертву, делает для этих людей больше, нежели он смог бы для них сделать, продолжая просто жить, как он жил раньше. Скорее всего, в обычном традиционном социуме он никогда не стал бы своим. И вот судьба (а в действительности Бог) использует его вечно протестующую натуру для того, чтобы сделать хоть что-то хорошее.

Русские ассоциации, связанные с названием книги и фильма, особенно уместны для такого взгляда. В английском языке слово «кукушка» («cuckoo») и слово «сумасшедший», как известно, синонимы. Отсюда, по-видимому, произошла и наша знаменитая фраза: «Ты что, ку-ку»? Или: «Ты что, рехнулся?» (ср. «Are you cuckoo»?).

Кен Кизи, давший столь специфическое название своему произведению, как бы парит над миром, который выглядит для него сумасшедшим домом («гнездом кукушки»), в котором по-настоящему больных совсем немного; остальные – либо загнанные туда разными способами жертвы, либо их культурные мучители. И писатель, и режиссер всего лишь наблюдают, всего лишь фиксируют доступными им средствами то, что, с их точки зрения, происходит повсеместно. Впрочем, возможен и другой более глубокий ассоциативный комментарий.

Как известно, у кукушки нет гнезда. Она подбрасывает своих птенцов (еще в яйцах) в чужие гнёзда. Вылупившись на свет, подкидыши ведут себя крайне неблагодарно. Они уничтожают чужих птенцов, выталкивая их наружу. Но Макмерфи – это человеческий «кукушонок», подкидыш наизнанку. И поэтому он делает нечто противоположное – помогает выбраться из опасного «сумасшедшего гнезда» некоторым его насельникам, выталкивает их оттуда ценой собственной жизни.

Для писателя Кена Кизи и режиссера фильма поведение главного героя, по-видимому, и есть единственный действенный выход из культурного и мировоззренческого кризиса – нонконформистский путь спасения. И поэтому, если думающие люди хотят выжить, они должны (по мнению обоих художников) либо быть как Макмерфи, либо в той или иной мере подражать ему. На наш взгляд, и то, и другое неверно, поскольку сражающийся за человеческое достоинство и справедливость Макмерфи прав лишь относительно, лишь в том случае, если он не знает другого пути.

Когда мы смотрим на то, как главный герой душит сестру Рэтчед, живущее в нас непреображенное языческое начало может это всячески одобрять и поддерживать. И это, конечно же, плохо. Но есть и нечто иное. В другой своей ипостаси – как убежденные христиане – мы понимаем, что в любых жизненных обстоятельствах стремление к разрешению конфликта евангельским способом и есть то лучшее, что мы можем предложить миру. Ведь для людей новозаветной веры наш мир – это не столько поле жестокой битвы с четким разграничением доброй и злой стороны, сколько больница, в которой все, включая «системных» злодеев, нуждаются в сверхъестественной помощи.

В идеальном плане православному сознанию должны быть гораздо ближе не те исторические и художественные персонажи, кто остервенело и до смерти бьётся с инакомыслящими, а те, кто старается их понять, те, кто, как может, уврачевывает болезненное противостояние несчастных Божьих созданий (ср. Лук.23:34).

Закончим мы все-таки похвалой. Одна из центральных символических сцен этого фильма подлинно христианская. Когда Макмерфи пытается сдвинуть с места неподъемный умывальник, его неудача сопровождается знаменитой фразой: «Я хотя бы попытался». В духовной жизни это значит очень многое. Бог должен видеть нас в напряженном евангельском труде, даже если особых плодов эти усилия не приносят; ибо «с нас не спросят за то, чего мы не могли, но только за то, что могли и не захотели».

«Беглец» в кинематографе и прозе.10

Никто так не понимает христианства,
как грешник. Разве что святой.

Шарль Пеги

В 1947 году американский режиссер Джон Форд снял полнометражный черно-белый фильм «Беглец», который стал единственной, хотя и не вполне удачной экранизацией выдающегося романа Грэма Грина «Сила и слава».

Сразу же заметим, что для уровня послевоенного кинематографа созданное Фордом произведение было и цельным, и респектабельным, выбор же актеров на главные роли – просто превосходным.11 И все же с острыми моральными вызовами литературного первоисточника режиссер не справился. Почему? Возможно, потому, что он опасался травмировать ключевыми гриновскими идеями тогдашнюю пуританскую Америку. И поэтому вместо глубокой, в чем-то эпической религиозной драмы Форд предложил соотечественникам и зрителям всего мира добротное, героически-благочестивое, но совсем не похожее на роман кино.

Сюжет. В охваченной революцией Мексике идут масштабные гонения на католическую Церковь. Христианство объявлено мировоззренческой и социальной эпидемией, которую необходимо искоренять как опаснейшую заразу всеми доступными способами. В некоторых регионах страны преследования за веру достигают невероятной жестокости. Таким страшным местом в реальной истории 30-х годов ХХ века становится мексиканский штат Табаско (таким же он предстает и в романе Грина). Все церкви здесь разрушены или переоборудованы для гражданских целей, любая религиозная атрибутика и литература запрещены, священники беспощадно уничтожаются, за исключением тех, кто публично отрёкся и согласился жить, нарушив обет целибата. Пастыри, которых не успели расстрелять или склонить к отречению, бегут за границу и в относительно благополучные соседние штаты. В итоге на этой земле больше некому крестить детей, некому исповедовать кающихся, отпевать усопших, служить мессы. Клерикальная проповедь кажется здесь совершенно немыслимой, но, к счастью, это не так. В Табаско остался еще один, до сих пор не пойманный революционерами-краснорубашечниками католический падре, который продолжает быть для несчастных верующих тем, кем его призвал быть Иисус Христос – «пастырем добрым» (Ин.10:11–14).

Естественно, что в конце концов и этот христианский служитель, не будучи «наёмником», умирает за свое «стадо». В романе и фильме это отчасти напоминает нам события Страстной седмицы. Понуждаемый предателем-метисом к исполнению своего пастырского долга и абсолютно уверенный в том, что его заманивают в ловушку, главный герой, тем не менее, отказывается от побега в более безопасный штат и делает то, что должен. В результате он гибнет, заслужив неожиданное уважение и своего предателя, и своего безжалостного идейного врага. Но со смертью последнего падре зло не становится всесильным. Утром следующего дня к немногочисленным верующим главного города штата Табаско тайком приходит новый священник.

Кино и книга. В голливудском фильме священник назван и показан беглецом, однако в его стремлении уйти от опасности нет ничего малодушного. Католический падре у Форда – это хорошо узнаваемый самоотверженный мученик, по сути, «антибеглец», который идет на смерть и принимает её столь же стойко, как и христианские мученики первенствующей Церкви.

В романе все иначе. Там тоже присутствует образ некоего юного мексиканского праведника по имени Хуан, который к тому же является новомучеником. Но для писателя это фальшивый образ стилизованного героя из стандартной благочестивой книжки, которую на протяжении всего повествования читает своим детям на ночь их верующая, слегка экзальтированная мать, в то время как действительные богочеловеческие сила и слава наполнены в произведении Грина совсем другим, подчас парадоксальным смыслом.

«Каноничный», придуманный за письменным столом Хуан – светлый ежесекундный подвижник, любящий всех на свете и безбоязненно встречающий любые жизненные невзгоды, включая свою собственную насильственную смерть. Реальный гонимый священник совсем другой. Он словно всюду помятый, духовно надломленный, абсолютно бесправный и бесприютный человечек, который носит на совести тяжелый неисповеданный грех и борется с большинством своих бед и страхов вовсе не молитвами. Жители штата пренебрежительно называют главного героя пьющим падре. Но падре не обижается, поскольку и сам не в восторге от своей репутации. В ночь перед расстрелом его внутреннее самообличение достигает наивысшей точки. «Последние восемь лет – тяжелых, безнадежных – показались ему теперь карикатурой на пастырское служение: считанные причастия, считанные исповеди и бессчетное количество дурных примеров… Какой я нелепый человек, подумал он, нелепый и никому не нужный. Я ничего не сделал для других. Мог бы и вовсе не появляться на свет… Слезы лились у него по щекам; в эту минуту не проклятие было страшно ему, даже страх перед болью отступил куда-то. Осталось только чувство безмерной тоски, ибо он предстанет перед Богом с пустыми руками, так ничего и не совершив».

Книжный Хуан (заложник стереотипа, каким должен быть праведник) умирает картинно-восторженно, громко молясь за своих убийц и при этом славя Христа-Царя. Антиподом ему выступает совсем иной персонаж. Это пропитавшийся запахом бренди и отчаяния человек, приговоренный к смерти только за то, что он священник, и который не скрывает своего панического ужаса перед последней физической болью. Страх перед ней парализует все его движения, заставляет ноги подкашиваться, и поэтому на казнь его ведут, волоча под руки.

Сцену расстрела писатель воспроизводит с точностью профессионального фотографа, критически сравнивая свои собственные «снимки»12 с лубочными трафаретами, наполняющими многовековую церковную историю. «Все шло быстро, по шаблону. Офицер отступил в сторону, полицейские взяли ружья на изготовку, и маленький человек вдруг судорожно взмахнул руками. Он хотел что-то сказать. Что положено говорить в таких случаях? Тоже что-нибудь шаблонное, но у него, наверное, пересохло во рту, и он выговорил единственное слово – кажется, “простите”… После залпа раздался еще один выстрел, офицер сунул пистолет в кобуру, а маленький человек остался лежать у стены жалкой бесформенной грудой тряпья, которую надо поскорее убрать».

«Сила Моя в немощи совершается» (2Кор.12:9). В романе есть, по меньшей мере, два эпизода, в которых парадоксы христианской силы и славы вызывают удивление самих героев. Вначале это происходит в диалоге двух посторонних свидетелей:

– Такой человек – и вдруг мученик? Никогда.

– Как ты там ни суди, а он продолжает делать свое дело… Нас все забыли… Что же касается церкви, то церковь – это и есть пьющий падре. Других я не знаю.

Затем данному парадоксу удивляется сам падре: «Какой он, наверное, был несносный в те мирные дореволюционные годы – несносный, но всё же более или менее чистый нравственно. Вот еще одна тайна: иногда ему казалось, что грехи простительные – нетерпение, мелкая ложь, тщеславие, упущенные возможности творить добро – отрешают от благодати скорее, чем самые тяжкие грехи. Тогда, пребывая в своей чистоте, он никого не любил, а теперь греховный, развращенный понял, что…».

То, что недоговорил в романе грешный падре, необходимо договорить нам. Понятно, что в христианской истории всегда были и продолжают встречаться безупречные несгибаемые герои духа. Некоторые из них явили эту безупречность даже в своём мученичестве. Но Грин не считает, что в этом вся новозаветная правда о человеке. Иногда острое переживание своих тяжелых, подчас не отпущенных грехов и общей жизненной никчёмности дает христианину силы именно там, где его более благополучные собратья бессильны. Вот почему плохой падре остался (и в этом тоже слава Господня), в то время как все остальные приличные клирики разбежались.

Значит ли это, что для того, чтобы с честью перенести гонения за Христа, человеку необходимо вначале сделать нечто постыдное, а затем не торопиться в этом покаяться? Нет, конечно. Пусть жизнь души не будет мертвой схемой! Но культивировать в себе ощущение собственной безупречности не стоит однозначно.

«Из-за вас хулится имя Божие перед человеками» (Рим.2:24). Роман «Сила и слава» никогда не перестанет быть актуальным еще и потому, что в нём, помимо описания особенностей христианского восприятия подвига и страданий, поднимается вопрос о причинах случившегося в штате Табаско. Действительно, а почему вдруг некоторые его жители, в прошлом совсем не язычники, будучи в подпитии, признаются друг другу в немыслимом?! «Первое, что мне запомнилось более-менее ясно, – не спеша начал начальник полиции, – это мое первое причастие. Ах, какой душевный трепет оно вызвало! Я стоял в окружении родителей… Но вот какая ирония судьбы. Мой тяжкий долг повелел мне присутствовать при расстреле того старика, священника – от которого я принял первое причастие. Не постыжусь признаться, но у меня лились слезы». Писатель справедливо не желает объяснять такую чудовищную метаморфозу одной лишь врожденной инфернальностью мексиканских революционеров, в рассказе шефа полиции не зря упомянуты слезы, но ответы на суть национального антиклерикализма и богоборчества даны нам в другом месте и другими героями.

Лейтенант – главный враг католического падре – убежденный фанатик. В романе он исступленно пытается «отдать соотечественникам свое сердце, не выпуская из рук револьвера». В настойчивых попытках причинить мексиканцам вещественное бездуховное счастье, невзирая на вопли их ужаса, командир краснорубашечников одновременно и страшен, и смешон. Но в одном он все же прав: духовенство его страны накануне революции было неуемно алчным и фарисейски-высокомерным; порой носители сутаны сознательно разрушали свой авторитет, эксплуатируя самые дремучие человеческие суеверия, при этом большинство из них никогда не смели публично заступиться за жертв властного произвола и социальной несправедливости. «Вспомни лучше, – сказал лейтенант, – что ты сделал в Мексике для нас? Запретил ли хоть раз помещику избивать пеонов? Да, знаю, знаю, в исповедальне, может, и увещевал его, но твой долг тотчас же забыть об этом. Выходишь из церкви и садишься с ним за обеденный стол, и твой долг обязывает тебя не знать, что он убил крестьянина».

Священнику нечего возразить на эту гневную правдивую тираду. Более того, на фоне происходящего в штате Табаско какими нелепыми представляются ему теперь все его официальные дореволюционные отчеты о всевозрастающей и успешной приходской деятельности, о том, что «число членов общества “Дети Девы Марии” выросло на девять человек, а “Общество святого причастия” минувшей осенью превосходно провело ежегодную неделю молитвенного уединения» и пр. Бездна национального бунта разверзалась у него под ногами, но он, как и все остальные священнослужители, отказывался верить в грядущую катастрофу, прячась за стенами своего приходского благополучия и за грудами отчетных самовосхвалений, свидетельствующих о прогрессирующем влиянии католической Церкви.

Люди везде одинаковы – в Мексике, в России ли… Разочарованные и обиженные, они могут стать мстителями. Жаль только, что обиды на недостойных христиан эти мстители зачастую переносят на Иисуса Христа и Его святое благовестие. Естественно, что убийцам религиозной веры в самих себе или в другом от этого только хуже, однако и они, и их жертвы должны стать живым наглядным уроком, предметом внимательнейшего изучения для тех, кто пришел в этот мир уже после всех случившихся революций…

«Общество мертвых поэтов». Carpe diem христианского свойства.13

Каждый день – подарок неба,
каждый миг – игра судьбы.
Стань таким, каким ты не был,
и останься тем, кем был.

К. Никольский

Фильм австралийского режиссера Питера Уира «Общество мертвых поэтов» нельзя назвать просто хорошим. После мировой премьеры, которая состоялась в далеком 1989 году, фильм вскоре был признан эталоном классической драмы. И поскольку классика не стареет, разговор, начатый Уиром четверть века назад, все еще актуален.

Сюжет. Престижная мужская школа Уэлтона готовит будущую элиту американского общества. На ежегодном торжественном собрании директор Нолан объявляет присутствующим о зачислении в штат нового преподавателя английской литературы мистера Джона Китинга. Дальнейшие отношения этого человека со своим классом являются центральной темой картины. Мистер Китинг оказывается не просто профессиональным знатоком литературы, но и выдающимся педагогом. Своим оригинальным подходом к занятиям он сразу же завоевывает авторитет у слушателей, а для небольшой группы главных героев становится подлинным властителем дум. О чем говорит Китинг? О смысле поэзии и смысле жизни, о том, что каждому человеку гораздо важнее решить, для чего он собирается жить, нежели то, как он в этой жизни устроится. Не ответив на первый вопрос, тысячи людей «прозябают в тихом отчаянии». Китинг учит достоинству и свободе: «Великая пьеса жизни продолжается, какие строки впишите в нее вы?»; «Спешите обрести свой собственный голос, чем дольше это откладывать, тем менее вероятно, что вы его обретете». Он призывает к настоящему мужеству: «Не идите покорно к бессмысленному концу» – и в то же время воспитывает в слушателях разумное сомнение, почти смирение, перед очевидностью любых собственных достижений: «Вы должны стремиться смотреть на вещи с разных точек зрения; решив, что в чем-то разбираетесь, взгляните на это иначе».

Естественно, масштаб личности нового педагога и его нестандартные образовательные методики вскоре достигают результата: ребята начинают усиленно искать себя, вступая в принципиальный конфликт с уставом школы Уэлтона и с волей своих родителей. Создание тайного поэтического общества, дерзкая анонимная статья в школьную газету, отчаянная попытка Нила Пери (самого эмоционального слушателя Китинга) реализовать свое актерское дарование и пр. – все эти действия приводят к целой череде трагических последствий. Нил, пытаясь воспротивиться отцу, который «распланировал за него всю его жизнь и ни разу не спросил, чего хочет он», совершает самоубийство. Все члены «Общества мертвых поэтов» проходят через унизительное административное расследование. Одного из ребят отчисляют. Всех других заставляют доносить друг на друга и оговаривать своего учителя. Китинга увольняют.

В финальной сцене директор Нолан – воплощение тиранической власти и культурной ограниченности – замещает Китинга на уроке литературы. Бывший педагог последний раз заходит в свой класс, чтобы забрать личные вещи, и с грустью наблюдает, как Нолан методично разрушает все его принципы. Надежды нет, все было напрасно. И вдруг, несмотря на злобные истерические протесты директора, большинство учеников совершают необычный покаянный поступок, художественная и психологическая выразительность которого навсегда останется одной из самых сильных сцен мирового кинематографа.

Сам режиссер не считал, что идея конфликта творческой личности с официальной образовательной системой является для данного произведения центральной, – в сюжете есть и другие смысловые линии. И все же тема человека, вынужденно восстающего против жестких неоправданных стандартов общественного поведения во имя сохранения своего собственного «я», в картине Питера Уира чётко прослеживается.

Традиция. Церемония открытия нового учебного года в школе Уэлтона выглядит почти как мистерия. На переднем плане стройные ряды учеников в униформе с зажженными в руках свечами. Чуть поодаль от них в молчаливом сосредоточении преподаватели в строгих костюмах. Под звуки ритуальной волынки в помещение входит группа старшеклассников. Они несут пурпурные матерчатые штандарты с вышитыми золотыми надписями: традиция, дисциплина, честь, совершенство. Директор Нолан произносит пафосную актовую речь, в которой связывает достижения прежних выпускников школы с её вековыми устоями. Однако вскоре выясняется, что безупречный внешний облик этого заведения несет в себе скрытую червоточину. Оставшись наедине, старшеклассники дружно выкрикивают совсем другие «столпы» Уэлтона: фарс, омерзение, упадок, отбросы. Зритель начинает догадываться, что не всё в этой школе так замечательно, как выглядит со стороны. Возможно, не всё в порядке именно с традициями?

Живая передача опыта прошлого, соотнесенная с настоящим днем, открытая его реальным нуждам и вызовам, формирует традицию. Изменчивость окружающего мира заставляет любую традицию развиваться, хотя и с неодинаковой скоростью. Военное дело, наука, искусство, юриспруденция, различные виды технологий и прочие традиционные области человеческой жизни меняются гораздо стремительнее, чем, например, чьи-то религиозные ценности. Но и здесь возникающие концептуальные перемены столь же необратимы: «вы слышали, что сказано древним… а Я говорю вам…» (Мф.5:21–22).

Сохранять прошлое в нетронутом виде и во что бы то ни стало – это уже не традиция, а традиционализм, разновидность мертвящей идеологии. Библия конечную стадию такого процесса, превращающего живое предание в окостенелость бесплодного буквализма, называет фарисейством (ср. Мф.23:2; Лук.18:11). Вероятно, в далеком прошлом важнейшие принципы школы Уэлтона были не только суровыми, но и живыми, что и составляло основу высокого статуса этого заведения на протяжении многих десятилетий. Однако в настоящее время зритель видит лишь пораженное фарисейством образовательное учреждение, совершенно необоснованно претендующее на звание лучшей школы Америки.

Дисциплина. По ходу фильма между начальником-традиционалистом и новатором-подчиненным происходит краткий полемический диалог. На пожелание директора не выходить за рамки привычной школьной методологии Китинг отвечает, что, по его мнению, «цель образования в том, чтобы научить ребят самостоятельно думать». Нолан молниеносно парирует: «В их возрасте – ни в коем случае! Традиция и дисциплина. Подготовьте их к колледжу, а остальное приложится». В каждой из этих реплик вся суть отношения героев и к человеческой личности, и к процессу образования. Китинг не отвергает принципов дисциплины, но при этом различает молодых людей по их умственным способностям, чертам характера, социальной принадлежности и, следовательно, по средствам дисциплинарного воздействия. Нолан, напротив, нивелирует любые индивидуальные различия учащихся, полагаясь, прежде всего, на управленческую модель казарменного типа. Педагогические приёмы Китинга чрезвычайно подвижны, исходят из пользы дела и конкретных обстоятельств, в то время как воспитательная система Нолана – это прокрустово ложе, устраняющее любые серьезные трудности жестким силовым способом.

Честь. Мы вряд ли ошибемся, если назовем естественным и неизменным желание людей видеть в каждом своем начальнике человека, одаренного особыми внутренними преимуществами, вследствие чего подчинение такому руководителю происходит у «малых сих» вполне сознательно и безболезненно. Простые смертные ждут от лиц, первенствующих в земной иерархии, не столько физического или интеллектуального превосходства, сколько обладания честью и благородством в степенях, существенно превосходящих их собственные! Христианство добавляет к этому достоинству кандидатов на управление ближними еще и головокружительную идею жертвенного служения (Мф.20:25–26). И все же, несмотря на такую прописную очевидность, большинство людей, стремящихся возглавить какую-нибудь иерархическую вертикаль, об этом словно и не догадываются. Возможно, поэтому фактических успехов в борьбе за высшие должности и привилегии добиваются, как правило, не те, кто особенно честен, бескорыстен или справедлив, а как раз те, чьи моральные качества изначально неразвиты или сознательно ослаблены (ср. Екл.3:16). Если же лидер утверждает свою власть насилием и бесчестием, но при этом публично (как в школе Уэлтона) произносит много правильных красивых слов, подчиненные справедливо видят в этом лицемерие и, к сожалению, со временем могут начать подражать своему руководству. Например, в нашем фильме старшеклассник Кáмерон легко усваивает и цинично демонстрирует всем и каждому худшие черты своего директора.

Совершенство. В самом начале картины зритель попадает в особое идиллическое пространство. Старинное здание школы Уэлтона с великолепными готическими интерьерами расположено в уединенном живописном месте. Восхитительная красота природы сочетается здесь с прекрасной технической организацией учебного процесса. Лучшие преподаватели страны на протяжении целого года живут здесь же безвыездно, полностью посвящая себя обучению и воспитанию своих подопечных. Кроме того, администрация понимает необходимость чередовать тяжелую умственную работу с физической нагрузкой: ребята занимаются фехтованием, греблей, играют в футбол…

Как говорится – лучше не бывает. И все-таки уместно спросить: а разве только к этому должен сводиться идеал систематического обучения? Неужели это и есть воспетый в стихах, вожделенный универсальный час ученичества?

Есть некий час – как сброшенная клажа:

Когда в себе гордыню укротим.

Час ученичества, он в жизни каждой

Торжественно неотвратим.

Высокий час, когда сложив оружье

К ногам указанного нам – Перстом,

Мы пурпур воина на мех верблюжий

сменяем на песке морском…

М. Цветаева

Неужели только в хороших учебных программах и квалифицированных педагогах, в бытовых удобствах и ландшафтных красотах, в занятиях спортом и прочих дорогостоящих бонусах, предоставленных в фильме учащимся, а также в совокупности всего перечисленного заключается ставшее девизом школы совершенство? Нет, конечно, не в этом.

На наш взгляд, совершенство любого человека связано не с образованием и даже не с его качеством – это лишь средства, – а с тем, к чему человек стремится, получая своё образование. Совершенство в том, какое количество добра сможет он реализовать в этом мире, после того как его учёба закончится. Любое географическое место (в том числе самое идеальное для познания) не делает нас совершенными, но создает условия для того, чтобы «открылись помышления сердец многих» (ср. Лук.2:35). И в этом смысле учитель английской литературы Джон Китинг стал для своих учеников неким одушевленным индикатором, постепенно выявляющим стремление одних «отринуть всё, что жизнью лишь казалось» и желание других вписаться в парадигму директорского мировосприятия (ср. Ин.9:39).

Особенности евангельского бунта. Но ведь в тисках нолановского традиционализма все учащиеся живы и здоровы, всех ожидает респектабельное будущее. А на что они могут рассчитывать в уязвимой творческой свободе Китинга, если на выходе его ярких экзистенциальных призывов только горечь утрат и позор практической невостребованности?! Так, может быть, прав все-таки Нолан и настоящий успех всегда за такими, как он? Возможно, всегда и везде всё именно так и происходит; везде, кроме новозаветного Откровения: «Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное» (Мф.5:20).

Да, со стороны Китинг выглядит обреченным мечтателем-авантюристом, но лишь в той мере, в какой нечто подобное можно сказать и о Создателе Церкви, объявившем непримиримую войну «фарисейской субботе» – этому тупику традиционализма во всех его видах. Естественно, Китинг не Христос, и поэтому радикализм его взглядов в чем-то гораздо сдержаннее евангельского; некоторые высказывания педагога гораздо созвучнее ветхозаветному Екклесиасту, нежели Нагорной проповеди: «Есть время для дерзости и время для осмотрительности, мудрый понимает, что пустить в ход». Но в одном главный герой фильма полностью уподобляется евангельскому Учителю. Оба они, обозначив серьезность стоящей перед людьми проблемы, не предлагают решить её путем революции с её кровавым террором по отношению к инакомыслящим. И Христос, и Китинг не пытаются разрушить «больную» систему внешним принудительным способом. Они меняют её изнутри целеустремленной самоотдачей!

В этом и есть неизменное и одновременно специфическое carpe diem14 христианства: жертвенно и творчески жить своим индивидуальным настоящим в универсальной традиции Откровения. И на этом пути любое, даже самое небольшое общество «мертвых поэтов» в глазах Бога будет всегда достойнее и перспективнее самого многочисленного, но вместе с тем и самого неподходящего для Небес сообщества фарисеев…

«Книга Илая». Минуя страсть, сквозь боль свою к надежде.15

– В каком она состоянии?

– Потрепанном. Но вам сгодится…

Фантастический фильм «The Book of Eli», снятый в 2010 году братьями Хьюз, начинается с мрачных апокалиптических образов. Зритель медленно погружается в атмосферу умирающего бытия. Выжженные солнцем равнины. Пересохшие русла рек. Обуглившиеся деревья. Воздух, звенящий песком и шелестящий пеплом. Всё, что перестало жить, и всё, что еще живет, существует только на сером фоне. Смешение свинцовых красок и ядовитых запахов – так выглядит мир сознательного человеческого греха и его роковых последствий после глобальной ядерной катастрофы. И в этом удручающем сером пространстве, минуя заброшенные автострады и руины бывших городов, движется одинокая фигура человека по имени Илай. Уже тридцать лет он ищет людей, которым мог бы вручить единственную оставшуюся на земле Библию, но достойных пока не встречает. Всматриваясь в этого странника и хранителя, воина и посланника, зритель как бы в одночасье приобщается к его долгому пути и неугасающей надежде. Важно и еще нечто. Все эти годы Илай, не переставая, читает свою Книгу…

Однажды в поисках питьевой воды герой натыкается на колонию полуодичавших людей, где его ждёт последнее, самое трудное испытание. Вода здесь есть, но владеет ею циничный интеллектуал и убийца Кáрнеги, больше всего на свете желающий отыскать Библию. Узнав о том, что она есть у Илая, бандит пытается завладеть вожделенной вещью, моментально переходя от уговоров к запугиванию:

– Слушай, мне нужна эта книга, точнее, мне нужна эта книга и ты, но если придётся выбирать, я убью тебя и заберу книгу…

– Зачем она Вам?

– Я вырос с ней и знаю её силу! Это не просто книга, это оружие, нацеленное прямо в сердца и умы слабых и отчаявшихся, она даст мне власть над ними. Они будут делать всё, что я им скажу, если слова будут из этой книги. Так уже было и так опять будет…

Илай понимает, что перед ним вовсе не спаситель больного социума, а инфернальный идеолог манипулирования человеческим сознанием, чьи цели совершенно противоположны его собственным. Илай отказывается подчиниться Карнеги и пытается продолжить свой путь, но вооруженный преступник приходит в ярость и начинает кровавую охоту на упрямого чужестранца. В итоге тяжело раненный Илай вынуждено отдаёт свою Библию в обмен на жизнь невинной девушки, которую Карнеги намеревался застрелить у него на глазах. Превозмогая боль и прибегнув к помощи той, которую спас, Илай направляется дальше, в то время как Карнеги возвращается назад в колонию. По дороге девушка спрашивает, не жалеет ли странник о случившемся, ведь он потерял самое ценное, что у него было. Ответ Илая поражает зрителя больше, нежели всё, что он сделал до этого: «Все эти годы я нёс и читал её каждый день, я так привык беречь её, что забывал жить так, как там написано».

В финале спутники находят достойных людей, которым умирающий Илай воспроизводит каждый стих Священного Писания по памяти, давая им возможность записать (а потом и напечатать) Библию, чтобы с её помощью «учить людей миру, который они потеряли; отстраивать его заново».

Вернувшемуся в колонию Карнеги тоже не терпится приступить к новому «библейскому» воспитанию своих подопечных, но его постигает горькое разочарование. Последняя на земле Библия, наконец-то оказавшаяся у него в руках, написана шрифтом Брайля…

Давайте теперь посмотрим на скрытые, наверняка не предусмотренные братьями Хьюз смыслы, которые мы можем извлечь из этого киносюжета.

Уникальное литературное наследие человечества. С древнейших времен практически повсеместно мы встречаем одну и ту же культурную закономерность. Как только у какой-то развивающейся цивилизации появляется письменность, люди, принадлежащие к элите общества, сразу же пытаются зафиксировать с помощью новой языковой системы всё, что им кажется важным. В антологиях такого рода можно найти бухгалтерские отчёты, исторические хроники, военные ультиматумы, любовные поэмы, застольные панегирики и пр. Все эти сочинения обладали для древних людей значительной ценностью. Однако были среди них и такие, которые ценились больше остальных за их возвышенную духовную устремленность.

Именно таким произведением является христианская Библия! Будучи величайшим памятником мировой сакральной литературы, Библия наложила неизгладимый отпечаток не только на жизнь и смерть сотен человеческих поколений (на всех, кто рождался в обстановке её ритуалов и умирал в атмосфере её обетований), но и на различные виды культурного созидания! Примеров, подтверждающих сказанное, более чем достаточно.

Как известно, Библия легла в основу мирового христианского искусства. Без библейского Откровения ни строители средневековых европейских соборов,16 ни знаменитые религиозные художники не были бы теми, кем мы искренне восхищаемся. На этой же священной основе зиждется литературное мастерство и духовные прозрения таких всемирно известных писателей, как Шекспир и Данте, Гюго и Достоевский, Сенкевич и Кронин, Льюис и Честертон… Список можно продолжить. Наконец, музыкальный гений Баха и Генделя, Вивальди и Моцарта, Чайковского и Рахманинова и многих других великих композиторов немыслим вне библейского контекста.

«На протяжении веков Библия превзошла все остальные человеческие произведения, была и остаётся самой читаемой книгой в мире». Но почему? Во-первых, потому, что она богодухновенна, т.е. написана в соавторстве Бога и человека, а это означает, что данное произведение не только информирует своего читателя о каких-то интересных и полезных для него вещах, но и авторитетно воспитывает в самых возвышенных представлениях о добре и зле. Во-вторых, потому, что Библия действительно «живая», ибо, по убеждению христиан, эта древнейшая на земле Книга рассказывает людям о таком прошлом, которое всегда связано с настоящим и даже с будущим этого мира, независимо от различных нюансов, сопровождающих их частную и общественную жизнь.

Итак, Библия не стареет в веках, не теряет своей нравственной актуальности, демонстрирует мистическую связь времён, событий и человеческих судеб только потому, что она является истинным откровением истинного Бога? Да, это так! Но тогда почему самый отвратительный персонаж обсуждаемого нами фильма так остервенело борется за обладание именно этим священным текстом – книгой, которая, прежде всего, обличает его собственную негодность?

«Все ереси вычитаны из Библии». В самую первую встречу между Карнеги и Илаем происходит короткий диалог:

– Ты читаешь?

– Каждый день.

– Это хорошо, я тоже. Забавно. Такие старики, вроде нас с тобой, это будущее…

Произнося эти слова, местечковый диктатор, видимо, имел в виду, что настоящая власть в сложившихся обстоятельствах сможет принадлежать только настоящей силе, которая будет только у тех, кто обладает обширными знаниями. Как же быстро злодей объединил себя с праведником, решив, что умение читать является для такого союза достаточным основанием! Дальнейший принципиальный конфликт демонстрирует зрителю очевидную абсурдность подобных заявлений.

Согласимся, дело ведь не в том, какие книги мы читаем, а в том, какие выводы делаем из прочитанного! Если у разумного убежденного человека имеется изначально неверное понимание мира, знакомство с любой нравственной или культурной высотой не вызывает у него ничего, кроме насмешливой раздраженно-извращенной реакции (ср. Быт.4:15, 23–24). Итог подобных ментальных перверсий навсегда запечатлен в сцене суда над Люцифером; вот уж и вправду непревзойденное неслыханное падение – быть на вершине космогонической иерархии и одновременно «есть прах во все дни жизни своей» (Быт.3:14).

Естественно, Карнеги нет дела ни до Бога, ни до Его мнения о нём, ибо он признает только одну «божественность» – свою собственную. Но поскольку такая иерархическая претенциозность не бесспорна, для её легитимации псевдо-Моисею нужны какие-нибудь «скрижали». Именно поэтому Карнеги так необходима Библия. Для него обладание этой книгой является внешним знаком его неограниченной тиранической власти. Он намерен использовать Священное Писание как оружие массового поражения, как книгу, слова которой, при известном экзегетическом навыке, можно истолковывать так, чтобы «черное выглядело белым, сладкое горьким, а плохое хорошим» (Ис.5:20).

Возможно ли это? К сожалению, да! И, кстати, в самой Библии это неоднократно предсказано: «наступит время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу» (Ин.16:2). Поэтому даже лучшему на свете сочинению нужен не просто читатель, но трепетный хранитель, правильный интерпретатор, а еще живой свидетель прочитанной Истины. Илай, даже в справедливом самоуничижении, показан в фильме именно таким.

Потрепанная, но зато живая. По ходу сюжета мы узнаем, что Илай избранник. Державный Голос, прозвучавший однажды в его сердце, отправляет его в долгую тридцатилетнюю миссию, за время которой жизнь превращает его в воина-аскета, а доверенная ноша делает из него мудреца-богослова.

Большинство соблазнов этого странствия не в силах прельстить Илая. Ореол славы неуязвимого воина, власть над толпами, реализуемая по схеме Карнеги, счастливый союз с красивой молодой женщиной и пр. – все эти искушения не оставляют в душе избранника никаких темных пятен. И все же у Илая есть грех, от которого ему не так-то просто освободиться. Он давно сжился с основными установками своей миссии – трепетно хранить, постоянно читать и, в конце концов, передать великую Книгу хорошим людям. Но в какой-то момент он начинает ценить послание больше и выше Пославшего (Ис.29:13; Мф.23:23). К счастью, Илай это прекрасно понимает, в особенности, когда признаётся спутнице, что он привык беречь Библию больше, «чем жить так, как там написано». В итоге главный герой находит в себе силы совершить акт выразительного покаяния. Он обменивает единственную последнюю на земле Библию на всего лишь одну, отнюдь не последнюю человеческую жизнь! Поразительно, но Бог принимает эту форму раскаяния, творя в ответ нечто невероятное. С этого момента сам Илай становится одушевленной Библией! Скрижали его естества весьма потрёпаны, почти разбиты, но записанный на них текст и поступки, соответствующие священным словам, безупречны. Неслучайно предсмертное признание героя выглядит столь правдивым: «Подвигом я подвизался, путь совершил, веру сохранил» (2Тим.4:7).

Эпилог. В этом фильме причудливым образом сочетаются вымысел, кажущийся порой достовернее реальности, и реальность, превосходящая подчас любой фантастический вымысел. Мир без веры и послушания Богу может превратиться в настоящий апокалиптический кошмар. Но даже если это уже где-то случилось, у отдельных людей и целых народов всегда остается надежда восстановить утраченное, обратившись к Первоисточнику.

И последнее. Пока продолжается жизнь, безысходности не существует. Этот принцип наверняка универсален, поэтому в фильме герой цитирует не только библейских авторов: «Лишь цветок света на поле тьмы даёт мне силу продолжить путь» (Johnny Cash).

«Линкольн». Бремя и наследие великого лидера.17

Начнем с субъективного утверждения. Обсуждаемый фильм Стивена Спилберга не оставляет российского зрителя равнодушным не из-за режиссерских жанровых симпатий18 и не из-за потрясающей игры исполнителя главной роли Дэниела Д. Льюиса. Картина приковывает к себе наше внимание, прежде всего, неожиданной актуальностью поднятых на экране тем.

В центре сюжета фигура шестнадцатого президента США Авраама Линкольна (1809–1865) в самый ответственный и критический момент его жизни. Удивительное прошлое Честного Эйба, в котором выходец из социальных низов, с одним классом начального образования, становится вначале популярным дипломированным адвокатом, а затем не менее популярным национальным политиком, в фильме не упомянуто. На экране мы видим Линкольна уже во главе государства.

Хронологически картина охватывает всего несколько месяцев его второго президентского срока (с января по апрель 1865 года, включая момент его трагической гибели), но при этом за два часа экранного времени главному герою предстоит почти одновременно закончить кровопролитную гражданскую войну и законодательно отменить рабство, существование которого, несмотря на вооруженное противостояние Севера и Юга, активно поддерживают влиятельные политики обеих сторон.

Главная интрига заключается в том, что Линкольну в последнем вопросе в качестве лидера децентрализованной республиканской партии предстоит не только во что бы то ни стало победить своих главных политических оппонентов – демократов, но и в считанные дни убедить многих собственных амбициозных и несговорчивых соратников проголосовать за его законопроект в Конгрессе.

При этом президент находится еще и в центре сложнейших семейных перипетий, которые только увеличивают общий событийный накал. В результате фактическая и эмоциональная обстановка, в которой находится и действует главный герой, кажется зрителю запредельно насыщенной. Возникает ощущение, что подобное напряжение искусственно, что обычному человеку такого просто не вынести! Но, в конце концов, режиссеру веришь, ибо его фильм снят не о безликом сером политике, а о ярчайшей мировой индивидуальности и, конечно, об одном из самых любимых и почитаемых людей Америки.

Внешний замысел Спилберга, наверняка, был связан с желанием сценически достоверно донести до нас образ замечательного человека из прошлого, и это ему прекрасно удалось, но… Современному зрителю этот образ близок еще и потому, что мы угадываем в нем нечто большее, некое неявное вопросительное послание и одновременно ответ на него. Каким должен быть человек во власти, к чему обязан стремиться? Чего могут добиться люди, демонстрируя сплочённое единство в добре либо, наоборот, в зложелательстве? Какова цена подлинного человеческого величия, и есть ли у него наследие?.. Эти и многие другие вопросы невольно возникают и разрешаются в нашем сознании, когда мы внимательно и непредвзято смотрим картину Спилберга. Возможно, именно эту, совсем нерекламную цель ставил перед собой режиссер в первую очередь. Возможно, нам удастся хотя бы немного пройти по следам его мастерски расставленных, слегка завуалированных смысловых акцентов…

Два типа служения народному благу. Одной из главных сюжетных линий картины является мировоззренческое противостояние между Авраамом Линкольном и главой радикального крыла республиканской партии Тадеушем Стивенсом. В фильме есть сцена, в которой президент убеждает Стивенса стать реалистом хотя бы на время и позаботиться о живых, неабстрактных людях с их невыдуманными потребностями. На что Стивенс выразительно отвечает: «Чихать на людей! Вот лицо человека, борющегося за людей, ни о ком из них не заботясь! Меня избрали для того, чтобы я представлял их интересы и вёл их! И я веду. Попробуйте и Вы…».

Согласимся, что такая политическая позиция очень и очень узнаваема, и, может быть, особенно она узнаваема в нашей многострадальной истории!.. Сколько же их было – русских и нерусских стивенсов, ломающих наш народ о колено ради его же блага?! Почему? Да потому, что многие политические лидеры, включая самых высокопоставленных, легко свыкались (и продолжают свыкаться) с мыслью о том, что их положение даёт им право считать себя гораздо более осведомленными о подлинных нуждах своих подопечных, нежели они сами. Перечислять имена всех государственных самоистуканов бессмысленно, не хватит никакого места, но в плане определения таковым может быть назван любой представитель власти, управляющий подданными по схеме: «у меня есть палка, и я вам всем отец».

Возможно, в ситуациях всеобщего национального инфантилизма такая авторитарная схема управления людьми бывает даже необходима, как, например, бывает она необходима в начальной родительской педагогике. Однако необходимость сменяется трагедией, когда такие же безапелляционные управленческие методы практикуются родителями в отношении детей, давно повзрослевших, когда государственные лидеры сознательно игнорируют любые самостоятельные мнения своих отнюдь не инфантильных, а вполне разумных и ответственных граждан!

Какой же способ разрешения этой проблемы предлагает нам главный герой? В фильме Авраам Линкольн обладает достаточными полномочиями, чтобы поступить со Стивенсом так же, как сам он поступает со всеми нижестоящими; президент в силах осуществить всю грозную правду евангельских слов о заслуженной его противником справедливости: «раб лукавый, твоими устами буду судить тебя» (Лук.19:22), но этого не происходит. Вместо безоговорочного навязывания собственной воли Линкольн предпочитает обратиться к своему оппоненту с милостью спокойного и мудрого убеждения. Выслушав речь президента, Тадеуш Стивенс обескураженно молчит. Более того, он постепенно начинает меняться, публично отказываясь от собственного радикализма, и в дальнейшем поддерживает своего партийного лидера не только в его целях, но и в средствах.19 Но почему? Может быть, из-за того, что Линкольн необыкновенно умен и красноречив? Нет, ибо Стивенс и сам не промах. Мы убеждены, что он смиряется по другой причине. Оппозиционер отказывается от дальнейшей борьбы привычными для него методами, поскольку самый могущественный человек страны демонстрирует ему пример искреннего уважения и полемической открытости к тем, кого можно было бы просто заставить подчиниться. Такое поведение первого лица государства действительно назидает. Правда, явленная в благородной дискуссии, осознается правдой в силу себя самой, а не в силу постов и должностей, которые занимают спорящие о ней люди.

Демократия в аду? Другой концептуальной сценой фильма является диалог Линкольна с парламентёрами Конфедерации, прибывшими обсудить условия прекращения огня, а также проблему 13-й конституционной поправки, отменяющую в США рабство. Услышав последний вопрос, президент твердо заявляет:

– С рабством покончено! Если мы подчинимся закону и откажемся от некоторых свобод, например от свободы угнетать, то нам могут открыться другие свободы, ранее неизвестные!.. Вы доверяете демократическому процессу, хотя бы и в самой худшей его форме?

– Сэр, прекратите морализировать! Как Вы будете удерживать союз от распада? Демократией? Сколько сотен тысяч людей погибло за время Вашего президентства?! Ваш так называемый «союз» связан с пушечным огнем и смертью!!!..

– Возможно, Вы правы, но мы всего лишь показали всему миру, что демократия – это не хаос, что в союзе людей скрыта великая невидимая сила; мы показали, что люди могут вынести ужасные жертвы и сохранить эту связь! Возможно, это хотя бы сохранит идею демократии, к которой нужно стремиться, и, в конечном счёте, это окупится.

В отношении к насилию Линкольн убежденный пацифист. В своей первой инаугурационной речи (1861) он неоднократно заявлял, что войны можно избежать, что для этого нужно всего лишь «успокоить страсти и позволить лучшим ангелам нашего естества прикоснуться к каждому живому сердцу и домашнему очагу», но когда война всё-таки разразилась, Линкольн не сомневался в её промыслительном и очищающем для страны значении. «Мы надеемся и пылко молимся, чтобы эта тяжкая кара войны вскоре прошла. Но если Богу угодно, чтобы она продолжалась, пусть так и будет, – покуда богатство, накопленное невольниками за двести пятьдесят лет неоплаченного труда, не исчезнет, и пока каждая капля крови, выбитая кнутом, не будет оплачена другой каплей, вырубленной мечом… Не испытывая ни к кому злобы, с милосердием ко всем, с непоколебимой верой в добро, как Господь учит нас его видеть, приложим же все усилия, чтобы закончить начатую работу…».

Все эти высказывания лишний раз объясняют нам, почему личность и деяния Авраама Линкольна были и остаются столь популярными. Он очень умен и глубоко религиозен! Он прикладывает все усилия к тому, чтобы добро и справедливость восторжествовали в границах доверенного ему служения, и при этом постоянно призывает в союзники помощь Божию! У человека со слабым умом и характером, с недостаточной христианской верой и моральным релятивизмом этого бы просто не получилось. А еще этот политик верит в силу добровольных человеческих союзов, поскольку труд во имя общего блага становится в таких объединениях намного продуктивнее. Шестнадцатый президент США защищает данный принцип как евангельскую максиму и поэтому всячески содействует тому, чтобы «власть народа, избранная волей народа и для народа, не исчезла с лица Земли».

Почему Линкольн считал, что демократия как идея очень близка новозаветному Откровению? Возможно, потому, что он находил этому какие-то подтверждения. Поищем их и мы.

«Демократия в аду, а на небе царство», – кто же из современных российских православных этого не слышал? Однако, если вдуматься, именно в аду царит абсолютная жесточайшая деспотия, а на небесах – Троичный совет Отца, Сына и Святого Духа. Скажем больше, Бог не только явил названный совет-союз Своим ученикам, но и заповедовал им строить эти же «союзные» отношения в Церкви, которая позже назвала их соборными (Мф.6:10).

Как известно, «соборность» означает не только и не столько «вселенскость» в смысле географической распространенности, а нечто большее. Буквальный перевод термина с греческого – «по всему» или «согласно с целым» – позволяет говорить как о количественной совокупности церковных лиц, так и о качестве взаимоотношений отдельного церковного лица со всей общиной. Типологически соборность можно сблизить с реализованной гармоничной семейственностью. Семья не исключает функциональных различий, например иерархии и связанного с ней подчинения младших старшим, но при этом всё перечисленное совершается в семье во имя любви, с бережным отношением к свободе и человеческому достоинству каждого домочадца. Нормальная семья – это место, где каждый имеет право высказаться, где каждого могут и должны услышать.20 И если прав Тертуллиан, утверждавший, «что душа любого человека по природе христианка» (ср. Рим.2:15), то тогда концепция демократии, возникшая ещё в дохристианском мире, есть не что иное, как стремление язычников реализовать в своей общественной жизни субъективную интуицию о высшей соборной Правде. Следовательно, новозаветная концепция демократии может быть условно охарактеризована как разумный политический пессимизм (на чем настаивал сэр Уинстон Черчилль) и в то же время как правовое творчество граждан в отблесках их устремленности к гражданству небесному (Евр.13:14).21

Конечно, все эти идеи в таком развернутом богословском виде в картине Спилберга едва ли присутствуют; но они есть там по существу самого действия! И, что не менее важно и очевидно, они там есть в связи с главным участником этого действия – Авраамом Линкольном.

«Белорусский вокзал» спустя полвека.22

Когда-нибудь мы вспомним это –
и не поверится самим…

Б. Окуджава

Фильм Андрея Смирнова «Белорусский вокзал» вышел на экраны нашей страны в далеком 1971 году – без малого полвека назад. Блестящая драматическая игра актеров внесла эмоциональную глубину и содержательный пафос в сюжет, предельно простой и в общем понятный любому поколению зрителей. Четверо фронтовиков, расставшихся после окончания войны на Белорусском вокзале, спустя два десятилетия вновь собираются в Москве для того, чтобы вновь расстаться, но уже навсегда, со своим внезапно скончавшимся боевым товарищем. Бывшие командир саперной роты, разведчик, радист и минёр-подрывник по-разному нашли себя в мирной жизни – теперь это директор завода, слесарь, бухгалтер и журналист. Они действительно очень разные и по социальному статусу, и по индивидуальным чертам характера, но при этом объединены общим стремлением остаться порядочными и принципиальными в обстановке, существенно отличающейся от той, которая когда-то свела их вместе. День полный курьезов и неожиданных происшествий только подтверждает это. В конце фильма все четверо собираются в гостях у бывшей батальонной медсестры. Радость очередной встречи вновь омрачается осознанием невосполнимой утраты. Звучит фронтовая песня, переходящая в музыкальный марш, на фоне которого уже не актеры, а живые свидетели той войны – солдаты кинохроники – возвращаются на Родину победителями. Финальная сцена выглядит как авторское послание всем соотечественникам: не забывайте, именно благодаря этим людям вы можете заснуть мирным, счастливым сном…

Советское кино: pro и contra. Нельзя быть очень строгим к советскому кинематографу; на наш взгляд, реальные достоинства подцензурных фильмов напрямую связаны с тем, какую правду говорить в них все-таки удавалось, а не с тем, какую неправду говорить при этом пришлось! «Белорусский вокзал» не исключение. Когда по ходу сюжета в различных контекстах звучат фразы: «За Родину и Сталина…», «он был коммунист и солдат…», «каждая складка на вашем одеяле есть лазейка для агентов империализма…» – или когда бывший радист, а ныне бухгалтер всерьез рассуждает о специфике и достоинствах своего прошлого, говоря: «А вы знаете, о чем я скучаю последнее время? Об армии. Стоишь себе в строю, думаешь… о чем-нибудь. Командуют налево – повернулся налево. Шагом марш – пошёл. Куда, зачем – там знают. Идешь, главное в ногу…», – мы понимаем, что это скорее необходимая вынужденная «порция идеологической лояльности», нежели личная позиция режиссера.23

Правдивость же в этом фильме, напротив, предельно невербальна, она не в словах, а во всем психологическом микроклимате, обступившем главных героев с самых первых кадров, она в нарочитой сдержанности и даже некой отчужденности этих бывших товарищей-фронтовиков друг от друга. Зритель чувствует, что, несмотря на пережитое прошлое (а может быть, и благодаря ему), в мирной жизни эти люди сильно разобщены, и только стрессовая ситуация, отчасти напомнившая им военную, позволяет им вернуться к былой простоте и доверительности личного общения.

И всё же эта статья не столько о конкретном сюжете и его персонажах, режиссерских удачах или, наоборот, компромиссах, сколько о прозвучавшей в этой картине песне, точнее, о тех явных и неявных смыслах, которые нам хотелось бы обсудить, анализируя её содержание. Как известно, и текст, и музыка песни были написаны специально для этого фильма Булатом Окуджавой – уникальным деятелем нашей культуры и настоящим военным очевидцем в прямом смысле этого слова, что делает строки песни еще выразительнее.

Стремящиеся к подвигу. Начнем с самого первого и самого содержательного для нашей темы куплета:

Здесь птицы не поют, деревья не растут,

И только мы – к плечу плечо – врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета, над нашей Родиною дым,

и значит, нам нужна одна победа, –

одна на всех, мы за ценой не постоим…

Очевидно, что идея победы осмысляется здесь в качестве единственного средства остановить пожар и разрушительное вращение воюющей против самой себя планеты, но главное, победа – это ещё и надежнейший способ рассеять смертельный дым, сгустившийся над собственной Родиной в результате планетарной войны. В таком контексте слова «мы за ценой не постоим» не вызывают у нас никакого нравственного протеста – это не что иное, как самозабвенная решимость определенной группы людей сражаться и платить любую жертвенную цену за победу над грозным врагом. Это то, что они – эти воины-герои – решаются высказать и сделать лишь сами, только за самих себя и ни за кого больше: «сомненья прочь, уходит в ночь отдельный – десятый наш десантный батальон…».

Обреченные на подвиг. Но это можно интерпретировать и иначе. Гораздо противоречивее и, согласимся, страшнее выглядит ситуация, в которой на жертвенность и самозабвение людей уже не вдохновляют, а лишь обрекают, причем обрекают те, кто сам сидит в достатке и безопасности (как, например, пресловутый Жданов в осаждённом Ленинграде) и ничем своим не рискует. Поистине аморально и, конечно, не по-христиански выглядит такое национальное прошлое, в котором к безграничному военному подвигу людей именно склоняли и принуждали, заставляли быть героями поневоле; причём всех, кого только можно, в том числе и гражданское население: женщин, стариков, детей, инвалидов.24 Вам ведь нужна победа, так и не спрашивайте нас о её цене! Нечто подобное все мы, наверное, слышали…

«Когда-нибудь мы вспомним это, и не поверится самим». Наверное, кому-то такие рассуждения могут показаться неуместными, особенно накануне грядущего юбилея победы. А что вы хотели – скажут нам, – война не прекрасная леди; вы – кабинетные моралисты, чего от неё ждали? Да, война ужасна, но этот ужас нейтрализуется победой, которая всё обеляет, всё оправдывает, и поэтому незачем поднимать сейчас провокационный вопрос о «цене победы», да еще и в стране, эту победу завоевавшей! Убежден, что стоит, потому что это наш христианский долг, в первую очередь по отношению к павшим и их родственникам, а еще потому, что такова наша лучшая национальная черта – всегда и во всем искать Правду…

Ф.М. Достоевский, как известно, горячо реагировал на все стороны отечественной и зарубежной европейской жизни, пытаясь дать им именно христианскую оценку. В вопросе, который мы подняли, он был предельно лаконичен: «Победу оценивают в зависимости от того, какой ценой она достигнута: умом или числом жертв. Умом – это когда число своих жертв меньше числа жертв противника, но если число обратное и за каждого убитого врага уплачено несколько жизней победителей, то война выиграна не умом, и славить полководца в таком случае означало бы кощунство перед мёртвыми, павшими из-за неумения вести дело».

Интересно, что бы сказал Федор Михайлович, узнай он всю правду о нашей войне 1941–1945 годов, прочти он хотя бы воспоминания рядового участника этой войны Н.Н. Никулина. Вот лишь несколько цитат из его честной книги. «Однажды ночью я замещал телефониста у аппарата… и узнал, как разговаривает наш командующий И.И. Федюнинский с командирами дивизий: “Вашу мать! Вперед!!! Не продвинешься – расстреляю! Атаковать! Вашу мать!”. Года два назад престарелый Иван Иванович, добрый дедушка, рассказывал по телевизору октябрятам о войне совсем в других тонах». Или еще один характерный эпизод: «Командующему корпусом на ленинградском фронте доложили: “Генерал, нельзя атаковать эту высоту, мы лишь потеряем множество людей и не добьемся успеха”. Он отвечал: “Подумаешь, люди! Люди – это пыль, вперед!”». В итоге «чудовищные случаи становились тогда обыденностью. Чего стоил, например, наш переход через железнодорожное полотно под Погостьем в январе 1942 года… Когда мы его все-таки взяли, штабеля трупов выглядели, как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось всё, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании – в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких чёрных брюках. Выше – сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе. Еще выше – политбойцы в ватниках и тряпичных шапках. На них – тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Страшная диаграмма наших “успехов”! Я сам видел это Погостье, но это, как оказалось, было везде» – и, добавим, до самого конца…25

Можно ли уважать тех, кто это приказывал, можно ли после этого называть их выдающимися людьми, обелёнными общей победой, – победой, смывшей с их рук и совести кровь миллионов преступно загубленных ими солдатских жизней?! Разве забвение этой стороны войны не есть вторичное предательство тех, кто погиб там без всякого смысла и правды? Разве такое забвение не обрекает беспамятный и неумный народ на повторение того кошмара, оказавшись в котором он опять услышит от своих очередных бесчеловечных диктаторов и горе-полководцев что-то очень старое и одновременно знакомое: «Нам нужна победа… Мы за ценой не постоим!».

Информационные поезда и вокзалы национальной памяти. Отдельным людям свойственно забывать плохое (своё ли, чужое – не так уж и важно), вытеснять его на периферию сознания, замещать болезненные мысли о нём действительным или даже вымышленным позитивом. Иногда такое происходит с целыми народами. На «вокзалы» своей национальной памяти они позволяют прибывать (и, соответственно, отбывать оттуда куда угодно) только поездам с полуправдой, а для других поездов – правдивых сверху донизу – путевые стрелки сознательно переведены с расчетом на тупики и ремонтные мастерские…

В финале фильма герои плачут. Военная песня взорвала наглухо задраенный бункер их собственного страшного прошлого, швырнула из мирного настоящего в реальность, где «птицы не поют, деревья не растут», где «бьёт пулемет не утомим», и они расплакались… Сегодня нам тоже нужна такая песня, такая музыка; не музыка парадов и триумфальных тщеславных заявлений (такой у нас предостаточно), а музыка правды, какой бы горькой она ни была. Нам как нации больше всего нужно сейчас расплакаться и взмолиться, ибо фактическая правда о той войне настаивает на первичности именно этих христианских реакций!

Кажется, В.П. Астафьев первым задал всем нам очень трудный неудобный вопрос: «Русский народ вынес страшную войну, сможет ли он вынести еще более страшную правду об этой войне?!». Вопрос продолжает звучать, продолжает стоять перед нами и по сей день. В советском идеологическом утверждении «никто не забыт, ничто не забыто» было, как теперь выяснилось,26 всё с точностью до наоборот. Сегодня, спустя семьдесят лет после окончания той чудовищной беспрецедентной войны, пришло время пропустить на русско-украинско-белорусский вокзал коллективной памяти самый главный для всех нас эшелон с надписью-задачей и одновременно обетованием, с надписью, идущей поверх всех его вагонов: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…».

«Голгофа». Ведущие на смерть приветствуют Тебя…27

Я связан с ней цепью –
цепью неизвестной длинны.
Я связан с ней церковью –
Церковью любви и войны.

Б. Гребенщиков

Альбер Камю как-то сказал, познакомившись с творчеством Николая Бердяева: «Если это христианство, то я христианин». Осмелюсь предположить, что знакомство с фильмом ирландского режиссера Джона Макдонаха «Голгофа» может вызвать у современного светского зрителя реакцию прямо противоположную: «Если это христианство, то я не христианин! Если такова Церковь, то мы – далекие от Церкви люди – вовсе не сторонники, а, наоборот, убежденные её противники». И что тут скажешь? Это выбор свободного человека. Однако не всё так безнадежно. На наш взгляд, говорить об этом фильме все-таки стоит именно как о христианском.

Сюжет. Картина начинается сценой в помещении для исповеди, где некий прихожанин обещает своему духовнику – отцу Джеймсу убить его ровно через неделю в воскресный день только за то, что тот принадлежит к тому замкнутому церковному сословию, среди которого были и продолжают бывать недостойные люди. От одного из них этот человек пострадал еще в юности, но память о нанесенной травме так и не стёрлась. Напротив, с годами душевная боль только возрастала, становилась всё мучительнее и наконец превратила застарелую обиду в расчетливую месть! Прихожанин прекрасно осознаёт, что к его трагической ситуации отец Джеймс лично не причастен, но это ничего не меняет, скорее наоборот, только распаляет его.

– Нет никакого смысла в убийстве плохого священника, а вот хорошего… Это был бы шок. Я убью Вас, отец. Я убью Вас, потому что Вы не сделали ничего плохого! Я убью Вас, потому что вы невиновны… Убить священника в воскресенье, вот это будет фокус!

В итоге священник принимает этот явно нездоровый и реально опасный вызов, «выходя на дело Господне» с обычными для себя достоинством и вниманием. И что же? В это трудно поверить, но в течение всей недели – день за днем, час за часом – остальная его паства, словно сговорившись, цинично и виртуозно издевается над своим пастырем (дерётся, пьянствует, богохульствует, принимает наркотики, прелюбодействует, оскверняет произведения искусства, убивает собаку, сжигает церковь…) так, что в какой-то момент возможный исполнитель воскресной угрозы видится отцу Джеймсу не столько персональным, сколько коллективным убийцей. Каждый день этой поистине чудовищной седмицы приносит в его душу лишь новую всевозрастающую боль и горечь очередного разочарования. Священнику стало казаться, что бороться за этих людей дальше просто бессмысленно. В субботу он решается оставить приход. Однако неожиданная встреча в аэропорту с близкой по духу женщиной-француженкой убеждает его в том, что подобное суровое испытание вряд ли случайно, а значит, не может быть произвольно проигнорировано. Священник возвращается к пастве. Возвращается за своей смертью, так и не сумев отговорить неистового прихожанина от задуманного. Фильм заканчивается сценой в тюрьме. Дочь убитого клирика навещает убийцу, намереваясь исполнить последнее, что она слышала от своего отца: «Умение прощать, по-моему, сильно недооценивают». А теперь давайте посмотрим на присутствующую здесь символику.

«Если соль потеряет силу…». С одной стороны, достаточно четко и как бы на поверхности этого киносюжета лежит тема ответственности христиан (в особенности духовенства) за происходящее в исторической Церкви. Оказывается, в чрезвычайной жестокости нашего мира к свидетелям Истины виноваты, прежде всего, сами же свидетели: «И пожалел Я святое имя Мое… которое вы обесславили у народов, к которым пришли» (Иез.36:21–22; ср. Мф.5:13; Рим.2:24). С этой точки зрения самопожертвование, как единственное средство уврачевать и загладить случившееся по вине других пастырей, использовано отцом Джеймсом в полной мере. Не оправдывая ужасных действий своего анонимного собрата-священника, главный герой пытается искупить нанесенный им некогда моральный урон вначале своей достойной жизнью, а затем (когда это не приносит результата) не менее достойной смертью.28 И в этом плане дидактическая сторона режиссерского кинопризыва абсолютно ясна: «Отцы и пастыри, оставайтесь для своей паствы теми, кем именуетесь! Не превращайтесь в “волков” и “разбойников”, которых она справедливо за это возненавидит и захочет со временем уничтожить. Если вам не жалко Христа, пожалейте, хотя бы своих невинных собратьев, которым наверняка придётся расплачиваться за ваше бездумное и убийственное злочестие!». Все это бесспорно. С другой стороны, есть в этом фильме и нечто другое, некая загадка…

Сгущение красок или притча о повседневном? Глядя на экран, мы не можем не смутиться, ибо видим, что смертельно и в чем-то, как уже говорилось, справедливо обижен на Церковь только один прихожанин, обижен давно. А демонически и прямо сейчас – ведут себя очень многие, практически все, включая тех, кого Церковь никогда не обижала, кого она, наоборот, десятилетиями честно и трепетно воспитывала. Что это, последствия предсказанных в Евангелии соблазнов (Лук.17:1)? Но ведь все эти люди прекрасно осознают порядочность, чистоту, а главное, величие своего пастыря. Зачем же, за что же тогда они так с ним поступают? Почему они такие бесчеловечные, такие озлобленные и на своего священника, и на своего Бога? И ради чего они вообще ходят в Церковь: участвуют в таинствах, слушают проповеди, носят кресты? Зачем называть их паствой, считать христианами, зачем вновь и вновь причащать «в суд и во осуждение»?

Согласимся, если бы отец Джеймс пострадал как миссионер от дикарей-язычников, всё было бы понятно, но, увы, его гонят на «голгофу» и воодушевленно «распинают» свои же прихожане!!!.. Правдоподобен ли данный сюжет с этой точки зрения? Возможна ли такая концентрация зла под сводами обычной приходской церкви и не искусственна ли такая проблематика? Забегая вперед, мы утверждаем, что столь насыщенная злом атмосфера в христианских общинах, увы, возможна, и поэтому данная тема не искусственна. В фильме мы видим реальность, представленную в форме художественной притчи!

«Свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы» (Ин.3:19). Сюжет фильма касается современной христианской Церкви, но, чтобы разобраться в поставленных вопросах, необходимо обратиться к библейской истории, которая, как известно, является мистическим прототипом для всех последующих церковных историй. Священное Писание рассказывает нам о том, что иногда не только «времена и нравы», но и места проживания, и государственные законы, и общественные движения, и даже церковные институты могут справедливо именоваться «проклятыми» (Быт.4:11; 6: 5; 9: 25; 2Пар.34:24–25; Прит.3:33; Ис.24:6; Иер.23:10; 29: 16–19; Мал.3:9; Мф.25:41; 2Пет.2:14; Откр.3:14). Причем специфическое состояние порочных душ, живущих под этим страшным клеймом-определением, связано не с их религиозным невежеством или инфантилизмом, но лишь с их преднамеренной злой волей. Ветхий Завет описывает различные способы преодоления этой коллективной духовной маргинальности: от пророческого обличения до безжалостных войн и природных катаклизмов, начисто уничтожающих грешников. Но если в ветхозаветные времена «оплёванному» праведнику позволялось оставлять заразную человеческую среду и идти в другое более перспективное место (Быт.6:17–18; 19: 12–13; 3Цар.17:9), то в мире Евангелия настоящему «сеятелю» заповедуется продолжать трудиться даже и там, где добрая почва почти не видна или отсутствует (Мф.13:3–8; Лук.3:8). Интересно, что и сама земная Церковь опознается в Новом Завете как некое символическое поле, на котором «зерна» и «плевелы» густо перемешаны (Мф.13:24–43). Иногда этих плевел-сорняков невероятно много. Иногда (как в нашем фильме) их даже больше, чем зёрен, и тогда пастырское приходское служение вынужденно становится миссионерским. Достойный священник или любой другой ревностный христианин обязаны в этом случае как бы заново, как бы с нуля объяснять своим злым заблудившимся единоверцам азы духовного благочестия.

Обсуждаемый фильм повествует о христианских проблемах в современной Ирландии, но мы в общем-то понимаем, что везде, где есть Церковь Христова, затронутые режиссером темы вполне узнаваемы и актуальны. Актуальны они и для России – для наших православных приходов,29 для наших православных семьей; актуальны сегодня, так же как и вчера.

Митрополит Антоний (Храповицкий) рассказывал по этому поводу весьма выразительную историю. «Случилось мне видеть одного пожилого священника, посвятившего себя интересам миссионерского дела. Великим Постом он сидел за столом, склонившись над тарелкой с постной безрыбной пищей. Рядом с ним с папиросой во рту устроился его старший сын студент-медик. Поглощая куски жареного мяса, он вел грязный разговор со своим братом офицером, сидевшим напротив. Из соседней комнаты доносились звуки веселой музыки. Старшая дочь священника актриса-любительница играла на фортепьяно, в то время как двое младших детей упражнялись в танцах. Все поповичи были приятно возбуждены. И только бедный старик молча сидел, низко опустив голову. Горькие слезы тихо падали в его неначатую пищу. Среди своей семьи он был как Лот в Содоме».

И вновь, критически возвращаясь к фильму, мы вправе спросить: а что же сделал отец Джеймс для своего столь озлобленного прихожанина? Что он сделал для него за целую неделю? Почему не попытался поработать с ним именно как пастырь? Или, может быть, он вновь, как когда-то, отстранился? Убежден, что нет. Все, что мы ранее говорили о добровольном самозачинаемом демонизме (Ин.8:43), подсказывает нам, что для этого прихожанина, для его действительной покаянной перемены священник мог только умереть. Все душеполезные разговоры в этом случае были бы напрасны. Ибо этот человек сотворил кумира из своего собственного страдания, и его идол требовал от него совершенно определенных действий.

– Ты не пробовал обращаться к специалистам, возможно, они смогли бы помочь тебе научиться жить с этим?

– А может, я не хочу учиться жить с этим, не хочу привыкать!

– Ты еще можешь остановиться, еще не поздно.

– Нет, уже не могу. Слишком поздно.

Кроме того, священник пытался и сам кое-что предпринять, во всяком случае был открыт к любому серьезному диалогу (вспомним хотя бы сцену общения в пабе). Но когда выясняется, что разговор о якобы имеющемся кризисе веры затеян антигероем лишь для того, чтобы еще раз публично унизить и высмеять своего пастыря, что же удивляться тому, что отец Джеймс на это никак не реагирует (ср. «Иисус же ответа не даде ему»).

В заключение попробуем посмотреть на этот киносюжет эстетически. У Иеронима Босха (†1516) есть картина, которая называется «Несение креста». Это замечательная иллюстрация к нашему разговору. Путь Христа на Голгофу изображен художником-реалистом совсем нереалистично. Великий голландец, подобно традиционным православным иконописцам, сознательно исказил внешнюю фактическую реальность этого события с тем, чтобы попытаться донести до нас его внутреннюю духовную суть.

bezymyannyj - Кинорецензии протоиерея Евгения Горячева
И. Босх «Несение креста»

Как известно, Спаситель в тот день был страшно истерзан, изуродован почти до неузнаваемости, в то время как люди, вначале требовавшие Его смерти, а затем сопровождавшие Его до места казни, напротив, чисто внешне выглядели весьма прилично, возможно, многие были красивы… Однако Босх решил изобразить невидимое, явить своей кистью метафизический срез действительности. Все участники шествия символически преображены. Христос и Вероника печальны, чисты, молчаливы. Вокруг же лишь бывшие лица, осколки вчерашних людей…

Отец Джеймс не наделен от природы эстетическим совершенством, но его внутренний духовный облик прекрасен. Его прихожане, напротив, в большинстве своем выглядят привлекательно, и вместе с тем их души черны и уродливы как организмы, подвергшиеся страшной мутации. В этом плане ирландские католики очень похожи на представителей иудейской толпы, которая окружает Христа на картине Босха.

Эпилог. В одной из своих работ Фридрих Ницше писал о том, что знает людей, «которым недостаёт решительно всего, притом что нечто одно у них чудовищно переразвито». Подобных представителей человечества философ-богоборец называл «калеками навыворот» – совершенно не жалел их, не желал им пощады. Евангельское отношение к дурным людям, как известно, иное (Лук.9:55). Даже среди таких бесчеловечных католиков, которых придумал для своего сюжета Джон Макдонах, христианину необходимо оставаться жертвенным крестоносцем. Поэтому священник в фильме сродни Иисусу, в которого он верит.

Отец Джеймс и ему подобные почти всегда будут обречены в исторической Церкви на муки и одиночество; но именно в этом их особая сила и специфическая радость (2Кор.12:9; Мф.5:11–12). И что с того, что негодная вселенская паства будет из века в век приветствовать своих духовных наставников столь же цинично и убийственно, как она приветствовала героя этого фильма, ведя его на Голгофу? Собирательный отец Джеймс не боится этого. А еще он не хочет выигрывать эту «церковную войну», разбивая наголову своих противников. Напротив, он, так же как и древний византийский святой, всего лишь «ждёт возвращения братьев, разлука с которыми терзает его».

И наконец, последнее. Вряд ли этот фильм полезен всем без исключения. На наш взгляд, он явно элитарен и, значит, малопонятен непосвященному зрителю. И именно поэтому его следовало бы показывать каждому кандидату, желающему войти в церковный клир, чтобы решимость сделаться в Церкви священником была бы вполне трезвой, чтобы всякий мирянин, ищущий в Церкви духовного сана и связанных с ним обязанностей, мог бы в первую очередь убежденно сказать самому себе: я знаю, что земное наследие моего Бога может быть таким уродливо-искаженным; прекрасно знаю; увы, это тоже христианство, но я – все равно христианин.

«Нужные вещи». Алгоритмы саморазрушения и духовной стойкости.30

И капля твари может вытеснить целого Бога.

Майстер Экхарт

И что был не один, кто один против ста…

В. Высоцкий

Американский триллер «Нужные вещи», снятый в 1993 году Фрейзером Кларком Хестоном, примечателен не своей выдающейся режиссурой, операторской или актерской работой (в этом плане всё здесь достаточно ординарно), а захватывающим сюжетом. Как известно, это экранизация одного из мистических романов Стивена Кинга.

Сам писатель не раз признавался, что его всегда интересовали маленькие уютные городки в Новой Англии, где половина населения родственники, а другая – друзья или хорошие знакомые. «Считается, – говорил Кинг в предисловии к одной из своих книг, – что именно в таких городах люди, и без того достаточно близкие, перед лицом общей опасности становятся особенно сплоченными и решительными. Знаете, я всегда в этом сомневался… Да простят мне мой скепсис, но что будет, если такое место посетит настоящее зло?».

Известно, что для Кинга-художника этот вопрос не остался риторическим. Целая серия его литературных произведений (многие из которых были экранизированы) стала запоминающимся нелинейным ответом мастера мистической прозы на данную проблематику. Одно из таких произведений мы сегодня обсуждаем.

Сюжет. Действие фильма происходит в Castle Rock – вымышленном провинциальном городишке, где, по словам шерифа, до недавнего времени самым большим происшествием была свалившаяся с дерева кошка. Но вдруг это славное тихое место становится объектом серьезного духовного испытания, когда под видом торговца на улицах города появляется ангел тьмы – древнейший библейский искуситель.

Поначалу приезжий выглядит культурным, обходительным, но главное, чрезвычайно неординарным человеком, поскольку он открывает в центре города магазин, на вывеске которого написано: «Нужные вещи». Любопытные жители обоих полов и всех возрастов оказываются вскоре его посетителями. Услужливый хозяин умеет найти подход почти к каждому. Общаясь с клиентами, он словно играет на их сокровенных душевных струнах – в основном это мечты и воспоминания, ибо у одних всё в прошлом, у других, наоборот, в будущем…

«Всё здесь продаётся, но не всё, что продаётся, здесь. Что бы ты хотел? Какая вещь может сделать тебя счастливым?» – вот девиз, который то и дело слышат изумленные горожане от странного предпринимателя. И – о чудо! – их тайные желания начинают сбываться. Подростку, грезившему о бейсболе, продавец предлагает карточку с автографом одного из легендарных игроков столетия; больной и несчастной девушке он вручает игрушку её детства, воскрешающую то время, в котором она была здорова и беззаботна. Он предлагает модную кожаную куртку спившемуся неудачнику, – куртку его брутального прошлого, чтобы он вновь ощутил себя отчаянно смелым и привлекательным. Библиофилу хозяин магазина демонстрирует и уступает первое издание знаменитой книги; католическому священнику – драгоценный литургический артефакт; мэру города – игру, имитирующую скачки, с возможностью предсказывать выигрыш; а возлюбленной главного героя – таинственный медальон, облегчающий её хроническое заболевание.

Все эти нужные вещи хозяин уступает восхищенным посетителям бесплатно или почти даром, настаивая всякий раз лишь на одной маленькой услуге: каждый из заключивших сделку должен совершить какую-нибудь анонимную гадость в отношении своих ближних. Результат виден уже через несколько дней. Когда сумма тайных подлостей достигает критической массы, благополучный город превращается в зверинец. От полного распада и гибели его удерживает только главный герой.

Шериф Castle Rock – единственный горожанин, которого приезжий обольститель не смог заинтересовать ничем из своей коллекции. При их первой встрече шериф скромно признаётся, что у него уже есть всё необходимое и что он вполне доволен своим настоящим. Простой, жизнерадостный, внутренне цельный – этот человек первым осознаёт причину происходящих в городе несчастий; и он же вместо сомнительно нужных предметов находит действительно нужные правильные слова, которые в конце концов и останавливают коллективное безумие. Пускай с большим запозданием, но в итоге добро и здравый смысл побеждают. Город в руинах, но диавол уходит. Здесь конец фильма и начало наших размышлений.

Вещи. Связывать любые вещи (равно как и всю материальную составляющую нашего мира) с идеей грехопадения было бы большим заблуждением, ибо Бог, как известно, творит не только духовное, но и вещественное бытие (Быт.1:1). Высочайший статус материи засвидетельствован в новозаветных событиях Рождества, Воскресения и Вознесения (Ин.1:14; Лук.24:50–51); частная собственность, в свою очередь, является для христиан материальным продолжением их личностей. Возможно, поэтому правовое цивилизованное отношение к тому, что честно принадлежит какому-то человеку (или общественной группе), с древнейших времен базировалось на авторитете священных заповедей (Исх.20:15–17). Всё это очевидно, но, поскольку вещественная составляющая творения – законная часть Божьего плана, диавол ни на минуту не успокаивается, пытаясь извратить наше правильное восприятие этой реальности. Не будучи творцом, он всё же достаточно изобретателен в навязывании людям двух мировоззренческих крайностей: полного отрицания материи или, наоборот, страстного ей поклонения.

Амбивалентное отношение к материи мы находим в отечественных сочинениях для детей (см., например, «Федорино горе» и пр.). Понятно, что это всего лишь сказки, но они (как и любая рукотворная мифология) отражают миропонимание своих создателей. Впрочем, нетрудно найти и другие более солидные примеры на эту же тему.

Встречи, прощанья, – какое там –

Даже не вспомнить лица!

И только вещи, верные нам,

Помнят всё до конца.

Помнит лодка причал, а весло

Помнит воду реки,

Помнит бумага перо,

а перо помнит тепло руки.

Стены и двери помнят людей –

каждого в свой срок.

Помнит дорога ушедших по ней,

помнит выстрел курок…

А. Макаревич «Время»

Согласимся, сказано очень ярко, но, увы, ошибочно, ибо вещи не помнят ничего! Помнят не вещи, а именно люди. Только они могут переживать и думать о прошлом, глядя на памятные вещи…

Но вернемся к фильму. На экране зрителю показана мировоззренческая ошибка второго типа. Здесь в чем-то объективно необходимые человеку предметы уже не служат, но лишь повелевают. Словно живые умные хозяева, они самодержавно правят глупыми горожанами, целиком подчиняя их себе и извращая тем самым привычную иерархию мироустройства (Мф.6:33). Но для человека любая попытка утолить душевный или духовный голод с помощью вещей, найти или восстановить жизненную гармонию с помощью ценностей низшего порядка – путь заведомо ложный и потому бесперспективный. Абстрактный библейский пессимизм обличает в таких случаях и конкретных людей, и целые народы: «все труды человека для рта его, а душа его не насыщается» (Екл.6:7).

Цена. Можно, конечно, возразить: а как же здоровье, – физическое здоровье в качестве нужнейшей и естественной для людей потребности? Не все ведь в Castle Rock столь примитивны и недоразвиты? Возлюбленная главного героя, например, в личностном плане вполне состоятельна и не ищет в предложенных незнакомцем вещах суррогатного восполнения своего внутреннего несовершенства! Но она серьезно больна, и спасительный медальон нужен ей всего лишь как лекарство. Как быть в этом случае?..

Вопрос не простой, и ответ на него в общем и целом зиждется на отношении христианства к ценности человеческой жизни, осмысленной в контексте общей иерархии христианского мировосприятия. Жизнь как принцип – даже со всеми известными оговорками – бесконечно щедрый и удивительный дар нашего Создателя! Но именно поэтому Одаривающий должен восприниматься людьми намного трепетнее самого благодеяния!

Нелишне напомнить о том, как мыслили о названной дилемме первые христиане. Чрезвычайно дорожа жизнью, они при этом хорошо осознавали, что иногда (чтобы сохранить верность Творцу и не уступить Его места дьяволу) лучше быть больным, истязаемым и даже убитым, нежели сохранить своё физическое благополучие ценой духовной гибели: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу, и тело погубить в геенне» (Мф.10:28). Для героини фильма, как и для всех верующих в Castle Rock, воспользоваться эффективностью нужных предметов, не проанализировав детали заключаемой сделки, было весьма недальновидно (Лук.9:25; Мф.4:8–10).

Се человек. Как известно, героем в языческом мире мог стать любой могучий и отважный представитель своего города или страны. Чаще всего это был воин. Однако христианство выдвинуло иной идеал героизма, ибо в борьбе с абсолютным злом (Еф.6:12) древняя физическая мощь, воинская доблесть и профессиональные боевые навыки выглядели так же, как выглядит пригоршня снега в раскаленной жаровне. В новозаветные времена смиренный дух, религиозная верность, нравственная чуткость и прочие евангельские добродетели в любом, даже самом тщедушном теле одного христианского святого приносили плоды гораздо более благородные и долговечные, нежели все гордые подвиги языческих гераклов и ахиллесов.

Неодолимая сила придуманного Стивеном Кингом героя заключена не в его официальном звании и соответствующих полномочиях, а в его собственном духе. И в этом смысле он очень похож на настоящих праведников мировой истории – Франциска Ассизского (†1226), преп. Сергия Радонежского (†1392) и др. Первый своими идеями и образом жизни «спас покачнувшееся здание средневековой Католической Церкви»; второй среди внешнего рабства и политических смут российского безвременья кротко, но со властью продемонстрировал то, как «воззрением на Пресвятую Троицу может побеждаться страх ненавистной розни века сего». Интересно, что в отношении действительно нужных вещей один из этих святых провозгласил и исповедовал принципиальную нищету, а от другого его приемникам в буквальном смысле почти ничего не осталось… Не правда ли, знаменательно?!

Эпилог. «Все здесь продаётся… Что бы ты хотел? Какая вещь может сделать тебя счастливым?». Парадокс, но притом, что в сложившихся обстоятельствах ни один материальный предмет не может сделать жителей Castle Rock счастливыми, ибо в изъятом из Истины состоянии вещи могут лишь имитировать благо или разрушать его, эти опасные слова всё еще звучат, и звучат повсюду.31 Неважно, откуда они берутся: из нашего ли подсознания, из телевизионной рекламы, из новостей интернета или откуда-то еще, – они всё время и весьма настойчиво звучат в падшем мире. Причём ошибочный спрос человеческого сердца не только рождает все внешние неполезные для него предложения, но и часто случается обратное: губительные предложения при духовном инфантилизме и религиозной неопытности адресатов могут успешно формировать и соответствующий греховный спрос. Это может быть всё что угодно. Например, дорогой смартфон – идеал и символ молодежного примитивизма, роскошный автомобиль, омолаживающие питание, косметические подтяжки и прочие искушения людей среднего и пожилого возраста; наконец, это может быть имперская идеология, импонирующая мечтам и надеждам целого народа и т.д.

«Ты сотворил нас для Себя, Господи! И поэтому мятётся сердце наше, доколе не успокоится в Тебе». Эти слова блаж. Августина нельзя считать устаревшими. Увы, но история человечества помнит времена, когда идеологический и практический материализм становился беззаветной верой огромных людских сообществ. Во имя тленных осязаемых «святынь» миллионы людей были готовы приносить неисчислимые жертвы. К счастью, в такой среде всегда находились и те, кто напоминал заблудшим другие, диаметрально противоположные истины.

Умирает владелец, но вещи его остаются,

Нет им дела, вещам, до чужой, человечьей беды.

В час кончины твоей даже чашки на полках не бьются

И не тают, как льдинки, сверкающих рюмок ряды.

Может быть, для вещей и не стоит излишне стараться, –

Так покорно другим подставляют себя зеркала,

И толпою зевак равнодушные стулья толпятся,

И не дрогнут, не скрипнут граненые ножки стола.

Оттого, что тебя почему-то не станет на свете,

Электрический счетчик себе не добавит хлопот,

Не умрет телефон, не засветится плёнка в кассете,

Холодильник, рыдая, за гробом твоим не пойдет.

Будь владыкою их, не отдай им себя на закланье,

Будь всегда справедливым, бесстрастным хозяином их.

Тот, кто жил для вещей, – все теряет с последним дыханьем,

Тот, кто жил для людей, – после смерти живет средь живых!

В. Шефнер, 1957

В принципе именно этим евангельским делом-напоминанием и занят главный герой нашего фильма. Добавим, что картина вполне современна, а это значит, что последняя точка в данном разговоре еще не поставлена…

«За холмами» религиозной культуры и разума.32

– Матушка, она живая!

– Так рыба лучше получается…

Фильм «За холмами», снятый румынским режиссером и сценаристом Кристианом Мунджиу, вышел на экраны в 2012 году. Картина получилась продолжительной и чрезвычайно сложной для восприятия. Секулярные критики ограничили круг своих рецензий темами возрастной межличностной психологии, социальными проблемами румынского постсоветского общества и борьбы индивидуума с бездушной государственной машиной. Названная проблематика в фильме действительно присутствует, и все же картина Мунджиу не об этом.

Совсем неудивительно, что в любом значительном произведении искусства содержится целая гирлянда глубоких перекликающихся смыслов. Поговорить о каждом из них в рамках небольшой статьи невозможно, да и ненужно. Опираясь на эксклюзивный материал картины, мы лишь хотим всмотреться в образы современного православного монашества, обсудить аспекты церковной свободы и трезвомыслия, хотя бы потому, что именно эти темы занимают у режиссера бóльшую часть экранного времени.

Чтобы было удобнее разбираться в намеченной проблематике, откажемся в этот раз от привычной «линейной» интерпретации фильма: поменяем местами описание сюжета и богословский комментарий к перечисленным темам.

Монашество. Феномен монашества на первый взгляд противоречит замыслу Бога о человеке как о парном существе, созданном в двух разных половых ипостасях именно для того, чтобы эти различия свободно объединились и постепенно проросли взаимной супружеской любовью в мистическое подобие Пресвятой Троицы (ср. Быт.2:24; 5: 1–2). Названное противоречие, как известно, мнимое, поскольку скопцы, сделавшие себя таковыми ради Царства Небесного, учтены тем же Божественным замыслом в качестве редчайшего богоугодного исключения (Мф.19:12). Обычный мужчина становится человеком, когда он восполнен любимой женщиной. Обычная женщина становится антропологически завершенной, когда она преображается в браке с любимым мужчиной. И лишь необычные люди обоих полов принимаются Богом в своей непреодолимой решимости сузить и без того «узкий путь» (ср. Мф.7:13), имея сверхчеловеческое намерение быть восполненными одним лишь Небесным Супругом. Евангелие настоятельно подчеркивает ограниченность подобного призвания, отсюда становится ясным, насколько ущербным и даже трагичным может стать традиционное монашество в религиозной судьбе любого человека, решившегося на постриг по каким-то иным причинам…

Свобода. Понятно, что непреодолимая жажда онтологического монашества снимает вопрос как о внешнем, так и о внутреннем принуждении тех, кто действительно «возжелал ангельского жития». И все же Церковь всегда сохраняла в обрядовой символике монашеского пострига идею свободы для всех, кто обратился к ней с просьбой о перемене не только имени, но и своего естественного предназначения. «Возьми ножницы и даждь ми» произносит совершитель пострига, трижды бросая их на землю, а тот, к кому он обращается, в знак абсолютной добровольности своего желания быть монашествующим трижды поднимает их и отдает обратно.33

Трезвомыслие. И наконец, третий немаловажный момент заключается в том, что даже монашествующие подлинного призвания, свободно и радостно принявшие на себя всю тяжесть нового мировосприятия, обязаны постоянно сверять свою духовную наличность с лучшими каноническими образцами монашеского совершенства. Иначе даже самые значительные природные дарования могут либо не принести нужного результата, либо (что еще страшнее) выродиться в свою противоположность.

Теперь посмотрим на всё сказанное глазами режиссера и попробуем оценить идеи, которые К. Мунджиу доносит до зрителя с помощью художественных средств.

Сюжет фильма рассказывает нам о двух молодых девушках Вóйкице и Алине, выросших в государственном приюте для брошенных или осиротевших детей. Поначалу их связывала лишь необходимость физического и психологического выживания (Екл.4:12), переросшая затем в нежную и глубокую дружбу двух одиноких израненных душ. Когда срок пребывания в «гостеприимном» учреждении подошел к концу, девушки на время расстались, пообещав всегда приходить друг другу на помощь. Алина уехала на заработки в Германию, но вскоре вернулась, осознав, что улучшение финансового положения не может заменить ей любимую подругу. В первой сцене она встречает Войкицу на вокзале, будучи абсолютно убеждена в том, что теперь они отправятся в Германию вместе. Но Войкица за это же время совершила гигантский мировоззренческий скачок, став послушницей в православном женском монастыре (по ходу фильма зрителю становится очевидно, что девушка полна решимости принять монашество и остаться здесь навсегда). Алина отказывается в это верить. Она считает, что Войкица находится в этом месте вынужденно, только из-за материальной неустроенности, но при этом зачем-то заигралась в инокиню и почему-то продолжает эту игру даже в её присутствии. Войкица видит этот скептицизм, но предпочитает не столько вербально разъяснить происходящее, сколько дать возможность почувствовать подруге очевидные достоинства своей новой жизни. Результат оказывается роковым…

Надо сказать, что с точки зрения внешнего устроения монашеского жития условия, которые открываются Алине и зрителю, почти идеальны. Монастырь достаточно отдаленный, бедный, но при этом хозяйственно независимый; простые монахини и послушницы, мать-настоятельница, священник-духовник – все трудолюбивы, подчеркнуто аскетичны и благочестивы. Казалось бы, ну какие еще нужны доказательства? Действительно: «приди и виждь» (ср. Ин.1:39). Но здесь-то и возникает развилка интерпретации данного произведения.

Часть зрителей считают, что именно возле настоящей святыни происходит чёткое разделение добра и зла. Своевольная, своекорыстная Алина, осознав, что подруга не сделает, как ей хочется, начинает вначале неосознанно, а затем и вполне осознано издеваться над её священным миром, в буквальном смысле кощунственно рушить его, в результате чего становится бесноватой. Но это не останавливает христианское сострадание монахинь; даже «уязвленная дьяволом», община все равно пытается помочь несчастной, в том числе и самым сильным духовным средством. Однако даже многодневный изнурительный экзорцизм бессилен преобразить сознательно упорствующую. Девушка умирает…

По мнению других кинозрителей, происходящее на экране необходимо понимать иначе. Чтобы донести до неверующего человека евангельскую истину вообще и красоту монашеской жизни в частности, недостаточно показать ему инаковость христианской культурной формы. Для достижения положительного результата необходимо продемонстрировать такому скептику инаковость собственного внутреннего содержания, благородство преображенного духа, сияние вечной жизни, о котором так много рассуждал митрополит Антоний Сурожский. Парадокс, но это умение и эта личная религиозная возвышенность присутствует в фильме только у неофитки Войкицы! К сожалению (и это так понятно!), она считает себя слишком неопытным, слишком недостойным миссионером и поэтому оставляет дело содержательной экзистенциальной проповеди более подготовленным, как ей кажется, единоверцам. В результате её подруга, поначалу совершенно открытая христианскому церковному влиянию, наглухо закрывается. Почему? Смотрите фильм.

Отец-духовник, мать-настоятельница, сестры-монахини вовсе не «волки в овечьих шкурах», наоборот. Многие российские православные христиане, ещё не зная, чем всё закончится, наверняка назвали бы жизнь этих людей образцовой и в плане умозрения, и в плане времяпрепровождения. Вот только одно «но». Всё, что происходит в таком монастыре в мирных и спокойных условиях, способно внушать его обитателям мысль о том, что именно они «соль земли и свет мира» (Мф.5:13–14). Но как только начинает «дуть ветер» реальных жизненных испытаний и «разливаются реки» действительно серьезных проблем (Мф.7:27), от такой бутафорской идиллии не остается ничего кроме обломков. Неслучайно духовно прекрасная Войкица первая разрывает связь с таким формализованным и ничтожным «совершенством». Почему? Потому что обитатели этого места непроходимо глупы, их разум и воля словно порабощены убогими трафаретными схемами, которые мешают им адекватно оценивать действительность. Войкица не желает больше отождествлять себя с мнимыми подвижницами, которые обожают сплетни; она не хочет быть частью церковной общины, в которой исповедь воспринимается не как осознанное метафизическое потрясение, а как тест на правильную зачётную галочку; при этом настоящие, доводящие до обморока переживания пронизаны у этих «христовых невест» сплошными суевериями.34

Такая же (хотя и более завуалированная) духовная фальшь присутствует и в поведении монастырского начальства. Вначале с искренней верой, затем с таким же непониманием, затем с жалостью и болью и, наконец, с ненавистью и презрением смотрит деморализованная к тому времени Войкица на своих религиозных наставников. На то, как мать-настоятельница убеждает отца-духовника в том, что он способен изгнать из её подруги мистическое зло; на то, как этот пастырь (всегда говорящий как «оживший патерик», но при этом не умеющий отличить сильную истерику от одержимости) начинает всерьез бороться с бесом, которого сам же придумал, и т.д.

Кто-нибудь скажет: не стоит драматизировать! Подумаешь, какой-то младостарец увлекся ролью святого чёртогонителя, а монастырские статисты энергично ему в этом подыграли. Что тут такого? Все бы ничего, только вот цена таких «священных» импровизаций оказалась слишком высокой…

В конце фильма Войкица появляется на экране уже не в монашеском подряснике, а в свитере погибшей подруги, как бы физически беря на себя ответственность за случившееся и одновременно отождествляя себя с Алиной в вопросе неприятия такого «умного делания». Именно Войкица даёт первые достоверные показания двум полицейским, прибывшим в монастырь для расследования.

И последнее. Примерно за неделю до того, как случилось непоправимое, мать-настоятельница велела Войкице почистить к обеду рыбу. Вывалив содержимое ведра в раковину, послушница громко воскликнула:

– Матушка, она живая!

– Так рыба лучше получается, – произнесла в ответ пожилая монахиня. К концу фильма этот диалог приобретает весьма трагичное символическое значение.

Post scriptum. Как известно, в недавнем советском прошлом верующих жестоко преследовали, а сомневающихся и колеблющихся склоняли к неверию тенденциозными просветительскими лекциями и заказным пропагандистским искусством. Последнее, бесспорно, оставляло в умах и сердцах советских людей специфический отпечаток. Например, фильм «Тучи над Борском» (1960) был и остается самым страшным художественным переживанием моего детства. Согласимся, сцена прибития сектантами-изуверами несчастной девушки к ритуальному кресту очень сильно травмирует воображение.

Фильм «За холмами», судя по многочисленным интервью Кристиана Мунджиу, снимался совсем с другими целями. Но при этом картина стала фактической экранизацией истории, которая случилась в Румынии в 2005 году в монастыре Святой Троицы с девушкой по имени Ирина Корнич. Над этим странным совпадением стоит хорошенько задуматься…

«Один плюс один». Вместе от земли до небес.35

Вы друзья Мои…

Ин.15:14

В 2011 году французские режиссеры Эрик Толедано и Оливье Накаш, вдохновленные подробностями реальной дружбы двух совершенно непохожих людей, написали сценарий и сняли по нему фильм «Неприкасаемые». Трогательная психологическая драма, в которой превосходный юмор оказался подстать замечательному содержанию, не оставила безучастными зрителей во всем мире. На российские экраны картина вышла спустя полгода под названием «Один плюс один».

Сюжет. Жизнь сводит вместе две диаметральные человеческие противоположности. Что общего у француза Филиппа и сенегальца Дрисса, белого и чёрного, богатого образованного аристократа, живущего в собственном особняке в элитном районе Парижа, и бывшего преступника, выходца из городских трущоб, ближайшие планы которого связаны с получением пособия по безработице? Что общего у пожилого разбитого параличом инвалида, «который ничего не чувствует от шеи до кончиков пальцев ног», и молодого здоровяка, который больше всего на свете любит флиртовать с красивыми девушками и виртуозно танцевать под современную музыку? Ничего, кроме одной детали, – оба этих человека умеют дружить, и в этом их глубинная таинственная совместимость…

Отношения, начавшиеся совершенно случайно и сугубо прагматически, спустя некоторое время переходят в стадию заинтересованной симпатии, которая в свою очередь становится лишь ступенью к новым высотам. Доверие и откровенность возрастают с каждым днем, с каждой совместно прожитой ситуацией. Постепенно Филипп и Дрисс начинают позитивно влиять друг на друга. Оба делятся тем, что у них есть, но в особенности самым лучшим. Могучий, атлетичный Дрисс в буквальном смысле взваливает на себя физическую немощь Филиппа. Инвалид оказывает своему помощнику такую же услугу в плане культуры. Варварские манеры сенегальца рядом с ненавязчивым интеллектуальным превосходством француза постепенно смягчаются, облагораживаются. Дрисс открывает в себе таланты, о которых не подозревал. Разбуженные творческие силы заставляют молодого человека искать в этом мире другого, теперь уже совсем не криминального самоопределения. Но история на этом не заканчивается. Вскоре Дрисс отблагодарит своего наставника лучшим из возможных способов.

Личная трагедия Филиппа является причиной его частых депрессий, делает его крайне неуверенным в отношениях с дорогой ему женщиной, отравляет общение с близкими, рождает суицидальные мысли. В такие моменты обычное окружение француза, включая его родню и прислугу, не в силах ему помочь. Они только раздражают его и увеличивают степень отчуждения. Дрисс всё меняет. Он, словно ангел-хранитель, помогает осуществить страдающему инвалиду то поведение, которое превратит его экзистенциальную западню в новое увлекательное путешествие. В последней сцене фильма избавленный от нарастающего отчаяния аристократ смотрит на своего чуткого помощника признательными лучезарными глазами. Наступает равенство их обоюдной самоотдачи. У этих двоих больше нет секретов, больше нет недопонимания и тупиковой самонадеянности. Они навсегда друзья.

Дружба как божественный манифест. Сюжет фильма дает нам возможность поразмышлять на затронутые в нем темы с точки зрения богословия.

Преп. Серафим Саровский говорил, что цель христианской жизни в «стяжании Духа Святого». Если мы спросим, а для чего христианину это «стяжание», то любой квалифицированный православный богослов уверенно скажет, что оно необходимо для обóжения. А оно зачем? Чтобы ответить на этот последний вопрос, необходимо обратиться к догматическим положениям Священного Писания.

Бог сотворил этот мир по любви, без всякого внешнего или внутреннего принуждения, для того, чтобы всё сотворенное так или иначе приобщилось к Его гармонии и блаженству (кустарник по-своему, кузнечик по-своему). Но среди всего этого тварного многообразия только человек задуман и создан сообразным своему Создателю, качественно похожим на Него. Зачем? Затем, чтобы подражать Богу – «хранить и возделывать» сотворенное, оберегать тварь, вести её к абсолютному и всецелому соединению с Всевышним (1Кор.15:28). Человек призван стать доверенным лицом своего Создателя – пастырем этого мира. И даже после грехопадения, беря пример с воплотившегося Пастыря Доброго (Ин.10:16), мы, христиане, обязаны посильно осуществлять те же первоначальные задачи.

Но доверенное лицо и полномочный труженик – это только функции, возвышенные благородные обязанности человека, но не его конечная цель. Суть человеческого призвания гораздо значительнее его временных и потому внешних рабочих функций. Оказывается, мы созданы и предназначены для высшей Дружбы (Ин.15:14–15). Мы созданы для того, чтобы стать освящённой человеческой частью божественного целого, людской составляющей таинственного мира Пресвятой Троицы. Мы созданы для того, чтобы занять своим обóженным человеческим естеством четвертую часть престола, вокруг которого от века восседают Отец, Сын и Святой Дух (Ин.20:17). Поразительно, но мы, люди, – в своих лучших поведенческих устремлениях – действительно интересны Создателю (Иак.2:21; Мф.15:28; Лук.23:43)! И все же остаётся вопрос: а как возможны равные дружеские отношения в столь очевидном природном и поэтому иерархическом неравенстве?

Ты всемогущ, а я бессильный,

Ты царь миров, а я убог!

Бессмертен Ты – я прах могильный,

Я краткий миг – Ты вечный Бог!

И. Козлов

Основное препятствие. Парадокс, но богочеловеческой дружбе мешает не различие природ (об этом мы еще скажем), а лишь рассогласованность этических ориентиров. Это особенно выражается в грехе властолюбия – врождённом и опаснейшем последствии грехопадения. В данном пороке сконцентрировано много разноликого зла, однако для реализации названной богочеловеческой идеи это самое главное препятствие. Любоначалие есть древнейшая, чрезвычайно устойчивая к любым лекарственным средствам болезнь, противостоящая божественным замыслам о земной и небесной дружбе!

Природа агрессивной верховной власти бесспорно падшая, тёмная, неблагодатная, причем не только потому, что об этом сказано в Библии (ср. Быт.10:8–11), но и потому, что это достаточно очевидный эмпирический материал. Чтобы в этом убедиться, нам незачем вспоминать Навуходоносора, Александра Македонского, Ирода Великого, Тамерлана, Ивана Грозного и пр. Достаточно вспомнить самого себя (или кого-то из своего ближайшего окружения): дворовым мальчишкой, школьником, спортсменом, солдатом срочной службы, студентом, должностным лицом, священнослужителем, наконец, семейным человеком. Соревновательный дух, стремление к лидерству довольно скоро из мелких ребяческих противостояний трансформируется у наследников падшего Адама в навязчивое желание хоть где-то, хоть в чем-то вращать этот мир вокруг себя и по своей воле. «Сначала власть привлекает нас, затем она нас затягивает, потом пожирает».

Стремление к превозношению над ближним порочно (и теоретически, и по факту), ибо предполагает не заповеданное Богом своевольное господство одного человека над другим, точно таким же, как он, божественным созданием. Страсть же к единовластию и вовсе уподобляет людей Люциферу, поскольку охваченные ею лица желают гордого возвышения уже не над одним своим ближним, а сразу над многими, в пределе над всеми, включая самого Творца («чтоб служила мне рыбка золотая и была б у меня на посылках»).

Противоядие. Известно, что Спаситель мира Иисус Христос предложил в качестве лекарства от этого злого древнейшего недуга два средства: любовь и дружбу. Оба они в реализованном виде преодолевают именно грех властолюбия, дьявольский зов безграничных персональных амбиций. «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин.13:34–35).

Но если с любовью и самоуничижением в новозаветном служении ближнему нам многое понятно (об этом, согласимся, всё уже давно сказано-пересказано), то вот с идеей предложенной нам Спасителем дружбы христианскому сообществу еще предстоит разбираться.

Начнем с того, что дружба не может быть вынужденной, к ней нельзя обязать или приговорить, она свободна по определению. Она возникает вследствие духовного родства и взаимных жизненных целеполаганий; она – гармоничное сочетание заинтересованности и самоотдачи (т.е. когда я не только искренне и щедро делюсь своим собственным целостным миром, но и живо интересуюсь чужим). Другими словами, в дружбе нельзя только рассказывать о себе, точно так же как нельзя в ней единственно слушать другого. Должен быть гармоничный баланс взаимности, паритет многоаспектных личностных связей.

Равенство – вот слово незаменимое для понимания дружбы. Настоящая дружба возможна только между теми, кто заранее (и, как правило, по умолчанию) согласился на то, что в своих личных отношениях они будут абсолютно равны. Равны безоговорочно, даже если в какой-то внешней иерархии их разделяет целая пропасть. Например, так же как герой нашего фильма сенегалец Дрисс, библейский юноша Давид по своему происхождению не был ни богачом, ни аристократом (ср. 1Цар.18:18), однако для подружившегося с ним израильского царевича Ионафана разница в их социальном статусе не имела никакого значения.

И какой же из этого вывод? Он удивительный! Христос говорит, что такая равноправная дружба между ослепительным в святости Богом и несовершенными в добродетели людьми возможна! Более того, Он нам её предлагает: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам всё, что слышал от Отца Моего» (Ин.15:15).

В этом тексте много тематических подсказок. «Я уже не называю вас рабами», – значит, в человеческой истории был момент, когда наименование «рабы» полностью соответствовало тогдашнему человеческому развитию, и в этот период человек совершенно не догадывался о замыслах своего небесного Владыки: «ибо раб не знает, что делает господин его». Но вот наступила «полнота времён», после Боговоплощения всё изменилось (Гал.4:4), и теперь Христос называет учеников Своими друзьями, «потому что сказал им всё, что слышал от Отца». Что же это значит, именоваться другом Божьим в Вечности и в истории?

В эсхатологической перспективе странники земного мира, чей путь однажды благополучно завершится, станут в преображенной реальности во многом похожими на своих тварных предшественников – ангелов, младших хозяев Небес, поскольку именно дружба – «единственный вид любви, лишенный вожделения» – уподобит людей ангелам (Мф.22:30).

В восстановленной райской реальности дружба полностью очистится от всех случающихся в падшем мире недостатков и коллизий дружеского общения, например от тех неблаговидных способов расслабиться, которые Дрисс простодушно предлагает Филиппу… И в итоге, как бы безрадостно, нереализованно или одиноко ни сложилась наша жизнь на земле, один несравненный настоящий Друг (а точнее, целое троическое Содружество!) обязательно восполнит все наши здешние пустоты, горести и несовершенства.

В этой дружбе с главными Верховными Именами и Лицами блаженным земным избранникам уже не потребуется поступаться собственными убеждениями ради вызволения друга из глупой или греховной ситуации, потому что там не будет ни того, ни другого.

В этой дружбе одна из сторон в силу своей высшей природы будет всегда другой гораздо больше давать, нежели получать от неё взамен (в том числе и в смысле позволения соучаствовать в самом дорогом и священном); но при этом сторона, от вечности Благодатная, будет трепетно дорожить своей дружбой со стороной, по дару облагодатствованной (ср. Ин.17:11, 20–21, 23–24, 26), и наоборот. Поскольку обе стороны принципиально совместимы и сообразны друг другу, постольку они и взаимопритягательны.

Можно спросить, а как эта витиеватая метафизика соотносится с жизнью современных христиан? Напрямую! Воплотившийся Бог назвал учеников Своими друзьями, продемонстрировал пример того, как Он эту дружбу понимает (Ин.13:12–17), освятил всё вышеизложенное Своей крестной смертью, не отменил звания «друг» и после Своего Воскресения. Наконец, Он создал Свою Церковь, в пространстве которой Его ученики были призваны повсеместно реализовывать заповеданные Им отношения дружбы и любви, вплоть до Его второго пришествия. В этих немногих словах сконцентрирована вся суть христианского отношения к отдельному человеку, человеческому обществу и земной истории.

И что же нам с этим знанием делать, учитывая реалии настоящего времени? Неужели отвергнуть сложившуюся церковную иерархию, допустим, в той же приходской или епархиальной жизни? Ни в коем случае! И вместе с тем, будучи призваны к иерархическому служению, мы просто обязаны вновь и вновь напоминать себе о том, как Христос расставляет акценты в этом важнейшем вопросе.

«Был же и спор между ними, кто из них должен почитаться большим. Он же сказал им: цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий. Ибо кто больше: возлежащий, или служащий? Не возлежащий ли? А Я посреди вас, как служащий…» (Лук.22:24–27; Мф.20:25–28).

Как видим, Спаситель желает любви и дружбы, а также таких иерархических отношений в Церкви, которые должны принципиально отличаться от обычаев мира сего; но главное – Он всё это являет! В отношении учеников Он демонстрирует не власть и силу, а именно чуткую заботливую дружбу. И это идеал подлинного христианства до конца времен. И наоборот, властный абсолютизм – светский ли, церковный ли – на протяжении всей земной истории будет стремиться подчинить себе всё самостоятельное, всё инаковое, всё творческое; будет хотеть сделать любое неподобострастное мнение и поведение либо ничего не значащим, либо недозволенным, либо невозможным.

Эпилог. После окончания духовных школ православные семинаристы, как правило, становятся приходскими священниками, затем настоятелями, некоторые епископами; при этом все они становятся иерархическими лицами. И это значит, что в общественной церковной жизни будущим пастырям и архипастырям придется непременно выбирать между дружбой и её отсутствием, между дружелюбием и его дьявольской антитезой.

Неограниченная власть и вправду вожделенна, но дружба отраднее! И поэтому христианам любых эпох в своей иерархической статусности следует стремиться не к прогрессирующему личному превосходству, но к общему во Христе содружеству. Если мы верим Спасителю, мы просто обязаны двигаться в нашем общении с единоверцами к гармоничному балансу самоотдачи и заинтересованности, к минимализации собственных властных полномочий, к тому, чтобы создавать в своей общине или епархии климат взаимного доверия, а также равенства людей в их человеческом достоинстве и свободе личной евангельской инициативы. Без этой созидаемой новозаветной сердцевины любая поместная Церковь, любая самостоятельная епархия или отдельно взятый приход есть только грустные пародии на великий замысел Божий (Откр.3:17).

Возможно, французское название фильма «Неприкасаемые» («Intouchables») связано с первой сценой, которая затем повторяется в конце фильма. Суть эпизода в том, что даже репрессивная власть государства не в силах повлиять на то, что создали в себе и вокруг себя эти двое настоящих друзей. «Вот почему тоталитарные властители любых эпох так не любят дружбы. Каждая дружба – для них почти заговор, вызов их безграничным диктаторским планам, поскольку настоящая дружба создает как бы государство в государстве, а значит, потенциальный оплот сопротивления. Друзьями труднее управлять, труднее склонить их к чему бы то ни было. И если нас когда-нибудь просто лишат частной жизни и свободного времени и создадут мир, где все – соратники, а друзей нет, мы предотвратим немало опасностей, но потеряем самую сильную защиту от полного рабства» (К.С. Льюис). И наоборот, то, что создается богоподобным образом здесь на земле, в конечном счете, бессмертно, ибо является частью Божественной вечности: «И радости вашей никто не отнимет от вас» (Ин.16:22).

«День сурка». Последний шанс для эгоиста.

Душа будет вечно смотреться в череду дней,
бездумно загубленных ею.

Прот. Сергий Булгаков

А у кого дело сгорит, тот потерпит урон;
впрочем, сам спасется, но как бы из огня.

1Кор.3:15

Фильм Гарольда Рамиса «День сурка» (1993) считается кинокомедией. В картине действительно много хорошего запоминающегося юмора, однако есть и нечто иное, в высшей степени серьезное. Назовём это религиозным измерением. Удивительно, но развлекательная коммерческая лента содержит фундаментальные богословские идеи, которые присутствуют на экране в основном incognito, но это нисколько не умаляет их ценности. Во всяком случае, в фильме они гораздо важнее и весомее представленного комедийного материала. Об этих идеях наш разговор.

Сюжет. Репортер-телеведущий, житель мегаполиса Филл Коннорс приезжает вместе с двумя коллегами в небольшой провинциальный городок Панксатони с тем, чтобы снять здесь короткий репортаж о забавном местном обычае с участием живого сурка. Планируя пробыть в Панксатони не более суток, Коннорс (и только он!) оказывается в итоге бессрочным пленником этого места. День, начавшийся вполне тривиально, – вначале к изумлению, а затем и к ужасу главного героя – оборачивается чередой бесконечных событийных повторов. Что бы ни происходило с Филлом Коннорсом в субботу 2 февраля, отходя ко сну, он не просыпается в воскресенье. Его субботнее прошлое вновь и вновь возвращается к нему в назойливых неизменных подробностях. И если для всех остальных жителей Панксатони, включая приезжих гостей, День сурка является незабываемо-праздничным и веселым времяпрепровождением, для главного героя этот день постепенно становится роковым, превращается в личное проклятие, в живое олицетворение мрачной и ядовитой безысходности.

Объяснение происходящего – и для автора, и для зрителей – связано с душевным устроением главного героя. Филл Коннорс невероятно самолюбив. Своекорыстие самых разных оттенков было и остается его жизненным credo. «Ты эгоист – это твое главное качество», – говорит Филлу героиня в одной из сцен фильма. Диагноз точен и справедлив. Что бы ни делал талантливый, но при этом чванливый телеведущий, он делает это для себя и не для кого больше. В какой-то момент зрителю кажется, что «субботний фальстарт» будет преследовать Филла Коннорса до скончания века, но, к счастью, финал картины иной.

В конце концов герой находит средство от дурной бесконечности, после того как открывает для себя мир альтруизма. Избавление приходит к нему в тот момент, когда он начинает искренне и самозабвенно служить своим ближним. Раз за разом, наступая на любые собственные желания (в том числе и на стремление соединиться с любимой девушкой), Филл Коннорс тратит всё своё время и силы на помощь людям. В итоге он впервые в жизни обретает настоящую внутреннюю гармонию и наконец-то просыпается в новом дне вместе с той, которую он так безуспешно добивался, будучи эгоистом.

Придуманный персонаж и его исторический предшественник. Первый зрительский вопрос, на который необходимо ответить, связан с реальностью происходящего на экране. Возможно ли такое в действительности или это всё же фантастика? Библейский царь Соломон, которому иудео-христианская традиция приписывает создание трактата Екклесиаст, считал, что для умного наблюдательного человека ответ на подобный вопрос очевиден. Мучительные жизненные повторы не только возможны, но и неизбежны: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: “смотри, вот это новое”; но это уже было в веках, бывших прежде нас» (Екл.1:9–10). Для еврейского царя в атмосфере «Дня сурка» пребывают не только отдельные люди, но и всё человечество; и это главное несчастье падшего мира, поскольку: «Всему и всем – одно… Это-то и худо под солнцем, что одна участь всем» (Екл.9:2–3).

Филл Коннорс приходит к подобному скептицизму не сразу и не в такой степени, и, однако же, журналист в чем-то очень похож на своего выдающегося исторического предшественника. Осознав, что бесповоротно «застрял» в одних и тех же календарных сутках, находчивый телеведущий пытается поначалу извлечь из своего положения определенную выгоду. Какую? Избыточные чувственные наслаждения, гедонизм без ограничений – вот то, что выбирает Коннорс в качестве своего главного жизненного ориентира, ибо до мнения других людей, равно как и до различения добра и зла, ему больше нет дела. Неуязвимый для порицания, он начинает совершать поступки, от которых в обычных обстоятельствах, наверняка, стал бы воздерживаться, повинуясь голосу совести или строгости общественных законов.

Однако задолго до нашего вымышленного героя точно так же вел себя знаменитый царь Израиля, с той лишь разницей, что реализовывать подобные планы ему было гораздо проще, ибо возможности любого монарха, согласимся, все же значительно превосходят возможности простых смертных. Например, для того чтобы сделать унылый день роскошным, Коннорсу приходится красть чужие деньги (при этом десятки других дней уходят на подготовку задуманной аферы); у Соломона же доступ к золотому запасу страны не только легален, но и практически неограничен (Екл.2:8–9).

В делах сердечных – та же тенденция. Чтобы соблазнить понравившуюся девушку, герою фильма приходится придумывать детальный (иногда поминутный) план обольщения, в то время как Соломону нужно всего лишь дать своим слугам соответствующее распоряжение: «Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья…» (Екл.2:10). Но избавление от скуки и однообразия не наступает, поскольку достигнутое, как сказано в одной из песен Бориса Гребенщикова, «весело на ощупь, да сквозняк на душе».

В попытках вырваться из удручающего жизненного цикла несчастный репортер (так же как и его исторический прототип) использует любые возможности. Оба проделывают почти один и тот же эксперимент, с одним и тем же неутешительным результатом: «Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё – суета и томление духа!» (Екл.1:14). В картине герой говорит об этом менее поэтично, но не менее горестно: «Что бы ты предпринял, если бы каждый день твоей жизни ничем не отличался от предыдущего и ты ничего не мог бы с этим поделать?».

Здесь пути древнего религиозного царя и современного секулярного журналиста начинают расходиться. Соломон ограничивается страшным признанием: «И возненавидел я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем… возненавидел весь труд мой, которым трудился… И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал» (ср. Екл.2:17–18; 4: 2–3). Филл Коннорс заходит гораздо дальше. От отчаяния и безысходности он совершает череду страшных суицидальных поступков…

Как видим, при всех типологических сходствах различия между этими людьми все же имеются. Начнем с того, что эксперимент Соломона по «испытанию мудростью всего, что делается под небом» (Екл.1:13) связан с его личным выбором; Коннорс, наоборот, безвольный заложник сложившейся ситуации. Царь Израиля излагает свои взгляды на мироздание, философски абстрагируясь от конкретных человеческих судеб, подробностей исторической жизни народов и государств; репортер-телеведущий судит о случившемся, опираясь лишь на собственные, предельно локализованные переживания. Однообразные для аналитического ума Соломона события, виды культурной деятельности и сроки земной жизни в реальности все же не столь статичны и предсказуемы; происходящее же с Коннорсом носит действительно трафаретный характер. Наконец, несмотря на весь свой теоретический пессимизм, религиозный царь иудеев совершенно не думает себя убивать, в то время как герой кинофильма пытается покончить с собой не один десяток раз.

«Ад – это повторение». Несостоятельность любых попыток телеведущего добиться самоуничтожения позволяет зрителю предположить, что Филл Коннорс сделался пленником вовсе не здешнего мира. Но тогда куда же он попал? На первый взгляд – это преисподняя с её неизменным непреодолимым отчаянием для всех, кто здесь оказался. Вот уж действительно: «Входящие, оставьте упованья»! Жуткая цикличность посмертного бытия, описанная в комедии Данте, вплоть до специфических подробностей, связанных с девятым кругом, находит, как кажется, подтверждение в одном из признаний главного героя: «Просыпайтесь. На дворе холодно. У нас здесь всегда очень холодно…».

В аду есть жизнь, но нет развития. Ничто никуда не движется. От этого в людях стынет всё, даже возможность проявлять новые чувства. Более того, муки ада (насколько мы можем судить о них, анализируя различные письменные источники мировых религий) заключаются не столько во внешней принудительной каре, сколько в собственных внутренних терзаниях грешников относительно их прошлого, ставшего теперь непрекращающимся настоящим. В аду человек вновь и вновь переживает каждое событие своей жизни так, как будто ему показывают один и тот же фильм с сюжетом, в котором он является главным действующим персонажем. «Я не вижу там каких-то метаморфоз. Мне не надо видеть там чего-то ужасного, потому что самое страшное – это я сам» (А. Штейнзальц).

В преисподней человек станет свидетелем того, что он сделал, но забыл или постарался забыть, того, что он мог сделать, но не сделал. «Каждый раз невидимый киномеханик будет всё медленнее прокручивать фильм моей жизни, а неизвестный оператор безжалостно укрупнять самые неприглядные детали. Всё это предстанет передо мной в самых отвратительных подробностях. Детали будут становиться всё чётче, а общий план станет, наоборот, размываться. И уже никому не будет дела, почему это получилось именно так. “Я не хотел”, “я не подумал”… Какая теперь разница? Нет голоса. Нет слёз. Нет рук, чтобы закрыть лицо. Нет ног, чтобы упасть на колени. Всё, что от меня осталось, – это комок жгучей боли и стыда. И так будет продолжаться вечно, потому что понятия времени уже нет. Физическая боль имеет пределы. Если она слишком сильна, мозг отключает рецепторы нервной системы, передающие сигнал боли, и человек теряет сознание. Душевная боль пределов не имеет. Священные книги большинства религий утверждают: боль души, освобождённой от тела, не защищённой телом, – безгранична».36

Однако для Филла Коннорса «День сурка» в целом выглядит все же иначе, нежели «классическая» преисподняя. Но главное даже не в этом. Если из тупика есть выход, значит, это уже не тупик. Значит, наш герой был все-таки не в аду. Но тогда где же?

Последняя надежда. «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Так начинает свою проповедь Иоанн Предтеча (Мф.3:2). Господь наш Иисус Христос выходит на общественное служение с такими же словами (Мф.4:17). Высочайший статус данного призыва из века в век заставлял христиан воспринимать покаяние как важнейшую евангельскую заповедь, от исполнения которой будет зависеть их посмертная участь. И всё же не все, ищущие спасения на путях тяжелой борьбы с собственными грехами, были и остаются одинаково успешными.

Понятно, что нераскаявшимся тиранам, деторастлителям или палачам не стоит надеяться на чудо божественного снисхождения. Но соединиться с Творцом в обоюдной любви нельзя и будучи стяжателем, убежденным лентяем, принципиальным обманщиком или эгоистом, вроде Филла Коннорса, поскольку в Небесный Иерусалим «не войдет ничто нечистое» (Откр.21:27).

Рай – для настоящих праведников, ад – для неисправимых грешников, в этой доктрине всё просто и ясно. И всё же вопросы остаются. Например, как быть с теми, кто умер, не заслужив вечного мучения, но и вечного блаженства тоже не удостоился, поскольку кончина у таких людей не совпала с их окончательным преображением?! Таков, на наш взгляд, главный герой фильма. В чем-то он вполне приличный человек – думающий, энергичный, образованный, а в чем-то абсолютно никчёмный. О таких, как он, принято говорить: ни Богу свечка, ни бесу кочерга. Поэтому Филл Коннорс не в раю, не в аду и не на земле. Он в чистилище…

Как известно, Восточная Кафолическая Церковь не содержит в своем учении догмата о чистилище. Не будем вводить его и мы. Вместе с тем, в рамках частного богословского рассуждения мы можем вполне законно поговорить на эту тему, отталкиваясь от известных слов апостола Павла: «Строит ли кто в этом мире на этом основании (которое есть Иисус Христос. – Е. Г.) из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, каждого дело однажды обнаружится; потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду. А у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем, сам спасется, но как бы из огня» (1Кор.3:11–15).

На наш взгляд, этой фразой апостол недвусмысленно указывает на последнюю посмертную возможность человеческого очищения, ибо Бог стремится спасти всё, что может быть спасено (ср. 1Тим.2:4). Наверняка, этот шанс дается не всем, но только тем, кто в своей глубинной личностной основе все-таки был Христов. Другими словами, если человек не сделался на земле законченным негодяем, если потенциал обóжения у него все же имеется (несмотря на то, что при жизни он его так и не реализовал), Господь может дать такому человеку еще одну возможность стать тем, кем следует.

Процессуальная сторона такого посмертного самоопределения и преображения символически представлена в фильме Гарольда Рамиса. В течение всей своей жизни главный герой был склонен к греху самолюбия и, по сути, сроднился с ним. Теперь, после того как он умер, он должен достичь такого состояния, когда самовлюбленность станет ему так же противоестественна, как и любой другой порок, от которого он с успехом отвращался при жизни. «Путь к осознанию недопустимости привычного нам греха и составляет муки посмертного огненного очищения. Любой нашей слабости, которую мы себе в этой жизни охотно извиняем и с которой не имеем навыка борьбы, предстоит быть выжженной в иной реальности» (А. Барац). В картине герой приходит к опыту правильного богоугодного общения с ближними, перепробовав до этого все неприемлемые для Христа варианты. Как мы помним, это занимает у Филла Коннорса не один год, поскольку изжить привычку быть эгоистом оказывается весьма непросто.

И еще одно важное уточнение. Если средний несовершенный человек (похожий на нашего киногероя) может преодолеть в чистилище грех запущенного самолюбия, то тогда почему бы не допустить, что и убежденный злодей не сделает там то же самое со своей склонностью к насилию и убийствам? «Это обстоятельство, – считает Арье Барац, – может сбить нас с толку. Почему, в самом деле, мы считаем, что нераскаявшийся пустослов очистится от своего греха, а нераскаявшийся убийца нет? Тут, по всей видимости, важно учитывать общий стратегический выбор: выбор между жизнью и смертью. В целом мы чувствуем, что пустословие совместимо с выбором жизни, а преднамеренное убийство – нет. Справедливости этого ощущения имеется одно важное подтверждение. С некоторыми оговорками можно сказать, что человек, убивший и ограбивший другого человека и далее живущий без угрызений совести, в сущности не испытывает угрызений совести также и ни по какому другому поводу. Человек же, часами ведущий праздные разговоры и не считающий, что при этом он делает что-то дурное, будет мучиться угрызениями совести, если ненароком кому-то солжет или сделает еще что-либо неблаговидное».37

Очевидно, что это только богословская схема, поскольку, безусловно, существует множество случаев, когда картина нам не ясна. При этом мы все-таки убеждены, что любой несовершенный христианин имеет свой шанс на спасение, до тех пор, пока он сохраняет верность самой сути новозаветного Откровения (Ин.14:6).

Данную мысль можно проиллюстрировать с помощью следующей притчи. Любит ли в самом деле человек Иисуса Христа, можно определить по той любви, с которой он относится к своим более праведным ближним. Некая страна страдала от нападений врагов. Генерал, стоявший во главе армии, посланной против неприятеля, потерпел поражение. Царь уволил его и назначил на его место другого генерала, который добился успеха в войне и изгнал захватчиков. Первого генерала заподозрили в измене. Царь захотел проверить, любит или ненавидит его генерал. Вскоре он понял, что единственный безошибочный способ определить истину будет следующий: если человек, которого он подозревает, продемонстрирует дружбу к своему сопернику и испытает радость за его успех, то ему вполне можно доверять; но если он будет строить победоносному генералу козни, то это докажет его вину…

Заключение. После грехопадения люди живут в этом мире, чтобы бороться со злом в своей душе и тем самым осуществлять начатки само- и богопознания. Многие из нас действительно любят Бога, но, к сожалению, терпят в этой борьбе неудачу за неудачей. Это печально, и все же наше подлинное отношение к Спасителю можно распознать по нашей способности радоваться успеху наших ближних, одержавших над злом настоящую победу.

Грешный, самолюбивый Филл Коннорс демонстрирует зрителям именно эту способность, когда обращается к героине со следующими словами: «Ты обожаешь французскую поэзию и хрусталь. Ты очень щедра и добра к детям и незнакомцам. А в снегу ты похожа на ангела… Я не заслуживаю такого человека, как ты. Но если бы мы могли быть вместе, клянусь, я бы любил тебя до конца своих дней».

Герой фильма признает духовное превосходство своей возлюбленной без какой-либо зависти, упрека или насмешки, а значит, в мистическом Панксатони он оказался неслучайно. У него, несомненно, есть шанс очиститься.

Картина завершается тем же, чем и огненные испытания, о которых говорит апостол Павел, – спасением.

– Знаешь, какой сегодня день?

– Нет. Какой?

– Сегодня – это завтра. Оно наступило! И ты здесь…

«Имя Розы». Смех и грех.

Я на то родился и пришел в мир,
чтобы свидетельствовать об истине;
всякий, кто от истины, слушает гласа Моего.

Ин.18:37–38

В 1980 году профессор Болонского университета Умберто Эко опубликовал свой первый и самый знаменитый роман «Имя Розы» (итал. «Il nome della Rosa»). Выдающееся многоплановое произведение, соединяющее в себе различные литературные жанры, со временем стало считаться классическим образцом постмодернистского творчества. Успех и признание пришли к автору практически в одночасье. Как известно, после первой публикации роман разошелся по миру миллионными тиражами, был переведен на десятки иностранных языков и по-прежнему привлекает к себе внимание самой искушенной читательской аудитории.

Вскоре состоялась и первая экранизация книги. В 1986 году французский режиссер Жан-Жак Анно снял по мотивам романа Эко яркий приключенческий фильм, сосредоточившись в основном на детективной линии сюжета. Картину сильно критиковали, но впоследствии оказалось, что сделать нечто лучшее не так уж и просто. Вышедший на экраны в 2019 году одноимённый европейский мини-сериал, при всех своих художественных достоинствах, явно уступал предыдущей киноверсии38. В дальнейшем разговоре мы будем ссылаться только на фильм Анно и, конечно, на литературный первоисточник.

Сюжет. Действие романа разворачивается в эпоху позднего Средневековья на северо-западе Италии в бенедиктинском монастыре, который славится огромной библиотекой. Вильгельм Баскервильский – францисканский монах-англичанин, обладающий незаурядными аналитическими способностями и его юный ученик Адсон Мелькский, прибывшие в монастырь с посторонней миссией, становятся свидетелями целой серии загадочных убийств. Вначале по просьбе местного аббата, а затем лишь на свой страх и риск брат Вильгельм берётся расследовать происходящее в обители, что, в конце концов, приводит его к встрече с убийцей – бывшим библиотекарем слепым монахом Хорхе Бургосским. За неделю напряженных поисков Вильгельму удаётся выяснить, что главной причиной совершенных преступлений и одновременно их орудием стала книга Аристотеля о смехе. В библиотеке монастыря хранится последний уцелевший экземпляр, однако Хорхе не желает, чтобы произведение авторитетнейшего для христианского Средневековья учёного оказалось в широком доступе; по его мнению, книга дьявольски искусительна. В финальной сцене разоблаченный фанатик пытается уничтожить опасный трактат, съедая его отравленные страницы. Вспыхнувший при этом пожар довершает катастрофу, поглощая без остатка не только злосчастного убийцу, но и всю монастырскую библиотеку. Чудом уцелевшие деморализованные герои покидают обитель.

Поскольку сам Умберто Эко не раз говорил о допустимости любых неожиданных трактовок его романа, включая совершенно отличные от его собственных,39 воспользуемся этим щедрым предложением как своеобразным методом, для того чтобы вычленить из объемного содержания «Il nome della Rosa» ряд амбивалентных символов с тем, чтобы комментарий к этой символике стал одновременно выражением нашего отношения и к этому произведению, и к его создателю.

При этом, употребляя термин «амбивалентность», мы, прежде всего, подразумеваем смысловую двойственность и даже противоречивость некоторых сюжетных планов, отдельных монашеских образов, а также материальных предметов, включенных Эко в повествование.

Описанные в романе события происходят в 1327 году. Следовательно, Умберто Эко обращает внимание читателя «Il nome della Rosa» на культурно-исторический феномен Средневековья, стараясь при этом его оценить. На наш взгляд, эта оценка вышла односторонне критичной и потому несправедливой. Уже в самом начале произведения писатель недвусмысленно утверждает, что, рассказывая «историю Адсона Мелькского, ему приятно и утешительно думать, до чего она далека от сегодняшнего мира, откуда бдение разума, слава богу, выдворило всех чудовищ, которых некогда породил его сон».

Сразу же стоит заметить, что «чудовищность» европейской средневековой жизни уже давно и всесторонне изучена просветителями и историками XVIII–XIX веков, и в этом смысле Эко как художник и специалист по медиевистике всего лишь подхватывает изрядно потертую эстафетную палочку. Претензии человека Нового времени к обсуждаемому здесь периоду очевидны и во много оправданы, однако есть и другая сторона, та самая вторая половина масштабного амбивалентного символа.

Dark Ages: отрицательное восприятие средневековой эпохи. Негативные примеры средневекового жизнеустройства, как известно, пронизывают собою всё европейское общество. Падение Западной Римской империи привело к возникновению на её территории многочисленных, постоянно враждующих друг с другом варварских королевств. Война всех против всех стала отличительным признаком эпохи.

Войны неизбежно вели к культурному одичанию. Деградация европейской культуры особенно видна при сопоставлении целей и задач начального средневекового образования с предшествующими идеалами обучения человека в античности. И в романе, и в фильме основная функция библиотеки сводится к сохранению прошлого во имя прошлого. В скриптории монастыря книги единственно переписываются, а не создаются…

К перечисленным негативным примерам средневековой жизни можно отнести властолюбие римских понтификов, крестовые походы, костры инквизиции, догматическое противопоставление мира и клира, запрет на перевод латинской церковной службы на национальные европейские языки, специфическое восприятие людьми той эпохи собственной телесности и пр.

Нетрудно догадаться, что Умберто Эко в силу своей научной специализации и квалификации прекрасно знал обо всех этих историко-культурных «слабостях» Средневековья. Именно эти стороны «чудовищной» жизни своих итальянских предков (и европейцев вообще) он критикует на страницах своих художественных произведений, в профессиональных научных работах, а также в своей общественно-просветительской деятельности.

Всё это вполне понятно и, в общем-то, очевидно. Однако зададимся уместным вопросом: а достоверна ли только такая собирательная картина европейского Средневековья? Нет ли у эпохи, столь ярко воссозданной в романе и в художественных образах фильма, каких-нибудь иных, совершенно противоположных отличительных черт? Мы убеждены, что они есть и заслуживают хотя бы перечисления.

Положительное восприятие средневековой эпохи. На наш взгляд, в Европе, мало-помалу оставляющей древнее язычество, сбылось и наметилось много хорошего. Например, религиозным ответом на постоянные внутренние и внешние войны стал феномен рыцарства. «Ахилл и не слышал, что храбрец должен быть скромным и кротким; он убивал тех, кто молил о пощаде, или, на худой конец, брал в плен, чтобы убить в свободное время. Не слышали об этом и герои скандинавских саг, беспощадные и к себе, и к другим. Римляне, и те тащили пленных сквозь город на позор и потеху, а потом приканчивали… Вот оно – естественное геройство, то есть геройство без рыцарства. Средневековые люди свели воедино два свойства, которые ничуть не связаны… Мужа брани они учили терпению и милости, потому что знали по опыту, как ему это нужно. От человека учтивого и тихого они требовали смелости, зная по опыту, как часто он трусит. Так родилась единственная наша надежда… Люди просвещенные думают, что всё воинственное – пережиток и чистое зло. Есть и поборники геройства, презирающие всякие чувства; им бы очень хотелось выманить из могилы дохристианскую ярость. И если мы не сможем создавать новых Ланселотов, общество распадётся на жестоких и ничтожных… Тот, кто и силен, и слаб, создан искусством, а не природой» (К.С. Льюис).

Средневековые властные притязания римских понтификов при всей своей персональной одиозности в целом оказали западной европейской цивилизации большую услугу. Знаменитый спор об инвеституре40, разрешившийся, как известно, в пользу римских пап, не только позволил Западной Церкви отстоять свою религиозную независимость от государства, но и привёл к целой череде самых неожиданных положительных последствий. Автономия Церкви, завоеванная Григорием VII в 1076 году, позволила данному папе и его приемникам самостоятельно назначать епископов и реализовывать в своих действиях примат духовного начала над культом грубой языческой силы.

Образование в раннем Средневековье, как уже было сказано выше, действительно оставляло желать лучшего. Но годы шли, и ситуация повсеместно менялась. То, что первоначально считалось вынужденным инструментальным средством, постепенно становилось насущной потребностью, превращалось в бескорыстную жажду познания.

Вместе с образованием расцветала и средневековая культура. Готические соборы Европы и по сей день заставляют благоговейно замирать всех, кто умеет ценить прекрасное и возвышенное. На наш взгляд, религиозная архитектура Средневековья в чем-то более вопросительна, нежели архитектура Древнего Египта. Реймсский, Кёльнский, Шартрский, Миланский и другие готические соборы; наконец, Нотр-Дам-де-Пари… Как люди «темных веков» могли создавать такое?! Григорианское пение, искусно написанные орнаменты и фрески, символические каменные барельефы средневековых церквей, замысловатые кованые предметы рыцарских замков и многое другое – все это, так или иначе, влияло на человека, воспитывало его эстетический и мировоззренческий вкус с тем, чтобы каждое новое облагороженное культурой поколение двигалось дальше.

Даже непонятная простым людям богослужебная латынь, в конечном счёте, оказала средневековой цивилизации значительную культурную услугу, ибо через приобщение национальных элит к латинскому языку, а через это ко всей римской классике, европейское общество в целом получило толчок к перспективному многоаспектному развитию.

То же можно сказать и о так называемом средневековом мировоззренческом «грехоцентризме». Как известно, культура Возрождения в своем позитивном содержании исходила из желания отстоять красоту, величие и божественное достоинство человека. Её лучшие представители стремились с надеждой и оптимизмом всматриваться во всё то, что средневековые каноны принципиально осуждали. Художественные гении Ренессанса справедливо полагали, что даже после грехопадения человек не перестает быть сыном Небес и эту его сторону необходимо заново осмыслить и явить в современном искусстве. Другое дело, что удержаться на этом пути оказалось чрезвычайно сложно. Вскоре маятник добытой свободы качнулся в противоположную сторону, а именно в сторону забвения греха как такового.

Эпоха, сменившая средневековый «грехоцентризм» была богочеловеческой совсем недолго. Именно поэтому историческим христианам следует помнить две вещи: человек – это сын Небес (тезис эпохи Возрождения), но при этом сын грешный (тезис эпохи Средневековья). И лишь в синтезе данных утверждений сохраняется и живет христианская антропологическая истина, в то время как друг без друга оба этих тезиса одинаково несостоятельны.

Духовный и бытовой облик Средневековья неотделим от напряженной религиозной веры, которая пронизывала собой все стороны частной и общественной европейской жизни. Вертикальное (по сути, теократическое) выстраивание бытия – вот высочайшая и неоспоримая заслуга христианской средневековой цивилизации перед всеми последующими временами. Дерзновение сделать мир лучше, всецело освятить его христианским благовестием было, безусловно, похвальным, несмотря на все очевидные неудачи, которые периодически случались с теми, кто трудился на этом уникальном героическом пути. На наш взгляд, заслуг и достижений у средневековой эпохи было гораздо больше, чем недостатков. Но даже в моменты своих страшных греховных падений, в моменты духовного бунта и религиозного отступничества – когда европейский человек буквально изнемогал от непосильной задачи, возложенной на него доктринами католической Церкви, и поэтому различными способами противился своему же идеалу, – даже в такие моменты практическая немощь средневекового европейца, его грех, его безрассудство и пошлость были окрашены в тона его напряженной веры.41

Все сказанное можно выразить намного короче, по сути, одним предложением. Тот, кто смотрит на Небо и по временам спотыкается, достойнее того, кто никогда не спотыкается, потому что никогда не смотрит на Небо…

Реконструкция монашеской жизни. Основное действие в романе и в фильме происходит, как мы помним, на территории итальянского бенедиктинского монастыря, который представлен читателю и зрителю сразу в нескольких ракурсах. Прежде всего, это место специализированного уединения для специфической группы людей – средневековых монахов. Последние принадлежат к одному из могущественных орденов католической Церкви, и в этом плане монастырь символизирует определенную религиозную и культурную ориентацию тех, кто выбрал для себя монашество данного типа. Кроме этого монастырь предстает перед нами как мощная защищённая крепость, в чем-то аналогичная средневековому феодальному замку со своей разноплановой хозяйственной и административной жизнью. Эта жизнь в какой-то степени противопоставлена существованию тех, кто живет за монастырской оградой, кто соприкасается с монастырем вынужденно и весьма ограниченно. Наконец, авторский замысел наделяет этот монастырь специфическим элементом – «храминой» – вертикальным зданием в форме башни, внутри которого находится огромная многоярусная библиотека, что делает обитель и живущих в ней символом средневекового начётничества.

В целом впечатление от монастыря, художественно реконструированного итальянским писателем, а затем и французским режиссером, само по себе мрачное, т.е. напрямую не связанное с происходящими в нем убийствами. Даже не посмотрев фильм, читатель романа, думая о месте действия, видит черное циклопическое сооружение неправильных архитектурных форм, расположенное среди высоких гор с минимальной растительностью на склонах. Время года кажется зимним (на самом деле, на дворе поздняя осень). Но это только личная читательская эмоция, отзывающаяся на структурный субъективизм автора.

Нечто подобное можно сказать и о происходящем внутри монастырских стен. Монахи (и в книге, и в фильме) представлены беглецами от тяжелой, требующей напряженной борьбы реальности. Вместо того чтобы преображать здешний мир полезной общественной деятельностью, они капитулируют перед всеми внешними вызовами и прячутся от проблем бытия в рукотворной «катакомбе». При этом они не прочь использовать плоды чужого труда, чтобы удовлетворить свои собственные человеческие потребности.

Все монахи грамотны (многие весьма начитаны), но, к сожалению, на этом их достоинства и заканчиваются. «Высокомерные к обитающему за стенами мужичью» – это обычные люди, с обычными греховными склонностями. Они сплетничают, завидуют, одержимы различными плотскими страстями и, как выясняется, способны даже на убийство… Неудивительно, что это место, в конце концов, сгорает, ибо смысла в этом архитектурном сооружении, равно как и в жизни такого «духовного братства» просто нет.

Этот негативный читательский взгляд на созданный воображением писателя монастырь, наверное, справедлив, ибо на свете всегда найдутся места и люди, не заслуживающие нашего уважения. Но, как известно, «злоупотребления не довод против использования» (Цицерон). Посмотрим и на другую сторону средневековой монашеской жизни, описанию которой в романе Умберто Эко, к сожалению, места не нашлось.

Фактическое средневековое монашество. Разумеется, плохих монахов знало не только Средневековье. Тех, кто трагично ошибся с выбором своего жизненного призвания, знало раннее христианство. Знает их и современная Церковь. И все же, по нашему убеждению, хороших, настоящих монахов в Средние века было все-таки намного больше, чем никудышных.

«В начале средневековой истории монашеский аскетизм имел огромное культурное значение, потому что только подвижники могли взять на себя тяжелую миссию обращения варваров, и только их геройство могло произвести должное впечатление на язычников. Идеалы монашества – это христианские добродетели, доведенные до крайней степени… Средневековые монахи выглядели настоящими героями в чисто варварском вкусе и лучших проповедников религии Духа среди чувственных полудикарей нельзя себе и представить. Миссия была чрезвычайно трудная. Германец-язычник отличался необузданными страстями; он не только жил, но и шел на смерть из-за тех благ, против которых проповедовали миссионеры. Возвышенная мораль Христа была недоступна в чистом виде его грубому уму, и аскет действовал на его чувство изображением загробного возмездия… Могучее слово проповеди сопровождалось не менее действенным примером. Германец на деле видел, что осуществление новых идеалов возможно, замечал, что проповедник умеет умирать за свое дело не хуже его самого. Аскет охотно шел на мученичество, потому что только оно облегчало ему достижение трудной цели, и варвар понимал такое мужество и уважал проповедника. Когда на варварской почве появились монастыри, германец увидел осуществление и социальных добродетелей христианства… Германец не сделался аскетом, но монах стал в его глазах идеалом, для приближения к которому он старался господствовать над своими страстями и любить ближнего. Первоначальное монашество было великой культурной силой, потому что оно дало нравственное воспитание варвару»42.

Не менее выразительным является и расцвет подчеркнуто внутренней, духовной жизни европейских монахов рассматриваемой нами эпохи. На её мистических высотах стоят представители так называемой рейнской мистики: Майстер Экхарт, Иоганн Таулер, Генрих Сузо. Примечательно, что все трое жили в XIV веке, как раз в те годы, которые описаны в романе Эко.

Заметим также, что в раннем Средневековье, в период безвременья и повсеместной варваризации, именно католические монастыри взяли на себя миссию обучения и облагораживания современников. Многие из них стали предтечами будущих европейских университетов.

Орденская система западного монашества учитывала индивидуальные склонности человека, что позволяло конкретному лицу в содружестве со своими единомышленниками приносить максимальную пользу Церкви и обществу. Специфические монашеские ордена создавались в то время довольно часто. Например, св. Франциск Ассизский (XIII век), один из самых одухотворенных и прекрасных людей своего времени, создал уникальный монашеский орден, к которому принадлежит и главный герой романа – Вильгельм Баскервильский.

Что касается собственно бенедиктинцев, то их вклад в общественную жизнь и культуру Западной Европы чрезвычайно велик. В библиотеках при монастырях не только сохранялись и переписывались древние рукописи. Бенедиктинцы терпеливо обучали простых людей. Из школ при аббатствах ордена вышли такие интеллектуалы, как Беда Достопочтенный, Алкуин, Ансельм Кентерберийский, Пётр Дамиан и др. Все эти люди справедливо воспринимались современниками как выдающиеся философы и богословы.

Бенедиктинские монастыри оказали сильное влияние на развитие музыки и архитектуры. В больницах ордена лечили за счет монастырской казны беднейших простолюдинов. Принимая путешествующих, монастыри фактически исполняли роль гостиниц и т.д.

Словом, если бы все монастыри средневековой Европы выглядели внутри и снаружи точно так же, как монастырь романа У. Эко, то мир западной христианской цивилизации, либо давно исчез, либо его развитие было бы совершенно иным; в культурно-социальном, инженерно-техническом, военно-политическом, финансовом и моральном планах оно наверняка было бы менее состоятельным.

Амбивалентность образов и поступков главных героев. Фигура брата Вильгельма, как правило, вызывает у людей симпатию, в то время как убийца-библиотекарь кажется нам отвратительным. Однако тут есть о чем поспорить.

Безусловно, слепой Хорхе личность зловещая, исковерканная собственными интеллектуальными грехами. На страницах романа этот весьма пожилой и чрезвычайно начитанный монах-аскет предстаёт перед нами как яркий пример человеческого псевдопреображения.

Образ древнего, но все еще энергичного монаха-испанца во многом перекликается с образом другого известного литературного персонажа – великого испанского инквизитора, созданного воображением Ф.М. Достоевского. Оба являются поборниками тоталитаризма; оба готовы санкционировать репрессии во имя поддержания существующего порядка; оба склонны поощрять в людях невежество под видом укрепления общественной добродетели; наконец, оба фанатики собственной правоты.

В противоположность брату Вильгельму, доброжелательно доверяющему людям, средневековый фарисей Хорхе не признаёт за ними каких-либо прав на равенство и свободу ни в мышлении, ни в действии, поскольку считает, что допустить такие права было бы губительно. Поэтому он борется с шуткой и смехом как с опасными явлениями, разрушающими его представления об истинном и необходимом мироустройстве.

Не таков францисканец Вильгельм Баскервильский. Бывший инквизитор, оставивший эту должность из-за её религиозной и моральной несостоятельности,43 он всецело погружен в свободные интеллектуальные поиски. Поиски чего? Адсон отвечает на этот вопрос так: «Я тогда не знал, чего ищет брат Вильгельм, по правде говоря – не знаю и сейчас. Допускаю, что и сам он не знал, а движим был единственной страстью к истине, и страдал от единственного опасения – неотступного, как я видел, – что истина не то, чем она кажется в настоящий момент».

Разумные сомнения – очевидный признак развитой самокритичной личности. Брат Вильгельм действительно часто сомневается, много и напряженно думает по поводу происходящего в мире и в Церкви. Он менее чем кто бы то ни было в романе склонен к мертвому догматизму даже в священных религиозных вопросах, и в этом смысле похож на библейского Иова, вопрошающую дерзость которого Бог, как известно, в итоге похвалил (Иов.42:7–8).

Критерием оценки всех вещей и явлений (включая неоднородное по степени своей достоверности церковное предание) для брата Вильгельма становится обычный здравый смысл. В известной сцене посещения монастырской крипты, с находящимися там церковными святынями, он предельно рационально и при этом весьма иронично реагирует на простодушно-доверчивое благоговение Адсона:

– Кстати, не очень обольщайся по поводу этих реликвий. Обломков креста я перевидал очень много и в самых разных церквах. Если все они подлинные, значит, нашего Господа терзали не на двух скрещенных бревнах, а на целом заборе.

– Учитель! – вскричал я, потрясенный.

– Но это так, Адсон. А бывают еще более роскошные реликвии. Когда-то в Кёльнском соборе я видел череп Иоанна Крестителя в возрасте двенадцати лет.

– Какое диво! – отозвался я с восхищением. И сразу же, усомнившись, воскликнул: Но ведь Креститель погиб в более зрелом возрасте!

– Другой череп, должно быть, в другой сокровищнице, – невозмутимо отвечал Вильгельм.

В споре о природе смеха францисканский монах гораздо ближе к евангельской правде (Мф.6:33), нежели его суровый бенедиктинский оппонент. И не только потому, что жизнь и многие изречения основателя ордена св. Франциска Ассизского полны комичного символического юродства, но и потому, что аутентичное христианство не почитает любого смеющегося человека грешником.

В Библии достаточно много мест, которые невозможно правильно интерпретировать, если мы откажемся от иронии и юмора как от законных экзистенциально-богословских принципов. Христос призывает принять Небесное Царство по-детски, а ведь дети смотрят на мир позитивно, чаще всего со смехом и радостью (Мр.10:13–16).

В истории христианской Церкви можно найти достаточное количество святоотеческих мнений о положительном значении смеха, так что в этом вопросе брат Вильгельм не только не еретик, но и не оригинальный мыслитель.

Высказывания о смехе церковных христианских писателей тоже показательны. В.С. Соловьев считал, например, что юмор существенная черта, отличающая человека от животного. «Абсолют юмора – это Бог. В божественном юморе, в отличие от человеческого, отсутствует пошлость. У сатаны как раз юмора нет, но и серьезности тоже. Сатана абсолют пошлости» (прот. Александр Мень). «Если смеховой экстаз соответствует освобождению, тогда юмор соответствует суверенному пользованию свободой» (С.С. Аверинцев). Другими словами, споря с Хорхе с помощью историко-логической аргументации, францисканский диалектик не утверждает ничего нового. В довершение портрета Вильгельма следует назвать его альтруистом и предшественником просвещенного гуманизма.

Другая сторона медали. Теперь посмотрим на главных героев иначе. В сцене последнего столкновения двух мировоззренческих противников францисканец называет слепого библиотекаря Люцифером.

– Ты дьявол, – сказал тогда Вильгельм. Хорхе как будто не понял. Если бы он был зряч, я бы мог сказать, что он ошеломленно уставился на собеседника.

– Я? – переспросил он.

– Ты. Тебя обманули. Дьявол – это не победа плоти. Дьявол – это высокомерие духа. Это верование без улыбки. Это истина, никогда не подвергающаяся сомнению.

Допустим, что это так. Значит, верно и обратное утверждение: совсем не гордый, всегда улыбчивый, ироничный Вильгельм – иже во святых преподобный и богоносный отец наш? Достаточно ли неприятия демонизма Хорхе для констатации собственного совершенства? Едва ли, поскольку на протяжении всего повествования остроумный англичанин не столько исповедует положительную новозаветную веру, сколько отрицает её многочисленные средневековые извращения. Но справедливое отрицание чужих ошибок не создает еще собственной добродетели. Проблема Вильгельма в том, что он хорошо чувствует неправду, но не может сказать, где правда; и для него это почти такая же беда, как и непоколебимая инквизиторская самоуверенность для Хорхе.

Путь и поиск, поставленные на один уровень с конечной целью, – вот краеугольные основания жизненной философии Вильгельма, и это же его закономерное проклятие. В его совете «учить смеяться саму истину», в признании «я гнался за видимостью порядка, в то время как должен был знать, что порядка в мире не существует» звучит нескрываемый пессимизм древнего, не знающего христианского Откровения автора: «И обратился я, и увидел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их» (Екл.9:11).

В итоге Вильгельм исповедует сам и проповедует Адсону онтологический релятивизм: «Антихрист способен родиться из того же благочестия, из той же любви к Господу, однако чрезмерной. Из любви к истине. Как еретик рождается из святого, а бесноватый – из провидца. Бойся, Адсон, пророков и тех, кто расположен отдать жизнь за истину. Обычно они вместе со своей отдают жизни многих других. Иногда – еще до того, как отдать свою. А иногда – вместо того, чтоб отдать свою. Хорхе совершил дьявольские деяния потому, что он так сладострастно любил свою правоту, что полагал, будто все позволено тому, кто борется с неправотой. Хорхе боялся второй книги Аристотеля потому, что она, вероятно, учила преображать любую истину, дабы не становиться рабами собственных убеждений. Должно быть, обязанность всякого, кто любит людей, – учить смеяться над истиной, учить смеяться саму истину, так как единственная твердая истина в том, что надо освобождаться от нездоровой страсти к истине».

На наш взгляд, большая часть этого пространного высказывания ошибочна и противоречива, но вместе с тем перед нами чёткий мировоззренческий манифест, который сбывается в дальнейшей человеческой истории, и особенно в наши дни.

В самом романе взгляды и поступки Вильгельма Баскервильского выступают как оптимистичный символ будущих столетий. Проблема лишь в том, что этот оптимизм оказывается с червоточиной. «С фактической стороны, предсказания францисканского монаха-гуманиста и его учителя Роджера Бэкона исполнились абсолютно буквально спустя несколько веков. Действительность полностью подтвердила их развитием секулярного мышления, породившего практическую постхристианскую жизнь и освобожденную от церковного доминирования науку. Но вместе с тем это усилившееся состояние profanum уничтожило sacrum и, наконец, в XX веке стало величайшей опасностью, какую только навлекало на себя человечество в своей истории. И это значит, что парадоксально верными были и другие мрачные пророчества непреклонного традиционалиста Хорхе. Его правота по отношению к рационализму Вильгельма оказалась во многом футурологической» (С. Лем).

В релятивистской позиции человека, смеющегося над истиной и над бескорыстной дерзновенной любовью к ней, содержится скрытый зародыш будущих бед и опасностей. Последние связаны с жизнью, лишенной священного измерения; такая жизнь попадает в ловушки собственной философии и технологии. Вильгельм сравнивает своего оппонента с сатаной и Антихристом, в то время как реальные богоборческие действия по обезличиванию любых священных истин совершаются вовсе не Хорхе. Суровый библиотекарь всего лишь предсказывает начало и видит конечную стадию этого процесса. Слепец, прозревший жалкий мир будущего, он, увы, решается на убийство, в том числе и для того, чтобы отдалить грядущую эру «цивилизационной стружки» – общества, в котором люди и их практическая деятельность будут завиты вокруг собственной мировоззренческой пустоты. И в этом смысле смехотворная борьба Хорхе со смехом открывает нам новую содержательную символику.

Бывший библиотекарь довольно часто высказывается на волнующую его тему: «Душа спокойна, только когда созерцает истину и услаждается сотворённым добром, а над добром и над истиною не смеются»; «Смех свидетельствует о глупости. Смеющийся не почитает то, над чем смеётся, и не ненавидит его. Таким образом, смеяться над злом означает быть неготовым к борьбе с ним, а смеяться над добром означает не почитать ту силу, с помощью которой добро распространяется»; «Смех убивает страх, а без страха нет веры. Тому, кто не боится дьявола, не нужен Бог» и т.д. Из всех этих заявлений можно вывести одну важную мысль. В падшем мире о природе смеха следует дискутировать, достойную веселость можно практиковать, в то время как насмешливости, безудержного животного гогота в качестве изнанки светлой человеческой радости необходимо всячески избегать.44

Рефлексия, перенесенная за пределы действия романа, говорит нам, что Хорхе (при всех его ужасающих индивидуальных наклонностях), как античная Кассандра или библейский Валаам, выступает провозвестником того, что неотвратимо случится. В этой связи ясно и другое: слепец, возомнивший себя орудием Бога, убивал не только богопротивно, но и напрасно, поскольку людей подобных Вильгельму в силу различных объективных предпосылок становилось в Европе всё больше; неуклонно возрастало число тех, кто вслед за Роджером Бэконом считал, что освобожденный от предрассудков разум принесёт больше добра, чем акт отречения от разума во имя веры (ср. Фил.3:8).

Как видим, односторонний взгляд на Хорхе и Вильгельма был сужением нашего собственного восприятия этих персонажей и отступлением от того многомерного идейного наполнения, которое заключено в сюжете «Il nome della Rosa».

Подводя итоги, можно убежденно констатировать наличие в романе амбивалентной символики. Она касается места действия (средневековый монастырь), образов и поступков главных героев (Хорхе и Вильгельма), а также выбранной автором эпохи (Средние века). В связи с последним пунктом хотелось бы высказать несколько предположений относительно самого Умберто Эко, его, если так можно выразиться, собственной экзистенциальной амбивалентности.

Размышление об авторе. Если замысел писателя изначально подразумевает морально-философскую оценочную двойственность, как в отношении ироничного путешествующего англичанина, так и в отношении его «невыездного» испанского визави, тогда всё ясно, и все наши вопросы к автору книги снимаются. Но если Умберто Эко симпатизирует именно Вильгельму, если он вкладывает в уста францисканца свои собственные убеждения (а на это указывает очень многое), тогда всё иначе. Если искусственный персонаж проговаривает в романе то, что для его создателя стало давно естественным, тогда мы можем выразить наше отношение к Вильгельму-Эко следующим образом.

Относительная и потому «потешная» истина – это не что иное, как аксиологическое credo человека нерелигиозного (возможно агностика), выражение его отношения к любой сверхъестественной максиме, к любой сакральной правде, в том числе и к Иисусу Христу – живой воплощенной Истине (Ин.14:6). Что же в этом случае остается? Увы, только череда условностей, каждая из которых перед лицом смерти и времени не надёжнее остальных. Любовь, творчество, семья, друзья, хорошая репутация и пр. – всё это только шаткие смысловые миражи личного и общественного бытия.

А как же этика чистого (не боящегося ада, не нуждающегося в рае) гуманизма? Увы, людей, думающих до конца, в самую что ни на есть глубину, такая этика тоже не вдохновляет. И вот почему. Допустим, человек вознамерился следовать внутреннему нравственному закону, о котором писал Кант, несмотря ни на что. Это привлекательно, но непонятно, почему это действительно хорошо и правильно в отсутствие высшего критерия оценки индивидуальных моральных стремлений? Ведь когда такого критерия нет, не только личная этика, но и всё вышеперечисленное (и всё не перечисленное) – всего лишь субъективные иллюзии устойчивого жизненного смысла, поскольку солидной убедительной санкции на то, что нечто и вправду хорошо, просто не существует. Точнее, санкция есть, но она лишь наша собственная (и значит, одна из многих возможных), и поэтому неудивительно, что в споре о ценностях она будет всегда натыкаться на столь же субъективную противоположную.

Например, один человек считает, что любовь и альтруизм – это хорошо, другой же, напротив, убежден, что подлинное благо лишь в ненависти к «людскому отребью» (Ницше). Один думает, что семья объективно достойна уважения, другой, напротив, считает её отмирающим буржуазным пережитком (Маркс). Кто-то решил, что мнение о нем других людей должно быть по возможности положительным, другой откровенно потешается над этим желанием, считая, что обман и запугивание ближних являются единственным возможным способом подняться на самую вершину «пищевой цепочки» (Фрэнк Андервуд). Допустим, что некто настроился следовать нравственному закону, но кто этот закон устанавливает, отделяя в нем хорошее от плохого? Ленин, например, заявлял, что «нравственно всё, что служит делу революции» и т.д.

«Когда Творца (а вместе с Ним и систему объективных ценностей) лишают судейской мантии, всё мироздание подвергается кардинальному изменению, которое отнюдь не ограничивается вопросами веры и религии. Если мера всех вещей это человек, то проблема не только в том, что мера эта постепенно уменьшается: она вообще не может служить основанием для оценки, ведь согласно этому подходу, и карлик, и великан окажутся одного роста» (А. Штейнзальц).

Если же признать за норму принцип «каждый сам за себя», тогда призыв к жизни в хаосе и бессмыслице не многим хуже. Будь это так в реальности, люди бы уже давно истребили друг друга, всего лишь настаивая на своем собственном мнении. Поэтому внешний критерий оценки добра и зла (смысла и бессмыслицы), безусловно, нужен. К счастью, он есть. Целые народы и их индивидуальные представители с древнейших времен искали и находили данный критерий вне себя; отсюда вполне понятна и их цивилизационная стойкость, украшающая ткань национальной истории, несмотря на все известные фактические падения и несовершенства.

Если же никакого универсального смысла в жизни нет – мы просто рождаемся, просто что-то делаем в соответствии со своими желаниями и представлениями о добре и зле, а затем просто умираем, словно вышаркиваясь или стираясь из бытия полностью, и это всё, навсегда и для всех, – тогда между нашим кратким индивидуальным существованием и дождевым пузырем, случайно возникшим на поверхности мировой лужи и, разумеется, вскоре лопнувшим, разница не столь уж и велика. Омар Хайям выразил эту мысль одним четверостишием:

Капля влаги страдала – ушла в океан,

искра тверди пылала – унес ураган.

Вот вся суть твоего бытия в этом мире:

словно был и куда-то исчез таракан…

Вильгельм требовал смеха над любой истиной, но почему-то только что сказанное смешным не выглядит.

И все же не стоит быть чересчур критичным и мировоззренчески непримиримым к столь симпатичному герою романа, равно как и к его не менее симпатичному автору. Да, Умберто Эко писатель-атеист, и поэтому он тенденциозен и пристрастен. С другой стороны, возникает законный вопрос: а почему атеист творчески очарован эпохой, в которой религиозная вера была самым сильным вдохновляющим фактором? Возможно, выбор «тёмных веков» в качестве главного предмета для своих научных исследований, а затем и для своего романа – это скрытая, не проговариваемая вслух тоска ученого-писателя по смыслу, которого он пока не нашел?45

Да, Эко провокатор, он то и дело вставляет в повествование различные сомнительные афоризмы типа: «Из-за преизбытка добродетелей побеждают силы ада», – но, наверняка, сам же и осознает, насколько это «пресно» и неубедительно. Любой вдумчивый христианин легко опровергнет такие и подобные им трюизмы, заметив, что силы ада если и побеждают в истории, то вовсе не из-за преизбытка добродетелей, а потому, что извращенно практикуемая добродетель перестает быть добродетелью.

Роман Умберто Эко (даже после всего критически сказанного) в чем-то пророческий, поскольку между средневековой эпохой и нашей современной жизнью прослеживается определенный параллелизм, особенно применительно к знанию, выходящему за рамки догмата. Разрушая эти рамки, герои романа активно ищут запретного, добиваются неполезного; неважно, о чем идет речь: об опасных ли книгах, опасных ли видах любви или об опасных должностных притязаниях. Всё это есть в людях любых эпох, но сегодня, считает Станислав Лем: «Сфера притягательности запретного значительно расширилась благодаря успехам естествознания и политтехнологий. Дары, приносимые научным прогрессом, это дары данайцев, поскольку каждая очередная ступень овладения силами природы сразу же проявляет свои смертоносные возможности, будь то в области ядерной физики, генной инженерии, искусственного интеллекта или политики».

За это-то мастерство и провиденциальную составляющую данного амбивалентного произведения мы и благодарны его замечательному, тоже, как нам кажется, экзистенциально-амбивалентному автору. И если наша догадка о тоске писателя по настоящему, очищенному от искажений смыслу верна, то тогда понятно, почему роман о вере удался атеисту. Ведь христианский Бог, как известно, «и намерения целует».

«Страсти Христовы». Крест – хранитель вселенной.46

Распятого за нас при Понтии Пилате,
и страдавшего и погребенного…

Православный Символ веры

Символика культа немногословна и как бы намеренно несговорчива в отношении посторонних. Если к идейному содержанию религиозного феномена у наблюдателя нет личного «посвященного» отношения (если он не участник священнодействия, а всего лишь зритель, взирающий на происходящее извне), его умозаключения по поводу наблюдаемой реальности, скорее всего, поверхностны. Всё иначе, когда осмысление культового события или его символики совершается людьми, находящимися внутри ритуального круга. Для настоящих приверженцев традиции, очевидно, всё по-другому. Фильм «Страсти Христовы», снятый в 2004 году выдающимся американским режиссером и убежденным христианином Мэлом Гибсоном, яркое подтверждение сказанному.

В одном из интервью Гибсон признался, что тема богочеловеческих страданий не давала ему покоя десятилетиями. В итоге плодом длительных интеллектуальных, эмоциональных и молитвенных переживаний режиссера явилось произведение, не имеющее равных в мировом кинематографе с точки зрения всестороннего проникновения в самую суть одного из самых загадочных исторических событий. Благодаря личному настрою и уникальному таланту автора евангельский рассказ о последних днях земной жизни Спасителя сделался по-настоящему реальным для миллионов современных зрителей. Всем этим людям было дано почувствовать религиозное, этнокультурное и политическое своеобразие эпохи, которая отделена от нашего времени двадцатью веками. Но поскольку перечисленные «подробности» для авторского замысла все же вторичны, остается сказать о главном достижении режиссера. Оно бесспорно миссионерское. Снимая «Страсти Христовы», Мэл Гибсон создал определенный творческий отчет о своем собственном религиозном уповании; но при этом он превратил авторское произведение киноискусства в грандиозное мировое свидетельство живой христианской веры. Пусть Бог воздаст ему за это, а мы двинемся дальше.

Пересказывать сюжет фильма не имеет смысла. Любой практикующий христианин знает, о чем идет речь; людей же неверующих или нецерковных мы призываем обратиться за сюжетными разъяснениями к евангельскому первоисточнику.

Что касается нашего комментария к этому фильму (а точнее, к определенному библейскому повествованию), то такой комментарий, как и следовало предположить, не может быть слишком кратким и, наоборот, претенциозно исчерпывающим. Церковный догмат о страданиях Иисуса Христа – настолько сложный и бездонный религиозный феномен, что его достоверная интерпретация крайне затруднительна даже для посвященных. И, тем не менее, пытаться говорить об этом подобает в первую очередь всё-таки христианам. Мэл Гибсон сделал это с помощью кинокамеры, мы же ограничимся письменной речью.

Начнем с одной современной церковной зарисовки. На исповедь к священнику пришла молодая очень красивая девушка. Она сказала, что не может больше оставаться православной христианкой и должна уйти из Церкви. Священник спросил о причине. «Понимаете, всё, что я читаю дома или слушаю в храме на проповедях, заставляет меня от многого отказываться, и конца этому аскетизму не видно. А я? Посмотрите на меня. Разве я могу прожить без той радости, которую мне обещают мои юность и красота. Время торопит, и если я потрачу свою молодость на бесконечные посты и этические запреты православия, о чем я буду вспоминать, когда состарюсь?». Конечно, у всех пастырей для таких случаев есть свои духовные «заготовки». Можно, например, сказать о том, что не только скорбь о грехах и аскетическая сосредоточенность присутствуют в Православии, что есть и ликование о Боге, пережив которое уже не успокоишься и ни с чем его не перепутаешь; или, например, о том, что Бог не пошлет испытаний выше наших сил и пр. Но священник произнес другое: «Хорошо, сделайте, как Вы хотите, только прежде, чем окончательно уйдете, постойте у Распятия. Всмотритесь в него как можно внимательнее, а потом скажите Тому, Кто там изображен, то, что сказали сейчас мне, и тогда уходите». Девушка задумалась, видимо, мысленно проделывая то, о чем её попросили, а потом вдруг произнесла: «Я всё поняла. Я остаюсь. Остаюсь в Церкви». Она не объяснила, что именно она поняла, а священник не переспросил, но… Когда христианам в этой жизни бывает невыносимо, они делают то же самое – начинают пристально всматриваться в Распятие. И это всегда не напрасно.

В Кресте Христовом есть какая-то неприступная, непостижимая для человеческого ума тайна, но одно понятно даже самым простым из нас. Видимо, человек оказался в такой греховной «пропасти», в таком отчаянном положении, что для того, чтобы ему помочь, Спасителю пришлось пройти через это. И поэтому возле Распятия как-то стыдно упрекать своего Бога за те трудности, которые случаются с нами на пути к Нему. Впрочем, этот пастырский случай не исключает для нас возможности поговорить о страстях Христовых значительно пространнее, теперь уже не только в психологическом, но и в интеллектуальном ключе.

«Распятого». Цицерон называл казнь на кресте самым ужасным человеческим изобретением. Распятый умирает мучительно долго; всякий раз, пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, он опирается на гвозди, пробившие его руки и ноги в области нервных окончаний; наконец, когда все силы заканчиваются (иногда спустя трое суток), человек умирает от удушья. Поэтому перебить голени распятому было, как ни странно, актом милосердия, а не жестокости. Смерть в этом случае наступала почти сразу, буквально в течение нескольких минут. Христос, чрезвычайно ослабленный страданиями предшествующих суток, умер, как мы помним, в сам день казни, в пятницу, за несколько часов до начала субботнего покоя. При этом, согласно пророчеству, «кость Его не сокрушилась», в то время как смерть двух распятых с Ним разбойников солдаты профессионально ускорили (Ин.19:36).

Для иудеев эта казнь считалась не только самой ужасной, но и самой позорной. Дело в том, что из всех казней, предписанных Моисеевым законодательством, самой распространенной была смерть от побития камнями. Кровь – символ жизни – священна. Даже проливаемая санкционированно, по приговору религиозного суда, кровь должна была сберегаться;47 кровопролитие во время казни должно было быть по возможности минимальным, поэтому «камни смерти» в библейской культуре были предпочтительнее, например, повсеместно практикуемого у язычников обезглавливания. Повешение, как известно, вовсе бескровно, но для евреев оно проклято: «проклят всякий повешенный на дереве» (Втор.21:23). Распятие – древнейшая казнь, изобретенная, по-видимому, еще в Месопотамии и получившая затем широкое распространение по всему Ближнему Востоку, – было, в конце концов, усовершенствовано римлянами, которые и принесли его вместе с орлами своих легионов на землю Израиля. Казнь эта приравнивалась иудеями к повешению. Следовательно, Христос, распятый язычниками, прошел через квинтэссенцию боли и позора одновременно. И вот здесь начинаются споры.

Христианская Церковь называет мучения, перенесенные Богочеловеком в последние дни Его земной жизни, непревзойденными, беспримерными, неповторимыми, причем как в физическом, так и в духовном плане. Но у многих скептиков часто возникал и продолжает возникать вопрос: а в чём же эта непревзойденная неповторимость? Ведь то, чего не знал по обстоятельствам своего времени Цицерон, теперь хорошо знает любой мало-мальски просвещенный образованный человек. Стоит прочесть одну – две монографии по истории пыток, и сразу же станет понятно, что есть такие этнические изуверства, которые невыносимо даже описывать, не то что их переносить. Кроме того, людей в истории распинали задолго до Иисуса, распинали при Иисусе и, хотя это грустно признавать, продолжают распинать и по сей день; правда, намного реже, но ведь распинают, причем не всегда за дело, т.е. заведомо невиновных. Так в чем же тогда уникальность именно евангельского распятия?

Краткий христианский ответ на этот вопрос действительно краток: люди всё время распинали и до сих пор распинают людей, и только однажды они распяли Богочеловека. Если же говорить подробнее, то беспримерность страстей Христовых как догматическое credo Церкви можно выразить и пояснить двумя богословскими цитатами. Одна из них принадлежит философу, другая святому.

«Люди различной моральной высоты страдают различной мерой страданий. Кто страдал больше: Гаршин и Чехов или целые тысячи упитанных сытых людей? Или, кто страдал больше: все люди вместе взятые или Тот, Кто принял в душу Свою все страдания мира, и у Кого от борения и муки выступил кровавый пот на челе? Можно не верить в Христа как в Бога, но всякий должен признать, что в Гефсиманском саду и на Голгофе открылась такая бездна страдания, которой не было раньше, и которой больше уже никогда не было» (В. Эрн).

Преподобный Силуан Афонский высказывался на эту же тему еще точнее: «Чем совершеннее любовь, тем святее жизнь; чем горячее любовь, тем пламеннее молитва; чем полнее любовь, тем полнее познание; чем больше любовь, тем больше страданий душе».48

Недосягаемая моральная высота, непостижимая мера любви, присутствующие в личности Иисуса из Назарета, – вот то, что позволяет христианам настаивать на уникальности Его богочеловеческих страстей и духовного, и телесного свойства, ибо двойственность природы (даже у несвятого человека) предполагает влияние души на тело, и наоборот.

«Распятого за нас». Есть одна психологическая закономерность, связанная с идеей чего-то для нас нежелательного. Чем неприятнее дело, тем сильнее нам хочется от него уклониться. Зная, что где-то нас унизят, оскорбят, причинят боль (контора соцобеспечения, компания хулиганов-одноклассников, зубной врач и т.д.), мы стремимся туда только вынужденно и никогда добровольно. Есть, конечно, феномен мазохизма, но сейчас мы говорим о норме, а не о патологии. А норма проста: подальше от неприятного, подольше без мучительного. Так думают все люди, и если бы нам грозила самая большая неприятность на свете – жесточайшая насильственная смерть, естественно, мы всеми силами старались бы её избежать или хотя бы отсрочить. А теперь посмотрим, как это человеческое свойство применимо к Основателю христианства.

Иисус Христос, так же как и все люди, чувствовал боль, так же как и все живущие, ужасался пространства приближающейся к Нему смерти («Душа Моя скорбит смертельно»; «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия». Мр.14:34; Мф.26:39), но при этом Он не только не уклонялся от самого страшного в своей жизни времени, но и утверждал, что именно «на час сей Он пришел в мир» (Ин.12:27). С точки зрения христиан, здесь вновь начинается область сакрально-непостижимого. Даже религиозные люди (неверующие в данном случае не в счёт) никогда не смогут понять до конца, как одно трагическое злодеяние – грехопадение человека упраздняется другим, еще более трагичным – распятием Сына Божьего?! Фраза: «для того, чтобы был жив человек, однажды придется умереть Богу» – парализует и одновременно покоряет наше сознание магией своей величественной невмещаемой глубины. Одно мы можем утверждать со всей определенностью: Господь Иисус Христос не только «грядет на вольную страсть», не только говорит, что нет никаких внешних или внутренних причин, заставляющих Его поступить со Своей жизнью так, а не иначе («Никто не отнимает её у Меня, но Я Сам отдаю её». Ин.10:18), но и свидетельствует о том, что всё это делается Им во имя нашего спасения (ср. Ин.14:3). Отсюда такое невероятное снисхождение Мучимого и Распинаемого к своим мучителям и распинателям: «Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят» (Лук.23:34).

«Страдавшего». Часто светские люди, сталкиваясь с необъяснимыми и чрезмерными, с их точки зрения, страданиям, восклицают: «Если бы Бог был, этого бы не случилось. Но если Он все-таки есть и это случилось, значит, Он абсолютно безжалостен!». Действительно, тайна иных индивидуальных или коллективных страданий бывает столь же непостижима, что и тайна самого Распятия. Бог не отвечает людям на каждый заданный ими вопрос о причине тех или иных человеческих бедствий. Мы верим, что правильные ответы где-то есть и однажды прозвучат во всеуслышание, но в этой жизни наши собственные ответы почти всегда гадательны. Однако Превечный Бог делает здесь во времени нечто большее, чем то, о чем мы Его спрашиваем. Не отвечая нам прямо о причинах конкретных несчастий, Христос, воплотившись, входит в самую гущу всех человеческих бед, входит в боль и стон этого мира как один из нас, становится рядом с человеком и на место человека в моменты самых больших и ужасных страданий.

Возьмем хотя бы один пример. Первые христиане, пребывая в Духе Святом, часто презирали страх истязаний и насильственной смерти, даже находясь в руках у самых безжалостных и изобретательных мучителей. Впрочем, была и иная, чисто рациональная попытка объяснить природу этого религиозного бесстрашия. Некоторые исследователи эпохи мучеников считали, что на твердость многих, пострадавших от императорских гонений христиан, повлияла не чудесная божественная помощь, а лишь их собственное языческое происхождение и воспитание. Дескать, с детства приученные к крови и боли язычники, ставшие затем христианами, долго не теряли этого навыка и в Церкви. Ограниченные рамками статьи, мы не можем включиться в эту интересную дискуссию, но можем объективно утверждать, что в более поздние эпохи большинство христиан шло на смерть и пытки уже не столь героически. Мученики других эпох, в том числе и самой недавней, тоже не отрекались от своего Бога и в истязаниях, и в час перед расстрелом, но при этом боялись они расстрела и истязаний так же, как и все остальные простые смертные.49

Иногда, сравнивая самого Иисуса Христа с первыми церковными мучениками, нам кажется, что они (страшно произнести) были даже в чем-то мужественнее и героичнее, ведь они терпели то ужасное, о чем нам трудно даже помыслить, при этом порой подсмеиваясь над своими палачами (некий христианский святой, истязаемый на медленном огне, вместо просьбы о снисхождении, обратился к мучителям со словами: «Переверните на другую сторону – мясо подгорает»), в то время как Христос на кресте стонет от боли, просит пить, наконец, произносит слова, свидетельствующие о крайней степени Своего личного отчаяния: «около девятого часа возопил Иисус громким голосом: “Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?”» (Мф.27:46).

Мы убеждены, что такое сравнение неуместно, поскольку именно такая «немощная» смерть Христа важнее и драгоценнее для христиан любого самого выдающегося стоического мужества; ибо на самом деле этот «испуганный» образ умирания Богочеловека явлен нам, по свидетельству Церкви, исключительно «нас ради человек». Что здесь имеется в виду? Все люди, за редким исключением, боятся страданий, боятся смерти; религиозные люди, помимо этого, ужасно страшатся богооставленности. И вот все эти страхи Христос берет на Себя, пропускает через Себя, делает их Своими. Поэтому после того, как произошли известные новозаветные события, в этом мире больше нет ни одного заслуженного человеческого несчастья, которое бы, увы, незаслуженно, но ради этих же людей не испытал бы на Себе Господь Иисус Христос!

Однако и здесь древнее лукавство (ср. Иов.1:9) внушает скептикам многочисленные сомнения. «Допустим, – говорят некоторые светские моралисты, – все так и есть, как учит ваша христианская Церковь, допустим. Но ведь Иисус заранее знал не только о своем страдании, но и о конечном счастливом избавлении от него – воскресении из мертвых (Мф.17:22–23). Так не достойнее ли вашего чудотворца из Назарета любой простой человек, который ничего не знает о своем будущем и даже ничего от него не ждет для себя лично, но при этом все равно шагает на амбразуру, бросается за ребенком под колеса поезда и пр., словом, страдает и жертвует своей жизнью ради других лишь потому, что не может поступить иначе?».

Вопрос нелегкий, но и небезответный. Несомненно, Бог учтёт всякое бескорыстное самопожертвование, однако следует помнить, что и высшая жертва собственной жизнью может, в конечном итоге, не спасти человека. Если в основе самоотдачи лежит, например, тщеславие («на миру и смерть красна»), а не любовь, то нет такому жертвователю «в том никакой пользы» (1Кор.13:3). Но допустим, и мотив, и сам поступок нравственно безупречны, – в чем же тогда разница между Крестом Христовым и, образно выражаясь, амбразурой Александра Матросова? Разница колоссальная! Все самые самоотверженные герои мира не могут дать другим людям ничего кроме красивого жертвенного поступка и дальнейшей памяти о нем. Это много, никто не спорит; но, увы, и тех, кто спасен чьим-то самопожертвованием, и тех, кто спустя века об этом не забывает, равно как и самих великих героев, ждет в конечном итоге только одно…

«Лучше быть последним поденщиком на земле, чем царём над тенями», – говорит Ахилл Одиссею.50 А отнюдь не мифический царь Соломон, размышляя на эту же тему, высказывался еще категоричнее: «Что толку во всей нашей жизни, если всем и всегда одно?» (ср. Екл.9:2–3). Без того, что делают спасительные страсти Христовы для подлинного человеческого будущего, любые тварные дерзновения выглядят почти так же, как горсть пыли, брошенная в поток сильного ветра! Ибо по учению Церкви с момента грехопадения первых людей и вплоть до принесения Голгофской Жертвы рай – как блаженное бытие человека с Богом – был недосягаем для любого смертного (Быт.3:23–24).

«Погребенного». Сын Божий идет на Крест в соответствии с таинственным Божьим замыслом (ср. Ин.8:28–29), но при этом в пространство смерти входит Тот, Кто «смерти не сотворил», ибо Он – сама жизнь, онтологически противоположная смерти. И поэтому только Бог ведает то, что это для Него означало…

«При Понтии Пилате». И наконец, последнее, о чем не следует забывать, говоря на эту тему. «Сын Человеческий идет, как написано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предаётся» (Мр.14:21). Страдания Христовы спасительны, но не для всех. Висеть на Кресте и прибивать ко Кресту не одно и то же. Любой православный литургический возглас заканчивается одинаковым утверждением: «Христос Истинный Бог наш… помилует и спасет нас, яко Благ и Человеколюбец». Это не просьба (помилуй) и не надежда (надеюсь, что спасёт), это именно утверждение – «помилует и спасёт, потому что Он Благ и Человеколюбив». Что это, ошибка? А как же необходимость подвига? Как же последний «неведомый путь между страхом и надеждой»? Нет, конечно. Нет здесь никакой ошибки. Это чистая правда. Бог спасет всех, кто может быть спасен, потому что Его природа – абсолютное Добро. Он просто не может иначе. И поэтому Господь действительно спасёт и помилует всех нас, если только все мы (или хотя бы некоторые из нас) не станем активно Ему в этом мешать и сопротивляться! «Я приму вас всех, с вашими беззакониями и страстями, с вашей суетностью и несовершенством… Я приму вас всех, но как вы посмотрите Мне в глаза?!».51

Имена Понтия Пилата, Иуды, Каиафы, образы иудеев, требующих распятия своего Машиаха и римских солдат, совершающих эту отвратительную казнь, уже давно сделались нарицательными. «Не я ли, Господи?» (Мф.26:22) – по-прежнему звучит в нашем мире, по-прежнему вырывается из миллионов человеческих уст, но ответа нет; во всяком случае такого, который бы сразу записывал отдельного вопрошающего в «чада погибели».

Ответа нет. Бог уже всё сказал и всё сделал. Более того, мы уже в общем-то всё о себе знаем через голос нашей христианской совести и лишь с небольшой отсрочкой ждем, когда это знание окончательно подтвердят божественные глаза Распятого…

«Пятая печать». Среди других Антихрист всех опасней.

– Ты думаешь, Голгофа миновала?!..

З. Гиппиус

Немного истории. Венгрия, 1944 год. Вторая мировая война подходит к концу. Адмирал Хорти ведет мирные переговоры с союзниками. Германия добивается его отставки. Власть в стране переходит к Ф. Салаши – основателю партии венгерских нилашистов. Новый режим оказывается чрезвычайно жестоким. За полтора года нилашистской диктатуры вооруженные отряды штурмовиков и сотрудники тайной полиции арестовали, подвергли пыткам и уничтожили более десяти тысяч своих соотечественников.

Писатель Ференц Шанта посвятил этой трагической странице венгерской истории философский роман-притчу «Пятая печать». Книга была опубликована в 1963 году. Спустя тринадцать лет режиссер Золтан Фабри экранизировал роман Шанты. Одноименная картина сразу же получила международное признание.

Прошло более полувека. За это время «Пятая печать» неоднократно обсуждалась в самых престижных и самых неожиданных аудиториях; о фильме было написано множество эссе, профессиональных рецензий, любительских отзывов. И все же религиозно-философская глубина этого произведения не исчерпана. Настоящая статья является попыткой продолжить серьезный разговор, начатый в середине прошлого столетия.

Очевидно, название романа (и фильма) имеет прямое отношение к Апокалипсису: «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели… И даны были каждому из них одежды белые» (Откр.6:9–11).

Сюжет. Война приближается к границам Венгрии. В стране только что произошел государственный переворот. Новая политическая элита навязывает венгерскому обществу нацистскую идеологию, но и в этих условиях живут люди…

Четверо приятелей коротают вечер в маленьком столичном трактире: выпивают, шутят, обсуждают последние новости. Хозяин заведения Бела, книготорговец Кирай, столяр Ковач и часовщик Дюрица – все они уже немолодые, обремененные различными заботами люди. Позднее к ним присоединяется пятый случайный посетитель – фотограф-инвалид Кесеи. Разговор, начавшийся с пустяков, постепенно становится очень серьезным. Может ли человек, познавший какую-то истину и стремящийся к общественному благу, принуждать несогласных к совершенству? Почему исторические тираны, обрекающие целые народы на смерть и лишения, не испытывают угрызений совести? Откуда взялась в современной Европе столь ужасающая жестокость? Могут ли быть оправданы мировые войны и каков механизм их зарождения? Обсуждение проходит довольно бурно. Наконец, столяр, трактирщик и книготорговец по очереди высказывают мысль о том, что таким маленьким и незаметным людям, как они, всегда суждено страдать от чужого властного произвола, но зато они не злодеи и в этом их настоящее преимущество. В ответ на это часовщик Дюрица задает столяру и одновременно всем остальным странный провокационный вопрос: «У Вас пять минут на то, чтобы выбрать, кем Вы хотите воскреснуть: жестоким самодовольным правителем или постоянно истязаемым, но убежденным в своей нравственной чистоте невольником? Другие варианты не рассматриваются…». Чтобы задача не выглядела чересчур абстрактно, часовщик придумывает тирану и невольнику личные имена, подробно описывает их психологические портреты. Слушателям (и конечно, зрителям) остается лишь выбрать. У героев фильма данный вопрос вызывает шумное негодование, и, однако же, никакой другой темы в трактире больше не поднимают.

Вечер подходит к концу, приятели уже собираются расходиться, когда вдруг фотограф Кесеи привлекает к себе внимание. Он говорит, что выбирает судьбу раба. Дюрица называет его лжецом, чем доводит инвалида до бешенства. Какое-то время фотографа дружно успокаивают, но он всё равно уходит обиженным. Его прощальные слова звучат как угроза: «Значит, мы действительно такие, что не верим в добро. Но я всё же надеюсь, что среди вас найдется хотя бы один, кому хватит сил и упорства быть таким, каким он хочет быть».

Наступившая ночь проходит у всех по-разному. На следующий день после полудня приятели вновь встречаются в трактире, где их вскоре арестовывают, поскольку фотограф донёс на них в полицию. В участке их страшно избивают (надзиратель Мацик старается особенно усердно), не давая каких-либо объяснений. Далее мы видим двух высокопоставленных нилашистов, которые спорят о дальнейшей участи арестованных. Молодой офицер настаивает на казни. Его старший коллега – человек в штатском, – напротив, считает, что этих четверых болтунов-обывателей нужно обязательно отпустить: напуганные и духовно сломленные, они будут гораздо полезнее режиму, нежели расстрелянные. Молодой нилашист соглашается.

Приятели проводят ночь в тесной холодной камере, безуспешно пытаясь найти объяснение случившемуся. Рано утром им и в самом деле предлагают свободу, однако с одним условием: в знак лояльности каждый из них должен дать две пощечины умирающему антифашисту, чей облик и истерзанное пыткой тело имитируют сцену страданий Иисуса Христа на Голгофе. Услышав эти слова и увидев распятого человека, столяр, трактирщик и книготорговец ведут себя совершенно по-разному, однако никто не соглашается на сделку. Это стоит им жизни. Но остается еще часовщик.

После долгих колебаний Дюрица – вдовец, у которого дома остались свои и чужие дети, – все же решается ударить распятого. Его отпускают. Часовщик выходит из участка похожим на птицу с перебитыми крыльями; широко расставив согнутые в локтях руки, он медленно бредет по городу. Внезапно начинается бомбардировка. Впереди и сзади рушатся высокие здания, исчезают целые кварталы, но Дюрица даже не ранен. В финальной сцене часовщик наконец-то сворачивает на знакомую улицу, в конце которой стоит его дом…

Персонажи-символы. В любой притче портреты персонажей заведомо символичны. Данный принцип прослеживается и в нашем случае. Столяр, трактирщик, книготорговец, часовщик, фотограф, рядовой садист-надзиратель и его образованный начальник в цивильном костюме – все они не только самостоятельные герои картины, но и собирательные образы живых людей, на которых они очень похожи.

Столяр Ковач – типовой простец, весьма набожный и подчеркнуто безобидный. Скромный в поведении, он весьма сдержан и в своих речах, поскольку осознает, что его умственные способности не слишком высоки. По этой же причине Ковач принципиально лоялен к любому государственному строю, ибо «кому же еще соблюдать интересы Отечества, как не власти?». Трудолюбивый и порядочный, этот человек смиренно гордится своими профессиональными навыками, но еще более тем, что его душа ничем дурным не запятнана. При этом Ковач – христианин по вероисповеданию – совершенно не дорожит христианской свободой, поскольку интуитивно догадывается, что, как только он согласится её принять, она потребует от него таких действий, которые могут стать ему в тягость. Ковач не мыслит себя независимой личностью, ибо добровольно склоняется перед любой напористой силой, не особо вникая, насколько она враждебна или, наоборот, созвучна его религиозным убеждениям.

Ковач обожает свою жену, однако в его благоговении перед ней угадывается больше прагматизма, нежели непосредственной душевной близости. Гармоничный брак для него – это комфортное времяпрепровождение с женщиной, которая умеет разумно и решительно реагировать на возникающие жизненные трудности, не прибегая к посторонней помощи. Столяр убежден, что он любит именно жену, на самом же деле – предоставленную ему женой возможность не принимать самостоятельных решений.

Ковач спокоен и благодушен, пока в его жизни всё тихо и стабильно. Но как только обстоятельства ухудшаются, он превращается в растерянного, буквально изнемогающего от своей внутренней беспомощности человека.

Но ведь столяр очень религиозен, а вера, как известно, должна существенно помогать людям в различных бедах и испытаниях. В эти горестные дни кому как не христианину следовало бы «возложить на Господа печаль свою»?!.. И здесь выясняется, что внешняя привычная стабильность оказывается для столяра гораздо важнее его веры. Во имя отнятых у него жизненных основ Ковач первым приближается к Иисусу (именно так он называет распятого человека) и поднимает для удара руку. Простецу не хватает душевных сил осуществить своё намерение (он теряет сознание), но желание во что бы то ни стало вернуться к нормальной привычной жизни столяр все-таки демонстрирует.

Трактирщик Бела – олицетворение природной смекалки, деловой хватки, предприимчивости и умения подстроиться под любое начальство. Этот человек физически крепок (почти богатырь), в меру хитер и твердо уверен, что в этой жизни он своего не упустит.

В общении с друзьями Бела расслаблен и независим, в разговоре с сильными мира сего, наоборот, сосредоточенно учтив и предельно услужлив. В душе он часто презирает тех, кому вынужден подчиняться, но внешне это никак не показывает.

После того как приятели разошлись и трактир закрылся, Бела подсчитывает расходы, запланированные на будущий месяц. Он в хорошем настроении и поэтому беззастенчиво хвастается перед женой своей находчивостью: «Я буду приплачивать и красным, и коричневым. Кто бы из них ни победил, трактирщика Белу они не тронут. Видишь, какой у тебя умный муж!».

И все же двоедушие и меркантильность трактирщика наносные. Фундамент его натуры иной. В критической ситуации Бела обнаруживает такие душевные качества, о наличии которых у него никто не догадывался. Тем восхитительнее его внезапное превращение.

Как только человек в штатском умолкает, Бела незамедлительно реагирует на поступившее предложение. Тихо, но твердо произносит он в адрес нилашиста всего лишь одно слово: «Сатана». Когда же столяр Ковач падает в обморок, трактирщик угрожающе вытягивает вперед свои огромные руки и идёт в бой, поскольку раньше всех осознает, что с этим видом зла нельзя договариваться, с ним можно только сражаться.

Трактирщик не успевает схватить человека-дьявола за горло, его убивает тюремная охрана, но его поступок прекрасен. В каком-то смысле он ведет себя подобно евангельскому благоразумному разбойнику, своим последним покаянным действием обеляя всю свою предыдущую грешную жизнь…

Книготорговец Кирай – самый образованный, самый начитанный в этой компании человек. Он много и пафосно рассуждает о современности и истории, часто любуясь собственным красноречием. Вместе с тем, этот яркий претенциозный эрудит уже давно паразитирует на чужих культурных достижениях.

Возможно, когда-то, много лет назад Кирай искренне любил и ценил человеческое творчество, его возвышенные пленительные образцы в слове, камне, цвете, но теперь в условиях войны и голода насущный хлеб – это всё, что ему нужно.

– Посмотрите на эту телячью грудинку. Я отдал за нее «Романскую архитектуру» и еще Босха в прекрасном издании!

Восторженно рассказывая посетителям трактира об этой сделке, книготорговец ощущает себя триумфатором. Кстати, именно эта деталь вызывает у зрителя первое эмоциональное отторжение: личность героя начинает восприниматься в чем-то даже хуже его сомнительной спекулятивной деятельности.

А что же сам Кирай? Не лишенный саморефлексии, он постоянно оправдывает собственные слабости и падения.

– Христова правда? Но и какой от неё толк? Разве мир изменился или лучше стал? Было ли когда-нибудь на свете, чтоб варили мыло из человечьего сала? Не было такого! А ведь всем давно знакомо учение Христа!

Массовое ожесточение, связанное с войной и лишениями, дурно влияет и на книготорговца. Нет, человек такого типа не превращается в законченного мерзавца, он деградирует в соответствии со своим характером, становясь всё более эгоистичным. Всеобщий кризис позволяет Кираю морально расслабиться. Он как бы говорит себе: «Послушай! Все обезумели, и поэтому твоё едва заметное некрасивое поведение не такое уж и плохое по сравнению с тем, что делают сейчас другие».

Кирай женатый человек, однако по ночам он ходит к любовнице, тоже замужней женщине. Оба не любят, а просто наслаждаются: он – её телесной красотой, она – подарками, которые приносит в её дом книготорговец. Думая в такие моменты о своей жене, Кирай явно стыдится происходящего. Чтобы избавиться от угрызений совести, он одурманивает себя алкоголем, после чего начинает патетически критиковать традиционные нравственные устои.

– Боже мой! И что же такое это счастье?! Счастье – это посметь делать всё то, чего мы хотим! Потому что именно это делает человека свободным… Почему я должен переживать все эти муки ада лишь из-за того, что я хорошо себя чувствую с этой женщиной?!

Нетрезвые псевдофилософские сентенции книготорговца очень напоминают слова некогда популярной отечественной песни:

Зачем делать сложным то, что проще простого?!
Ты – моя женщина, я – твой мужчина.
Если надо причину, то это причина…

Nautilus Pompilius «Казанова»

Очевидно, что господин Кирай всюду фальшив и заслуживает справедливого порицания. Часовщик Дюрица именно так к нему и относится, несмотря на то, что книготорговец время от времени произносит что-нибудь дельное. Какой смысл в эффектных остроумных высказываниях, если твоя личная жизнь унизительно греховна?!

Но и этот персонаж в финале поражает зрителя. Кирай все ещё цел, он все ещё молча стоит перед распятым страдальцем, когда Дюрица выступает вперед, пытаясь сделать то, на чём настаивает человек в штатском. И тут спекулянт неожиданно перерождается.

– Господин Дюрица… это нельзя! Господин Дюрица, дайте мне руку. Это никак нельзя, поверьте… Нельзя же, господин Дюрица…

Кирай хватает часовщика за руки, за рукава пиджака, тянет его назад, подальше от распятия.

На этом жизнь книготорговца заканчивается, но остается вопрос: кем же он умер? Кем встретил свою посмертную судьбу этот самовлюбленный конъюнктурщик, любитель чувственных наслаждений и дешевого самообмана?!

Всё так. На протяжении фильма Кирай действительно выглядит пошлым, жалким, ненадежным человеком. Но, вместе с тем, в его разъеденной пороками душе есть некая пограничная черта, переступать которую он не желает, даже перед лицом физической расправы. Но и это не всё. Книготорговец не только сам сопротивляется страшному соблазну, он и ближнего своего пытается удержать от опасного непоправимого шага…

В отличие от трактирщика, Кирай совершает свой главный жизненный выбор совсем негероично, по виду почти трусливо, но все-таки он его совершает. И это удивительно! Более того, это вселяет надежду даже в самых слабых из нас. Работник «одиннадцатого часа» прогулял и растратил по пустякам весь свой личностный потенциал (ср. Мф.20:1–16), однако в момент итогового провиденциального испытания «трость» его лучших человеческих качеств оказалась всё ещё недоломанной; «дымящийся лён» его прежних нравственных идеалов, к счастью, всё ещё не угас (ср. Ис.42:3; Мф.12:20).

«Это никак нельзя» – вот всё, что решается произнести Кирай в свои последние минуты жизни. Возможно, для милосердного Бога этого и достаточно?!

Часовщик Дюрица. В компании трех приятелей и случайного знакомого этот герой поначалу вызывает наибольшие зрительские симпатии. На первый взгляд это исключительно положительный персонаж. Во всяком случае, до какого-то момента мы почти в этом уверены.

Как известно, незадолго до случившихся событий Дюрица овдовел, оставшись без какой-либо ощутимой поддержки с несколькими несовершеннолетними детьми на руках. Часовщик стойко переносит тяжелую утрату и изо всех сил старается поддерживать обычный семейный распорядок; возвращаясь с работы, он готовит ужин, стирает одежду, проверяет школьные тетрадки. Дюрица понимает, как важно детям, потерявшим мать, чувствовать, что они всё равно любимы, что взрослые, несмотря ни на что, будут о них заботиться.

Но к этой естественной отцовской добродетели Дюрица добавляет и нечто иное, возвышающееся над обычной природой. По зову сердца часовщик идет на страшный риск и прячет у себя дома чужих еврейских детей, чьи родители казнены или сосланы. Нацистский режим приготовил юным израильтянам такую же безысходную участь, что и их взрослым соплеменникам, но Дюрица посильно этому сопротивляется. Его квартира превращается в тайный детский приют и пересыльный пункт одновременно.

Деятельность часовщика вызывает у нас восхищение. На фоне его тяжелого каждодневного подвига жизнь остальных участников повествования кажется заурядной. И всё же не будем торопиться с выводами.

Очевидно, Дюрица – человек действия, а не одних только слов. На прогрессирующее несовершенство этого мира он реагирует именно поступками. Зная благородную тайну часовщика, нетрудно понять, почему ему так скучны разговоры солидных людей о телячьей грудинке. И всё же дело не только в скуке. Глядя на нюансы его публичного юродства, к сожалению, приходится констатировать, что Дюрица презирает не только тему беседы. Он превозносится над каждым говорящим, над каждым сидящим за столом человеком: над кем-то больше, над кем-то меньше… Но, игнорируя ключевое правило христианского Откровения, часовщик тем самым лишает себя настоящих духовных даров, оказавшись в ловушке у собственного надменного подвижничества (ср. 1Кор.13:1–8).

О, если бы в этот вечер всё ограничилось только его снисходительно-насмешливым покровительственным тоном! Так нет же, часовщик придумывает вопрос в духе Ивана Карамазова и мучает смущенных обывателей его теоретической неразрешимостью.52 Это нечестно. Во-первых, потому что не всякий человек готов в любую минуту к разговору на подобные темы. А во-вторых, потому что у вопросов такого типа всегда экзистенциальное, а не теоретическое разрешение. Совсем скоро герои и кинозрители смогут в этом убедиться.

Дюрица праведник, но праведник без снисхождения к чьей-либо слабости. Он абсолютно нетерпим к чужому нравственному нейтралитету, который, как выясняется в дальнейшем, у его знакомых не такой уж и устойчивый.

По ходу развития сюжета мы видим, насколько же часовщик неправ, насколько он ошибается в своих поспешных оценках ближних! Причем ошибается фатально, ибо, в конечном счете, именно Дюрица искушает фотографа, выпуская на волю всех его демонов, в результате чего трагически гибнут невинные люди. Как тут опять не вспомнить Ивана Карамазова! Человек, отказавшийся принимать будущую мировую гармонию от избытка личной морали, в итоге вдохновляет Смердякова на совершение чудовищного преступления, разделяя с ним ответственность за смерть отца и несправедливое тюремное заключение старшего брата.

Часовщик – жертва собственного высокомерия. Не без воли Провидения этот человек оказывается в такой же мучительной ситуации, которую он создал силою своего воображения всего лишь за сутки до ареста. Теперь ему самому нужно совершить в отведенные пять минут невероятно сложное самоопределение…

Мы знаем, что часовщик выбирает свободу в обмен на пощечину Иисусу Христу вовсе не из страха перед пытками или смертью. Он должен позаботиться о детях. И вот он цел и невредим. Его дом не пострадал от бомбежки. Дети, наверняка, тоже в порядке. Словом, формально всё не так уж и плохо. Но… В заключительных кадрах фильма Дюрица, направляясь домой, проходит мимо знакомого трактира. На мгновение он останавливается, растерянно смотрит на вывеску, а затем продолжает свой путь. Для людей, не знающих о случившемся, кабачок закрыт, потому что хозяин не ждет посетителей слишком рано, но только Дюрица понимает, что нужное время не наступит теперь вовсе. Для хозяина заведения и двух его друзей всё теперь слишком поздно. И это по вине часовщика. И ему с этим жить…

Фотограф Кесеи – воинствующий, изуродованный желанием признания идеалист. Стремление к идеалу является для людей чем-то врожденным, по сути, закономерным непрекращающимся требованием их природы. И в этом смысле большинство из нас действительно «тоскует о пире».53 Понятно, что образ этого неутихающего сердечного вожделения напрямую связан с уровнем индивидуального развития (одним идеальным кажется одно, другим – другое), но согласимся, что жизнь человека, вовсе лишенная какого-либо идеала, лишь отчасти напоминает человеческую.

Фотограф оказывается в компании главных героев, как уже было сказано, совершенно случайно. Он входит в трактир последним; входит на костылях, не желая скрывать от посторонних своё тяжелое увечье. Назвавшись мастером художественной фотографии, Кесеи охотно вступает в общий разговор. Вскоре выясняется, что его идеал никак не связан с преодолением собственной физической ущербности. Проблема, которая занимает все его мысли, намного глобальнее. Ущербность человеческого рода, проявляющаяся в страшных подробностях современной жизни, – вот то, о чём нужно постоянно думать и что нужно безотлагательно исправлять!

Желание фотографа увидеть людей лучшими, чем они есть, вполне понятно и в общем-то похвально. Беда начинается с момента, когда Кесеи предлагает двигаться к будущему счастью, не считаясь с любыми другими мнениями.

– Если человек так убежден, то не заслуживает ли уважения его бескорыстная решимость и другого увлечь на путь истинный, ибо человек хочет добра не только себе одному, а думает обо всех? Ну, а тому, кто стал бы, скажем, упорствовать, нужно, для его же блага, вложить, привить свои мысли…

Цель, намеченная фотографом для своих современников, настолько универсальна и благородна, что разговор о надлежащих средствах, по его мнению, просто неуместен. Такая цель оправдывает любые средства! И поэтому тех, кто не стремится в грядущий рай добровольно, хромой идеалист намерен загнать туда палками.

Фотограф фанатично убежден, что принуждение к добру неизбежно. Вначале он это проговаривает, затем демонстрирует. Причем демонстрирует в отношении тех, кто проявил к нему искреннее радушие, но кто посмел не согласиться с его идеями. Непосредственно перед доносом Кесеи произносит концептуальный монолог, обращенный то ли к себе, то ли к невидимой аудитории, в котором сосредоточена вся его нездоровая мессианская вера.

«Если бы я сказал, что выбираю мерзавца, они бы мне поверили, но я выбрал жертвенность, и я для них лжец! Боже мой, что с нами будет?! Жалкие заблудшие люди! Где оно добро, подвижничество, величие?!.. Слепцы! Они боятся страдания. А я верю, что только оно может их спасти; отмоет их, и просветленные будут стоять они среди избранных, когда загремит труба Страшного суда. Я должен их спасти. Я буду свидетельствовать во имя их спасения, чтобы быть среди избранных, в присутствии которых агнец Иоанна Богослова откроет пятую печать… В прежние времена людей, свидетельствующих Истину, сжигали на кострах, на глазах у толпы. О, как это было прекрасно! Огонь пожирал их тела, а они кричали: мы страдаем за вас! Люди задумывались и верили. А теперь они во всем видят одно притворство. И смеются. Но все равно, надо свидетельствовать».

Мстительный, некритичный к себе человек, наделивший себя пророческим самосознанием и такими же полномочиями, – что может быть опаснее такого сочетания? Кесеи мыслит себя носителем высшего религиозно-общественного идеала, но при этом его переживания о всеобщем благополучии начисто лишены христианского здравомыслия (Лук.14:28–32). И наоборот, кошмар «исцеляющего» насилия, отвратительные детали которого он постоянно воображает, вызывает у него живой интеллектуальный отклик. Фотограф до того увлекается искажением евангельских принципов, что уверенно называет донос свидетельством, а пытки и насильственную смерть – необходимым эсхатологическим очищением. К счастью, он единственный из присутствующих в трактире, «кому хватает сил и упорства быть таким, каким он хочет быть», ибо желания такого типа носят откровенно инфернальный характер.

Кесеи – религиозный фанатик. Наличие в изможденном искалеченном теле столь ощутимой внутренней силы позволяет считать его человеком духа. Но какой это дух (ср. 1Ин.4:1)? И в этом плане индивидуальная хромота фотографа постепенно приобретает узнаваемые библейские черты. Персонаж Кесеи – это El Diablo Cojuelo54 или, проще сказать, очередной исторический Антихрист (ср. Мк.13:5; 2Фес.2:4; Откр. 13:11).

Человек в штатском – самый зловещий персонаж картины. Однако прежде чем мы начнем говорить об этом герое, стоит выслушать его самого. Ниже приведена его беседа с молодым нилашистским офицером.

Человек в штатском:

– Первую ошибку Вы допустили, квалифицировав это дело как пустяковое.

Молодой офицер:

– Но это действительно пустяк! Это же слизняки, они просто не способны действовать. Я вот их поведу казнить, даже рук связывать не стану.

– А вы хотите их казнить?

– Конечно.

– Чего же ради Вы их бьёте?

– Я бью их из убеждений, а также по праву данной мне власти.

– И только-то?

– А разве этого мало?

– Вы читали «Восстание масс»?

– Конечно.

– Ну, тогда я обязан внести коррективы в Ваши рассуждения. Бомбы, взрывы, листовки, покушения – вот то, что я называю пустяком. Почему? Потому что все виновные будут схвачены, повешены или расстреляны. И сколько их? Ну, тысяча, ну, десять тысяч на худой конец; все они рано или поздно станут трупами. Следовательно, это пустяк! Зато все остальные – те, что не взрывают бомб, не расклеивают листовок, – вот это не пустяк. И интересно, как с ними быть? С этим сопящим жующим стадом! Вот они-то и зададут нам работу.

Ничего не поделаешь, мы с Вами живём в веке, отмеченном наглостью толпы. Никогда еще толпа не заходила столь далеко в своих притязаниях, как именно в наше время. Жить становится тошно, как подумаешь, что о себе вообразило это быдло!

А эту Вашу четверку жалких болтунов мы, конечно, не казним. Но, спрашивается, зачем мы тогда доставили их сюда? Я Вам отвечу. Но раньше скажите мне: Вы знаете, что думают о себе и о жизни эти люди?

– Нет.

– Ну, так я Вам скажу. Они думают: «Мы ничтожные людишки, мы живем тихо, ни во что не вмешиваемся. И пусть над нами мчится буря истории, все равно нам её не остановить. Что мы можем сделать? Мы зависим от сильных мира сего, и они делают с нами все, что хотят…».

Так для чего же мы привезли их сюда? Для того чтобы подтвердить, что это и в самом деле так! Для того, чтобы Мацик сломал им носы, разбил челюсти, вывернул руки, не знаю, что он еще умеет… И чтобы Вы им объяснили, какие шлюхи их жены… Они должны усвоить, что у Вас есть законное право оскорблять их жен, ломать носы, дробить челюсти и выворачивать руки. За этим Вы привезли их сюда. Чтобы они поняли: Вы – господин, они – ничто!

И мы их с Вами поэтому оставим в живых. Пусть идут домой и пусть рассказывают всем, что с ними произошло. Но они не должны даже подозревать, почему схватили именно их четверых, а не кого-нибудь другого. Так что не вздумайте при них упомянуть о фотографе. Ни одного слова о нем. Пусть остаются в неведении. И пусть там за воротами те, кто виновен и совершенно безвинен, трясутся от страха.

Нехитрое дело – убить человека, а вот убить в человеке личность значительно сложнее. Превратить его в нечто по видимости живое, а по сути мертвое и молчаливое. Наша задача в этом, мой друг! Хотите достичь этого – бейте, но не по убеждению, а из верности нашей воспитательной методе… До утра еще много времени. Займитесь ими, повоспитывайте. Перед тем как отпускать, вызовите меня.

– Могу я спросить, для чего?

– Доведите до завершения логику моих построений. В них чего-то не хватает.

– Я не понимаю, о чем Вы?

– Следует допустить, что они, то есть четверка Ваших подопечных, после всего, что с ними произошло, будут нас бояться и ненавидеть. Но Вы можете сказать, что эти люди будут думать о себе?

– Что думать? Что они все-таки выбрались отсюда…

– Бедная же у Вас фантазия, дорогой мой! А Вы не считаете, что они станут уважать себя за то, что они вынесли… Но уважающий себя человек способен протестовать и сопротивляться, и даже бороться. Так неужели же Вы хотите выпустить отсюда людей, которые будут бояться, ненавидеть нас, но при этом уважать себя? Неужели Вы совершите эту ошибку? Нет, пока в них хоть теплится чувство человеческого достоинства, мы ничего не достигнем…

Прозвучавшие слова настолько отчетливы, что комментарий к ним вряд ли необходим. Однако сам принцип подобного мировосприятия, равно как и специфический сорт людей, реализующий этот принцип в истории, заслуживают особого разговора.

Начнем с того, что человек в штатском – высокопоставленный представитель спецслужб, без которых не обходится ни одна историческая цивилизация. Везде, где сталкиваются интересы различных государств, амбиции политических лидеров или имеются какие-то другие причины для конфронтации, везде в таких случаях появляются казенный шпионаж, идеологическая пропаганда, экономическое давление и прочие способы ведения международных холодных войн, главная задача которых, выражаясь простым языком, защитить себя и ослабить противника.

Здесь всё понятно, хотя и несовершенно с точки зрения библейского Откровения (Исх.2:4). Иное дело, когда частично или целиком засекреченные спецподразделения действуют таким же образом внутри собственной страны, и это притом, что их деятельность направлена на защиту интересов лишь одной или нескольких общественных групп, в ущерб всем остальным непривилегированным гражданам.

Такое положение вещей кажется не только печальным, но и незыблемым. Однако это не так, поскольку альтернатива всегда существует. Историческое христианство из века в век стремилось бороться с любыми внутриполитическими злоупотреблениями. Естественно, плоды этих усилий не были грандиозными: средневековый палач мог прилюдно стыдиться своего лица, но от постыдных приёмов своей работы не отказывался. И всё же зловещий колпак на его голове недвусмысленно свидетельствовал о том, как воспринимало подобную профессиональную деятельность тогдашнее христианское общество. Это вынужденное терпимое зло и не более (1Ин.5:19).

Но вот христианские представления о должном становятся всерьез непопулярными. Три века европейской истории – XVII, XVIII, XIX – проходят под знаком усиливающейся секуляризации. Но чем решительнее отвергают люди Евангелие, тем стремительнее проступают в их жизни лики древнего кровожадного язычества. Это особенно заметно в разгар международных войн и экономических кризисов.

Мы помним, как господин Кирай подтвердил данную мысль словами о том, что в Европе из человеческого жира стали варить мыло. Факт и впрямь умопомрачительный, однако, книготорговец почему-то не ищет ему объяснения. А ведь оно не за горами; святое место никогда не пустеет без последствий (ср. Мф.12:43–45).

Отвергая новозаветные ценности, тоталитарные режимы XX века всегда заменяли их на нечто противоположное; древние унизительные профессии получали в таких системах идейную и материальную реабилитацию. Спецслужбы, подобные той, которую мы видим на экране, оказались первыми в списке востребованных «похвальных» ремесел.

Что же эти организации практиковали? Много чего. Например, в работе с гражданским населением ложь использовалась в качестве эффективного идеологического инструмента; доносы, шантаж, клевета возводились в ранг общественных добродетелей; те, кто в прежние времена скрывал свои лица под масками живодёров, становились теперь не только корпоративными, но и национальными героями и т.д. В итоге в Европе сформировался класс людей, которые стали мыслить себя богами – всемогущей неприкасаемой кастой вершителей человеческих судеб. Впервые они появились в СССР, но очень скоро их вырастили в Германии, Италии, Венгрии…

Запредельное самомнение новых европейских «небожителей» было также связано с их запредельными экономическими возможностями, причём не всегда лишь бюджетными. За долгие годы преемственной службы в органах «господа в штатском» научились не только искусно следить и запугивать, не только мастерски компрометировать, выбивать признания, отправлять в лагеря или тайно ликвидировать, но и пользоваться профессиональными навыками в целях собственного обогащения.

Естественно напрашивается восклицание: ну разве это не боги, ведь им всё позволено, всё доступно?! К слову, в самой картине элитный статус сотрудников тайной полиции подчёркнут двумя характерными деталями: распухшим бумажником Мацика и лаконичным корпоративным девизом: «Мы – господа, остальные – ничто!».

А теперь вернемся к тому, кто это сказал. В любой организации существует официальная, во многом закономерная иерархия. Структура спецслужб также подразумевает разграничение полномочий сотрудников. Глядя на экран, мы видим, что у венгерской тайной полиции есть низшее рабочее звено, в котором задействованы Мацик и его товарищи. Это не очень умные, но весьма крепкие, исполнительные люди. Они, если так можно выразиться, мучители по призванию, ибо дело не только в полученных ими инструкциях и общих правилах подчинения. Зритель чувствует, что Мацику действительно нравится ломать людям носы, дробить челюсти, безнаказанно выворачивать руки и даже расстреливать. Такие убежденные рядовые садисты – неотъемлемая часть организации. И всё же намного страшнее младших экипированных палачей их цивильное респектабельное начальство. Руководители нилашистских спецслужб чрезвычайно умны, расчетливы и циничны. Сами они никого не пытают и не казнят, но тем не менее перед нами настоящие изощрённые душегубы, превращающие обычных людей «в нечто по видимости живое, а по сути мертвое и молчаливое» (ср. Мф.10:28).

Таков человек в штатском.55 Вначале он кажется зрителю чуть ли не аристократом, поскольку хорошо образован, элегантно одет, с достоинством передвигается, изящно курит, красиво выпивает, блестяще говорит; но при этом содержание его речей совсем не аристократично. Еще с античных времен считалось, что легитимное «владычество лучших» связано с их несомненными личными добродетелями, разумное использование которых способствует общественному благу. Человек в штатском мыслит иначе. В разговоре с молодым коллегой он ясно выражает своё отношение к любому непривилегированному социуму. Вслушаемся в это зловещее, к сожалению, все ещё популярное в мире credo.

– Так каков вывод? В чём Ваша главная цель? Заставить их (неудобных системе людей. – Е.Г.) презирать самих себя до отвращения. И пока вы этого не добьетесь, всё остальное не имеет значения. При этом следует иметь в виду, что человек всегда жадно цепляется за свою ничтожную жизнь. Человек слаб и труслив, жалок и бессилен. И наконец, просто глуп!

Дух отдельного человека чаще всего формируется и поддерживается чем-то сакральным, областью личных, неоднородных по своему достоинству святынь; то же самое можно сказать и о духе общественном. Циничный нилашист, ни в грош не ставящий чужую свободу, справедливо полагает, что для того, чтобы сломить человеческий дух, нужно эти святыни осквернить, надругаться над ними руками самих же воспитуемых! Зачем? Затем, что всякий раз, когда это удаётся, духовно опустошенные люди начинают «презирать себя до отвращения» и становятся окончательно покорными. Именно в этом смысл спланированной нилашистом пощёчины…

Согласимся, умственные способности человека в штатском необычайно высоки; это нельзя отрицать, как нельзя отрицать концентрированное наличие данных способностей у прототипа всех выдающихся богоборцев (Быт.3:1). Главному антигерою кажется, что он видит людей насквозь и поэтому может склонить их к чему угодно. Он упивается своим умом и неограниченными полномочиями, а его общение с заключенными можно сравнить с поведением учёного-биолога, ставящего эксперимент на приматах или грызунах. И всё же кичливый хитроумный экспериментатор терпит в итоге поражение. Он клевещет на главных героев (и на весь человеческий род) приблизительно тем же способом, каким дьявол пытался оклеветать Бога (Быт.3:4–5), но у него ничего не выходит.56 Все арестованные, включая Дюрицу, ведут себя не по его сценарию…

Заключение. Подводя итоги, добавим к сказанному еще несколько соображений. Этот фильм, прежде всего, о том, насколько широким и непредсказуемым может оказаться любой простой человек не только для других обычных людей, но и для себя самого! И это принципиальное неведение собственных скрытых глубин, равно как и последствий неожиданного в них погружения, – залог индивидуальной человеческой славы и позора одновременно (ср. Лук.1:30–31; 22: 33–34).

С трактирщиком, столяром и книготорговцем всё в этом смысле ясно: кто-то из них удивительным образом прославился, кто-то, наоборот, оказался посрамлённым. Достоверность оценочных суждений затруднена лишь в случае с часовщиком. Можно ли сказать, что господин Дюрица навеки опозорил себя, пытаясь спасти беззащитных детей кощунственной пощечиной? Нет, конечно, поскольку Господь наш Иисус Христос всё так же «кроток и смирен сердцем», всё так же милостив к любому неразумному или, наоборот, мотивированному грешнику (ср. Лук.23:34). Слава и позор часовщика связаны с другими действиями…

Что касается человека в штатском, то он, в отличие от своих жертв, достаточно схематичен. Он такой, какой есть уже очень давно, но главное, быть другим – категорически не желает! Следовательно, ожидать сюрпризов от подобного индивидуального самообожения по меньшей мере опрометчиво. С главным нилашистом не связана проблема справедливой идентификации, здесь всё ясно как день. Поразительно другое. Типовые люди в штатском придерживаются упомянутых взглядов не только в кино. Увы, но обсуждаемая нами история продолжается в современной жизни. Рушатся политические режимы, сдвигаются международные границы, меняется этнический состав европейского населения, но положение секретных служб только укрепляется, особенно в государствах авторитарного типа.

В чем же главная причина триумфа этих организаций? Причина есть, и она не одна. Разрыв традиций, отсутствие моральных ограничений, игнорирование гуманистической составляющей прежней политической культуры, уникальное положение в обществе, невероятное финансовое благополучие и пр. Все эти факторы, помноженные на узаконенные методы специфической работы с «ближними», объясняют нам очень многое, в том числе и особенности профессиональной деформации, наблюдаемой у сотрудников секретных правительственных учреждений.57 Объяснения, как видим, имеются, но от этого современным торговцам, трактирщикам, плотникам, часовщикам и многим другим добропорядочным обывателям не легче…

И всё же не безымянный богоборец в штатском, а именно религиозный фанатик Кесеи является главным отрицательно-назидательным персонажем картины. Почему? Потому что зло с примесью добра может быть убедительнее и действеннее зла, ничем не замаскированного; следовательно, любой Антихрист в пространстве земной истории может быть опаснее самого Люцифера.

На наш взгляд, название киноленты именно поэтому связано с фотографом, а не с кем-то другим; к тому же на сцене Кесеи появляется пятым. По ходу действия мы видим, как четверо главных героев медленно, но верно избавляются от всего наносного. К концу фильма все маски сорваны, суть каждого обнажена! Герметичные души столяра, трактирщика, книготорговца и часовщика под давлением обстоятельств откупориваются, распечатываются для того, чтобы каждый желающий мог соприкоснуться с их человеческой сердцевиной! Пятая печать скрывает сущность фотографа. И когда Бог снимает эту печать, зритель видит последствия: «убиенных за правду Божию и за свидетельство, которое они имели».

Некоторым из них наверняка уготованы белые одежды…

1. Интервью журналу «Вода Живая» (2018. № 6). Вопросы задавала Т. Мазепина.

2. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2013. № 9).

3. На 24-й минуте фильма этот герой единственный раз называет себя именно пастором; да и в самой пьесе это место означает почти то же самое: «I started a ministry (служение) in prison fore got out». Для удобства мы будем называть чернокожего героя «пастор», хотя пастор ли он на самом деле, сказать трудно.

4. Профессор, правда, возражает, выслушав историю пастора: «Ваша история о том, как человек стал одноглазым полоумным калекой, чтобы Вы могли найти Бога. Разве нет?!..».

5. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2014. № 10).

6. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2014. № 16).

7. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2014. № 12).

8. Великая (бессмертная) музыка черпается непосредственно из небесных сфер и поэтому может быть достойным символом самого Неба. Она, конечно же, не огонь Пятидесятницы, не, тем более, его альтернатива, но она один из достоверных отблесков этого огня. Почему? Да потому, что все мы знаем удивительное свойство воздействия на нас музыки. Неслучайно на древнейшем языке мира феномен музыки объясняется не одним словом, а целым словосочетанием: «Музыка – это сведение воедино и выражение всего».

9. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2018. № 22).

10. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2017. № 21).

11. Фильм получил приз Венецианского кинофестиваля. Сурового лейтенанта полиции замечательно сыграл Педро Армендарис; с ролью продажного бродяги-информатора (в романе он назван метисом) убедительно справился Кэролл Нейш; что же касается главного героя, то, на наш взгляд, Генри Фонда одной своей мимикой сумел создать на экране удивительные незабываемые образы религиозного характера. Например, сцена распития вина, купленного у контрабандистов для совершения мессы, не может не поражать зрителя. Глаза актера буквально кричат от боли…

12. Как известно, в основу романа легли путевые заметки Грэма Грина, которые он сделал во время своего путешествия по Мексике в 1937 г. Эти заметки были опубликованы в Англии в 1938 г. под общим названием «Дороги беззакония». А еще через два года, в 1940 г. была издана «Сила и слава».

13. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2016. № 20).

14. Сarpe diem (лат.) – лови момент, живи настоящим.

15. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2015. № 19).

16. Это же можно сказать и о европейских городах в целом, поскольку дело тут не в особенностях предназначения тех или иных зданий, а в специфике мышления строителей. Например, классический каменный Петербург создавался архитекторами, убежденными в том, что однажды наш мир исчезнет в огне эсхатологического катаклизма, но они всё равно строили его, и строили именно ТАК, поскольку верили и знали, что всё прекрасное вдохновлено самим Богом. Затем эту веру наши соотечественники подвергли ревизии, и Петербург, сделавшийся Ленинградом, наполнился архитектурными «шедеврами» совсем другого типа…

17. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2015. № 19).

18. Хотя это не первая экранизированная Спилбергом биография (как известно, режиссер успешно дебютировал в этом жанре, сняв в 1993 г. «Список Шиндлера»), всё-таки надо признать, что фильмы такого рода для него, скорее, исключение, чем правило.

19. Вот несколько ярких фраз, произнесенных Стивенсом о президенте: «Линкольн закоренелый копуша, Линкольн южанин, Линкольн сдающийся соглашатель… наш противник и лидер Богом забытой республиканской партии. Нашей партии! Авраам Линкольн просит нашего содействия в окончательном уничтожении рабства в Америке! Господа, даже в оппозиции сохраняйте способность к изумлению!!!»; «Дорогая, я принес тебе подарок – важнейший закон, принятый незаконными средствами, покрывающимися самым честным человеком Америки!».

20. Соборность, как и всё заповеданное Богом, одновременно и есть, и достигается. Она как талант, который нуждается в постоянном преумножении (Мф.25:14–30). Если же этот труд игнорируется, тогда у «лукавых рабов» отнимается все, кроме вывески. Вместо подлинной соборности в местных церквах могут возникать ужасные, омерзительные пародии на замысел Божий и дело апостолов.

21. «Демократия есть не власть всех, а служение всех. Не хищническое, корыстное или властолюбивое желание всех людей или “народа” быть хозяином и распорядителем своей судьбы, державным властителем жизни, а чувство обязанности активного соучастия всех в общем служении правде… Единственное первичное право каждого человека есть его право на соучастие в общем служении. Здесь открывается вместе с тем связь правильного понятого начала равенства, как всеобщности служения, с началом свободы…» (См.: Франк С.Л. Духовные основы общества).

22. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2015. № 17).

23. В одном из интервью А.С. Смирнов признался, что «эта картина не только о войне, но и обо всей нашей жизни. О лицемерии режима, о неблагодарности к памяти поколения, большая часть которого не вернулась с фронтов Великой Отечественной. А еще о том, какую награду получили оставшиеся в живых фронтовики».

24. См.: Шапталов Б. Испытание войной. М., 2002.

25. Известно, что при встрече с Эйзенхауэром и другими иностранными генералами в 1945 году Г.К. Жуков раскрыл «секрет» быстрого прохождения советских войск через немецкие минные поля. «Вначале мы пускали на них пехоту. После пехоты (обезвредившей пехотные мины собственными подрывами. – Е. Г.) сапёры снимали противотанковые мины, потом шли танки». Потрясенный Эйзенхауэр ответил Жукову, что «американские солдаты отказались бы выполнять этот приказ» (Eisenhower D. Crusade in Europe. Ney York, 1977. Р. 465–468). Другой генерал-очевидец, но уже со стороны немцев свидетельствовал: «До самого конца войны русские, не обращая внимания на огромные потери, бросали пехоту в атаку почти в сомкнутых строях» (Меллентин Ф. Танковые сражения в 1939–1945 гг. М., 1959).

26. См. документальный фильм В.С. Правдюка «Вторая мировая. День за днём» (серия 96).

27. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2014. № 14).

28. Со стороны кажется, что этот ирландский католик ведёт себя подобно русскому средневековому князю-страстотерпцу Михаилу Тверскому, который объяснил своё желание поехать в Орду якобы такими словами: «Может быть, моя смерть сделает то, чего не сделала дипломатия».

29. Попробуйте, например, представить современного российского священника, который публично не поддерживает своих сплоченных телевизионной пропагандой прихожан в их конкретном гиперпатриотическом возбуждении, и даже критикует их за это (скажем, в «крымском» или «сирийском» вопросах). Догадываетесь, во что это может для него вылиться?

30. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2014. № 13).

31. Судьба Голлума в знаменитом романе Дж.Р. Толкина в этом смысле весьма показательна…

32. Статья впервые опубликована в журнале «Невский Богослов» (2014. № 11).

33. В некотором смысле данное действие восходит к ветхозаветному ритуалу «седьмого года» или только напоминает его (Исх.21:2–6).

34. Мы видим, как одну из сестер охватывает жуткая паника, когда внутри разрубленного полена она замечает черный крест…

35. Статья впервые опубликована в журнале «Христианос» (2019. № 28).

36. Эта пространная, но вполне уместная здесь цитата взята нами из документального фильма «Тайны смерти» (2009, реж. Анастасия Попова).

37. Похожее рассуждение, в более лаконичной форме, можно встретить в поэзии С. Есенина:

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам.

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам.

38. Сценарий новой экранизации оказался излишне творческим…

39. Такая позиция являлась прямым развитием сложившихся у Эко еще к началу 60-х годов XX века взглядов на процесс и результат художественного творчества как на некое «Открытое произведение» («Opera Aperta», 1962). В основе этих взглядов лежит идея о принципиальной незавершённости различных творений искусства, в первую очередь с точки зрения их открытости для разнообразных интерпретаций. Для Эко – ученого и писателя одновременно – любой субъект, глубоко погружающийся в интерпретацию чужого культурного творчества, в каком-то смысле является его оригинальным продолжателем и потому легитимным соавтором (См.: Эко У. Открытое произведение: форма и неопределенность в современной поэтике. СПб., 2004).

40. Соглашение между Церковью и светскими средневековыми государями о правилах назначения епископов.

41. «При ближайшем знакомстве с XII–XIII вв., сам собою всплывает и становится очевидным этот общий религиозный фонд эпохи. Действительно, разве не ясно до очевидности, как потребность в чистой Церкви сказывается во всех ортодоксальных и еретических движениях: и в стремлении её реформировать, и в отрицании её, и в отказе от католичества, и в построении Церкви катарами» (Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII–XIII вв., преимущественно в Италии. СПб., 1915).

42. Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории средневекового папства // Русская мысль. М., 1890. Кн. II.

43. На это в романе прямо указывают следующие признания францисканца: «Чудовищно, – произнес Вильгельм, – убивать человека, чтобы сказать верую во единого Бога; под пыткой ты скажешь не только все, чего хочет следователь, но еще и все, что, по-твоему, могло бы доставить ему удовольствие. Ибо между вами устанавливается связь, и эта-то связь, думаю, действительно дьявольская… Я все это хорошо изучил, ведь и я был среди тех, кто рассчитывает добыть истину каленым железом. Но запомни, что накал истины – иной, от иного пламени».

44. Подтверждение этой мысли находим у отца Александра Шмемана: «“Христос никогда не смеялся”. Думал об этом во время Christmas Party в семинарии, где смехом, очень хорошо сделанными сценами из семинарской жизни как бы “экзорцировались” все недоразумения, все испарения нашего маленького и потому неизбежно подверженного всякой мелочности мирка. У смеха разные качества. Есть, несомненно, смех как форма скромности. Восток почти лишен чувства юмора – отсюда так много гордыни, помпезности, наклонности tout prendre au tragique (принимать всё трагически). Меня всегда утомляют люди без чувства юмора, вечно напряженные, вечно обижающиеся. Если “будьте как дети”, то нельзя без смеха. Но, конечно, смех, как и всё, – пал и может быть демоническим. По отношению к идолам, однако, смех спасителен и нужен больше, чем что-либо другое».

45. Вл. Соловьев называл средневековым миросозерцанием «исторический компромисс между христианством и язычеством», считая, что упадок такого синкретического мирочувствия есть безусловное благо ввиду предстоящего очищения вселенского христианства от всех привходящих и чужеродных ему доктринальных и поведенческих примесей. Сегодня с этим мнением можно согласиться, подразумевая только конечные эсхатологические судьбы мира. Действительность скорее опровергает, нежели подтверждает данный тезис. Язычников, атеистов и агностиков в современном мире гораздо больше, чем их было, скажем, 600 или 800 лет назад. Следовательно, названный средневековый «компромисс» далеко не худшая стадия развития человечества. Неудивительно, что У. Эко так заинтересовала именно эта эпоха.

46. С небольшими отличиями эта статья вошла в сборник «Petra Philologica», посвященный 60-летию проф. П.Е. Бухаркина (2015). В виде комментария к фильму «Страсти Христовы» публикуется впервые.

47. Мы помним, как это показано в фильме.

48. В оригинале эта фраза звучит иначе: «Чем больше любовь, тем больше страданий душе; чем полнее любовь, тем полнее познание; чем горячее любовь, тем пламеннее молитва; чем совершеннее любовь, тем святее жизнь». Наша стилистическая правка не меняет общего смысла высказывания, но лишь подчеркивает тему страданий.

49. С художественной точки зрения убедительным доказательством этого тезиса является образ нехраброго священника, несущего свое пастырское служение в революционной Мексике (См. роман Г. Грина «Сила и слава»: Грин Г. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2. М., 1992).

50. «О, Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся; // лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле, // службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, // нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый» (Гомер. Одиссея / Пер. В.А. Жуковского. М., 2000. XI, 490).

51. Автор высказывания не установлен.

52. Иван Карамазов упомянут здесь неслучайно. Герой знаменитого романа Достоевского в чем-то ведь очень похож на Дюрицу. Оба любят детей и лично страдают от причиняемой детям боли. Оба задают ближним трудные, подчас безответные вопросы. Оба наказаны последствиями своих же абстрактных головоломок. Кстати, некорректность поставленной часовщиком задачи подмечает даже недалекий Ковач: «Вы не совсем верно поставили вопрос, господин Дюрица. Разве обязательно, что если человек честный, то он должен жить как невольник, и разве обязательно, если ты господин, то уж будешь творить всякие зверства?!».

53. Наше сердце тоскует о пире,

И не спорит, и все позволяет…

М. Цветаева

54. Исп. «Хромой Дьявол».

Он хром от тяжести грехов и свода Ада,

что на плечах оставил сотни рваных ран. Ср. Анеле Солок.

55. Гражданский стиль одежды, отсутствие у высокопоставленного офицера униформы весьма символично. Человек в штатском – представитель профессии, которая не желает зависеть от времени, места или обстоятельств, которая стремится к универсальности. Внешняя неотличимость этого героя от простых смертных лишний раз подчёркивает, что специалист такого типа может появиться, начать действовать и остаться неузнаваемым где угодно…

56. Ложь и клевета неслучайно считаются устойчивыми атрибутами Люцифера. Сатана не заблуждается в понимании истины, он её извращает! Даже тогда, когда он произносит фактическую правду, в ней всегда чувствуется привкус ада. Реальность в подобном ракурсе – это мир глазами Дьявола. В фильме человек в штатском – носитель откровенного сатанинского начала – искажает правду не только в вопросе, связанном с психологией общественных групп, и не только когда он рассуждает о внутреннем мире главных героев, он искажает правду даже тогда, когда апеллирует к чужому творчеству. Его интерпретация «Восстания масс» чудовищно вульгарна. Как известно, Хосе Ортега-и-Гассет терпеть не мог коммунизм, национал-социализм и фашизм, считая эти режимы грубым упрощением цивилизованной европейской жизни.

57. Интересно, а можно ли не деформироваться, если инструктор спецслужб, обучая новичков, внушает им следующее: «Есть два круга людей. Первые – это ваши друзья. Вторые – это объекты. Их никогда не надо смешивать. Друзья остаются друзьями, с объектами вы можете подружиться, но друзьями они не станут. Что это значит? Что вы в одночасье можете разрушить их жизнь, без колебаний. Вы их не любите, не уважаете, и вам их не жаль… А они могут вас любить, они должны вас любить. Но для вас они лишь добыча… Нельзя привязываться к объектам. И вообще, не привязывайтесь к людям никогда» (Цитата из к/ф «Бюро легенд»).

Рекомендуемые видео

Комментировать

Пожертвовать